Вояж с морским дьяволом

Литвиновы Анна и Сергей

Глава 13

Москва

 

«Рост 165—180, до 26 лет, приятная внешность, образование не ниже среднего, английский базовый» – вот и все, что требуется от абитуриентки-стюардессы. Даже слово «абитуриентка» неуместно – потому что ни экзаменов, ни даже конкурса документов не предусмотрено.

В своей жизни Татьяне приходилось решать задачки потруднее. А тут и бороться не за что! Она-то думала, что у нее диплом о высшем образовании попросят. И сертификат, подтверждающий, что она опытная парашютистка. И ее два иностранных языка оценят… Разве стюардесса не должна лопотать на английском, как на родном?..

– Нет. Не должна, – просветила Садовникову жилистая девушка из приемной комиссии. – Английский только для международных рейсов обязателен, а вам до них пока как до неба. – Она улыбнулась собственному неудачному каламбуру. – К тому же здесь, на курсах, английский тоже преподают. Тридцать шесть часов, на базе школьной программы. Главное, чтобы инструкцию по спасательному оборудованию зачитать смогла.

– С инструкцией все понятно. А вдруг на борту иностранец окажется? – прищурилась Татьяна. – На каком языке с ним общаться?

– Ну, это проблемы иностранца, – пожала плечами собеседница. И сбавила тон до доверительного: – Ты что, не понимаешь? Мы ведь не государственная школа, государство стюардесс вообще не готовит. За твою учебу авиакомпания платит, и ей выгодней тебя как можно скорей в небо выпихнуть. А не английскому обучать, чтоб ты с пассажирами лясы точила.

– Я просто думала, что свободный английский – преимущество, – вздохнула Таня.

– В ВИП-авиации – да, – согласилась сотрудница приемной комиссии. – Там любят таких, как ты, – умненьких да шустрых. – Она неодобрительно взглянула на Татьяну. – Только с одним английским туда не попадешь. Без летного свидетельства никто не возьмет. А свидетельства, соответственно, не получишь, пока свои две тыщи часов на внутренних рейсах не отлетаешь.

Татьяна снова вздохнула. Елки-палки, вот жизнь опять вильнула! В двадцать пять лет – и вдруг новая профессия, новые словечки, новые люди. И трудно понять, по душе ей это новое или нет.

Учебный центр, где располагается школа стюардесс, – унылое двухэтажное здание. Добираться неудобно, от Москвы – двадцать километров в область, по пробкам. Люди здесь работают тоже скучные – ни единого мускулистого, с широкой улыбкой, воздушного волка. И женщин, хотя бы отдаленно напоминающих стюардессу с рекламной картинки «Люфтганзы», – ни одной. Девица из приемной комиссии – явная грымза. Две тетеньки и средних лет мужик, что проводят собеседование, Таня сквозь щелку в двери подсмотрела, – тоже далеко не симпатяги. Пожалуй, зря она нарядилась в свой лучший, идеально приталенный костюмчик от «Гуччи». Некому здесь оценить ни ее безупречный вкус, ни шикарную фигуру. Наоборот, чтобы взяли, нужно поскромней держаться.

И Таня, прежде чем отправиться на собеседование, срочно перекроила в уме заготовленную легенду. Не будет она, как планировала, говорить, что мечтает о международных рейсах, бескрайнем небе и блестящей карьере. Ее грандиозные планы здесь явно никого не заинтересуют – только насторожат. Выступит попроще: прежняя работа надоела. Узнала, что подходит под требования школы… вот и захотела денежную профессию получить…

– Ну, идешь на собеседование или нет? – прервала ее размышления особа из приемной комиссии. И понизила голос: – Советую не откладывать. Сейчас шансы выше.

– А почему именно сейчас? – не поняла Таня.

– Зимой всегда самый большой набор, – объяснила девушка. – Чтоб к августу, когда пик полетов, вы уже выпустились и младшими бортпроводниками смогли летать.

«Да уж. Явно не универ, где пять лет горбатиться надо», – снисходительно подумала Татьяна.

Впрочем, тут же постаралась выбросить из головы самоуверенные мысли. И смиренно вошла в комнату, где проходило собеседование. Интересно, о чем ее сейчас спросят? Где-то она читала, что от стюардесс и навыки дефиле требуются, и основы актерского мастерства. А с дефиле у нее благодаря прошлогодней победе на конкурсе проблем нет. Вот будет здорово, если попросят летящую походку показать!.. Или – стюардесса ведь должна быть психологом! – какой-нибудь вопрос по первой специальности зададут!

Но никакой походки ее демонстрировать не просили. И на «умных» темах не подлавливали. Скупо поинтересовались образованием, расспросили про здоровье («если кардиограмма плохая или зрение не единица – можешь наше время не занимать, все равно медкомиссию не пройдешь»), узнали, замужем ли и есть ли дети…

Быстро вынесли вердикт:

– В принципе можете подойти…

И протянули стопку бумажек:

– Вот вам тесты на профпригодность и психологическую устойчивость. Идите в приемную, спокойно отвечайте. Только не врите, все равно бесполезно.

Ну, насчет не врать – Татьяна и без них знает. Психологический тест, даже самый примитивный, всегда составляется хитро – и приукрашивать себя просто нет смысла. Если хотя бы пару раз соврешь, большой шанс, что результаты вообще аннулируются.

Да и зачем ей врать? Маниакальности, истеричности, шизоидности в характере и так не имеется.

