В свободном падении

Литвиновы Анна и Сергей

В свободном падении

 

 

Глава первая

 

Алексей Данилов

[1]

В небесах я чувствую себя великолепно.

Звучит в моем случае двусмысленно. А еще самонадеянно. По-пижонски. Очень снобистски, честно говоря, звучит.

Но к черту оглядки. Я буду говорить только то, что думаю и чувствую. И прошу никакого подтекста и второго смысла в моих речах не искать. А то с вас станется. Еще станете утверждать, что я описал второе пришествие. А я пишу – просто дневник, и больше ничего.

И говоря о прекрасном самочувствии в небесах, я всего-навсего имею в виду: я люблю летать на самолетах.

Мне нравится грандиозный вид под крылом. И удобные кресла. И пища, что тебе продуманно приносят в пластиковой коробочке, покрытой пленкой. Сидишь, попиваешь кофеек, жуешь бутерброд – и в полном смысле слова находишься между небом и землей.

Из одного мира, из одной жизни вылетел, а в другую еще не прилетел.

Поэтому ты с полным правом можешь заниматься в полете чем угодно. Тебе дарят пару часов между двумя твоими жизнями. До полета – и после. А ты стараешься это время убить. Приканчиваешь минуты со знанием дела: глубокомысленно пролистываешь глянцевый журнал, неспешно попиваешь кофей.

Я вообще-то не хотел ехать в Энск. Слишком близкое все, слишком родное. Слишком много вибраций. Но Сименс как прицепился! Поехали да поехали, единственный из крупных городов, где мы никогда не были, иные уж по два-три раза окучили, в Питере почти прописались, а Энск… К тому же город портовый, а значит, денежный, люди не бедствуют, стало быть, и платить смогут полной горстью. А то после гастролей в Смоленске с Липецком еле командировочные свои отбили.

Гастроли – так мы с Сименсом наши выезды называем. Сходство, конечно, имеется. Особенно если помнить, что воры и шулеры тоже свои визиты гастролями именуют. Правда, не очень понятно, на чьи экспедиции мои путешествия похожи больше: эстрадных звезд или карманников. Хотя смысл заездов и у первых, и у вторых, и у меня – одинаковый: чес. То есть отъем денег у населения, с той или иной степенью законности.

Я ведь только в начале своей карьеры считал, что у меня есть некая Миссия. Что я должен Выполнить Свое Предназначение. Но теперь понимаю: предназначение – туфта на постном масле. Нет у меня, как и у большинства людей на земле, никакой особенной миссии. И моя жизнь – как и жизнь каждого из нас, людишек, – есть просто способ существования белковых тел. Немногим отличающийся, по сути, от размножения и гибели плесени.

Думать, что ты можешь повлиять на судьбу человечества, – самонадеянно и опасно. В моем случае – опасно смертельно. Потому что означает – заноситься перед лицом Бога или Судьбы (смотря в кого ты веришь). Но! В кого бы ты ни верил, он или она (Бог или Судьба) – словом, высшие силы – заносчивых карает, и весьма жестоко. К примеру, только раскрылился человек управить судьбой если не всей планеты, то огромной страны – как вдруг, бах, инсульт, и ничем он уже не управляет, а, напротив, колясочкой инвалидной вместе с ним, прикованным, нянечка рулит. А он радостно мумукает, пытается объяснить, куда его катить надо.

В моем ведь случае особо опасно заноситься. Потому что на жизнь одного, отдельно взятого человека (или группы людей) я повлиять как раз таки могу. Это не отрицается ни мной, ни кем иным из знающих меня товарищей. (Другой вопрос, насколько благотворно в конечном итоге мое влияние, но если мы эту тему начнем обсуждать, боюсь, разговор до завтрашнего утра не кончится.) Когда у тебя действительно есть способности не просто вернуть загулявшего мужа в семью, но и заставить его заново полюбить благоверную – если об этом всерьез задумываться, то недалеко до идеи, что ты, скромный человечишко, равен богам. А вот это как раз опаснейшее заблуждение. Которым я, повторюсь, не страдаю.

Подобные иллюзии исчезли у меня давно. А вот прожить самому вкусно да достойно – другое дело. Ну, может, хорошим людям чем-нибудь помочь. Это мне по силам. Но в подобных устремлениях я не слишком отличаюсь от большинства землян.

Поэтому свой весьма странный талант я давно уже не воспринимаю как нечто супер-пупер-особенное. Просто кому-то Бог вручил при раздаче удивительно гибкий позвоночник, и он зарабатывает на арене человеком-змеей. Кому-то (как Сименсу) он выдал умение считать, как ЭВМ. Кому-то – талант и страсть к бизнесу, как моему отцу, а мне вот… Даже не знаю, как определить одним или хотя бы двумя словами мои таланты. Третий глаз? Экстрасенсорика? Ясновидение? Эти слова настолько затасканы и скомпрометированы мошенниками, что их даже произносить не хочется. К тому же сии термины довольно неполно и слабо отражают суть моего дарования. Я лично свою способность называю Дар. Слишком самонадеянно, да? Но я же даю это определение про себя и не кричу о том на каждом перекрестке. К тому же сотни людей могут подтвердить: дар – не дар, но определенные способности у меня и впрямь имеются. И потому безо всякой особой рекламы, только благодаря легчайшим, инспирируемым Сименсом слухам – в каждом новом городе меня начинают ждать. И даже раздувать вокруг моего грядущего визита ажиотаж.

Особенно – в городе моего детства.

 

Варвара Кононова

Мой командир, полковник Петренко, звонит мне когда заблагорассудится. Если он на дежурстве и хочет что-нибудь сказать в три часа ночи, он не комплексует. Снимает трубку и набирает мой номер. А когда я однажды попыталась втолковать ему, что у меня есть право на отдых и какую-никакую личную жизнь, полковник поставил меня по стойке «Смирно» и вдохновенно прочел короткую, но жесткую лекцию на тему что я: а) являюсь военнослужащей; б) наше подразделение, согласно наставлению, находится на постоянном боевом дежурстве и в) сверхсекретная комиссия, где мы с ним оба, между прочим, служим, обязана самым оперативным образом откликаться на вызовы времени. Потом он сказал: «Кругом», и… и как ни в чем не бывало продолжил в дальнейшем свою практику. И я смирилась. Не потому, что сильно верила в уже изрядно побитую молью миссию нашей комиссии, нет. А во многом потому, что ночные петренковские звонки все ж таки звучали нечасто – раз в месяц в среднем. Можно потерпеть. К тому же полуночные разговоры с товарищем полковником были по меньшей мере занимательны. Или даже полезны.

Сегодня он позвонил всего-то полпервого – я еще даже заснуть не успела, медитировала над книжкой. Всякий раз полковник начинал свои ночные разговоры с одной фразы:

– Спишь?

– Чего хотели, Сергей Александрович? – совсем не по-уставному отвечала я.

– Твой подопечный начал активничать, – мрачно молвил Петренко.

– Какой из?.. У меня подопечных много.

– Данилов. Алексей.

– А-а, тот парнишка из Москвы! Горящее дерево и прохождение сквозь стену в аэропорту Шереметьево?

– Да, и он уже далеко не парнишка. Я прикинул: ему за тридцать перевалило.

– Что он натворил?

– Собирается на родину свою, в Энск.

– Ну и что?

– Как – что? – начал заводиться полковник. – Там живет… Забыла?

– Ах да. Но Данилов уже бывал в Энске.

– Да, но тогда ей одиннадцать лет было. А он в свой прошлый приезд там собственную свадьбу праздновал.

До меня потихоньку стало доходить, чего опасается мой командир, и меня пронзил, словно электрический разряд, острый приступ страха. Но я все-таки пробормотала:

– Ну, раз собрался – значит, пусть себе едет…

– Ты что, не понимаешь, Варвара, что им ни в коем случае нельзя встретиться?

Теперь я в голосе Петренко услышала слабый, но отголосок того, чего я еще никогда в его речах не слыхивала (а в очах не видывала). А именно – страха.

– Все равно вероятность очень мала, – проговорила я, – в Энске населения тысяч двести живет. А то и триста.

– А если у них есть… – начал было полковник, но оборвал себя и сказал достаточно жестко: – Короче, чтобы эти двое повстречались, нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Ни за что. И я тебя уполномочиваю на применение любых методов. Вплоть до… – Пауза, тяжелое дыхание в трубке, а затем: – Вплоть до физического уничтожения.

– Значит, я должна ехать следом за Даниловым?

– А ты сомневалась?

– Он знает меня в лицо, товарищ полковник.

– А ты не светись. И потом: что, я тебя должен учить искусству маскировки?.. В общем, выезжай немедленно. Я попрошу заказать тебе билет на самый ранний утренний рейс.

 

Алексей Данилов

Я напрасно внушал себе, что мой вояж в Энск – это ПРОСТО ПОЕЗДКА. Одна из многих. Обычные гастроли, и ничего более.

Что ошибался, я понял, уже сходя с трапа. В тот момент, когда миновал стюардессу, дежурившую у люка, сказал ей «спасибо» за полет, ответил на ее резиновую улыбку – и ступил на первую ступеньку лестницы.

Я почувствовал родной запах. Он проник в меня. Теплый и влажный воздух. Аромат полыни. Благоухание, знакомое мне с детства. С самых первых моих лет.

И еще – родной пейзаж. Пустое, как стол, летное поле, а дальше – кусок степи с выжженной на солнце травой. И еще дальше – море: синяя полоска.

И, мгновенно, вспышкой: я бегу по берегу, а навстречу мне – мама. Я, наверно, маленький, потому что вижу ее снизу вверх. А она улыбается и простирает ко мне руки. А за ее спиной – удаленной полоской, как сейчас – море.

– Ну, проходите же! – вырвал меня из забытья возмущенный голос за спиной. Картинка, необыкновенно ясно вспыхнувшая перед моим внутренним взором, исчезла, вибрация погасла, я побежал по трапу вниз, чтобы не задерживать нетерпеливую женщину позади меня, а также прочих пассажиров.

Я забрался в автобус, заполненный людьми и вещами, и, боясь, что на меня опять нахлынет, постарался сконцентрироваться на постороннем.

Вот, к примеру, девушка. Надо просто избегать с ней контакта глазами и молвить что-нибудь нейтральное:

– А здесь совсем теплынь. Наверное, купаться можно.

Девушка отвернулась. Посадка ее головы выражала легкое высокомерие. Она находилась еще в том юнопровинциальном возрасте, когда всякие обращенные к ней слова мужчины воспринимаются как попытка кадриться. Потому и отвернулась, что мои потуги показались ей недостаточно впечатляющими. Я мог посмотреть ее, понять и обнаружить, какие, например, мужские слова и поступки подействуют на нее бронебойно, стопудово, на все сто процентов – но зачем? Зачем она вообще нужна мне? Только как отвлекалка от прошлого. От этого пейзажа с морем на заднем плане. От этого запаха. От детства. От воспоминаний.

Меня должен был встретить Сименс. Но для начала мне требовалось пройти через здание аэропорта. И в тот миг, когда я спрыгнул со ступеньки автобуса, увидел справа новое здание аэровокзала: бетон, тонированное стекло, двадцать первый век. А слева – здание аэропорта старого, каким я его, оказывается, помнил. Воздушные ворота в моем старом городе были совсем другой архитектуры, чем нынче. Сооружение со шпилем, в стиле сталинского ампира. Чем-то похоже на провинциальный железнодорожный вокзал. Слегка приземленный морвокзал в Сочи. Или – сильно уменьшенный Северный речной порт в Москве. Масштаб меньше, социалистический пафос тот же. Ложноклассические колонны, завитки – в детстве они казались мне кремом на бисквитном торте.

И опять – мгновенный и неконтролируемый нырок в прошлое. (Эх, зря я сюда вернулся!)

Мы – тогда еще моя семья – находимся внутри аэровокзала. В каком-то отдельном (от прочих пассажиров) помещении, по-советски роскошном: красные портьеры, громоздкие кресла в белых чехлах, пузатый цветной телевизор под потолком, а на буфетном столе, на скатерти – питье и закуска: бутылки «Буратино», жигулевского пива, бутерброды с ветчиной, сыром и икрой. Еда и питье не куплены нами, но в то же время их никто не продает. Как на пикнике: подходи и бери, сколько хочешь.

Теперь, с высоты нынешних лет, я понимаю, чем была та комната в старом здании аэровокзала, – депутатской она называлась. ВИП-зал по-советски. Значит, мой отец тогда уже дослужился до депутатской комнаты. И мы там – втроем: отец, мама и я. Какой это год? Мои воспоминания на более ранний срок, чем восемьдесят первый, не простираются. Значит, идет год восемьдесят второй, третий или четвертый. Мне – лет пять.

Родители такие молодые-молодые. Я вижу, как отец откупоривает бутылку и разливает им с мамой по рюмкам коньяк. А она наливает лимонад мне и кладет для меня щипцами на тарелочку бутерброд с черной икрой. Я никогда не видел раньше черной икры. Она меня пугает. На белом аппетитном хлебе, на ярком размазанном масле – кучка чего-то иссиня-черного. Никогда не ел ничего подобного.

– Не хочу я этого! – Я кривлюсь и отталкиваю тарелку.

– Дурачок, – смеется мама, – это же икра, дефицит, надо кушать, пока дают.

– Не надо, не надо, – шутливым тоном говорит отец, у него прекрасное настроение, – не дай бог, понравится ребенку деликатес, что мы тогда с ним будет делать? Не прокормим! Давай лучше выпьем за начало нашего отпуска! – И он чокается своим коньяком с маминой рюмкой и лихо опрокидывает свою.

А мною овладевает бес противоречия. Как?! Папа говорит: не ешь – значит, надо попробовать.

Поэтому я осторожно беру с тарелки бутерброд и еще более осторожно надкусываю, а потом жую, прислушиваясь к своим ощущениям. И – отец был прав, мне начинает нравиться, я откусываю еще кусочек, потом еще и быстро съедаю все. Мама смотрит на меня и тихо смеется. В тон ей улыбается отец. Я замечаю это и надуваюсь. Мне хочется добавки икры, но теперь, после смешливой реакции родителей, совестно просить. А тут и ситуация меняется: к столу подходит властная женщина с пышной прической – обычно такие дамы, я уже успел заметить, шумные, высокомерные и нахальные. Но эта говорит папе тихо и даже угодливо:

– Сергей Владиленович, проходите, пожалуйста, на посадку.

– Сколько с меня? – спрашивает у женщины отец, и я испытываю приступ разочарования: оказывается все эти яства, «Буратино», коньяк и икра, что стояли на столе, не бесплатны (как я подумал вначале).

– Рубль восемьдесят пять.

Отец протягивает тете деньги, говорит:

– Сдачи не надо.

– Ой, да ну что вы, Сергей Владиленович, – смущается дама.

Мама берет меня за руку. Прикосновение ее руки приятно, и я вдруг испытываю приступ счастья: я – с родителями, и мы все вместе куда-то едем! Чего еще могу я желать? Чего еще может желать ребенок?

Я очнулся уже на выходе из здания вокзала. Я не помнил, как прошел вместе со всеми пассажирами в двери, и лиц встречающих, и как меня атаковали частники. Из моего времени – здесь и сейчас – исчезло добрых пять минут. Я был в прошлом. Может быть, я, наоборот, не зря сюда приехал? От нырка в детство осталось освежающее чувство, как от купания в море или короткого дневного сна. Может, я припаду к корням? Напитаюсь тут, в родном Энске, душевной силой?

Меня встречает Сименс. Он крутит на пальце ключи от машины – мелькает брелок «Мерседеса» – и говорит мне дурашливо:

– Такси недорого! Энск, Архипка, Джубга, Геленджик, иномарка, кондиционер, поедем быстро, дешево!

– Поедем, поедем! – Я сжимаю Сименса в объятиях.

Я люблю его, мне хорошо с ним. В самом начале нашего знакомства я научил его ставить защитный блок («стакан»). Я нисколько не возражал – даже, наоборот, советовал ему при необходимости устанавливать данную защиту от меня. Могу себе представить пренеприятное ощущение работать с начальником, который в любой момент может заглянуть к тебе в голову! И хоть я обещал ему никогда без спросу к нему не входить – кажется, он мне все-таки до конца не верит. И правда, тяжело удержаться от искушения. Взять и проверить: все ли у него с делами в порядке.

