Выбери себе смерть

Абдуллаев Чингиз Акифович

ГЛАВА 15

 

Ничего особенного объяснять не пришлось. Мальчик уже спал, и Татьяна Николаевна, закрыв дверь его комнаты, пригласила Дронго на кухню.

– Вы, наверное, проголодались, – тихо сказала она.

– Немного. – Только сейчас он вспомнил, что ничего не ел с утра, после скромного завтрака на Киевском вокзале.

Пока женщина была в комнате, он осмотрелся. Телефон стоял в коридоре, и он на всякий случай сел так, чтобы видеть телефонный аппарат. На кухне царил идеальный порядок, в посудомойке лежало несколько свежевымытых тарелок. Он усмехнулся. Видимо, Татьяна Николаевна приучила сына самого мыть посуду.

Она пришла минут через пятнадцать, уже переодевшись в другое, более светлое и легкое, платье. Поставила на огонь кастрюлю с борщом, нарезала хлеба, соленых огурцов.

– Вы что-нибудь будете пить? – спросила она. – Кажется, у меня есть где-то водка.

– Нет, – засмеялся он.

– Чему вы смеетесь? – удивилась она.

– Я вообще не пью спиртного, а мне везде предлагают налить. Прямо какой-то синдром.

– А вы действительно не пьете?

– Почти нет.

Она сняла кастрюлю с огня и разлила борщ в глубокие тарелки.

– К сожалению, у меня нет второго, я не ждала гостей, – улыбнулась Татьяна Николаевна.

– Вы извините, что я доставляю вам беспокойство, – немного смущенно произнес Дронго.

Ели они в молчании, словно боясь спугнуть установившуюся тишину. Окно кухни выходило во двор, и сюда почти не долетали крики с улицы, шум проезжавших машин. Закончив ужинать, Татьяна Николаевна поднялась, так же молча собрала тарелки, не спрашивая, налила ему чаю.

– Надеюсь, чай вы пьете? – спросила она.

– Обязательно. Только без сахара.

Спустя некоторое время, когда стаканы были уже пусты, он спросил:

– Скажите, вы знали Ларису Коновалову?

– Немного, – ответила женщина. – Она была красивая девушка.

– Вы не обращали внимания, у нее были друзья?

– Я видела только одного грузина, он несколько раз ждал ее у выхода. Высокий такой, красивый.

– А с чего вы взяли, что он грузин?

– Она обратилась однажды к нему при мне, назвав его то ли Вано, то ли Рева, не помню точно.

Она вдруг резко встала, собрала стаканы, с шумом бросила их в мойку.

– Вас что-нибудь смущает? – поинтересовался Дронго.

– Вы решили теперь продолжить свои допросы, – разозлилась она. – Для этого вы приехали ко мне домой.

– Сядьте, – почти приказал Дронго, – и выслушайте меня.

Она повиновалась, не пытаясь спорить.

– Мы разыскиваем этого парня. Его звали Реваз. Родители парня обратились ко мне, чтобы я помог им найти сына. Если хотите, я сейчас частный детектив. А Реваз исчез вместе с Ларисой. Вот, собственно, и вся история. Мне нужно найти либо девушку, либо ее парня, чтобы узнать, что с ними случилось. Никаких тайных намерений повредить вашему банку у меня нет. Вчера я зашел туда специально, чтобы узнать что-нибудь про Коновалову. Достаточно было мне упомянуть ее имя, как Русаков послал за мной какого-то парня. Потом, вечером, в нашей гостинице появились еще двое, которые стали душить Манучара, требуя известий о Коноваловой. В ответ сегодня мы допросили Русакова. Остальное вы знаете. Чем-то она вызвала гнев вашего вице-президента Юркова. И он теперь ищет ее, а заодно душит всех ее знакомых.

– Юрков – страшный человек, – предупредила Дронго женщина, – его боятся в банке все, по-моему, даже президент опасается. Но терпит.