* * *

Таня добросовестно заполнила тесты. Была уверена: и IQ высветится хороший, и по психологическим характеристикам она окажется достойной кандидатурой.

И едва в обморок не свалилась, когда через два дня, как велели, позвонила в приемную комиссию и узнала… что ее не берут! Вы, мол, психологическое тестирование не прошли. Она – красивая, умная, образованная, серьезная – и не годится в стюардессы! Беспросветная наглость!

Таня возмутилась. Превышая скорость и нарушая правила, Таня примчалась в учебный центр. И потребовала ответа:

– Почему?

– Мы объяснять не обязаны… – скривила губы давешняя дамочка из приемной.

– Я понимаю, что не обязаны… – прикинулась овечкой Татьяна. – Но я вас прошу! Надо ж мне самой понять, что со мной не так!

Грозная дама смилостивилась. Подняла Танино тощенькое досье, прочитала заключение: «чрезмерная амбициозность не соответствует характеру профессии ».

И принялась объяснять:

– Ты, типа, гордая очень. А стюардессы должны скромными быть. Их же все, кому не лень, шпыняют! И в ответ можно только извиняться… А ты, с твоим характером, не прощения попросишь, а на три буквы пошлешь!

– Не надо, я поняла… – прервала ее речь Татьяна.

Вот неисповедимы жизненные пути! Поступила в МГУ, сделала карьеру в рекламном бизнесе, выиграла всероссийский конкурс красоты, а экзамены в жалкую школу стюардесс позорно завалила…

И Садовникова растерянно спросила у сотрудницы:

– Но что же мне теперь делать?

– В школу стриптиза поступать! – пошутила та.

Увидела, что острота не имеет успеха, и пожала плечами:

– Или на платное документы подавай.

– А что, есть платное? – оживилась Татьяна. – И дорого?

– Двадцать тысяч за весь курс.

– Долларов?! – опешила Таня.

– Ты чего, блаженная? – возмутилась сотрудница. – В МГИМО, что ли, поступаешь? Рублей, конечно.

– А сколько учиться?

– Три месяца. И потом еще тридцать часов полетов стажером, всего четыре месяца получается. Но можешь просто время зря потратить. Это ведь без гарантии.

– Без гарантии чего?..

– Что на работу возьмут. Когда занимаешься на бесплатном – за учебу авиакомпания платит, а ты с ней за это сразу контракт подписываешь на три года. Что обязуешься на них отлетать. Значит, ясное дело, на земле не останешься. А после платного у тебя только корочки будут, и непонятно, устроишься или нет…

– Устроюсь, – уверенно откликнулась Садовникова. – Я сумею себя проявить.

Будем надеяться, что за четыре месяца учебы она окончательно подавит свои амбиции.

– Тогда давай деньги, – велела девица из приемной комиссии.

Таня достала из портмоне кредитную карточку и снова нарвалась:

– Слушай, ну ты точно чудная. В кабак, что ли, пришла? Мы карточки не принимаем.

…Садовникова пообещала грозной диве, что через час вернется. Домчалась на своем «пежике» до аэропорта Шереметьево – в местном банкомате наличные, к счастью, имелись. Сняла деньги, вернулась обратно в учебно-тренировочный центр, расплатилась и снова выслушала от девицы из приемной комиссии, что «первый раз такую странную видит».

А у Тани опять мелькнуло: до чего же непредсказуема, будто американские горки – вверх, вниз! – ее жизнь. Только что в ней были роскошная яхта, королевские платья, изысканные блюда. А теперь она из собственных сбережений платит за учебу в школе стюардесс. Чудеса, да и только!

* * *

Вот уж не ожидала Татьяна, что учиться на стюардессу ей понравится. Немного, правда, общеобразовательную школу напоминает: предметов множество, и все – по верхам. В одну кучу намешаны основы аэродинамики, медицина, сервировка, принципы работы авиационных служб, устройство самолета, этикет… Информации давали много, но на зачетах особо строго не спрашивали. Преподаватель аэродинамики, усталый старичок, и вовсе без стеснения говорил: «Зачем вам, девкам, нужна аэродинамика!»

Единственное, чем заставляли заниматься до одури, – бесконечная отработка аварийных ситуаций. Целых сто двадцать часов, то есть двадцать дней: на учебных самолетах, пожарном тренажере и в бассейне – там тренировали аварийную посадку на воду.

И Таня, до отупения упражняясь, как выбрасывать аварийный трап (никак не получалось уложиться в положенные три секунды!), иногда усмешливо думала: «Ансар в критической ситуации точно сможет на меня положиться».

Таня, занимаясь в обшарпанном здании УТЦ, часто вспоминала Ансара.

Что уж душой кривить – плох ли шейх, хорош, но он пока самый яркий мужчина из всех, что были в ее жизни. Самый сильный. Наиболее самодостаточный. А уж какой богатый…

И хотя Таня горячо – слишком горячо! – убеждала себя, что нет, не любит она его, – все равно думала о своем восточном поклоннике каждый день. И приятные воспоминания перемешивались с другими, от которых коробило. Но едва она начинала злиться, едва восстанавливала в деталях ужасную поездку в Пакистан или удушливую скуку на борту «Пилар», как в голове помимо воли всплывали то сладкие Ансаровы объятия… то неприкрытое восхищение в его глазах, когда он смотрел на нее… а то и какой-нибудь из подарков шейха на глаза попадался. Ясное дело, что любовь на бриллианты не меняется, – но до чего же красивы часы! А ожерелье!..