Я ему к тому же пару других, несложных фокусов показал. Он был страшно благодарен.

Сименс предан мне. Конечно, он и зарабатывает на мне неплохо, но не обкрадывает меня (что редкость по нынешним временам). В честности и преданности моего импресарио я мог убедиться, пару раз тайком раздвигая для интереса его защиту. (Неужели я поставил бы ему блок, с которым сам не смог совладать!) Да, он отчитывается мне до копеечки. Основная мотивация: «Зачем воровать по мелочи, когда я с Даниловым такие деньги зарабатываю! Не дай бог проверит (он ведь экстрасенс), и я синекуры лишусь. Таких, как я, много, а Данилов – один».

Но я тоже без такого человека, как Сименс, пропал бы. Он и в Москве мою работу планирует. И вообще избавил меня от всяческого выяснения отношений с клиентами. Он очень старается, чтобы в средства массовой информации не прошло ни одной утечки обо мне. А если вдруг подобное случается, мобилизует все свои связи, чтобы информацию локализовать и нейтрализовать. И в то же время поощряет устное народное творчество – не дает совсем затухнуть слухам обо мне. Да, в коллективном сознании соотечественников я должен пусть краешком, но постоянно присутствовать. Гастроли тоже полностью лежат на нем. Заказать гостиницу. Взять напрокат машину. Арендовать кабинет. Наладить питание. Устроить нам с ним достойный отдых, какую-никакую культурную программу. Наконец, обеспечить явку – а значит, запустить в высшее городское общество слух о моем скором приезде. Мы же не расклеиваем афиш подобно Остапу Бендеру: приехал жрец, сын Крепыша, любимец Рабиндраната Тагора и т. д.

Поэтому в очередной город на нашем пути мой друг и импресарио прибывает обычно за неделю, а то и десять дней до меня. Он селится во втором по крутости номере лучшей местной гостиницы (самые крутые апартаменты он, естественно, оставляет для меня), разъезжает на машине представительского класса и обедает в шикарных ресторанах. Но все расходы на его командировки, я считаю, окупаются. Уже хотя бы тем, что в канун моего приезда в узких кругах города начинается легкий ажиотаж, а расписание приемов рассчитано с точностью до получаса. Каждодневно, об этом публике становится доподлинно известно, я работаю ровно с семью человеками, ни одной персоной больше дополнительно. В неделю получается тридцать пять душ. И не принимаю никого. А ничто не является для русского (бывшего советского) человека большим стимулом, чем любого рода ограничения и дефицит.

Но прежде чем я заселюсь в гостиницу, я обязательно в каждом городе прямо по пути с аэродрома заезжаю в одно место. Сименс прекрасно знает о моем обычае. И соответственно планирует поездку.

Мы всегда берем машину без шофера. Нам не нужны лишние, случайные свидетели нашей внутренней кухни, ведь именно в авто нам нередко требуется втайне поговорить. Вот и сейчас, разместившись за рулем «мерса», Сименс сказал, скорее утвердительно, чем вопросительно:

– Едем, куда обычно.

Я кивнул.

Православный собор в Энске помещался возле рынка.

Он действовал, даже когда я был маленьким. Его – по-моему, единственный в городе – не прихлопывали во все годы советской власти. Однако же в мои детские годы я не был там ни разу. Напротив, когда случалось (нечасто) проходить мимо, меня всегда пугало, если кто-то открывал высокую и тяжелую дверь, и на меня обрушивался запах, свет и голос церкви: свечи, хоровые песнопения, ладан. Наверно, правильно говорила моя крестная (в том числе, получается, и обо мне): «Разве дети – ангелы? Они – бесенята!» В Храм (с большой буквы) меня привела именно она, и было это уже в Москве. И с тех пор церковь (с маленькой буквы, как строение, а не институция) для меня, ко всему прочему, является лакмусовой бумажкой: раз она меня принимает, раз я могу войти сюда без корч и скрежета зубовного – значит, не все еще для меня потеряно. И, значит, я, хоть и богопротивным ремеслом занимаюсь, не окончательно перебрался на сторону темных сил.

Вот и сейчас я горячо и с чувством прочел молитвы, а потом попросил прощения за то, что имею самонадеянность брать на себя если не миссию Бога, то ангелов его. «Если дар мой – от Тебя, вразуми, как мне лучше воспользоваться им. Если он – от дьявола, то дай мне знак, и я отрину его!»

Но тихо, прохладно и пустынно было в церкви. Заутреня закончилась, до вечерней службы было далеко. Потрескивали свечи перед иконами, матушка, торгующая в лавке, углубилась в псалтырь, другая – вытирала тряпкой широкие подоконники. Я положил в ящик для пожертвований все, что было у меня в кошельке. Щедрое подаяние – то была еще одна малость, которой я пытался откупиться от Бога и от Судьбы.

Сименс ждал меня на улице. О религии мы с ним никогда не говорили, и какого он вероисповедания (или атеист), я не знал. Однако так уж повелось: во время моих визитов в церкви он дожидался снаружи. Может, мой менеджер просто не хотел мешать.

– В гостиницу? – спросил он.

Я молча кивнул, натягивая бейсболку.

Больше никаких видений из прошлого мне в тот день, слава Создателю, не являлось.

 

Варвара Кононова

Уже в полвосьмого утра я сидела в кресле воздушного извозчика, направляющегося в Энск.

Полковник все годы моей службы в комиссии школил меня, чтоб я принимала решения быстрее. Не рефлексировала (как выражался он). Не тормозила (как про себя добавляла я). Кое-чему за десять лет я, сказать самокритично, обучилась. Вот и сегодня: после того как Петренко сообщил мне чудо-новость, что мой подопечный отправился туда, куда ему ездить совершенно не следовало, я молвила: «Вылетаю туда немедленно. Разъездную «Волгу» подошлите». Мой командир аж крякнул от удовольствия: какая я стала стремительно мыслящая и борзо действующая. А я рассудила просто, в две минуты: ехать все равно придется. Причем не кому-нибудь, а именно мне. И скорей всего, завтра же. А сейчас уляжешься спать – проворочаешься полночи, потом невыспавшейся кулемой придется тащиться в аэропорт по пробкам… Уж лучше я сейчас, затемно, путь в Домодедово проделаю, возьму спокойно билет, а потом прикорну в самолетном кресле, а лучше уж – как на место приеду, в гостинице улягусь. Все равно до сегодняшнего вечера ничего в Энске не произойдет. Просто не успеет произойти.

Беда только, что покуда я у себя дома ждала разгонную машину и собирала сумку, а потом в аэропорту покупала билет, ждала регистрации, посадки и прочее, успела выпить чашки четыре эспрессо. И теперь в кресле белокрылого лайнера мне стало решительно не до сна. Что ж! Силой заставлять себя засыпать не следует. Как говорит великий человек Петренко: «Каждый час, оторванный у сна, должен радостно приветствоваться, потому что он увеличивает время сознательной жизни».

И тогда я достала из своей сумки ридер – приятный такой гаджет с памятью шестнадцать гигов. Он ничем не отличался внешне от своих собратьев, с которых продвинутая публика в столичном метро читает, прости господи, Коэльо. Однако над моим прибором серьезно поколдовали ребята из нашего технического отдела. И теперь он устроен и настроен таким образом, что доступ к его содержимому гарантированно имею я одна – мне даже никакие пароли вводить не надо, и палец прижимать к сканеру – тоже. Датчик, встроенный в видеокамеру, идентифицировал хозяйку самостоятельно, сканируя радужку моего глаза. А экран у гаджета организован так, что, если кто-то заглянет при чтении через плечо, текста он просто не увидит. Словом, английский гриф секретности «For your eyes only (только для ваших глаз)» воплощался в моем устройстве дословно. Да и гриф «по прочтении сжечь» понимался прибором непосредственно: если враг или просто любопытный вдруг попытается залезть к нему в память – тот самоуничтожится, сожжет сам себя к чертовой матери.

Когда я только пришла в комиссию – меня подобные мальчишеские штучки здорово забавляли. Сказывалось воспитание папы-генерала, который растил меня, как парня: в четыре года научил играть в шашки, в девять посадил за руль, а в двенадцать разучил приемы боевого самбо. Кроме того (как выяснилось впоследствии), они же, мои чу́дные родители, завещали мне некоторый переизбыток мужских половых гормонов.

Теперь, после десяти лет службы, причастность к великим тайнам человечества грела меня уже далеко не с прежней силой. К черту любое избранничество – если мне никак не удается нормальную семью построить. И дело не только в дежурствах: четверо суток напролет ежемесячно отдай и не греши. И не спонтанные командировки мешали, типа сегодняшней. Служба в силовой структуре, пусть сколько угодно кабинетная, всякому существу, независимо от пола, прибавляет властности и мощи. Вот и получается: я и сама по себе – далеко не мягкая-пушистая дамочка. Плюс работа делает свой весомый вклад. И получается в итоге: с мужчинами-слабаками мне неинтересно, я их презираю, и слюнки им подтирать мне не нравится. А с сильными… Ну, их еще в наши дни надо поискать. Завязать знакомство труда, правда, не составляет. Мощные духом и телом идут на меня, выпучив глаза, словно лоси во время гона. Но когда мы с подобным уникумом хотя бы на неделю вместе остаемся – такие стычки начинаются, только стук от лбов и рогов стоит.

Вот, к примеру, приходит мой любимый участковый часов в одиннадцать вечера и давай орать, вроде бы в шутку: «Эй, женщина! Твой мужик пришел! Давай, ставь борщ греть!» Сносить покорно даже юморные наезды я не умею, потому и отвечаю в тон – тоже как бы весело: «А ты где шлялся, муженек? Опять с корешами в засаде сидел? То-то от тебя пивом разит!» Когда подобные перепалки, к примеру, раз в неделю случаются – это куда ни шло, освежает. Но участковый мой ведь каждый день что-нибудь новенькое изобретал: то рубашку ему погладить, то пуговицу пришить или бутербродов на работу нарезать. Или еще хлеще: шторы в спальне, видите ли, пыльные. Я, естественно, в ответ злилась, кричала, что домашней кошечкой никогда не стану, и пусть, если ему хочется, шторы сам снимает, стирает и вешает обратно. Иногда наорем друг на друга и миримся – сначала горячий секс, а потом – вместе занимаемся домашними делами. Но часто идем на принцип. Сколько раз я с моим, так сказать, суженым разругивалась вусмерть и расходилась навсегда? Да раз уж десять, не меньше.

Теперь мы снова в разлуке – но если еще неделю назад я кричала: «Да никогда больше!» – то теперь все чаще говорю себе: «А может, мы еще разок попробуем? Может, если я терпимее и нежней к нему стану – Борька тоже не только ужин требовать будет, но и цветы дарить?» Хотя такие идеи все равно в пользу бедных. Как говаривал все тот же великий афорист Петренко, пародируя деда Щукаря: «Нутро человека – оно завсегда, рано или поздно, вылезет». И если мы с капитаном милиции участковым Борей Федосовым – два медведя в одной берлоге, вряд ли он вдруг превратится в ласкового котеночка, а я – в покорную овцу.

Что ж, женское нутро – оно тоже завсегда свое берет. Вот и я – сама собиралась в кресле белокрылого лайнера поработать, но вместо того устремилась мыслями к собственной незадавшейся личной жизни. Одно хорошо: пока погружалась в раздумины, «Боинг» незаметно для меня вырулил на взлетку, разогнался – и вернулась я в материальный мир, только когда убралось шасси, а самолет стал круто набирать высоту. Я еще пару секунд глазела в иллюминатор, а потом все ж таки углубилась в свою «читалку». Первый утренний рейс следовал полупустым, в ряду я сидела совсем одна, так что никто любопытствующий или желающий познакомиться не мог нарушить моего уединения.

Итак, проект «Бирюза» – ответственной за который меня давным-давно, еще восемь лет назад, вскоре после того, как я пришла в комиссию, сделал неугомонный Петренко. Нынче проект пребывал в стадии, что называется, активной заморозки. Мы продолжали вести наблюдение за всеми нашими подопечными – которых оставалось, как на заказ, ровно двенадцать. Всех их мы постарались рассредоточить, физически и ментально, столь далеко друг от друга, насколько возможно. К примеру, один из них по фамилии Кольцов, бывший капитан (а ныне полковник ВВС), проживал с семьей в закрытом городке Озерковске (в прошлом Свердловске-37) на Урале. С ним устроилось проще всего: ему как человеку военному попросту было запрещено в приказном порядке покидать расположение части. Другой, сугубый отшельник, охотничал в уссурийской тайге. Две подопечные, женщины, стали монахинями: одна – в Дивееве, другая – в Кириллове. Равно как и удалившийся на Афон престарелый шулер Константин К***. Все трое пользуются огромным уважением в церковной среде, поелику видения, о коих они порой сообщают своим сестрам и братиям, отличаются исключительной красотой и, главное, прозорливостью.

Вот только Данилов – самый, пожалуй, сильный из биоэнергооператоров, с кем я встречалась, – избрал полем приложения своих сил помощь людям (как он ее понимает), то есть стал кем-то вроде гастролирующего экстрасенса. И теперь он отправляется в тот город, куда ему совершенно не следовало отправляться…

Далеко не первые они были биоэнергооператоры в нашей державе, изучали их у нас чуть не с двадцатых годов.

Вообще власть – какой бы она ни была, от вождя племени до вождя народов – всегда стремится поставить непознанное на службу себе. Власть советская (а потом российская) – не исключение. Не буду поминать спецотдел при ГПУ-ОГПУ-НКВД, что возглавлял Глеб Бокий. Все его руководители в конце тридцатых были расстреляны. Но ведомство Берии ту работу по поиску, а затем использованию людей со сверхспособностями продолжило. Разве ж возможно удержаться от искушения попробовать угадать, куда нацелены красные стрелы на карте, лежащей у врага за тридевять земель в бронированном сейфе!

В огромной массе населения СССР люди с соответствующими возможностями, разумеется, имелись, и вездесущий НКВД их находил. Но оставался нерешенным вопрос: а как поставить их неземные таланты на службу прогрессивному человечеству? Ведь люди – носители тонкого вели себя, с точки зрения органов, совершенно возмутительно. Свои способности они могли проявить, а могли – нет. Или проявить, но направить их совсем в другую сторону, чем нужно было заказчику. Просто потому, что сами не умели ими управлять. Грубо говоря, чекисты приказывали человеку одаренному увидеть расположение стрелок на вражеской, удаленной и спрятанной карте. А тот тужился, пыжился, но внятного ничего сказать не мог. Хотя еще вчера иной угадывал девять из десяти карт игральных, спрятанных в заднем кармане экспериментатора. Или приказывал энкавэдэшник в белом халате разузнать про вражеский секретный план – а биоэнергооператор вместо того видел перед своим внутренним взором, что завтра «доктор» пойдет на «Аиду» в ложу Большого театра и случайно встретится там со своей первой юношеской любовью.

Однако на любые вещи, отрасли или явления, которые можно было поставить на борьбу с немецким фашизмом, а потом американским империализмом, в СССР не жалели ни средств, ни времени, ни людей. Времена стояли совсем не вегетарианские, и людям в белых халатах (сквозь которые просвечивали бирюзовые погоны) была поставлена боевая задача: определить условия, при которых биоэнергооператор может успешно функционировать.

Человеческий материал, поступил приказ, следует, конечно, экономить, но – не жалеть. В результате напряженных исследований в бывшем спеццентре под Москвой, на станции Первушино, вывели простую закономерность: способности людей, в принципе владевших тонкой энергией, резко обостряются в период их сильного душевного волнения. Мой подопечный Данилов, замечу в скобках, первую вспышку выдал в период своей страстной влюбленности. Однако трудно предположить, что у экспериментаторов из органов имелись хоть сколько-нибудь значительные запасы любви. Или эйфорической радости. Или – приподнятого ожидания. Зато чувств с противоположным окрасом было у чекистов в избытке. Страха, например.