– Ваш президент – очень известный в России человек. Раз он терпит Юркова, значит, он ему нужен.

– Возможно, но Юрков имеет очень большую власть в банке, он единственный, кто имеет такую же охрану, как у президента банка.

– Вы меня убедили. Завтра пойду к нему в гости. – Дронго посмотрел на часы. – Уже первый час ночи. Можете идти спать. А мне принесите какую-нибудь книгу.

– Вы не будете спать? – спросила женщина.

– Нет, я не хотел бы вас беспокоить. Мне и здесь совсем неплохо.

– Как вам будет угодно. – Она поняла, что он все-таки не доверяет ей, решив дежурить на кухне. – Книжный шкаф в столовой – можете выбрать себе книгу сами, по вкусу. Спокойной ночи, – встала она.

– Спокойной ночи, – поднялся и он. – Если разрешите, я пройду в столовую, выберу книгу.

– Да-да, конечно. – Она уже протирала стол.

В столовой действительно стоял большой книжный шкаф. Он начал смотреть книги. Они всегда говорили ему больше о хозяине квартиры, чем любые слова. Здесь были Боккаччо и Сервантес, Рабле и Золя. Дронго обратил внимание на потертые тома четырехтомного собрания Хемингуэя, несколько книг Франсуазы Саган, Эрве Базена, Поля Вилара, Робера Мерля. Он взял с полки неизвестного ему прежде Робера Андре и вернулся на кухню.

Его взгляд наткнулся на блестящий эпиграф, который Андре взял к своей повести «Дитя-зеркало». Это были слова Марселя Пруста из «Узницы»: «Когда мы достигаем определенного возраста, душа ребенка, которым мы прежде были, и души усопших, от которых мы происходим, принимаются щедро одаривать нас своими сокровищами и своей злою судьбой…»

Заинтригованный изящной прозой знаменитого французского критика и писателя, он не услышал, как на кухне снова появилась Татьяна Николаевна. На этот раз она была в халате.

– Что вы читаете? – улыбнулась она.

– Робера Андре. Никогда не слышал про такого, – показал он книгу хозяйке. – Мне нравится его стиль, хотя я прочел еще совсем немного.

– У меня дочь всерьез изучает французскую литературу, готовится стать переводчицей с французского языка, – пояснила Татьяна Николаевна. – А у вас хороший вкус.

Только теперь она поверила в его рассказ про Реваза и Ларису. И поняла, что была не права, подозревая Дронго в недоверии.

– Может, вы ляжете в столовой? Я постелю вам на диване, – шепотом сказала она: дверь в спальню и смежную с ней детскую комнату была открыта.

– Мне действительно не хочется спать, – покачал он головой. – Если вас будут расспрашивать, расскажете все как было. Только добавьте, что я вам угрожал, привезя сюда.

– Они не поверят. Все знают, что я ничего не боюсь.

– Так уж ничего?

– Русакова тоже не боюсь, – неправильно поняла его иронию женщина, – мы с ним только обедаем. Все его попытки сблизиться еще больше я отвергала.

– Я не имел в виду этого болвана.

– Я тоже.

Они снова помолчали. Она встала и, закрыв дверь, вернулась на кухню. Громко тикали часы.

– Кофе хотите? – спросила женщина чуть громче.

– Лучше чаю, – попросил он.

Она, кивнув, поставила чайник на огонь.

– Сама я в молодости тоже мечтала стать переводчицей, самостоятельно изучала французский. Но вообще-то я экономист по профессии. Всю жизнь работала на оборонном заводе. Только в последние годы, когда стало совсем трудно, пошла в коммерческий банк. Там работает сестра нашей соседки. Она и рекомендовала меня. Сейчас работаю в ее отделе.

Чайник начал потихоньку закипать. Она прибавила газа, усилив огонь, и зябко поежилась.

– Мне стало ясно, что вы ничего не боитесь, еще тогда, в ресторане, – улыбнулся он. – А кого из французских писателей вы любите больше всего?