В общем, околдовал ее восточный человек. Приворожил. А может, Марселла по наущению Ансара Тане какое-то особое зелье в пищу подсыпала?!

…И очень оказалось к месту, что школа стюардесс почти все время занимает, – а то бы Таня свихнулась от постоянных противоречивых мыслей. Люблю я его или нет? Права ли, что влезла в эту авантюру с учебой на стюардессу? И, главное, зачем Ансар ее об этом попросил?!

Ответов на эти вопросы у Татьяны не находилось, и, чтобы забыться, она с азартом кидалась в учебу.

Официальные занятия продолжались с десяти до четырех, но Таня – как и многие студентки платного – постоянно «перерабатывала». У нее ведь нет никаких гарантий трудоустройства – вот и нужно выслуживаться. Обязательно школу с отличием закончить. Тогда есть шанс, что хоть какое-то распределение предложат. А еще лучше, чтоб авиакомпания ее во время учебы приметила и захотела взять в штат.

Вот и задерживалась после уроков. То выброс проклятого трапа отрабатывала, то тяжеленную тележку с напитками училась катать. А еще старалась стать своей в авиационной тусовке. У них ведь преподаватели в основном действующие авиаторы. Вот Таня и прилагала все силы, чтобы стать для них внимательной, интересной собеседницей. Перенимала жаргонные словечки, собирала анекдоты по теме, слушала байки…

Почему-то считалось, что стюардессы обладают отменным сексуальным аппетитом. Очень популярным был такой анекдот.

На экзамене в школе стюардесс преподаватель просит выпускницу представить ситуацию: самолет разбился в пустыне, в живых осталась только она, и к ней приближается племя, состоящее из пятидесяти изголодавшихся по женской ласке бедуинов… А девушка изумленно вскидывает глаза, улыбается и говорит: «По-моему, это просто замечательно. Не понимаю, в чем проблема!»

Хотя преподаватели утверждали: когда в день по четыре рейса, тут уж не до мужчин…

– На самом деле, Танька, как себя поставишь, так и будет. – Это уже говорила начальница их школы, прожженная, прокуренная, мудрая тетка, явно благоволившая к старательной и пытливой до новой профессии Садовниковой. – Ты вообще девка толковая, карьеру легко сделаешь. Если нос по ветру держать будешь – быстро до старшего бортпроводника дорастешь. А то и до бригадира.

Таня, конечно, не признавалась, что у нее совсем другие мечты. И работать она собирается вовсе не на регулярных российских рейсах, а в частной авиации своего сердечного друга… Да на местных линиях если задержишься – в два счета свихнешься! Чтобы всего-то бортпроводника второго класса получить, нужно черт знает сколько часов налетать! И зарплата – с голоду, конечно, не умрешь, но и не разгуляешься. Долларов семьсот для новичка – абсолютный максимум.

Плюс постоянные страшилки рассказывают, что со здоровьем всего за пару лет работы проблем наживешь гору. И зачать ребенка, говорят, не получится. (Ну, это, может, и к лучшему. Дети в Танины планы все равно пока не входят.) Но, рассказывают, височная доля мозга сильно уменьшается – из-за постоянных перепадов давления и недосыпаний. И про болезнь под названием «дерматит стюардесс», когда под кожей лица селится ужасный клещ демодекс. И о том, что зубы постоянно болят – опять же, из-за перепадов давления…

В общем, жуть. Но бросать школу стюардесс ей уже не хотелось. И вовсе не потому, что об этом ее просил Ансар.

* * *

Таня оказалась верна себе – школу стюардесс, как и планировала, закончила с отличием. Успешно сдала экзамены, без нареканий отлетала тридцать стажерских часов, получила квалификацию бортпроводника третьего разряда. Плюс детьми не обременена, не пьяница, голова светлая, и амбиции научилась скрывать. Так что работу ей предложили сразу – в известной авиакомпании. Зарплата несерьезная, и график тяжелый: до четырех рейсов в день. Зато самолет нормальный – «154-я» «тушка», куда лучше, чем болтаться на коротких местных рейсах, в допотопных «Яках» или «Анах». И командиры корабля – пилоты не ниже первого класса, будем надеяться, что не угробят.

И главное: ей новая жизнь не то что нравилась… Но, по крайней мере, интриговала. Не в том плане, конечно, что «романтика небес» или, как другие девчонки, мечтала со своим Абрамовичем в рейсе познакомиться. Просто было нечто притягательное в незамысловатой, строго по графику и с множеством начальников, жизни. Во-первых, голова отдыхает. Ни о чем думать не надо – просто делай, что прикажут. А во-вторых, до чего приятный контраст с лакированной и насквозь фальшивой яхтой Ансара! Там ты считаешься королевой, на тебя льют ведра лести, при этом боятся и тихо ненавидят. А здесь бортпроводник третьего класса – последняя «шестерка», грузчики – и те главнее. Зато отношения искренние. Второй пилот вполне может тебе пожаловаться, что «голова с похмелюги трещит», – а посмел бы с подобным заявлением выступить капитан Ансаровой яхты? И напарница, если хвалит цвет твоей помады, – вовсе не имеет намерения выслужиться, как горничные с «Пилар».