Именно он, страх, и стал катализатором в первых людоедских опытах чекистов над иными. Соответствующие протоколы я читала с сильнейшим душевным содроганием. Взять с веселых и более-менее свободных улиц человека потому, что он тонок и слышит голос мира в неведомом для большинства регистре, а потом, приставляя пистолет к его голове, заставлять угадывать масть карты, расположенной за тридевять земель… Пфуф. Людоеды и мерзавцы этим занимались, и никакое сложное международное положение их садистские опыты не оправдывает. Не хочется о них даже думать и вспоминать.

В просвещенную и относительно демократическую эпоху Брежнева и Горбачева подходы существенно переменились. А во времена Ельцина наша комиссия пережила небывалый всплеск – закончившийся как раз перед моим приходом в ряды трагедией с проектом «Бирюза».

Вдохновителем сего исследования, кстати, опосредованно явился не кто иной, как первый президент России, который, понимаешь, уважал всяческих мистиков, экстрасенсов и прочих Кашпировских. Когда ему, ставшему рулевым великой страны, доложили одновременно с передачей ядерного чемоданчика о существовании нашего подразделения, он возбудился чрезвычайно и затребовал к себе тогдашнего начальника комиссии с подробнейшим докладом. А по результатам разговора велел денег на нас не жалеть – невзирая даже на скудный российский бюджет девяностых годов.

Нынешние лидеры страны, к слову сказать, прагматики и рационалисты. Им тонких материй не надобно – лишь бы держава нефтью и газом богатела. Комиссию нашу, слава богу, не прихлопнули – хотя у всех нас были сильнейшие опасения, что прихлопнут. Однако финансирование сократили многажды. Оттого практически все проекты наши командиры перевели в стадию активной заморозки. То есть на всевозможные «вызовы времени» вроде возможной встречи двух биоэнергооператоров отвечать мы, конечно, еще можем (экономя каждую копейку), однако нам самим, не дай бог, нельзя было высовываться и хоть какие-то исследования или операции инициировать.

Катастрофа с проектом «Бирюза» тоже весьма поспособствовала обрезанию нашего субсидирования.

Кончившееся трагедией исследование началось с не очень ожиданной, зато здоровой мысли: генетика нынче развивается бурно, вот-вот ученые полностью расшифруют геном человека. А не попробовать ли нам, поднимался вопрос, изучить иных? И определить: не содержатся ли в их замечательных организмах некие отклонения на генетическом уровне? А может, они, эти отклонения, допустим, окажутся общими для всех имеющихся в державе биоэнергооператоров?

Что ж! В девяностых самое высокое начальство признало данную идею, с которой вылезло наверх прежнее руководство нашей комиссии, продуктивной. И оно, мало того, распорядилось начать исследования и даже выделило по совсекретным статьям деньги из тощего тогдашнего госбюджета.

В то время доказанных экстрасенсов было в стране гораздо больше, чем сейчас: сказывалось наследие советских времен, когда каждый биоэнергооператор состоял под тщательнейшим надзором органов на местах и нашей комиссии. Тогда в Москву для исследований свезли тридцать шесть человек. Секретная инструкция и в ту пору строжайше запрещала двум или, не дай бог, бо́льшему количеству людей с экстраординарными способностями встречаться друг с другом. Но…

Тут самолет тряхнуло, да с такой силой, что мой «секретный планшет» чуть не улетел из моих рук.

– Наш самолет вошел в зону турбулентности, – раздался голос командира по трансляции. – Просьба занять свои места и застегнуть привязные ремни.

 

Алексей Данилов

После того как Сименс меня разместил – разумеется, в люксе лучшей гостиницы города, – он вывел нас поужинать в ресторацию. Ресторан тоже был не из дешевых. Мои привычки антрепренер знает. В том числе, что перед началом работы я никогда не стремлюсь к уединению. Например, к отдельным кабинетам в пищевых точках и прочему. Наоборот, чем больше людей снует вокруг – тем лучше. Мне ведь надо в новом городе настроиться на волну окружающих. А она – эта волна, нерв или драйв, не знаю, какое слово подобрать, – в каждом достаточно большом населенном пункте своя и на прочие непохожа. Пульс Энска мне нравился. Он был южным, горячим, бодрым – аж слегка захлебывающимся. Чувствовалось, что люди здесь проживают нетерпеливые, бойкие, любящие черпать жизнь полной ложкой. А может, мне просто вспоминались флюиды местности, что я впитал в детстве, и оттого чувствовал себя здесь, как дома. Будто в детстве, когда вечно куда-то спешишь и каждый день надо сделать сто дел.

Кулинария Энска всегда походила на его жизненный стиль. Главной ее фишкой было острое, перченое, горячее. Однако раньше, в моем детстве, солености и острые блюда делались дома искусными руками местных умелиц. Моей, например, мамы. Мариновались помидоры, замачивались яблоки, перемалывалась в мясорубке баклажанная икра. Теперь частные рецепты выползли в меню ресторанов. Мы попросили у официантки, жгучей матроны, подать что-нибудь «острое, национальное». Взяли в итоге для разгона солений: моченые куски арбуза и яблоки, маринованные баклажаны и перцы. Заказали также на двоих блюдо под названием «ведро раков» – которое и впрямь представляло собой громадную гору только что сваренных членистоногих, поданных в оцинкованной посудине. Под такую закуску грех не выпить ледяного пива или водочки из запотевшего штофа, скажете вы, и угадаете, но только наполовину. Сименс – да, он ни в чем себе не отказывал, вытребовал у официантки одновременно и янтарного, пенного напитка, и прозрачного, ледяного. А вот я – остерегся.

Перед работой – как, впрочем, и во время нее – я не пью. Полный сухой закон. Пробовал я «для вдохновения» поддавать в процессе своего хоть и необычного, но труда. Результат выходил самый плачевный. Я путался, потел, ошибался, видел не то, шел не туда… Словом, после двух-трех экспериментов с горячительным я от спиртного практически полностью отказался. И не только во время гастролей, но и вовсе. Что поделаешь. Оперные певцы, вон, чтобы свой дар сохранить – голос, – в шарфики кутаются, на морозе не разговаривают, да и совсем стараются на холоде не бывать. А я про себя понял: чтобы собственную способность не потерять – не следует принимать внутрь всяких расслабляющих или мобилизующих препаратов.

Честно говоря, по данному поводу я уже и не страдаю. И выпивающему Сименсу особо не завидую.

Тем более что вкусная, сытная еда, а также граждане, прикладывающиеся рядом к рюмкам, заводят меня настолько, что иному такого состояния с помощью водки не достичь.

Мы с Сименсом чистили богатырских раков, ведро уж подходило к концу – равно как двухсотграммовый запотевший графинчик. И тут мой антрепренер и приятель вдруг спросил:

– Слушай, Алеша, а загробная жизнь есть?

– По-моему, вопрос явно не по адресу. Зашел бы в тот храм возле базара – тебе бы батюшка все толково разъяснил.

– Я не хочу батюшку. Он мне растолкует, как ему по службе положено. А я хочу по правде.

– Мне-то откуда знать.

– Кому, как не тебе.

– Меня в такие сферы пока не звали.

– Ну, у тебя хотя бы гипотезы имеются?

– Что тебя, Сименс, вдруг в одиннадцатом часу ночи на такие разговоры сурьезные потянуло?

– А когда еще? Начиная с завтра, по утрам ты уже будешь озабоченный, а вечерами – затраханный. Не побеседуешь. Я порой даже за столом хлеб передать у тебя боюсь просить. А потом – в Москву, а там мы и не общаемся лично, если ты не помнишь. Все – электронная почта, в лучшем случае телефон.

– А почему тебя вдруг этот вопрос заинтересовал?

Сименс ответил, не думая, с обезоруживающей прямотой, вызванной, очевидно, выпитым графинчиком:

– Старый становлюсь. Умирать не хочется.

– А кому хочется… По этому поводу, знаешь, есть у меня одна-две гипотезы – но это исключительно мои собственные умопостроения, – никто мне их не нашептал и не внушил. И вообще: никаких диалогов с высшими силами я, как ты знаешь, не веду.

– Понятно-понятно. Но тем интересней твое личное мнение. Незамутненное, так сказать, приказами высших сил.

– Старый ты плут и прохиндей. И льстец.

– Все равно, Алеша, ты вот меня оскорбляешь – а я хочу услышать твое суждение.

– У меня гипотеза такая: мы, какие мы есть, со всей нашей памятью, мечтами и помыслами, – всего лишь информация.

– Это как?

– Ты флэшками пользуешься? Впрочем, что за вопрос. Я знаю, что пользуешься. Ну, и скажи, что с информацией на флэшке бывает, когда ее выкинули, испортили, раздавили?

– Портится она.

– А если данные с нее перед этим в какой-нибудь компьютер переписали?

– Останется в компе.

– Вот именно. И если комп сделан из неубиваемых элементов – какой-нибудь дата-сервер с двойным, тройным дублированием, – будет жить сия информация, Сименс, вечно.

– Мне нравится твоя аналогия, Алеша, – задумчиво проговорил мой собеседник.

– Спасибо.

– Вопрос, значит, только в том, найдется ли Кто-то, чтобы перекинуть твою информацию с флэшки, то есть с нашего бренного тела, на Большой и Очень Центральный Процессор.

– Да, Сименс. Есть и еще один вопрос: а будет ли твоя или моя информация представлять интерес? Столь большой, чтобы ее переписывали на этот компьютер и хранили вечно?

– Это как бы вопрос об аде и рае.

– Наверно. Но это все мои дилетантские построения.

– Нет-нет-нет! Человек, который видит людей насквозь, не может ошибаться.

– Благодарю тебя, конечно, Сименс, и за «насквозь» и за «не может ошибаться», но ты бы лучше в церковь сходил.

– Я лютеранин.

– Да? Я и не знал. Тогда собор Петра и Павла в Старосадском переулке ждет тебя.

Во все время нашего богословского диспута я исподволь посматривал, чем заняты прочие посетители ресторана – а их было много, почти все столики заняты. Еще бы – четверг, вечер, почти что конец рабочей недели. Гости заведения проводили время, как и положено визитерам кабака: пили, дымили, ели, кадрились друг с другом. Однако при этом я чувствовал исходившую от них некую эманацию. Она была направлена на меня, и я от нее ощущал неудобство – вроде чесотки. Наконец, я сформулировал, в чем оно, неудобство, заключалось. Некоторые из местных, поблизости сидящие, слишком большое на наш столик внимание обращали. Я бы понял, когда подобное происходило бы в конце моих гастролей. Но в первый же день? Когда я еще ничего не показал? Ничем не удивил? Да, Энск мой родной город – но я так давно уже не был здесь, и у меня практически никого тут родных и знакомых не осталось. Я, конечно, мог бы просканировать не в меру любопытствующих и разобраться, чем вызван интерес ко мне ресторанной публики. Но зачем тратить усилия, расходовать свой дар по пустякам?

– Послушай, что они на меня так пялятся? – ворчливо, словно примадонна, бросил я Сименсу.

– Пиар у тебя хороший, – мгновенно ответствовал мой спутник.

Официантка во все время нашего разговора о душе и флэшках маячила в районе бара с чрезвычайно загадочным и предвкушающим выражением. Чувствовалось, что только хорошее воспитание (а скорее, ресторанная школа) мешает ей прервать наш с Сименсом высокоумный диалог – ведь у нее, ох, имелось, что нам сообщить, прямо с языка срывалось. И как только градус нашей беседы чуть снизился, она подрулила к столику. Однако начала, как положено воспитанной девочке, издалека:

– Десертик не желаете? Есть домашний мармелад, блинчики, шарлотка, тирамису.

– Как насчет раков в шоколаде? – ухмыльнулся чуть перебравший Сименс.

– Если предпочитаете стиль фьюжн, могу предложить сыры с изюмом и вареньем, – мгновенно отыграла официантка. – Или свинину с мандаринами в апельсиновом соусе.

Они вообще люди остроумные и быстрые, жители моего Энска. Швы́дкие, как говаривал мой дед.

В итоге я заказал, как бы в память о моей маме, торт «Наполеон» местной выпечки, а Сименс ограничился капучино.

И тут подавальщица чуть склонилась ко мне и молвила:

– Тут с вами поговорить хотят. Тет-а-тет. Можете уделить внимание даме?

– Поговорить? О чем? – мгновенно напрягся Сименс. В его обязанности как антрепренера входило, чтобы никто не попытался получить мою консультацию даром или в обход очереди. Впрочем, иногда я бесплатно все-таки принимал – когда видел, что человек действительно не может заплатить и ему моя помощь чрезвычайно нужна. И каждый раз Сименс бурчал на мою благотворительность.

– Есть здесь люди, которые вашу матушку помнят, – таинственно проговорила дама.

И правда: ведь мы вступили на территорию города – может быть, единственного на Земле, – где моя биография как частного лица означала больше, чем все мои экстрасенсорные способности, вместе взятые.

 

Варвара Кононова

Первым делом я показала портье свое удостоверение. И так как в природе не было никаких ксив, что подтверждали бы мою (как и других сотрудников) службу в комиссии, документ был «всего-навсего» корочкой капитана ФСБ. Впрочем, этого оказалось совершенно достаточно, чтобы портье проникся.

– У вас поселился Алексей Данилов? – спросила я.

– Минутку. – Клерк резво полистал компьютерную базу и отрапортовал: – Никак нет.

– А некий Сименс, Павел Мартинович?

– Тоже нет.

– Понятно, – вздохнула я вроде бы удрученно. – А мне нужен номер, пока на сутки, дальше будет видно.

Разумеется, мне ни в коем случае не годилось оказываться с моим подопечным в одной гостинице. Все-таки мы с ним виделись – пусть десять лет назад, но тем не менее. Я-то, понятно, Данилова не забыла – я его, можно сказать, куратор. Но ведь и он меня встречал в ситуации для себя экстремальной. И числил врагом или по меньшей мере противником. К тому же при его способностях… Да, наверно, он узнает меня, если мы снова вдруг столкнемся лоб в лоб. В огромной Москве случайной встречи можно не бояться – а вот в Энске, пусть даже в разных гостиницах… К тому же в данном случае против меня играла моя внешность. Полковник Петренко, когда мы с ним, можно сказать, подружились, сообщил по секрету: когда рассматривался вопрос, брать ли меня в оперативный отдел комиссии, кадры были очень против – ввиду моей выделяющейся и запоминающейся внешности. «Вот научный отдел, – говорили там, – другое дело! А на оперработе не годится: девушка – сто семьдесят семь рост, и вес, мм, тоже росту соответствует». – «Вы страшный человек, товарищ полковник, – помнится, сказала я ему тогда, – вы даже знаете мой вес». – «И не только вес. Объем вашего, хмм, ай-кью, тоже».

В сущности, вот на таких отношениях – товарищеских, веселых, доверительных – и держалась наша служба. Да на том, что временами она была жгуче интересной. А на чем еще? Не на денежном же довольствии – узнав о размерах которого вот этот портье (подобострастно сейчас на меня глядящий) помер бы со смеху?

– Простите, вам номер с видом на море? Или в сад?

«Какой там сад, – подумала я. – Три чахлых тополя да две пятиэтажки».

– На море. И повыше.

– Сделаем.

Внутри гостиница полностью оправдывала ожидания, которые навевал интерьер: слегка подкрашенный советский стиль. С ума сойти, в номере даже проводной громкоговоритель имелся! А еще холодильник «Юрюзань» ростом с карлика и чугунная ванная с потертой эмалью. Впрочем, из кранов текла и горячая, и холодная вода, а ветер с моря задувал в щели оконных переплетов довольно умеренно. Что еще нужно бедной командированной!

Я не успела развесить кофточки с брючками в скрипучий шкаф – зазвонил телефон. Я глянула на дисплей – черт, Боря Федосов. Минуту подумала, потом решила все-таки ответить.

– Ты где? – жестковато вопросил он.

– А почему тебя это волнует? – Я тоже умею быть жесткой.

Он немного снизил градус противоборства:

– Варя, ты мне нужна.

– Зачем? Сварить макароны? Застелить постельку?