– В молодости перечитывала Мопассана и Золя. Но больше всех нравилась Саган. Начало семидесятых годов, когда мы кончали школу, было временем ее триумфа. Мы зачитывались ее вещами. «Любите ли вы Брамса?» – тогда мне казалось, что ничего лучше написать нельзя. А из поэтов, конечно, Бодлер и Аполлинер. У меня даже есть томик Аполлинера. Десять лет назад я купила его за сумасшедшие деньги, отдав целых пятьдесят рублей. Мы чуть не остались голодными из-за Аполлинера, но дочери своей я читала его вслух; может, поэтому она полюбила французскую литературу.

Она прошла в столовую и вернулась с небольшой книгой в руках. Дронго узнал этот изящный переплет. Книга действительно была редкостью и была издана в восемьдесят пятом тиражом всего десять тысяч экземпляров.

Татьяна Николаевна наугад раскрыла книгу и прочла первые строчки:

Под мостом Мирабо тихо катится Сена И уносит любовь, Лишь одно неизменно, Вслед за горем веселье идет непременно.

Он слушал стихи хорошо знакомого Аполлинера, будто до этого не знал их. Женщина продолжала тихим голосом:

Уплывает любовь, как текучие воды, Уплывает любовь. Как медлительны годы, Как пылает надежда в минуту невзгоды.

На последнем абзаце она запнулась, и вдруг, к ее огромному удивлению, он закончил за нее:

Вновь часов и недель повторяется смена, Не вернется любовь, Лишь одно неизменно. Под мостом Мирабо тихо катится Сена. Пробил час, наступает ночь, Я стою, дни уходят прочь! [1]

Она закрыла книгу, поднялась, подошла к нему, глядя в глаза.

– Вы знаете это стихотворение?

Он тоже встал.

– «Мост Мирабо» – одно из самых известных стихотворений Аполлинера.

Она глядела ему в глаза минуту, другую.

– Поцелуйте меня, – попросила она.

Он наклонился, касаясь губами ее щеки. Более целомудренный поцелуй трудно было представить.

Она усмехнулась:

– Спасибо.

– Не обижайтесь. – Оправдываться в такой ситуации было глупо и как-то смешно. – Просто мне трудно решиться на что-то большее. В соседней комнате ваш сын. Но я и сам довольно нежданный визитер.

Она чуть приподнялась на цыпочках и поцеловала его сама.

– Ну, все, – сказала она, – будем пить кофе. Да, совсем забыла, вы же хотели чай.

Томик Аполлинера так и остался лежать на столе. Она налила ему чаю, себе крепкого кофе. Пили они снова в молчании, но на этот раз тишина была более многозначительной.

– Я все-таки постелю вам в столовой, – поднялась женщина.

– Хорошо. – Он чувствовал себя неловко – как насильник, забравшийся в чужую квартиру.

Она вышла в спальню, прошла в столовую, и несколько минут было слышно, как она раскладывала диван, стелила постель, взбивала подушку.

Наконец она снова появилась на кухне.

– Рано утром я уйду, – словно оправдываясь, сказал он.

– Как вам будет угодно. – Про Аполлинера больше не было сказано ни слова.

Она вернулась в свою комнату. Он прошел в столовую, снимая пиджак. Пистолет он оставил в кармане, решив вообще не вытаскивать его.

Рано утром, в половине шестого, он ушел из дома, не оставив даже записки. Ее могли найти, и тогда женщину в лучшем случае уволили бы из банка, а с двумя детьми ей трудно было бы найти работу. Он хорошо знал, что не имеет права ее подводить. Поэтому он и ушел так, не прощаясь. Чтобы больше никогда не увидеть ее. А томик Аполлинера остался лежать на кухонном столе как воспоминание о том мгновении, когда они были вдвоем, одни на целом свете. Единственное, что он мог сделать, это оставить книгу открытой на том самом, так нравившемся ей, стихотворении.