В общем, хотя жизнь пошла тяжелая, но были в ней и свои прелести. Хотя бы от постоянной неуверенности, от фальши, от скрытой угрозы, таившейся в Ансаре, отдыхаешь. И от своей прежней рекламной жизни – тоже. В небе харизмы куда больше, чем в рекламе. Авиаторы пусть и выглядят грубовато-незамысловатыми, а на деле – симпатичнейшие люди. Такие смешные со своими постоянными суевериями (целый кодекс существует: перед полетом не фотографироваться, пуговицы не пришивать, о времени возвращения не загадывать)… Такие циничные: первая заповедь стюардессы, на полном серьезе, звучит так: «В критической ситуации сначала спаси себя. А потом уже – спасай лохов-пассажиров». И такие правильные со своим простым постулатом, что «небо ошибок не прощает».

И наставница, к которой Таня попала под крыло, выйдя на работу, ей понравилась.

Наставницу-напарницу звали Кристиной.

Сколько ей лет – загадка. Если выспится, да не поленится аккуратно растушевать тени по векам, и настроение хорошее – смотрится почти студенткой, восторженной и юной. Но чаще, особенно когда летала по четыре рейса в день (не по правилам, конечно, а когда сезон отпусков – всем приходится), выглядела она на верные сорок. А цинизму в ней было на все шестьдесят. Все мужики, считала, кобели, бабы – кобры, а дети – и вовсе маленькие дьяволята. Кристине, конечно, видней – у нее трое отпрысков, и все мальчишки. Тоже, кстати, не по правилам – по негласно заведенному порядку, если детей больше двух, то из отряда отправляют. Мало ли что, вдруг сиротами останутся, тем более что и отца нет. Но только если списывать таких, как Кристина – кто готов по два раза в день летать на разворотные рейсы в Калининград и обратно, – кому ж тогда работать? Необстрелянным новичкам типа Татьяны? Она, конечно, школу стюардесс закончила с отличием – только никакие пятерки не стоят тысяч часов налета, как у Кристинки. Тем более что та и в экстремальных ситуациях побывала, по всем аэропортам легенда ходит, как у нее однажды пассажир собрался из самолета выходить, когда борт уже тронулся и почти до взлетки доехал. Ну, а мужику то ли страшно стало, то ли забыл чего, хотя, скорее всего, еще в зале ожидания перебрал. Вот и стал требовать, чтобы остановили самолет. Немедленно. Прямо сейчас. Он выйдет, а вон, кстати, и шоссе рядом, такси поймает без проблем, только его видели.

Но не останавливать же, в самом деле, борт! Кристинка шебутного и уговаривала, и большим штрафом ему грозила, но тот только злится, отталкивает ее, пытается дверь открыть. А сам чахленький, росточком ей до плеча. Ну, Кристинка и велела второй стюардессе, чтобы пошла к пилотам и попросила мотор на полную включить. Когда стоит такой рев, что уши немеют. А сама – мужика за шкирман, распахнула люк и мордой его наружу. Ну, говорит, прыгай, раз приспичило, а трапов за дезертирами не присылают. Тут как раз моторы взвыли, и самолет продолжает ехать себе потихоньку. Что с бедным мужиком стало! Аж позеленел и протрезвел мгновенно, и, по неподтвержденным данным, даже брюки обмочил. А уж обратно, в самолет, рвался стремительней, чем на улицу. Но Кристинка его втащила не сразу. Еще целую минуту на диком ветру продержала. А потом, якобы нечаянно, приложила башкой о переборку. Для профилактики – чтоб точно больше не буянил. И после этого втянула обратно в салон.

Нарушение, конечно, всех мыслимых инструкций и правил. По идее, нужно было возвращать борт на стоянку, вызывать трап, милицию, снимать пассажира, составлять протокол, выписывать штраф…

Но у Кристинки своя правда. Ей в тот день нужно было еще во второй рейс лететь, а если пассажира снимать – ясное дело, к сроку не вернешься. И деньги потеряешь, оплата ведь сдельная, и репутация захромает – всегда считалось, что у Кристины все рейсы без происшествий.

Да и потом, известно, как бесятся пассажиры, если борт опаздывает. А в случае с тем мужиком уже до взлетки доехали, и вдруг обратно – задержка часа на два минимум. На кого все шишки? Пилоты – далеко, в бронированной кабине. Вот весь пассажирский гнев и изливается на стюардесс. По инструкции, конечно, положено терпеливо выслушивать жалобы. Дать пассажирам выговориться, а если просят – даже командира корабля пригласить, чтобы они и на него поворчали. Но куда разумнее не раздувать конфликт, а пресечь его на корню. То есть немножко нарушить инструкцию и успокоить буяна пусть не по правилам, зато до самой Москвы.

…И вот с этой легендарной женщиной Татьяна отправлялась в первый настоящий полет.

Шереметьево-один, восемь сорок утра, рейс на Санкт– Петербург. Не самый долгий и не самый тяжкий маршрут.

…Хотя, когда в четыре ночи у кровати стал заливаться будильник, Садовникова готова была растерзать весь мир. Легла она вчера около двенадцати – волновалась. Допоздна практиковалась в самом сложном: становилась на надувной матрас (имитация полета) и пыталась разливать горячий кофе, не пролив при этом ни капли. Кофе расплескивался, а Татьяна злилась – и на Володю Чехова, и на Ансара. А пуще всего – на себя, непроходимую дуру, которая влезла в очередную авантюру. И ведь поняла, еще пока стажером летала: в полетах, когда ты обычная стюардесса, нет решительно никакой романтики. Только дикая усталость, постоянное недовольство пассажиров, вечные сквозняки в аэропортах и болтанка в небесах. А найти себе богатого мужа, кажется, только одной Абрамовичихе удалось. Остальным девочкам в лучшем случае предлагают встретиться в порту прибытия на съемной квартире. А то и вовсе: уединиться во время полета в туалете. Начитался народ, что на десяти тысячах метрах от секса ощущения незабываемые.