– Постельку? Да, тоже. Это, можно сказать, самое главное в нашей жизни.

– Послушай, мы, кажется, с тобой договорились: между нами все кончено.

– Нет, Варя! Ничего мы не договорились! Ничего не кончено! Ты где? Давай встретимся, поговорим.

– Я на задании.

– Плевать. Я подъеду.

– Меня нет в Москве. Я в командировке.

– Ах, в коман-ди-ров-ке! – глумливо протянул он. – Это так называется! С кем же ты, интересно, командировалась? Кто твой партнер?

– Пошел в лес, Боря. – Поживешь с такой персоной, как капитан МВД Федосов, еще и не такому лексикончику выучишься. Я нажала на «отбой» и трубку решила больше не брать. Он звонил еще три раза – я не отвечала. Спокойно развесила кофточки и брючный костюм в шкафу. Потом опять позвонили – номер был незнакомый, московский, и я подумала, что это насчет размена папиной генеральской квартиры. Черта с два – это снова оказался Федосов.

– Прости меня, Варя. Я виноват. Я леплю всякие глупости. Но это от того, что я хочу быть с тобой. Когда я представлю, что ты уйдешь, а я останусь один, голову теряю. Мне хочется рвать и метать.

– Вот именно, – вздохнула я. – Рвать и метать. А я хочу – нормальной, спокойной жизни.

– Подожди! Я неправильно выразился! Ну, дай мне еще хотя бы один шанс!

– Ладно, я приеду, поговорим.

– Нет! Давай сейчас! Ты где? Я сейчас сам приеду!

– Я же тебе сказала: я в командировке, далеко.

– Да?! Ловко придумала. Ну-ну. Я ведь сейчас пробью твой номер и узнаю, где ты находишься, и если выяснится, что ты опять у своего полковника, то я…

– Иди ты в сад, Боря! – второй раз на протяжении получаса послала я Федосова и второй раз на полуслове бросила трубку.

Опять купилась на его разводки! Подумать только! Теперь он меня к полковнику Петренко вздумал ревновать! Полковник, ха. Я, может, и хотела б разделить свою жизнь с Сергеем Александровичем, невзирая на то что он на десять лет меня старше и на шесть сантиметров ниже ростом. Да только полковник настолько самозабвенно любит своих девочек, жену Ольгу и дочку-подростка Юлю, что, невзирая на добрые товарищеские отношения между нами, места для меня в его сердце уже никак не остается. А этот идиот Федосов! Больной он, что ли? Бред ревности у него? Как только переаттестацию в полицию прошел? Он один раз увидел, как мы с Петренко вместе возвращаемся с обеда! И накрутил в своей голове неизвестно что!

Нет, поняла я вдруг с грустной безнадежностью, ничего у нас с Борей больше не склеится. Ничего и ничего. Признавай, Варька, – ты опять осталась одна.

Слезы вдруг стали душить меня, и я бросилась ничком на кровать. Если уж плакать, то надо выплакаться до донышка. И я ревела, а ветер с моря свистал в оконных щелях и мотал веревку с прищепками, предусмотрительно натянутую администрацией гостиницы на балконе.

 

Глава вторая

 

Алексей Данилов

Если Господь дает что-то (а я все ж надеюсь, что мой дар дал мне Господь), он что-то и отнимает. Если твои способности приносят деньги, известность, комфорт – не может быть, чтоб ты пользовался им безнаказанно. В моем случае расплата – неожиданные обмороки, потери памяти. Они настигают меня внезапно (но только не во время работы) и длятся порой несколько дней. Самый долгий и тяжелый приступ случился, когда умерла мама. То был, кстати, одновременно и самый первый приступ моего беспамятства.

Поклонники латиноамериканских сериалов могут сделать вывод, что на меня, сиротинушку, так повлияла гибель самого родного человека. Потрясенный, я, дескать, стал сызмальства страдать неким загадочным заболеванием. Отсюда возник мой дар. Однако ж я не любитель «мыльных» опер. И ежели врачи в один голос говорят: этиологический фактор потери памяти неясен – значит, так оно и есть.

Из тех времен, когда умерла мама, у меня в памяти сохранилось лишь одно воспоминание: мы с отцом сидим на заднем ряду самолета «Як-42». Он везет меня в Москву, лечить. Маму уже похоронили, но я не помню ни тела, ни гроба, ни похорон, ни поминок. Может, и впрямь то была защитная реакция организма. Но в таком случае он, организм, умнее или подлее меня – потому что я бы, конечно, хотел последний раз увидеть мамочку.

Не довелось.

Поэтому, когда в ресторане в Энске мне сказали, что хотят поговорить о моей маме, я сразу клюнул. Сейчас, по прошествии более чем двадцати лет, воспоминания о ней больше не доставляли мне боли – только печаль и ностальгию.

– Хорошо. Пусть она подойдет, – сказал я официантке. – Ты не против? – довольно формально спросил я у Сименса.

– Я не за, – откликнулся мой антрепренер. – Совершенно ненужные пертурбации перед неделей напряженнейшей работы.

– Брось. Может, я, наоборот, лучше настроюсь.

– Они хотят тет-а-тет, – вмешалась официантка. – Может быть, вы выйдете на террасу? Я принесу вам плед. И чайку горяченького?

– Давайте. Спасибо.

Официантка распахнула мне витрину-дверь, в кабак ворвался морской ветер, зашевелил занавесями, углами скатертей. Я вышел на террасу – море расстилалось передо мной во всем темном великолепии. В наползающем сумраке только что включили маяки, и контейнеровоз в компании с буксиром входил в порт мимо маяков и молов.

Подавальщица принесла мне чай, усадила, укутала ноги пледом – я стал похож на Рузвельта во время Ялтинской конференции.

А через минуту явилась мадам. Она выглядела южанкой – жгучая, но увядшая казацкая красота. Однако сразу создавалось впечатление, что ее точат, не находя выхода, сильные, но, пожалуй, низменные страсти. Женщина была худа (что нехарактерно для юга и ее возраста) – психологические черви сжирали ее изнутри. Я сразу пожалел, что согласился с ней встретиться – но взялся за гуж… Я приподнялся и, в нарушение этикета, первым протянул женщине руку. Я стараюсь всегда и со всеми здороваться рукопожатием. Через соприкосновение ладоней очень много информации обычно передается, и подготовленный человек изрядно может о своем контрагенте узнать. И в данном случае дама подтвердила мою догадку, что ее испепеляют чувства, которым она не в силах дать волю из-за так называемого «хорошего воспитания» и высоких требований к окружению. Подавленные фрустрации приводят ее к постоянным конфликтам в семье, на работе, в быту. Она даже нашей официантке, оказавшей ей любезность, готова была нагрубить, придравшись к мелочам. И в мой адрес готова была разразиться бранью – при том, что испытывала ко мне теплые, чуть ли не материнские чувства. Но в целом ее намерения по отношению к моей персоне являлись довольно светлыми. Она ничего не желала от меня получить – просто хотела помочь мне. Что называется, открыть глаза.

– Чаю хотите?

– Ты вырос, Алешка, – не ответив мне, произнесла она, очевидно, подготовленную заранее фразу. – Ты меня, наверно, не помнишь. А я видела тебя два раза. Она тебя к нам на работу приводила. Мы с ней в одном отделе работали. Ты такой хорошенький был, маленький.

Она запнулась, и я понял, что она хотела добавить: «Ты и сейчас хорошенький», – однако демоны порядка и хорошего воспитания не позволили ей произнести в адрес молодого мужчины комплимент – вдруг не так поймут. Я эту гражданку, конечно, совершенно не помнил. Дети запоминают обычно красивых. А она и двадцать лет назад наверняка выглядела ни то ни се. Но где-то на маминой работе она скорее всего действительно присутствовала. Комната, где мама трудилась, была огромной. Называлась: «Отдел». Столов двадцать, наверное. Почти одни женщины. Две обязательно разговаривают по двум телефонам в разных углах комнаты. На каждом столе – простыни-таблицы с цифрами. Стоят арифмометры – железные тяжелые кастрюльки, которые выдают результат вследствие вращения ручки. Кое у кого – счеты. Где-то калькуляторы – ламповые еще, питающиеся от сети, величиной с нынешний айпед.

Все пытаются мне, мальчику, услужить. Наливают чай, достают пряники, варенье, соломку. Усаживают. Даже фломастеры из каких-то секретных ящиков вынимают, бумагу раскладывают – рисуй, мол…

Так что спасибо вам, неизвестная мамина сослуживица, – вернула мне кусочек детства. Но что тебе надо от меня еще?

– Я не знаю, надо ли об этом говорить, но… Я всегда хочу, чтоб торжествовали правда и справедливость. Я о твоей маме. Ты знаешь, как она умерла?

Я ждал чего-то в подобном духе. Был готов: что здесь, в Энске, кто-нибудь эту тему затронет. Может, только ради этого сюда и приехал.

– Я-то знаю, как она умерла. А у вас что, есть другие версии?

– Тебе, Алеша, сказали, что она упала со скалы, правильно? Но вот почему она упала, ты в курсе?

– Ну, и почему же?

– Я не знаю. И я очень бы хотела, чтоб ты выяснил. И я могу дать тебе одну наводку. В то время у твоего отца завелась любовница. И, я знаю, твоя мама как раз тогда раскрыла его тайну.

Да! Беседа с правдолюбицей все-таки закончилась мерзостью, кислятиной, тухлятиной. Мне хочется схватить мою собеседницу за шею, подтащить к обрыву и тоже сбросить на камни. Но моя работа – в тесном взаимодействии с клиентами – приучила меня не давать воли своим эмоциям.

– Вы что же, намекаете, что это мой отец убил маму?

– Не знаю. А может быть – его любовница? Или твоя мать ушла из жизни сама?.. Ты большой человек, Алешенька, у тебя большие способности, неужели ты приехал сюда, в Энск, просто так? Неужели не попытаешься отыскать истину?

– Спасибо за информацию. А имя, фамилию, адрес вы знаете?

– Чей адрес? – пугается она.

– Любовницы моего отца.

– Нет, не знаю. Да его и вряд ли кто знает.

– Так, может, и не было ее вовсе?

– Нет, Алешенька, была, – проговорила дама печально. – Я это знаю. Чувствую. Честное благородное слово.

 

Варвара Кононова

Отплакавшись, я, как обычно бывает со всеми нормальными людьми, почувствовала себя легче. И поняла, что в душе распростилась с Борей. Прощай, товарищ Федосов. У нас с тобой не сложилось. И горечи, и печали по случаю расставания я уже не испытывала. Что ж, ушел один парень – придет другой.

Единственное только – годы на этих идиотов я бесцельно тратила. И временами начинала чувствовать, что меня как будто аж распирает нетерпение. Один поезд ушел, другой, третий усвистал – я все торчу на платформе, как бы не простоять здесь в одиночестве всю жизнь!

Против нетерпения, скапливающегося будто воздушным пузырем где-то в районе малого таза, имелось одно хорошее средство: работа. Тем более ее все равно мне требовалось выполнять.

Я позвонила в самую крутую гостиницу Энска. Само собой, граждане Данилов и Сименс остановились там.

Теперь осталась рутина: узнать, где Данилов будет вести свой прием. И проследить за ним. Отсмотреть, не окажется ли в числе его клиентов гражданка Вероника Климова. И не встретится ли с ней мой подопечный, что называется, в частном порядке: случайно, на улице, в кафе, на променаде. В столице мы в комиссии не заморачивались, когда двое или больше наших поднадзорных оказывались в городе в один и тот же промежуток времени. Москва огромна, шансы на случайное рандеву ничтожны. Но когда парочка вдруг очутилась в населенном пункте численностью в пару сотен тысяч – вероятность возрастает в сотню раз. До такой степени, что начинаешь думать: не дай бог.

Мне следовало идти с другого конца: пасти юную гражданку Климову. Она у нас состояла под постоянным наблюдением. Вели его местный участковый полиции и оперуполномоченный ФСБ. Разумеется, мы, комиссия, не сообщали им, в чем дело. Интерес наш к девушке был легендирован. Полковник Петренко учил (а потом еще и проверял): легенда должна быть близка к правде (но в то же время ни в коем случае на истину не наталкивать). Поэтому в данном случае прикрытие было следующим. В период обучения в вузе в городе К*** наша девушка якобы связалась с шайкой фальшивомонетчиков. Так как обучалась она на художественном факультете и обладала недюжинными способностями к живописи (что являлось чистой правдой), Климову якобы постарались привлечь к рисованию фальшивых бумажек. Она начала изготавливать макеты тысячерублевых и стодолларовых купюр – но спустя пару месяцев «работы» сама пришла в ФСБ города К***. Банду взяли. Судили. Девушка, естественно, осталась на свободе – а там и учеба подошла к концу, и она вернулась в родной Энск. И тут за ней требовалось присматривать: во-первых, согласно легенде, не ровен час, что она, вкусивши легких заработков, снова ступит на кривую дорожку фальшивомонетчицы. А может, напротив, ее найдут бывшие подельники, узнавшие, что она сдала банду, и решившие с ней расправиться. Итак, такова была легенда для местных.

Рапорты по разработке Климовой пересылали нам в комиссию, и я их регулярно читала. Конечно, по большей части они были формальностью. «Подозрительных контактов не выявлено, живет по средствам, в употреблении наркотических веществ не замечена». И сейчас мне хотелось лично поговорить с опером, что разрабатывал молодую Веронику. Во-первых, он встречался (по крайней мере, должен был в ходе наблюдения) с героиней. Во-вторых, я сама хотела посмотреть на нее. А в-третьих, не влезая в чужую компетенцию, я могла помочь организовать негласное наблюдение за Климовой – на время, пока Данилов в Энске.

Мы с участковым договорились встретиться у дома Вероники Климовой. Я оделась, спустилась в холл (портье ел меня глазами, как первогодок) и попросила его вызвать такси.

Через пятнадцать минут я уже подъехала к стоящим в ряд длинным пятиэтажным панелькам. Когда-то, лет сорок назад, эти дома, наверное, были предметом восхищения людей, что выбирались сюда из коммуналок, из изб с удобствами во дворе (и банями по субботам). Но теперь на немытые треснувшие панели, низкие потолки, прогнившие рамы тяжело было смотреть. А ветер все шумел и шумел в кронах тополей, выросших уже выше пятиэтажек.

Опер Баранов ждал меня в неприметной машине: синей «Нексии» с наглухо тонированными стеклами.

Я села на переднее пассажирское сиденье. Баранов оказался веселым, разбитным брюнетом с чубчиком.

– Привет, Варвара Батьковна! – радушно поприветствовал он меня. – Я Егор. Поцелуемся по случаю знакомства? – И погладил мою коленку.

– Слушай, старлей, тебе не повезло. У меня сейчас нет а-б-солютно никакого желания завязывать любые отношения, помимо служебных. Поэтому если ты снова начнешь делать телодвижения в мою сторону, я напишу на тебя рапорт, понял? Или сломаю нос. Или и то и другое вместе. Давай сосредоточимся на работе – и без обид.

– Обид? Тебя, по-моему, кто-то действительно обидел – но, видит бог, это был не я.

– Я не хочу обсуждать с тобой свои обиды, действительные или мнимые, – как и другие личные дела.

– Все-все, товарищ капитан, давайте формально. Что вас интересует? Гражданка Климова?

– Да. Вы с ней встречались?

– Конечно, встречался, коль разрабатывал.

– Ну, и ваше мнение? Личное, собственное?

Он фыркнул.

– Деффка резкая. Однако никакого криминала не летает с ней рядом даже близко. Может, налоги только зажимает, да и то не она сама, а ее работодатель. А работает она в «Бересклете» – это такая фирма у нас, для богатеньких делает дизайн участков, квартир, домов загородных. Она там типа художницы. Живет с отцом, матерью – здесь, на первом этаже, в двушке. Мечтает, конечно, выбраться. Замуж выйти мечтает, как все девчонки. Я раз поговорил с ней – типа, повелся на ее неземную красу. С мужиками она дева непростая. Типа ваших москвичек. Хочешь встречаться? Давай, плати. В клуб приглашай. В ресторан. Сейчас с одним богатеньким крутит. Сыном нашего прокурорского работника. Он ее на байке катает – да она и сама обучилась. Кстати, она, судя по расписанию, скоро домой пойдет. Сможете лично полюбоваться.