И хотя в школе стюардесс их учили и искусственное дыхание делать, и террористам зубы заговаривать, и общаться со знаменитостями, певцами и артистами, но опытные стюардессы вроде той же Кристинки говорят, что экстрим , приключение, на практике случается в одном полете из ста. А обычно – сплошная рутина. Продемонстрировали спасательное оборудование, разнесли газеты, коротко отдохнули на взлете – и, едва погаснет табло, уже нужно разогревать обед, разносить еду и напитки, убирать посуду, а попутно еще и постоянно отрываться на вызовы пассажиров. Кому анальгин, кого затошнило, разогнать из туалета курильщиков, убрать очередную разбившуюся бутылку (они вечно вылетают из отсека для ручной клади)…

– А если рейс утренний, то пассажиры еще и злющие как черти, – просвещала Татьяну наставница. – Ко всему придираются.

Вот именно, что им, пассажирам, клиентам, – все можно. А стюардессе, обслуживающему персоналу, на все придирки полагается лишь улыбаться.

– Хотя лично я разным гадам спуску не даю, – пожимает плечами Кристина. – Мне бояться нечего, на международку без английского все равно не возьмут, а из местной не спишут.

Таня тоже с удовольствием высказала бы гадам все, что о них думает, но ей, в отличие от Кристины, нарываться нельзя. Молодая, неопытная, да при этом старушка, целых двадцать пять лет, – не самый перспективный кадр. Единственная жалоба от разгневанного пассажира – и уволят моментом, ее ведь только на испытательный срок взяли.

Ну, Ансар, ну, втравил в историю! Когда не выспишься – вся авиационная романтика на нет сходит.

Видел бы роскошный восточный любовник ее сейчас. Когда на часах половина пятого утра и за окном полная темень, тут не до гламура. В зеркало на себя взглянула и ужаснулась: волосы дыбом, глаза красные, лицо кислое. Огромное искушение: послать Ансара с его заданием куда подальше. Прямо сейчас. По его персональному спутниковому телефону. А потом – завалиться в постель, проспать до человеческих девяти и поехать на работу. На нормальную работу, в родное рекламное агентство. И бухнуться в ноги бывшему шефу, Брюсу Маккагену. Пусть берет ее обратно, она и на понижение в должности согласна, и даже на потерю в зарплате.

Но мало того, что вскакивать надо в несусветную рань – стюардессе положено быть на борту аж за два с половиной часа до вылета! Опять жизнь с нуля: первый рейс, бортпроводник третьего класса – последняя спица в колеснице. А тебе – целых двадцать пять, и в золотой визитнице еще остались карточки с гордой должностью «творческий директор». Но тут ее былые заслуги никого не интересуют. Наставница, Кристинка, сразу предупредила: в авиации дедовщина, конечно, не такая, как в армии, но новичков строят. Во-первых, традиция, а во-вторых – когда народ построен, на него легко самую черную работу скинуть.

«Все как у нас на спортивном аэродроме», – вздохнула про себя Садовникова.

Там она, со своими четырьмя сотнями парашютных прыжков, уже старожилка. Перворазников не бьет и зубной щеткой драить унитаз в своем гостиничном номере не заставляет, но кто ей машину моет? Кто таскает от гостиницы к старту ее парашют? Ясное дело, салаги…

И вот неожиданно в роли салаги она сама оказалась. Хорошо хоть, Кристина, напарница и наставница, – тетка опытная, в каких только передрягах не побывала. И пусть стерва, но не подлая. Если что, и поможет, и подскажет.

…В школе стюардесс их учили: когда встречаешь у трапа пассажиров – обязательно им улыбайся. И одновременно старайся перехватить их взгляды. Смотри на руки. Фиксируй нервозность. Представители спецслужб на регулярных рейсах больше не летают – вот миссию выявлять потенциальных террористов и возложили на простых стюардесс.

Кристинка, правда, сказала, что подобная отслежка – полная фигня. «Думаешь, когда этот ансамбль бешеный, «Семь Симеонов», на борт сел – их хоть кто– нибудь заподозрил?»

– Ты лучше, Танька, не в глаза им смотри, а нюхай, – наставляет напарница. – Нужно алкашей с самого трапа просечь и в полете больше не наливать, чтоб не догнались. И на всяких больных посматривай. Если почувствуешь, что явный псих, – его тоже сразу на заметку. А то у меня было, когда один такой деятель весь полет змей ловил.

– Ну, а если и псих, – не поняла Таня, – что с ним поделаешь? Мы ведь не можем его просто на борт не пустить?

– Хотя бы отдельно, в хвосте, посадим, чтоб остальные пассажиры не говнились, – пожимает плечами Кристинка. – А на крайняк, но ты только не болтай, я всегда с собой снотворное вожу. Если совсем разойдется – подсыпешь в кофе, и всех делов.

…Когда Татьяна впервые встала у трапа встречать пассажиров, то неприкрыто нервничала. Ведь Кристинка – она осталась в самолете, там наводила последние штрихи – сказала, что на нее надеется. А как с одного взгляда выявить всех алкоголиков, психов и, может, даже террористов?!

Но, к счастью, публика на борт поднималась вполне солидная. А что вы хотите, утренний рейс в Питер, почти сплошь бизнесмены. Тоже, конечно, пьют дай боже, но не с утра. Не перед командировками, а после . Таня уже к двадцатому пассажиру слегка расслабилась – сплошные костюмы от «Бриони», наглаженные рубашки и надраенные до зеркального блеска ботинки.

И вдруг увидела странную парочку.

Парень и девушка. Очень молодые. Одеты с вызовом. Оба в эпатажных холщовых балахонах, длинноволосые (у него – хвост, у нее – с десяток тонких косичек), на запястьях у каждого несколько сплетенных из бисера браслетов. Лет двадцать назад их назвали бы хиппи. Но сейчас в подобном стиле и артисты одеваются, и иная творческая молодежь – в общем, балахоны – совсем не показатель, что они асоциальные элементы.

Насторожила Таню не одежда, а то, что даже под просторнейшим балахоном угадывалось: молодая дама – в положении. И, хотя Садовникова не разбиралась в животах и сроках, ей подумалось, что с таким пузом одна дорога – в роддом. А уж никак не на борт самолета.

«Как там по правилам? – лихорадочно вспоминала Татьяна. – После двадцати восьми недель лететь можно только по справке от врача, с печатью и угловым штампом. А предельный срок, когда пускают на борт, – тридцать шесть недель. А у этой сколько?..»

Она впилась глазами в живот пассажирки. Та почувствовала ее взгляд, попыталась втянуть свое безразмерное пузо, подправить его руками – и вдруг негромко охнула. Очень, очень подозрительно.

А молодой человек обнял свою спутницу за плечи, и до Татьяны донеслось:

– Relax, honey! This is a great day!

Еще интересней. Чего это в сегодняшнем хмуром дне великого?! И почему вдруг по-английски, хотя за версту читается, что они наши, россияне? Чтоб глупая стюардесса не поняла?!

И едва Таня вслед за всеми пассажирами вскочила на борт, тут же бросилась к напарнице:

– Кристин! На борт беременная влезла! Очень сильно беременная! Посмотри! Места девятнадцать, «б», «цэ».

– Во, блин! – нахмурилась Кристина.

И поспешила во второй салон.

Таня наблюдала за ней сквозь щелку в шторках. Вот Кристина подошла к девятнадцатому ряду. Заговорила с пассажирами – беременная особа при этом зачем-то вскочила на ноги, а мужчина извлек из холщовой торбы, заменяющей ему ручную кладь, какую-то бумагу. Затем, орлиным взором заметила Таня, в руки Кристины перекочевали две визитные карточки, а далее последовал еще один быстрый, неуловимый жест – и в ладонь старшей стюардессы упала купюра. Достоинства, конечно, издали не разглядеть, но цвета – явно зеленого. Значит, поняла Садовникова, она не ошиблась – и разрешенными тридцатью шестью неделями здесь даже не пахнет.

Кристина же, когда вернулась к молодой помощнице, горячо заговорила, что Татьяна зря развела панику. Что она, мать троих детей, уж в этом деле разбирается. Срок у пассажирки, как и написано в справке, всего семь месяцев, живот не опустился, поэтому преждевременные роды абсолютно исключаются.

– К тому же лететь всего час, – закончила свой фальшивый монолог Кристина. – Если и начнет рожать – все равно не успеет.

– Тебе видней, – не стала спорить Садовникова.

– Ну так и не сиди колодой. Делом займись. Я, что ли, багажные полки проверять буду?

Ясное дело, не будешь. Смотреть, не насовали ли пассажиры в ящики для верхней одежды тяжеленных бутылок, занятие неблагодарное. Потому что суют – самым наглым образом. И вынимать, переставлять, как положено, под сиденье, отказываются. А потом, при жесткой посадке, сами же и получают по голове собственными бутылками. Одну известную фигуристку шампанским так по башке шарахнуло, что она потом три месяца по больницам провалялась.

И особенно вредные – бизнесмены. Сумки в багаж принципиально не сдают, чтобы по прилете времени не тратить, вся кладь висит над головами, а стюардессам – отвечай. Таня, пока салон обошла, чуть ли не с каждым поругалась. А один вообще до такой степени свой отсек набил, что даже пальто не поместилось, сплошные сумки. Еле уговорила разгрузить. Но пальто в ящик над головой положить он все равно отказался:

– Да вы что, девушка, обалдели? Это ведь «Армани», если по вашей вине он помнется, вы со мной потом не рассчитаетесь!

Татьяна же в ответ фыркнула:

– Если помнется, значит, точно с рынка. Настоящему «Армани» это не грозит.

– Да что вы понимаете в модельной одежде! – снисходительно фыркнул пассажир.

Но пальто в багажный отсек все же засунул.

А Таня про задаваку-бизнесмена уже забыла – как раз подошла к странной парочке в холщовых балахонах. И снова заволновалась. Потому что услышала, как молодой мужчина говорит своей спутнице:

– Зайка, но ты ведь веришь Мадлене! А она клялась, что это минимум двенадцать часов!

– Мне просто так бо… – простонала в ответ девушка с косичками.

Увидела Татьяну, осеклась, закусила губу.

«Ох, будет у меня в первом же полете прецедент , – мелькнуло у Садовниковой. – А я ведь то занятие, когда про роды рассказывали, прогуляла за полной его бесполезностью… Вот тебе и бесполезность…»

Впрочем, она тут же себя успокоила. В конце концов, Кристина – мать троих детей и вообще тертый калач. Да еще и взятку от подозрительных пассажиров получила. Пусть, если что, сама отдувается.