– А что-нибудь необычное вы за ней замечали?

– Необычное?

– Ну, не знаю. Асоциальное поведение, например. Пришла на горпляж голой купаться. Или вызывающая одежда. Пьянство. Наркотики. Легкие, тяжелые.

– Нет. Выпивает, как все. Кто сейчас не выпивает!

«Похоже, у девушки и впрямь дар не прорывается в самые благодатные, горячие юношеские времена. Неужели та вспышка так и осталась для Вероники Климовой единственной? Может, она и позабыла обо всем?»

И тут девушка появилась.

– Смотрите, – молвил Баранов и хотел потянуть меня за рукав, но вспомнил, видать, мою отповедь и отдернул руку.

К подъезду подъехал мотоцикл с двумя седоками. Рыкнул и встал. С заднего сиденья соскочила девушка. Она была худенькая, маленькая, в курточке и джинсах. Сняла шлемак, рассыпала по плечам волосы. То оказалась она, Климова. Водитель тоже снял шлем, взял девушку за предплечье, потянулся поцеловать. Она легко вырвалась, замотала головой, засмеялась – и исчезла в узкой норе подъезда. Парень спрятал ее шлем в багажник, надел свой и заквакал своей никелированной машиной.

– И впрямь, деффка резкая, – пробормотала я вслух.

Сердце у меня тревожно сжалось. Почему-то вспомнилась, как Данилов первый пик своих сверхъестественных способностей выдал. Тогда в его жизни тоже фигурировали девушка и мотоцикл. А уж если он вдруг сейчас снова влюбится? Да не в простую девушку. Если он столь же сильную, как сам, биоэнергооператоршу встретит? Тогда ведь мир может покачнуться.

 

Алексей Данилов

Гадкое чувство, разумеется, осталось у меня после разговора с бывшей маминой коллегой. В том, что у папули были любовницы, я и не сомневался. Они с непреходящей регулярностью сменяли друг дружку после того, как мамы не стало. Значит, ничего особенного, чтобы одна-две-три были при ее жизни. Батя мой считался мужчиной видным, властным, а с некоторых пор и богатым. Даже трудно себе представить, чтоб у советского директора завода не было бы любовницы. Но я не мог допустить мысли, чтобы наличие у него любовницы стало причиной маминой смерти. Живая, бодрая, жизнерадостная, неунывающая – такой она запомнилась мне. Такой ее вспоминали все вокруг. И чтобы она покончила с собой? Да еще столь варварски и некрасиво (с точки зрения визуальных последствий) – бросилась с обрыва? Никогда я не поверю. Она б скорее моего папашу с обрыва сбросила. Или довела б его до того, чтоб он сам сбросился. Хотя это я, пожалуй, завираю. Если мои воспоминания о матери еще можно считать приукрашенными безудержной детской любовью – то отца не стало, когда мне уже за двадцать было. И его-то я не просто помнил, но – знал. В том числе просвечивал его – благодаря своим экстраординарным способностям. И, да: был он харизматичным, властным, жестким, твердым. Он порой плутовал, привирал, жульничал – а как иначе может жить у нас крупный руководитель! Но чего-чего, а крови на нем нет. Ни несговорчивых конкурентов, ни тем более кого-то из семьи. Особенно мамы.

Поэтому разговоры худой крысы, все ее гнусные намеки оставили у меня неприятное ощущение вроде изжоги. Но сработал настоящий метод Яго: достаточно посеять сомнение. Потому что когда я вернулся с террасы к столу ресторана, сказал Сименсу:

– Здесь, в Энске, как ты знаешь, умерла моя мать. Я хочу расследовать, почему. Поэтому найди мне людей, которые знали ее. И моего отца в те годы. Самое предпочтительное – если отыщешь тогдашнюю любовницу моего бати.

– Когда ж я с этими делами своими непосредственными обязанностями заниматься буду!

– Ну, ты, Сименс, знал, куда мы едем. И что с этим городом у меня особые отношения. И это ты настоял, чтобы мы сюда отправились, разве нет?

 

Варвара Кононова

Потом опер отвез меня в отдел на совещание по поводу негласного наблюдения за Даниловым и юной Вероникой Климовой. В этом было нечто волнующее и, не побоюсь слова, даже возбуждающее: когда семеро мужиков, военнослужащих, в форме и в гражданском, сидят и выслушивают мои циркуляры. Мир вообще заточен под мужчин, у нас в стране – особенно, а уж про спецслужбы и говорить нечего. Поэтому всегда, когда мне предстояло солировать на совещаниях, я испытывала мощный выброс адреналина и целую гамму сильных чувств. Сначала, конечно, дикое волнение. Потом мне удавалось его побороть – но тут начинались пацанские взбрыки. Никогда, ни единого раза, эти самцы не покорялись мне безропотно. Все время, когда мне доводилось выступать, они меня прокачивали: насколько я компетентна? Сильна? Умна? Действовали разными методами, от хиханек до истерики, и противоборствовать им приходилось решительно, незамедлительно, искусно. Зато потом, когда в итоге, наконец, удавалось с ними справиться – я ощущала восхитительное чувство победы. Эмоция, пожалуй, даже к оргазму близкая: укротить, покорить, оседлать семерых жеребцов!

– Попрошу ваши вопросы, – предложила я, закончив свой краткий доклад.

– Чем связаны два объекта «наружки» – этот ваш московский гастролер Данилов и наша Климова?

– На этот вопрос я отвечать не уполномочена.

– Каков смысл негласного наблюдения? Что мы должны заметить? Наркотики, оружие, подготовку теракта?

– Самое главное: заметить момент, когда московский гость Данилов приближается к вашей девочке Климовой. Или – она к нему.

– Мы что, на его жену работаем? – Как парня ни укрощай, он найдет повод перед девушкой выкобениться. Особенно перед той, что выше его по званию или по положению.

Другой подхватил – им дай только волю позубоскалить:

– Или на ее мужика?

– Вы плохо подготовлены. Вопросы ваши неуместны. Вы должны были, товарищи, ознакомиться с объективками на обоих и знать: ни он не женат, ни она не замужем. Больше того, доложу вам: они незнакомы. И мы любыми способами должны не допустить их встречи. Понимаете, любыми. Вплоть до физического уничтожения – обоих.

– Они, как боеголовка, что ли? Две части сблизишь – ядерный взрыв?

– Кто знает, может быть, даже хуже, – серьезно отвечала я.

Разумеется, энские филеры мне не поверили. А зря.

 

Алексей Данилов

И номер в гостинице был роскошен (в понимании, конечно, провинциальных хозяйчиков и дизайнеров), и притомился я после перелета достаточно, а все равно было не уснуть. Я выходил на балкон, смотрел на море, слышал неумолчное гудение порта, постукивание буксиров, видел помаргивание огней на другой стороне бухты. От этих звуков и зрелища само собой в сердце просыпалось детство. Некогда мы жили с мамой и папой в трех кварталах от теперешней моей гостиницы, и наши окна так же выходили на море, и самым первым моим воспоминанием была картина ночного порта. А потом моя здешняя жизнь вдруг в одночасье оборвалась – когда погибла мама и отец вывез меня в Москву. И вернулся я сюда только в день свадьбы с моей первой женой Наташей. «Первой женой», – усмехнулся я своему собственному определению – как будто у меня есть или будет вторая, третья и прочие. Нет, после горячей любви и столь же горячей неудачи с Натальей я понял, что женитьба – институт, предназначенный не для меня. Когда в процессе совместной жизни потихоньку выясняется, что ты видишь своего любимого человека действительно насквозь… Когда у него от тебя не остается ни единой тайны… И если ты берешь за руку незнакомца – и уже многое о нем знаешь, – то как быть с еженощным сплетением тел в койке? А у нее, твоей благоверной, нет ни малейшего шанса сыграть на равных, то есть узнать о тебе хотя бы даже одну десятую часть той подноготной, что ты знаешь о ней… При подобном раскладе тебе будет вечно неловко. И стыдно, и скучно. А ее такая ситуация начинает постоянно злить.

Вначале, конечно, великолепно, что ты можешь угадывать все самые потаенные чаяния партнерши. Зато потом, когда тебе волей-неволей приходится прочитать ее мысли: «Опять он лезет. Как он надоел. Каждый раз одно и то же» – страсть, да и любовь, остывает. Поэтому развод, последовавший через два года после нашего с Наташей брака, стал для нас обоих избавлением.

И в дальнейшем у меня были, конечно, связи, но я запрещал самому себе увлекаться и чуть не насильно выключал свой дар – в койке и около, чтобы тонким чувствованием партнерши не произвести на нее слишком уж благоприятное впечатление.

 

Варвара Кононова

Говорят, что вид на море успокаивает. Потому, дескать, норвеги, эстонцы и прочие финны столь тихи и размеренны. Но меня он будоражил – даже невзирая на дикое желание спать и полный событиями уходящий день. Иной раз за неделю столько событий не случается, как за один сегодняшний день. Срочный перелет в Энск и дикие воздушные ямы по пути. Ругань с моим участковым Борей Федосовым и с попавшим под горячую руку энским опером. Девчонка Климова, произведшая на меня ощущение «оторви и брось». Совещание в местном горотделе, организация негласного наблюдения. В мозгу роились проговоренные фразы и планы на завтра. А еще томило ощущение неопределенности: вдруг Данилов и Вероника и правда встретятся? Что от этого будет и будет ли вообще?

Петренко своих сотрудников – в том числе меня – учил жестко: рассчитывать и готовиться всегда надо к самому худшему варианту. Тем паче прецедент наиболее омерзительного развития событий уже имелся: девяносто седьмой год, спецоперация «Бирюза», когда комиссия, если говорить, положа руку на сердце, сама устроила настоящий коллапс.

 

Москва, 1997 год

Генетическое исследование зарегистрированных биоэнергооператоров было замаскировано под обычный медосмотр: дышите – не дышите, читайте буквы по строчкам, положите ногу на ногу и тому подобное. Достаточно было просто взять мазок слюны, но один-единственный такой анализ сразу рождал бы в пациентах рой догадок и вопросов. А тут, кто его знает: то ли о здоровье заботятся, то ли в космос собираются запускать (как шутили отдельные острословы).

На всякий случай, из перестраховки организовали медосмотр так, чтобы пациенты не пересеклись. Поселили их в разных гостиницах, разбросанных по всей Москве – не в «России», конечно, а уровня «Золотого колоса». Строго-настрого велели каждому не опаздывать и вперед не забегать: назначено в четырнадцать ноль-ноль, извольте к указанному сроку явиться. Единственное, что не предусмотрели (да и сэкономили, признаться): разъездных машин иным не предоставили, заставили по Москве своим ходом передвигаться.

И вот однажды, выйдя из нашей поликлиники на ***-ской улице после «медосмотра», зарегистрированный биоэнергооператор из Твери по имени Василий Качалин, двадцати семи лет, решил выпить пивка. Погода, надо заметить, была великолепная, Москва блистала всеми своими красками, весна разворачивала перед гостем столицы цветущую сирень и лазурное небо. Неподалеку от поликлиники Качалин увидел шатер со столиками. Пиво показалось ему там непомерно дорогим – но он мог себе позволить, был бизнесменом, изрядным для областного города и для своего возраста. За первой кружкой «Балтики» последовала вторая – а когда Василий покинул заведение, был он в полном довольстве, даже домой в Тверь, несмотря на дела, возвращаться не хотелось. А тут ему навстречу идет а-бал-денная деваха. Русые волосы до плеч, есть, на что посмотреть за пазухой, и талия узкая, а бедра, наоборот, широкие. И бесконечные ноги.

Погода и хорошее настроение Качалина задержали в районе поликлиники. Пиво сделало его игривым.

– Как вы относитесь к любви с первого взгляда? – спросил парень. Сейчас подобный вопрос замылен десятками и сотнями пикаперов. Тогда, полтора десятилетия назад, он звучал еще свежо.

– Что ж, она случается, – засмеялась девушка. Парень ей понравился. Мужественный, уверенный в себе и небедный.

– Давайте обсудим эту тему.

– Давайте.

– Посидим или погуляем?

– Не сейчас. Я занята.

– Я подожду.

– Ждать придется часа два.

– Ничего, я не спешу.

– Ну, если вы так хотите.

– Хочу – не то слово. Мечтаю и жду.

Разумеется, ни одна девушка не расскажет своему парню, тем более случайно встреченному, что она отправляется на медосмотр. Поэтому для Качалина осталось неведомым, причем очень долго, что его девушка – из таких же, как он. А кураторам из комиссии было невдомек, что двое их подопечных встретились и воспылали друг к другу чувствами.

Весь вечер молодые люди гуляли по Москве. В конце он сделал попытку затащить ее к себе в номер или напроситься в гостиницу к ней – но безрезультатно, что только подняло акции девушки в его глазах. Жаркие поцелуи тем не менее подействовали и на него, и на нее. И ему, и ей хотелось продолжения знакомства.

Однако наутро они разъехались по своим городам – комиссия и без того шиканула, оплатила жилье своим подопечным аж по чек-аут следующего дня (а вдруг анализ бракованным получится, придется в срочном порядке переделывать). И вот еще одна знаменательная случайность: девушка оказалась родом не из Якутска или Надыма (впрочем, даже в таком случае они, скорее, обрели бы друг друга: любовь не знает преград). Но судьба упростила им дальнейшее развитие романа: Юлия Ненашева проживала в городе Калуге, по прямой от Твери километров триста пятьдесят. Перед расставанием в Москве они обменялись телефонами – не мобильными, сотовые тогда в стране уже имелись, но пока не у людей их круга и уровня. И в ближайшую субботу Качалин уселся в свой подержанный «Форд Мондео» и, никак свою пассию не предупредив, рванул в Калугу. Тем самым он подтвердил всю серьезность своих намерений – и Ненашева это оценила. Встреча их оказалась жаркой. Василий заказал двухместный номер в гостинице. И Юлия пришла туда к нему. После первой интимной встречи они уже не сомневались, что предназначены друг другу судьбою.

Так и мотались: чаще он в Калугу, но порой и она ездила с пересадкой в Тверь, а иногда и на нейтральной территории, в столице, встречались. Планировали свадьбу, строили различные предположения о том, как они будут дальше организовывать свою совместную жизнь… Комиссия в их судьбу вмешалась только в начале девяносто восьмого года. Офицер, курировавший по линии местного ФСБ гражданку Ненашеву, однажды встретил ее на улице и вдруг заметил, даже несмотря на зимние одежды, что девушка-то беременна. Он немедленно доложил в центр – получил по шапке: где он раньше был?! Куда смотрел? Куратор из комиссии немедленно выехал в Калугу, побеседовал с молодухой. Но и тогда оставалось еще им невдомек, что папаня будущего младенца тоже из подопечных.

И только когда пузо калужской биоэнергооператорши стало лезть на нос, офицер из комиссии удосужился спросить у нее, довольно формально, фамилию и местожительства отца, обалдел – и помчался докладывать руководству о происходящем.

Надо заметить, что в те времена ни Петренко, ни Варвара еще не служили – а то вряд ли остались бы при погонах. После известия из Калуги в комиссии начался натуральный бенц. Ситуация подогревалась тем, что как раз к тому времени закончились предварительные исследования генетического материала, полученного от биоэнергооператоров. И выяснилось, что абсолютно каждый из них имеет генный дефект – в определенном месте генома. Исследование тянуло на полновесное открытие.

И сразу до чрезвычайности стало интересно: раз уж случилось – каким получится ребенок от двух биоэнергооператоров? Какими способностями он будет обладать? И каким окажется, в свою очередь, его геном?

Но и боязно было: если уж мама и папа могут творить чудеса – что сумеет их дитя? Подходило время родов, и ситуация усугублялась топорной работой куратора из комиссии, да и его начальства. Ни Качалин, ни Ненашева во все времена ухаживаний не признавались друг другу, что они иные. Они тем самым совет комиссии исполняли: ничего хорошего от рассекречивания вы не получите, близкие начнут вас использовать или смотреть, как на ненормальных, или и то и другое вместе. А тут офицер сам навел возлюбленных на мысль расшифроваться.

Ну, поговорили они между собой, все выяснили и решили своими сверхспособностями воспользоваться. А тут еще у Ненашевой начались капризы, характерные для беременных.

Позиция комиссии по части организации родов была строгой: рожать вы, мадам, будете в Москве, в роддоме при ***госпитале. Госпиталь принадлежал одной из спецслужб, родильное отделение там имелось компактное, с хорошо подготовленным персоналом. А в ответ начались причуды: нет, я не хочу, у меня в Калуге хороший врач, у меня здесь мама, кто меня будет там навещать?! Лучший способ спорить с женщиной – выполнить все ее желания. (Так говаривал полковник Петренко.) И, слава богу, в руководстве нашелся тогда умный человек, действующий по этой схеме. Хотите врача своего – пожалуйста, прикомандируем ее к вам из Калуги. Желаете маму? Поместим ее в гостевом домике при больнице. (Правда, забегая вперед, надо сказать, в итоге никому эти решения счастья не принесли, скорей, наоборот.)

А фокусы продолжались: я хочу, как нынче стало принято, чтоб роды принимал мой возлюбленный муж Василий. Но вот тут уж комиссия встала насмерть: двое биоэнергооператоров, да еще в одном помещении, да плюс в условиях чрезвычайного стресса – мало ли что может случиться! Не бывать этому! В итоге уговорили роженицу, что супруг будет рядом, и он первым придет ее поздравить.

И вот ближе к положенному сроку женщину перевезли в Москву, в *** госпиталь, и положили в предродовую палату. В гостевой домик при госпитале приехали ее супруг и мама. Врач из Калуги должна была появиться в последний день. Отделение под предлогом санобработки закрыли. Рожениц разобрали в другие больницы. В родбригаду включили женщину – сотрудницу комиссии. И вот наступило положенное время.

Что конкретно, в какой последовательности и, главное, почему случилось в тот день, так до сих пор и остается загадкой. В распоряжении комиссии есть лишь записи с камер наружного наблюдения, сигнал с которых предусмотрительно передавался в фургон службы наблюдения, припаркованный на территории госпиталя в ста метрах от родильного отделения.

 

Камера 1. Периметр родблока

В кадр время от времени попадает мужчина. Это Василий Качалин. Он ходит вокруг здания родблока. Из-за закрытых окон раздаются крики роженицы. Крики нарастают, происходят все чаще и становятся все сильнее. Соответственно и Качалин ходит все с большей скоростью. Временами он зажимает уши, не в силах слышать страданий жены, а в какой-то момент воздевает руки к небесам, словно моля о снисхождении. И тут отдаленные крики женщины завершаются, и через несколько секунд слышен новый крик: младенческий. И одновременно с этим криком происходит толчок, камера слегка сотрясается. В родпалате гаснет свет. Мужчина останавливается и удивленно смотрит на окна. Раздается новый вопль новорожденного. И одновременно с ним и как бы в унисон свет гаснет уже во всем здании. Во всех окнах трескаются и вылетают стекла. Папаша мчится к входу. Третий детский ор – и вспыхивает картина, словно внутри родблока разрывается фугас: из окон вылетают снопы огня, здание содрогается и начинает медленно оседать. Качалин падает на крыльце. Грохот становится нестерпимым. Картинка исчезает, сменяется полосами помех.

 

Камера 2. Родильная палата

У стола с роженицей – несколько человек в белых халатах. Камера установлена так, что крупным планом видно ее лицо. Оно потное и искаженное только что перенесенной мукой. Раздается шлепок и первый захлебывающийся крик новорожденного. На лице матери отпечатывается довольство. Но в этот же момент здание содрогается – так, что одна из женщин-акушерок даже не удерживается на ногах. В родзале гаснет свет. Новый крик – и одновременно с ним в палате словно бы возникает клуб огня. Крик третий – и среди клубов сора и штукатурки видно, как пролетает потолочная балка. Запись обрывается.

 

Глава третья

 

Алексей Данилов

Сименс знает мои требования к помещению, где мне приходится работать. Я прошу его подыскивать мини-офисы с отдельным входом. И еще – чтобы непосредственно из моего кабинета имелся запасной выход. Порой моим гостям бывает неловко столкнуться друг с другом в приемной. К примеру, две дамы приходят приворожить одного и того же мужчину. Ну и натурально в вестибюле встречаются, догадываются, в чем дело, и вцепляются друг другу в волосья. Такой фарс (вместо научного и мистического флера) мне совершенно не нужен.

Другое дело, что я, апропо, никакого приворотного зелья не готовлю и колдовства над фотографиями возлюбленных не провожу. Мой приворот начинается с того, что я определяюсь в личности заказчицы – и, отталкиваясь от нее, стараюсь понять: что представляет собой объект ее желания. И в зависимости от результата произвожу с клиенткой мини-тренинг: как вести себя, чтобы заполучить столь желанного Его. На каких струнах играть, какие кнопки нажимать. Ласковый взгляд и поцелуй украдкой – самое мощное в мире приворотное зелье.

Третье мое пожелание к «гастрольному» кабинету – чтобы у него не было врачебного бэкграунда. А то в Брянске пришлось принимать в бывшей частной стоматологии, и меня всю неделю давила накопившаяся в помещении аура боли и страха.

Наша здешняя приемная расположена, как сообщил Сименс, на расстоянии кварталов четырех от гостиницы.

Я после завтрака отправился туда пешком. По утрам в Энске царит такая же спешка и суета, как в Москве, – только гораздо в меньших масштабах. По свежим улицам свежеумытый и невыспавший рабочий люд бежал на службу. Легкий туман висел в воздухе. Из порта кричал буксир.

Я нашел приемную самостоятельно и легко – я пока еще не забыл топонимику и географию родного города. Сименс уже должен быть на месте – набрасывать последние штрихи перед приемом.

Ему помогала временно взятая на подмогу милая рецепционистка по имени Эля. Она трепетала и краснела перед столичным магом. Я, в своем стиле, первым протянул ей руку. Задержал ее теплую длань в своей. Ей уже сказали, что она в порядке исключения сможет попросить в конце моего пребывания бесплатную консультацию – если все, конечно, пройдет хорошо и маг останется доволен. И теперь она лихорадочно думала, что ей у меня выведать: об отношении к ней Виталика из параллельной группы? Или почему так смущается при виде ее Владимир Андреевич? Чтобы сразу произвести на нее впечатление или, скорее, убить ее наповал, я говорю:

– Виталик не стоит вашего внимания. А Владимир Андреевич слишком стар – охота вам потом ему печально лекарства подавать?

– Так что же делать? – шепчет ошеломленная Эля.

– Ничего. Ждать. Скоро Он придет. Твой, единственный. Он всегда в конце концов приходит.

После столь эффектного фокуса я понимаю, что теперь она моя навеки, и я могу просить у нее все, что угодно: капучино в девять вечера или даже станцевать на столе.

Сименс мою эскападу слушает с улыбкой. Всегда хорошо, когда есть человек, который воспринимает твои способности с легкой долей иронии, не дает тебе зарываться.

Я осматриваю поле ближайшей ментальной битвы. Кабинет в прошлом принадлежал фирме, которая оказывала налоговые консультации физическим лицам. Здесь царит аура порядка, дотошности, точности – правда, с легким и почти безгрешным привкусом жульничества: типа, как бы не заплатить налог на продажу шестилетнего возраста «Тойоты Королы». Но это не зубной кабинет. Обстановка мне мешать не будет.

Я занимаю место в главном помещении. Эля приносит мне чай и булочки. Запах свежезаваренного чая и выпечки, замечено за годы практики, обычно стимулирует разговорчивость, а главное, памятливость моих клиентов.

И вот в девять утра ко мне входит первая энская посетительница. Женщина лет сорока пяти – что называется, со следами былой красоты. Лицо с правильными, благородными чертами – однако на нем нет ни единой краски, ни в прямом, ни в переносном смысле. Потухшие глаза. Ненакрашенные губы, ресницы. Ни следа румян. Волосы тщательно выкрашены в рыжий цвет – очевидно, наступление седины уже стало фатальным. Однако прическа делалась месяца три назад – а рыжина в контрасте с серым лицом создает неприятное впечатление. И еще – знаете? – мне сразу, даже не ведая, что случилось, и невзирая на то что произошло, становится ее жалко.

– Как вас зовут? – спрашиваю я. И участливо: – И что у вас произошло?

Зовут ее, оказалось, Антонина Ивановна, а стряслось – ох! – такое обыденное и такое страшное: пропала дочка, доченька, любимая, ненаглядная, Ксюшенька, пятнадцати лет. Исчезла две недели назад, ничего не сказала, ни записки не оставила, просто однажды из школы не вернулась и вещей никаких не взяла. Вот фотография.

С карточки на меня смотрела милая и очень даже секси девочка. Волосы распущены, голые плечи, купальник. Антонине Ивановне стоило бы подумать, прежде чем приносить на просмотр постороннему мужчине столь откровенное изображение дочери.

– У вас кто-нибудь есть?

– В смысле? – встрепенулась дама.

– В прямом. Любовник. Сожитель. Мужчина.

Кровь прилила к ее бескровному лицу.

– Ну… Есть…

– Живете вместе? Сколько лет ему? Как зовут?

– Зовут Петром Гаврилычем. Он меня старше, ему пятьдесят два, да, мы вместе живем, у меня трехкомнатная квартира.

– А вы сама – как думаете, где дочка может быть?

Я подошел к креслу и взял клиентку за руку.

– Не знаю… Если б я знала… Я уже и в милицию заявила… Неужели ее похитили?

Но чувства, что неслись в ней, я чувствовал их, были совсем другими и говорили мне гораздо больше: Неужели она просто сбежала? Сучка, гадина, она проучить меня решила. Отомстить, что я с Петей не рассталась, как она хотела. Неужели у нее и правда с Петей что-то было? Тогда летом, когда я пришла раньше, а они оба розовенькие, он в трусах, а она в халатике – о, как больно! Неужели это она, гадина, его соблазнила, чтобы мне отомстить? Или это он резвится, климакс, кровь последний раз в его полтинник играет? А еще раньше: «Мама убери его от нас, он ко мне пристает!» – «Доча, как пристает?» – «Смотрит на меня! Подсматривает!» Что это – она шантажирует меня? Или правда Петя ее приставаниями замучил? Ладно, она убежала, да – но ведь с ней там, куда она убежала, может все, что угодно, случиться! И куда, куда же она убежала?!»

– Да, – повторил я вслух подслушанную мысль Антонины, – с ней там может случиться все, что угодно.

Моя собеседница вздрогнула. Я отпустил ее руку.

– Вы любите свою дочь, – полувопросительно сказал я.

– Да.

– Вы волнуетесь о ней.

– Да.

– Вы хотите, чтобы она вернулась.

Она кивнула.

– Она вернется. Но вы должны просто позвать ее. Громко, четко, ясно. Может, не один раз – так, чтоб она услышала.

– Но как? Как позвать? Как я позову, когда я ж даже не знаю, где она?!

– Она Интернетом пользовалась?

– Да, конечно. Она же молодая. Все время.

– А вы?

– Н-ну, если только по работе.

– Значит, обращаться с Инетом умеете. И в социальные Сети, наверное, все ж таки заходили. – Женщина вдруг покраснела. Я продолжил: – Поэтому вам надо найти во всех соцсетях странички вашей дочери. «Аккаунты» они по-другому называются, знаете? В «одноклассниках», «ВКонтакте», в «фейсбуке»… И везде от своего имени надо разместить короткое, но прочувствованное сообщение: «Дорогая Ксюша, я люблю тебя, я волнуюсь за тебя и очень скучаю, пожалуйста, возвращайся домой».

– Вы думаете?

– Да, – сказал я безапелляционно. – Думаю, что она где-то недалеко – не в физическом, а в ментальном смысле. Ее не похитили. Она убежала из дома сама. Чтобы вас с вашим сожителем наказать. И уже понимает, что сделала глупость. И ждет, что вы, мама, ее простите и позовете.

– А вы… вы не могли бы мне составить это обращение?

– Понимаете, Антонина, это должны быть ваши слова – присущие только вам. Если напишу я или кто-то другой – она сразу почувствует фальшь.

– Вы сказали, она недалеко – а где?

– Даже если вы найдете ее физически, разговор ваш с нею лично, в реале, пойдет куда тяжелее, чем в виртуальности. Поэтому – лучше пишите. И обещайте ей все, что угодно. Даже то, чего не сможете выполнить. Например, расстаться с Петром. – Женщина вскинула на меня удивленный взгляд. – Да-да, лучше пару месяцев обойтись без мужчины, чем потерять дочку, правильно? И о том, как будут развиваться события, держите в курсе моего секретаря, вот электронный адрес.

Довольно давно хитрый Сименс посоветовал мне на первые дни каждой гастроли брать клиентов со случаями полегче. Чтобы я мог добиться с ними результата, пока мы находимся в городе. Чтобы слух о моих достижениях успел пролететь по окрестностям. А на последний день (или даже дни) изначально никого не записывать. Пусть являются те, кому очень надо. Для кого мои способности – последняя надежда. С таких, как нашептал мне Сименс, и взять можно побольше. Обычный трюк, очень в духе нынешних отечественных чиновников, полицейских, врачей. Хотя те продают свои полномочия, а я талант. Имею право. Но я, невзирая на сименсовские искушения, на подобную спекуляцию не пошел. Все ж таки дар мой вещь хрупкая. Как бы не истончить его, не сломать хапужническим к нему отношением.

Однако все равно победа, одержанная сразу же, и тон правильный гастролям задает, и создает вокруг моего дела невредный флер полезности – а я был практически уверен, что в случае с Антониной Ивановной и дочкой Ксюшей скоро достигну положительного результата.

Чтобы смыть с себя тонкие вибрации предыдущей посетительницы, я омыл руки и лицо в рукомойнике в комнате отдыха. А Эля уже вводила в мой кабинет новую просительницу.

Вторая визитерша оказалась дамой куда моложе, лет тридцати с малым хвостиком. Вообще мой контингент на девяносто пять процентов женщины. А их социологический портрет – от тридцати до пятидесяти, обеспеченные, примерно в семидесяти процентах одинокие. Однако новая гостья наверняка была замужем, об этом не кольцо у нее на руке свидетельствовало – кольца-то как раз не было, – а общая аура довольства. И еще – в отличие от махнувшей на себя рукой Антонины Ивановны – вторая дама тщательно следила за собой: укладочка, макияж, маникюр. Я был готов поклясться, что у нее и педикюр имеется, и спортом она занимается, и вещички куплены не в близлежащей Турции и даже не в Москве, а в специально организованных налетах на Милан и Париж. Словом, настоящая преуспевающая жена.

Дама представилась мне Аделью – странные бывают вкусы в наших палестинах! Кому вот из ее родителей пришло в семидесятых – годах космонавтики, разрядки, Вьетнама – назвать свою девочку столь странным именем?

– Что у вас случилось? – участливо поинтересовался я.

– Вы меня извините, может, я зря пришла, но, знаете… – Она прятала за многословием смущение. – Я потеряла одну дорогую мне вещь. Колечко. Формально – совсем безделица, серебро с гранатом. Но оно подарок любимого человека. Я все обыскала! Все! Самое ведь обидное, я дома его где-то посеяла – точно совершенно, и как корова его языком слизала. Не знаю, как вы мне поможете – но вдруг сможете?

– Расскажите, когда вы видели его в последний раз? И дайте мне руку.

Я взял в свою правую ее десницу – чуть трепещущую и прохладную от волнения на кончиках пальцев.

– Я возвратилась домой…

– Откуда?