И Таня, радуясь, что удалось без особых скандалов разгрузить полки для ручной клади, помчалась в начало салона. Люк уже задраили, самолет с минуты на минуту тронется, а они с Кристиной еще спасательное оборудование не демонстрировали. И газеты не разнесли.

* * *

Опытные парашютистки на взлете в отличие от пассажиров не дрожат, и, пока набирали высоту, Тане удалось минуток на пять вздремнуть. А проснулась она оттого, что ее лихорадочно трясли за плечо. Открыла глаза – а это давешний юноша в холщовом балахоне. Глаза дикие. Руки прыгают. Голос дрожит:

– Жена рожает!

Таня тут же бросила взгляд на Кристину, дремавшую в соседнем кресле. Та неохотно открыла глаза. Посмотрела на табло – оно еще светилось – и немедленно напустилась на пассажира:

– Вы почему ходите во время взлета?!

– Как я могу сидеть?! – взвился тот. – У нее воды отошли! И схватки каждые три минуты!

– Та-ак… – зловеще протянула Кристина. И в сердцах выдохнула: – А кто меня уверял, что все будет в порядке?!

– Но я же вам дал… так сказать, за хлопоты… – смущенно косясь на Татьяну, забормотал юноша.

– Идиоты, господи, какие идиоты! – схватилась за голову Кристина. – Дома на таких сроках надо сидеть!

– Но Мадлена сказала, что, наоборот, это полезно! – виновато, как нашкодивший школьник, молвил юноша. – Она учила, что в разреженном воздухе схватки легче проходят…

– И кто же эта Мадлена? – прищурилась старшая стюардесса.

– Наша… в смысле, жены… духовная акушерка, – опустил голову молодой человек.

– Минуточку! – встряла Татьяна. – А вы, случайно, не эти… Секта такая есть… Чтобы рожать в воздухе?!

И по смущению юноши поняла, что угодила в точку.

– Ну, Татьяна, тогда ты попала, – зловеще произнесла Кристина.

– Почему это вдруг я? – возмутилась Садовникова.

А юноша совсем не к месту жалобно забормотал:

– А еще Мадлена говорила про массаж и про мантры, и я все делаю, только жене ничего не помогает, она кричит, и я не знаю, как мне быть…

Он закрыл лицо руками.

«Совсем еще мальчик, – отстраненно подумала Татьяна. – Но Кристинка-то какова! Мелкая взяточница!»

Впрочем, не выяснять же сейчас отношения. И Таня с надеждой спросила у Кристины:

– Слушай, мы ведь еще даже высоту не набрали… Нельзя самолет в Москву вернуть? И к трапу – «Скорую»?

– По «Скорой»? Чтобы к бомжам отвезли?! Ни за что! – взвился холщовый юноша.

– Ну, тогда свою духовную акушерку к трапу вызови, – хмыкнула Татьяна. – Как ее… Мадлену, что ли?

– Так она в Питере, Мадлена! – горячо выкрикнул юноша. – Мы к ней и летим, чтоб она роды приняла! Или хотя бы первое омовение младенцу сделала!

– Е-мое, а на пару недель пораньше нельзя было улететь? – схватилась за голову Кристина.

– Так в том и фишка, чтоб лететь – именно когда схватки! – нетерпеливо объяснил юноша. – Мадлена говорит, что в разреженном воздухе чего-то там, что положено, раскрывается лучше!

– Боже, ну и бред, – пробормотала Садовникова.

– А у нас, Танька, и не такие идиоты летают, – хладнокровно пожала плечами Кристина. И велела пассажиру: – Ты иди за женой, тащи ее сюда, в нос. А ты, – кивок Садовниковой, – бизнюков из первого класса умасливай. Чтоб из салона выматывались. Пусть в «бизнес» пересядут.

– А если не захотят? – испугалась Татьяна.

Насколько она помнила, первым классом летели всего трое. Но чрезвычайно неприятные.

– Не захотят – пусть остаются, – фыркнула Кристинка. – Будут потом всем рассказывать, как при родах присутствовали.

– Ты чего, правда думаешь, что она родит прямо здесь? – понизила голос Татьяна.

– А что ты хочешь, если схватки каждые три минуты? К тому же их Мадлена права: в воздухе процесс идет гораздо быстрее. Тебя разве этому не учили?

– Да я, если честно, насчет родов совсем не в курсе… – виновато пробормотала Татьяна.

– Вот и попрактикуешься, – ухмыльнулась напарница. И небрежно добавила: – Тем более что принимать сама будешь.

– Я?!

– А я, знаешь ли, крови не выношу. Вообще. Тебе разве не говорили? Особенность организма. Тут же обморок. Я и своих, всех троих, под общим наркозом рожала, а когда они, детьми, коленки разбивали, тоже сразу ступор, и ничего с собой не могла поделать. Хорошо, у меня соседка медсестра…

– Кристин, но я-то в этом тем более ничего не понимаю! – в ужасе выкрикнула Татьяна.

– Да что там понимать, дурное дело не хитрое! Раньше крестьянки в поле рожали – и ничего. А ножницы, пуповину перерезать, я тебя сейчас организую.

– Послушай, но можно же… – лихорадочно соображала Татьяна, – хотя бы объявление сделать? Вдруг среди пассажиров врач окажется?!

– Какие тут врачи? Утренним рейсом, да в Питер?! Ты на их рожи смотрела? Сплошные бизнюки! Я уж в этом разбираюсь.