– Из кафе, мы с подружками были днем, стала раздеваться. Сняла с пальца кольцо и положила…

Я настроился на ее волну и почувствовал, что она совсем не врет и даже нисколько не приукрашивает: в самом деле, вот она возвратилась домой. Никого рядом. Перед моим внутренним взором возник ее образ: вдохновленная, чуть подшофе. Она в своей квартире, перед комодом с зеркалом. Уже разделась, в трусиках и лифчике, и я вижу ее еще вполне приличную фигуру и как она – внимание! – вытаскивает из ушей сережки. В отличие от колечка – совсем не дешевые. Мне так и хочется вскричать неведомому оператору: дай крупный план! И замедленную съемку, пожалуйста! Да-да, спасибо: я вижу, как она кладет серьги в шкатулочку. А вот теперь – теперь она снимает с пальца то самое простенькое, но изящное колечко. И… И?.. И тут раздается телефонный звонок – там, в прошлом, в квартире моей клиентки. Она отворачивается от зеркала. Хватает сумку – та валяется на кровати. Роется в ней. Телефон звонит. А кольцо? Где оно? Как и она, я не вижу! И вот женщина достает, наконец, телефон и говорит: «Алло!» – и снова поворачивается к зеркалу, и снова смотрит на себя с мобильным (и в бюстгальтере с трусиками), но на столешнице вещицы нет. И в шкатулке кольца тоже нет.

– Подождите, Адель! – прерываю я ее. – Давайте еще раз. Очень медленно. Шаг за шагом. Секунда за секундой. Вы снимаете кольцо, и тут звонит телефон…

И она послушно начинает вспоминать сызнова. А я следую за картинкой, появляющейся в ее мозгу. Вот Адель сняла колечко. Она держит его в левой руке. Звонит телефон. Она оборачивается. Однако левая рука с кольцом продолжает движение. Но! Стоп! Внимание! Кольцо не попадает на столешницу комода. Оно падает, летит вниз, хлопается о паркет, отскакивает, отлетает куда-то в угол…

– Вы на полу смотрели? – прервал я рассказчицу.

– Каждую половицу. Каждую!

– Под кроватью? Под комодом?

– Ах, боже мой, да! Конечно же!

Пальцы Адели в моей руке перестали подрагивать, успокоились, потеплели. И сквозь ее длань, как сквозь идеальный метафизический проводник, я продолжал видеть, что рассказывает она абсолютную правду: весь пол в комнате прощупала, каждую паркетинку – и ничего.

– Кто вам это кольцо подарил? – спросил я.

Она слегка смутилась:

– Мой… друг.

– Он знает о пропаже?

– Нет, я не говорила.

– А он мог сам найти кольцо, да ничего не сказать – чтобы, допустим, проучить вас?

Она возмутилась и вслух, и ментально (и я ей поверил):

– Да что вы! Он не такой!

– Давно инцидент с кольцом произошел?

– Неделю назад. – Взглянула жалобно. – Я это кольцо всегда надевала, когда мы с моим другом встречались. Я ему говорила, что оно удачу приносит. Нам обоим. Он расстроится, когда узнает, что кольца нет.

– Кто у вас еще в квартире бывал?

– На уборщицу намекаете?

– Ни на кого я не намекаю.

– Но я на всякий случай вам фотографию моей уборщицы принесла.

– Значит, это ВЫ на нее намекаете, – усмехнулся я. – Но фото нам мало поможет. Оно только шарлатанам помогает, потому что, кроме нанесенных на бумагу химических веществ, в карточке нет ничего и не бывает.

– Да? А как вы тогда ее проверите? Будете сюда, в свой кабинет, ее вызывать?

– Ни в коем случае. Просто попрошу вас описать последний визит уборщицы и ваше с ней расставание. Вы, кстати, ей про конфуз с кольцом сказали?

– Ну, разумеется, первым делом. И призвала убираться особо внимательно.

– Хорошо, вспомните: вот вы с ней расстаетесь. Как она выглядит, что говорит?

Адель девушкой оказалась послушной, нарисовала мне портрет своей помощницы по хозяйству: она в прихожей, готова уходить, переоделась, с пакетом в руках, хозяйка с ней расплачивается… И на лице, и в жестах уборщицы нет ни малейшей тени вины. Я могу ошибаться, и я за свою практику пару раз ошибался, но в данном случае не сомневался: помощница по хозяйству чиста.

– Давайте дальше, – попросил я. – Кто еще у вас бывал в доме за прошедшую неделю?

– Да никого практически.

– Практически, – усмехнулся я. – Это замечательная оговорка.

– Да заходила буквально на пять минут моя ассистентка со своим сыном.

– С сыном? Вот как! А сколько молодому человеку лет?

– Четыре с половиной.

– О! Замечательный возраст! Это же меняет все дело!

– Да они дальше прихожей и не проходили!

– Сейчас посмотрим. Давайте, дорогая Адель, вы устали, я вам помогу. Откиньтесь в кресле, закройте глаза, расслабьтесь. Сейчас вы перенесетесь в то мгновение вашей жизни, когда к вам в квартиру пришла ваша сотрудница с сыном. Итак, звонок в дверь, вы открываете, они входят…

– Адель Александровна, простите, ради бога, мы на минутку буквально. Очень неудобно вас беспокоить, но… тысячи три мне не одолжите? Буквально на пару дней, пока муженек мне алименты не переведет. А то за теннис платить надо и за английский.

– Ну, заходите, чайку попьем. Для Артема у меня вкусненькие вафли имеются. Будешь вафли, Артем?

– Буду!

– Не будешь ты ничего! Мы на теннис опаздываем! – И, обращаясь к Адели, ассистентка сказала: – Извините, мы уже пойдем, нам правда некогда.

– Ну, пойдем в гостиную, туфли не снимай, все равно Нина завтра убираться придет.

И вот две женщины выходят из прихожей и оставляют там Артема одного, и он тут же – внимание! – жжж, усвистывает по длинному коридору. А там заскакивает в спальню, а далее, как будто знает, бросается на пол и скользит прямо в курточке по натертому паркету, и вот в углу, между отопительной трубой и стенкой, вспыхивает, сверкает колечко. И маленький монстрик хватает его и сует в карман, – я, конечно, не мастер читать мысли, приходящие одновременно и из прошлого, и на расстоянии, – но тут понимаю: он взял кольцо для коллекции, у него есть целый сундучок сокровищ, там и драгоценные камни (из пластика), и бриллианты (из стекла), и золото (из крашеной проволоки).

– Похоже, плохо вы знаете детскую натуру, – усмехнулся я.

– У меня у самой сын. И мы с ним прекрасно находим общий язык, – вскинулась Адель.

– Тем не менее. Я вам сейчас посоветую отправиться домой к вашей сотруднице. И Артема ни в коем случае не ругать. Можете даже его любимых вафель купить. – Женщина глянула удивленно: откуда я прознал про вафли?! Таким образом производить впечатление – часть моей работы. И я продолжал: – А потом вы попросите мальчика – именно попросите, без наездов, – чтобы он показал вам свои драгоценности.

– Думаете, он взял?.. – Глаза ее вспыхнули.

– Я надеюсь. Во всяком случае, третьего дня кольцо еще было там, в сундучке с его сокровищами. Ну, а если мальчик его потерял – что ж, тогда приходите ко мне еще раз, уже вместе с вашей ассистенткой и с ним. Но в любом случае, повторяю, не вздумайте его ругать. Возраст у него как раз такой, когда деткам еще не ведомо, что такое хорошо и что такое плохо.

 

Варя Кононова

Я и хотела, и должна была вживую поглядеть на моего подопечного Данилова. С филерами для этого выходить на контакт я не стала. Лучше со стороны посмотрю. Одновременно оценю и их работу, и как мой мальчик теперь выглядит.

Мне доложили вчера: прием у Данилова начинается в десять. Для своей работы они арендовали помещение по адресу: бульвар Черноморцев, двадцать два. Я бросила взгляд на карту: ходьбы от его гостиницы минут семь. Если не совсем юноша закрутел, прогуляется. А коль будет изображать из себя крутышку – отправится на «мерсюке», что арендовал для него верный Сименс. Но в любом случае на выходе из отеля я смогу его увидеть.

Я взяла такси и за сто пятьдесят рублей переехала из своей очень советской гостиницы к подножию даниловского обиталища. Его отель размещался в одном из подъездов старого сталинского дома. Вход был со двора – а гостиничные окна на фасаде выделялись среди прочих свежими, беленькими стеклопакетами. Напротив этой громады, украшения пятидесятых годов, стоял второй такой же дом, парный. И внизу здания очень удачно находилось кафе. Рекогносцировку я провела еще вчера. В открытом доступе имелась, помимо привычных карт Энска, еще и панорама его главных улиц и площадей. Площадь с гостиницей «Новороссия»; кафе напротив, названное «Любо».

Я заняла там место. Все равно фильтрованный гостиничный кофе поутру не очень меня удовлетворил. Требовалась пара чашек настоящего эспрессо.

Уселась я у окна. Площадь и выход из гостиницы просматривались отсюда великолепно.

В четверть десятого вышел помощник Данилова по фамилии Сименс. Уселся в «Мерседес», укатил. Значит, мой подопечный пойдет пешком?

Попутно я рассматривала площадь на предмет найти «наружку». Однако филеры работали, похоже, классно – потому что даже я, знающая, в чем дело, не могла определить: вот женщина с коляской, она просто прогуливается – или ожидает Данилова? А мужчинка с таксой? Или двое электриков с лестницей на плечах? Правда, была другая возможность: я кругом ошибалась, и за объектом следили совсем другие. Или – третья: местные сыщики нарушили приказ, мой и центра, и не вели негласное наблюдение вообще. Вряд ли подобное объяснение – игнорирование приказа – могло прийти мне в голову еще лет десять назад. Однако сегодня все вокруг расшаталось и коррумпировалось настолько, что я не могла исключить такой вариант. Хотя, конечно, верить в него не хотелось. И я набрала номер моего вчерашнего ухажера Егора Баранова:

– Как у вас дела?

– Живем, хлеб жуем, – хмыкнул в ответ наглый опер.

– Как организовано НН?

– Видим вас хорошо. Кофеек вам вкусный подали? Могу также порекомендовать: в заведении, где вы устроились, неплохие эклеры. И мохито!

Неприятно бывает, когда ты вдруг понимаешь, что за тобой наблюдают. Первое желание было – вскочить и убежать. Но я его, разумеется, подавила. Интересно, откуда пасет меня ушлый опер? Вон из того фургона с надписью ЛУЧШИЕ ОКНА ЮГА? Или из пацанской «девятки» с глухой тонировкой, что мирно спит у тротуара?

Но в этот момент из гостиницы вышел Данилов, и я смогла с чистой совестью закруглить разговор: «Отбой!» – и постаралась сконцентрироваться на своем подопечном.

Последний раз я видела его вживую чуть больше десяти лет назад, и конечно, перемены в нем оказались разительны. Тогда с комиссией имел дело неоперившийся и несостоявшийся юноша, автор никому не нужного авантюрного романа. В те дни он был смущен, ошеломлен всем, что происходило с ним и вокруг него. Он был смел, безрассуден, безогляден. И – юн. Черт возьми, до чего ж он тогда был юн!

Впрочем, я и сама в ту пору была феерически, непозволительно молода. Однако по календарю – на два с половиной года его старше. Плюс в прошлую нашу встречу за своими плечами я ощущала глыбу комиссии и громаду всех спецслужб страны. Поэтому и чувствовала себя, и держалась тогда гораздо уверенней, чем мальчик Данилов.

Однако нынче, по прошествии десяти годков, мой подопечный здорово переменился. Видимо, правы циничные люди, когда утверждают, что мужчину сильно украшают деньги. Мужики, эти засранцы, сразу становятся уверенными в себе, раскрепощенными, наглыми. Вот и Данилов – в дорогих башмаках, модной куртке, небрежно брошенном на плечо шарфе – смотрелся круто. Он вырулил из дворика частного отеля «Новороссия» и направился в сторону своего временного офиса на бульваре Черноморцев, двадцать два. Шаг его дышал спокойствием и уверенностью. И, конечно, не только презренное бабло придавало молодому человеку горделивость. Сказывалось то, что он стал нынче уважаемым человеком, обладателем редчайшей специализации. Его визита, словно манны небесной, ждал целый город. Наверное, придавал ему самоуважения – как королю его свита – тот самый Сименс, который, будто нянька, организовывал его визит… Словом, теперь мне противостоял не испуганный мальчишка – а зрелый муж. Да и возрастные пропорции, очевидно, изменились. Если в прошлую нашу встречу, когда ему было двадцать три, он гляделся совсем ребенком по сравнению с моими двадцатью пятью – однако теперь кто почувствует разницу между моими тридцатью пятью и его тридцатью тремя! Уж точно – не я.

А главное – наверно, главное? – Данилов теперь стал красив. Молодой, стройный, высокий, широкоплечий, с открытым лицом. И я, конечно, не должна была так думать, но картинка вдруг нахлынула: вот его лицо, совсем рядом с моим, и глаза его светятся любовью, и губы шепчут, и у меня даже екнуло в груди от столь возможной и невозможной картины… Нет, нет и еще раз нет! Что за вздор приходит в голову! Как это можно себе представить! Ведь он объект, и он у меня – в разработке! Да и вообще он иной, инакий! В полном смысле слова, может, и не человек вовсе! Как я могу даже думать о подобном!

Но – тем не менее – я думала.

Данилов пересек площадь, ни разу не глянув в сторону кафе, где за гардиной пряталась я. Ни одно средство передвижения, которое я наметила в качестве возможного субъекта «наружки», за ним не двинулось. Браво, коллеги из энского горотдела. Браво, резвый опер Егор.

И вдруг, в тот самый момент, когда мой объект по тротуару, не спеша, двинулся в сторону от моря в глубь города, откуда-то возник мотоцикл. Он пролетел по площади, порыкивая бешеным мотором. Пронесся ровно в том же направлении, куда шел Данилов. Скорость его была небольшой – в сравнении с той, что мог развивать подобный мотобайк, – всего километров тридцать-сорок в час. Несся двухколесный зверюга тем не менее гораздо быстрее пешехода Данилова. Но! Это был тот самый мотоцикл, что я видела вчера вечером у пятиэтажки, где проживала Вероника Климова. А самое главное: она, эта дева, наш объект номер два, и сейчас сидела за спиной вчерашнего своего спутника, водителя байка, крепко уцепившись в него ручками. Боже мой. Я вся похолодела. Ноги стали как ватные.

Мои подопечные чуть не встретились! Они пролетели друг мимо друга в одном направлении! В первый же день, когда оба оказались в одном городе.

– Вы видели? – Я немедленно набрала номер Баранова.

– Да, все под контролем, контакта не было, – бодро отозвался мой несостоявшийся ухажер.

Контакта не было! Слава богу, что не было. Я сама вроде это заметила. Но каково совпадение! И совпадение ли?! Конечно, Энск меньше Москвы раз в сто. Здесь увидеться случайно гораздо больше шансов. Но чтобы подопечные чуть не встретились в первое утро? Это – что? Чистая случайность? Или, может, в их мозгах или душах есть нечто вроде программы, которая притягивает их друг к другу?

– Где они? Доложите, – потребовала я.

– Объект номер один находится уже на бульваре Черноморцев, двадцать два, занял свое место в офисе. Объект два прибыл к офису фирмы «Бересклет», по адресу: улица Рубина, пятьдесят пять. Сейчас на крыльце стоит, курит с подружками. Расстояние между объектами более двух километров.

– Продолжайте работать, – устало сказала я.

Выброс адреналина накрыл меня и привел к опустошенности. Что делать, вяло подумала я. Может, Петренко позвонить, попросить совета? Да что он скажет? На девяносто девять процентов: Варя, разбирайся сама. Вот и получится: результат дилеммы звонить – не звонить в итоге выходит одинаковый, придется все решать самой, только висты я в глазах командира потеряю.

Чтобы прийти в себя, я прямо за столиком кафе открыла свой ридер и решила освежить в памяти, что мне (и комиссии, разумеется) известно о нашей энской подопечной Веронике Климовой.

Она оказалась одной из тех немногих, кого мы приняли в разработку в прошедшем десятилетии. Финансируют, как я уже говорила, нас в последнее время слабо, специальный поиск новых иных не ведется, порой возникает впечатление, что комиссия стала никому не нужна. Вот и Климова попала в поле нашего зрения совершенно случайно.