– Ты говорила, что и в сроках разбираешься! И что этой – рожать еще только через два месяца! – возмутилась Садовникова.

– Ты мне повякай, повякай! – повысила голос напарница. И милостиво пообещала: – Объявить я, конечно, объявлю. Только особо не надейся… Все, держись – тащит!

…Юноша в холщовом балахоне свою несчастную жену и правда тащил — под градом любопытных взглядов. Та ковыляла, будто подстреленная утка, огромный живот, казалось, свисал почти до колен, по щекам текли слезы, губы запеклись, в глазах – страдание.

А Кристинка – ничего святого – еще и поинтересовалась у женщины, с гаденькой ухмылочкой:

– Ну что, милая? Хорошо тебе? Довольна, что полетела?

– Мадлена говорит, что родовая боль – это благо, – неуверенно встрял муж.

– За-аткнись! – неинтеллигентно простонала жена.

– Заинька, зачем ты сердишься? – едва не заплакал он.

А Кристина продолжала насмехаться:

– А то поговори с младенцем! Попроси! Пусть до посадки потерпит! Вы ж, духовные акушеры, это умеете!

Но женщина насмешки не почувствовала. С трудом сквозь боль подбирая слова, простонала:

– Мне… правда… нельзя… без Мадлены… рожать… Я… буду… до Питера… терпеть…

– Терпи! Мы только рады будем. И убирать за тобой не придется… – Кристина гостеприимно распахнула шторку, отделяющую пассажиров первого класса от остального мира. Громко произнесла: – Уважаемые господа! У нас – непредвиденные обстоятельства.

Мимолетно насладилась испугом на трех мужских лицах и продолжила:

– Нет, самолет не падает. Но вот эта женщина, – кивок на страдалицу, – надумала рожать. А на своем месте, в экономическом классе, ей это делать неудобно. Поэтому попрошу вас… – Она выразительно кивнула на проход, ведущий во второй салон.

– Но с какой стати? – возмутился самый юный из бизнесменов.

И в этот момент роженица закричала. Пронзительно, безнадежно.

Больше вопросов не последовало – пассажиры дружно вскочили. А Кристина шепнула Татьяне:

– Наверно, головка прорезается… Скажи ей раздеться и посмотри. Все, я пошла.

– Кристин, останься… – умоляюще прошептала Садовникова.

Но напарница безжалостно покачала головой:

– Нет. Не могу.

И кивнула головой на перепуганного мужа:

– Он тебе поможет – раз тоже к духовной акушерке ходил.

А роженица тем временем рухнула в кресло, и Таня с ужасом заметила, как по полам ее холщового балахона заструилась какая-то темная жидкость.

Кристина, видно, не врала насчет того, что крови не переносит, тут же покрылась смертельной бледностью и кинулась к выходу.

– Постой! – поспешила за ней Татьяна. Она судорожно вспоминала все, что когда-то читала, слышала или смотрела по телику о родах. – Но мне же, наверное, полотенца нужны? И вода горячая? И про ножницы ты говорила…

– Второй пилот принесет! – отмахнулась Кристина. И рявкнула на напарницу: – Да куда ты за мной бежишь? Иди к ней. А то помрет, не ровен час, – нас обеих засудят.

Но Таня хотя крови и не боялась, а никак не могла себя заставить перешагнуть порог первого класса. Продолжала топтаться в коридоре рядом с Кристиной. А та продолжала ворчать:

– Вот послал черт! Сейчас весь салон изгадит, там еще и кресла кожаные, не дай бог, с нас с тобой вычтут…

– Да плевать на кресла! – взвилась Садовникова. – Неужели тебе ее не жаль?!

– Я дураков не жалею, – возразила напарница. И добавила: – Ты, кстати, помнишь, по нашим правилам? Что смерть только врач может констатировать. Так что, если эта загибаться начнет, – сразу ей массаж сердца делай. И если уже загнулась, все равно делай, не останавливайся. До тех пор, пока не сядем и врач на борту не появится. А то потом точно засудят. Нас обеих.

«Я тебя, дезертиршу, прямо сейчас к стенке бы поставила! – мелькнуло у Татьяны. – Крови она боится! Ну и сиди тогда дома, не летай!»

Ее переполняла злость – куда более кипучая, чем сегодня в четыре утра. На предательницу Кристину, которая казалась каменной стеной, но оставила ее одну в самый тяжелый момент. На юных, бестолковых, но уже беременных пассажиров, которые надумали, несмотря на схватки, все равно лететь в Питер. На Володю Чехова. И больше всего на Ансара. Ведь если бы не он и не его дурацкое задание, сейчас можно было бы сладко спать. А выспавшись, отправиться в очередной СПА– салон. Или на необременительную рекламную съемку. Или даже на работу в агентство. Но не лететь младшей стюардессой в Питер и не принимать роды!!!

…Из-за шторки, скрывавшей первый салон, снова раздался мощный, перекрывающий шум турбин, женский крик. А сразу за ним – жалобный голос мужа:

– Заинька! Не умирай! Пожалуйста, не умирай!..

Татьяна мигом забыла весь свой страх и пулей бросилась на помощь. В конце концов, ее любимая героиня, Скарлетт О’Хара, когда понадобилось, тоже приняла роды без всякой медицинской подготовки и помощи. А она что, хуже?

…И Таня не подкачала: в Питере приземлилось пассажиров на одного больше, чем улетало из Москвы.