Шесть лет назад, когда девочка еще училась в школе, она вместе со своей мамой прибыла на зимние каникулы в Москву. (Папаню дома, в Энске, оставили – пить пиво и смотреть «Смехопанораму».) А двоим дамам, юной и постарше, предстояло увидеть обычный набор: Красная площадь, Кремль, Коломенское, Воробьевы горы.

Приехали они самостоятельно, безо всякой тургруппы, отель заказали, типа дома колхозника, в районе ВДНХ. Там, в гостинице «Дружба народов», все и случилось – на второй день пребывания. Только удивительное стечение обстоятельств привело к тому, что случай не попал в газеты, не стал достоянием широкой гласности – а Климова с маманей, в свою очередь, не оказались в ментовке, а после – под следствием и судом.

Вероника и матерь ее поспать любили – к тому же отпуск, каникулы, зима. Вот и вышли на гостиничный завтрак уже почти к шапочному разбору – к десяти. Народу в отеле проживало совсем немного, на завтраке соответственно бродило и закусывало двое-трое. Плюс – несколько вялых подавальщиц.

С одной из них у семьи Климовых и произошел конфликт. Фотография гостиничной служащей с говорящей фамилией Гробовая имелась в деле, и я, рассматривая ее, очень хорошо поняла приезжих из Энска. Подобная столичная хабалка одним своим видом нарывалась на крепкое словцо в свой адрес. Красная наглая рожа, брылья и нос огромной бульбой. Фотография мамани Климовой тех времен тоже присутствовала, и она была не в пример милее: тонкие черты, мягкая улыбка, причесочка, глаза умные и сопереживающие. Как поясняла потом она сама (объяснение тоже наличествовало), в разговоре с Гробовой она довольно дружелюбно посетовала на скудость прилавков: ни колбасы, ни омлета, ни сосисок, ни сыра. И кофе холодный. Для подавальщицы робкая жалоба приезжей из Энска послужила стартером.

– Ишь, раскрылилась! Подай ей, принеси! Понаехали тут! Продохнуть невозможно из-за лимиты! Ходят тут, барынь из себя изображают! Того-сего ей не подали. А сами гасть-рабайтеры! Гасть-ролеры! Проститутки! Так и глядят, как бы чего нашего с…издить. По мужикам нашим истекают, с любым готовы разлечься за прописку!

Климова-старшая опешила. Потом все свидетели подтверждали: именно, что опешила, глаза и рот открыла на такое хамство, найти не могла что сказать. После пробормотала:

– Да как вы смеете? Да почему вы такое говорите?

К тому моменту и дочка ее поближе подошла. И если предыдущую тираду она слышала лишь отголосками – и только заметила мамино состояние, – то следующий наезд девочка лицезрела во всей красе:

– А ты что сюда, сучка, командовать пришла? Рты нам затыкать? Селедка провинциальная, гадина узкая, тебя там у себя не е…т никто, ты к нам прибыла мужиков утаскивать?!

И тут вдруг выступила в обиде за мамочку всегда спокойная (как характеризовалась в деле) и даже замкнутая Климова-младшая.

– Заткни свой поганый рот! – выпалила она в ярости.

– Что это за кваканье из помойки-то донеслось? – с нескрываемым презрением поворотилась к ней Гробовая. – Эта гофнючая пигалица, недомерка учить меня будет?! Хавальник-то свой прикрой, пока я язычок твой не выдернула.

И тут… Тут Вероника закричала.

В деле имелись показания всех шести свидетелей ее крика, включая гражданку Гробовую и маму Климову. Гробовая охарактеризовала вопль как ужасный. Мать сказала, что ничего подобного ни разу в жизни не слышала и даже не могла поверить, что этот ор исторгает человеческое существо – тем паче ее собственная дочь. Ковров (о нем речь еще впереди) показал, что крик был на пределе человеческой слышимости и реально воздействующий на человеческий организм. От него онемели пальцы рук и ног, начала болеть голова – не говоря уж о том, что можно было оглохнуть.

Но самыми ужасными оказались последствия выкрика. Первые словно сошли с экрана плохого фильма ужасов или комедии. Лопнули и разлетелись на куски все тонкие стаканы и бокалы, имевшиеся в помещении столовой. Затем – крик уже отзвучал, но эффект от него длился – в полной тишине, которая стала еще более полной, чем обычно, оттого что все были оглушены криком, – начали лопаться и трещать чашки и тарелки. И, наконец, как апофеоз драмы, вдруг сами собой вспыхнули занавеси на окнах!

Конечно, всем повезло – и Веронике с мамой, и персоналу гостиницы, и даже нам, членам комиссии, – что в тот момент в помещении для завтраков оказался Ковров. В прошлом сотрудник органов, пятнадцать лет, как в отставке, он прибыл в столицу из Владивостока по делам своей фирмы. И он не растерялся, когда вспыхнули занавеси. Схватил огнетушитель и начал умело орудовать им, ликвидируя возгорание. Попутно крикнул выглянувшей менеджерице: «Звони ноль-один!» Когда пожар был потушен, он пригрозил администрации, что никакой милиции вызывать не стоит. А сам, помня еще со времен службы совершенно секретные приказы о том, как фиксировать и как работать со всем сверхъестественным и необычным, позвонил в ФСБ.

В местном отделе тоже оказались люди грамотные и расторопные – поэтому не прошло и двух часов, как с постояльцев и сотрудниц отеля (включая хамку Гробовую) была взята подписка о неразглашении. А девочка Вероника вместе с мамой переправлена для обследования в больницу – кстати, ту самую, родильный блок которой семью годами ранее был уничтожен совместными усилиями семейки экстрасенсов.

Климовым мы предъявили простенький ультиматум: или последует уголовное дело по результатам порчи имущества в гостинице, суд и полное возмещение ущерба, или они соглашаются на подробное исследование способностей Вероники в условиях стационара. Разумеется, женщины выбрали последнее.

К тому времени – начало нулевых годов – безудержное финансирование нашей службы сменилось подлинной денежной засухой. Видать, средства от подорожавшей нефти срочно потребовались для строительства чиновных особняков – под Москвой, под Питером и в Марбелье. Поэтому и с Вероникой поработали маловато и мелковато. Да – сделали анализ ДНК, определили, что, как у абсолютно всех иных, в геноме у девочки содержится тот же самый дефект. Поэкспериментировали с ней, пытаясь снова вызвать пирогенез или телекинез – однако опыты оказались неудачными. Попугали немножко девочку и маму: если они будут распространяться о сверхспособностях Вероники, а тем более пытаться демонстрировать их – очень легко могут загреметь в психиатрическую клинику. Затем у девочки с мамой взяли подписку о неразглашении, доставили на вокзал – и отправили восвояси в их родной Энск, под надзор местного отдела ФСБ.

И с тех пор с девчонкой ничего не случалось. А может, все ж таки случалось – да мы проглядели?

 

Алексей Данилов

Весь день Сименс отсутствовал. После моего пожелания разыскать что-то о моих родителях он по-настоящему меня допросил. Где мама работала? Где отец? С кем она дружила? С кем – он? Где вы здесь, в Энске, жили? В какую ты школу ходил? С кем из одноклассников водился? Потом он отпросился – и исчез на целый день. И я понимал, что он работает на меня, исполняет те идеи, что пришли вдруг мне в голову. Он зарабатывал со мной столько, что мог позволить себе трудиться не за страх, а за совесть – чтобы только ублажить меня, своего работодателя.

Присутствие Сименса в течение рабочего дня мне, в сущности, было не нужно. Зачем он? Его цель – организовать процесс приема, чтоб не было эксцессов. Их обычно, тьфу-тьфу-тьфу, и не бывает. Но я как подумаю, сколько оголтелых, ненасытных чиновников могли бы помешать мне трудиться – от местных санэпидстанций до пожарных, от милиции до горэнерго, – так сразу понимаю, что суммы в наличных, что мой помощник берет на расходы, организуя гастроли, совсем невелики.

После того как я принял семь страждущих дам, чувствовал себя изрядно высосанным. В гостиницу идти пешком уже совершенно не хотелось. Сименс заехал за мной на «мерсе», мы оставили Элю запирать лавку и перебрались в отель. Ни о чем серьезном не говорили – мой помощник знает, что после приема, да еще в первый день, я затухаю и нуждаюсь в восстановлении. А восстанавливает меня только время. Ну, еще ванна и пища. Поэтому в себя я пришел только после десерта, около десяти, в отдельном кабинете ресторана «Зюйд-вест».

Сименс заметил, что я оклемался, и спросил:

– Ты обратил внимание, что здесь, в Энске, за нами следят?

– За нами – или за мной?

– За тобой.

– С чего бы вдруг? Давно ничего похожего не было.

– Я здесь все вопросы с налоговой и прочими силовиками решил, как обычно. Не должны они были борзеть.

– А как ты думаешь тогда – что это за фигня?

– Могу только гадать.

– А именно?

– Одна из записавшихся к тебе на прием – жена градоначальника. Поэтому он хочет проверить тебя по полной.

– Ладно, Сименс, выдумывать я и сам умею, фантазия у меня, может, даже побогаче твоей будет. А про слежку временно забудем. Лучше расскажи: как розыски в моей родословной?

– Я замечательного товарища обнаружил. Он и поговорить согласился. Но только с тобой лично. Он даже тебя великолепно помнит. Сказал, что ты очаровательный бутуз. Правда потом поправился: милый, говорит, смышленый мальчик.

– Кто же это?

– Его фамилия Десятников. Зовут Петр Сергеевич. В укороченном варианте получается Петя Десятников. Или Пятидесятников. Смешно, да? Это он сам мое внимание обратил. Не помнишь его?

– Что-то разве совсем смутно.

– А ведь он с твоим отцом кучу лет вместе проработал. Был в буквальном смысле его правой рукой. Верным оруженосцем. Это он мне так сказал. Сейчас на пенсии. Похоже, скучает. Жена в санатории. И потому, повторяю, не против с тобой встретиться.

– Ну, так давай. Прямо сейчас.

– Сейчас?! Половина одиннадцатого. Нормальные пенсионеры об эту пору пьют свой вечерний кефир и укладываются в люльку.

– Ну, пенсы́ разными бывают. Иные в сей час начинают пить свой вечерний коньяк. Словом, звони ему: да так да, нет – так завтра.

Не откладывая в долгий ящик, Сименс набрал номер, изложил наши пожелания. И товарищ Десятников с радостью согласился повстречаться с нами. Прямо сейчас. Больше того! Оказалось, что проживает он в том же самом доме, что и мы! В нашей высотке гостиница занимала один подъезд – во всех других парадных по-прежнему обретались обычные жители.

У Сименса нашлась дежурная бутылка коньяку – да не простая, а французская. По поводу нашей странной удачи – с Десятниковым, что с ходу, ночью, согласился встретиться, – он выговорил мне: «Я все чаще убеждаюсь, что ты – колдун!» – «А ты разве сомневался», – отвечал я ему. Словом, уже через пятнадцать минут мы звонили в дверь нашему информатору. Интересно, узнаю ли я человека, который помнил меня пузаном?

Десятникова я не узнал. Я бы тут вообще опустил предисловие: описание самого Петра Сергеевича (крепкий, жилистый, седой пенсионер), его квартиры (абсолютный порядок и супервысокие потолки). Вид из окон (потрясающий – на море и бухту). Ритуальные приплясывания – кто что будет пить, чай, коньяк, и не хотим ли мы котлеток. Я сразу перейду к сути, к тому, что рассказал наш хозяин, – одно лишь предварительное замечание. Я охотно поверил, что Десятников был правой рукой моего папани: он выглядел человеком объективно честным, порядочным и притом легко подчиняющимся чужому сильному влиянию. Идеальный Санчо Панса или доктор Ватсон. Или, не в обиду тому будет сказано, Сименс.

– В середине восьмидесятых ваш отец, Алеша, был уже большим человеком, – начал свое повествование Петр Сергеевич, – руководителем крупного производственного объединения. Я у него являлся заместителем по социально-бытовым вопросам. И вас, и вашу маму, я сужу по его обмолвкам и разговорам, он любил, и очень сильно. Всегда старался создать вам самые лучшие условия: и жилье, и продукты питания, и отдых. Я, право, сомневаюсь, надо ли мне рассказывать вам, как все было, но вы просили, да и потом вы ведь взрослый уже мальчик, имеете право знать правду.

Знаете, ваш отец всегда пользовался большим успехом у женщин. Высокий, красивый, умный. К тому же руководитель и человек небедный. Ему даже приходилось в масштабе нашего предприятия на различные хитрости идти, чтобы отшить (грубо говоря) девчонок, которые на него в буквальном смысле вешались. Он категорически не хотел, чтобы по месту работы у него любовница имелась. А девчонки настырные были. Одна даже, помню, в кабинет однажды к нему перед Первомаем забралась и на диване в одном белье разлеглась. Ух, он ее отругал и из кабинета в буквальном смысле выкинул. Но все-таки – что мне вам рассказывать, все мы мужики, – однажды не совладал с собой ваш папа. С девушкой познакомился – она на таможне работала. Тогда не сейчас – взяток и денег на таможне было мало. Она снимала вместе с подружкой квартирку недалеко от автовокзала. Но красивая была! Ух, огонь! Я ее помню. Глаза жгуче-черные, волосы, как вороново крыло. И бедовая. За словом в карман не полезет. Лилей ее звали. Короче, закрутился у вашего папы с Лилей как бы роман. Как все было – даже я об этом не знал, мне он ничего не рассказывал до того самого момента, когда у них уже серьезно все понеслось, и он… Короче, однажды он меня вызывает и просит: перевези, пожалуйста, одну девушку с квартиры на квартиру. Я сначала не понял: с нашего предприятия, что ли, кадр? Нет, смеется, не с нашего, только кадр весьма ценный, будь с нею повнимательней. Так я с Лилей и познакомился, а отец ваш к тому моменту встречался с нею уже как минимум полгода, если не целый год. И за новую ее квартиру платить стал он. Там они в основном и встречались. Времена ведь тогда были такие – вы не застали, – ходить было особенно некуда. На весь город пара ресторанов. Кинотеатры на сараи больше похожи. Артисты столичные в гортеатр приезжали редко. В горпарке планетарий, колесо обозрения и автодром с электрическими машинками. К тому же очень ваш отец не хотел, чтобы ваша мама о его связи на стороне узнала. Ему, конечно, нравилась Лиля, был он в нее даже влюблен – но все равно семью терять не хотел. Поэтому вместе они с девушкой не выходили. Встречались у нее дома. И Лиля ситуацию, мне кажется, тоже тонко понимала.

А времена начались как раз интересные. Горбачев перестройку затеял. Ну, и у нас выборы прошли руководителя завода – проголосовали за вашего отца. Потом он создал СП (совместное предприятие) с немцами. Тогда это модно было. И уехал на пару месяцев в ФРГ. А меня попросил за девочкой своей не то что присматривать… и ухаживать тоже не то слово… короче, приносить ей время от времени продуктовые наборы, что на заводе давали. И он сам подарки из Западной Германии через меня для нее передавал… Я к нему ездил пару раз в Ганновер, ну, от него и для вас с мамой, конечно, – но и для Лили вещи вез.

– Да! Да! Эту поездку отца и я помню! Ох, сколько он мне оттуда игрушек напривозил! И железную дорогу, и машинок радиоуправляемых! А уж жвачки – не счесть! Да и мама, помню, ходила счастливая: с платьицами, кофточками, духами.

– Что тут скажешь! У вашего отца было большое сердце. Настоящий мужчина… Но, короче, если раньше батя ваш был просто солидный, уважаемый человек – директор! – то к концу восьмидесятых у него еще и деньжата появились, причем не только деревянные (как тогда рубли называли), но и СКВ (то есть свободно конвертируемая валюта: доллары, немецкие марки, французские франки). Правда, ничего купить тогда было невозможно ни на рубли, ни на валюту: квартиры не продавались, земельные участки и автомобили – только в порядке очереди на предприятиях… Чтобы потратить честно (или, допустим, нечестно) заработанное, требовалось извертеться. Вот и отец ваш привез из ФРГ «Мерседес», сам на нем ездил, водителю не доверял…

– Помню я, тоже помню! – вскричал я. – Меня он катал! И маму! Мы даже в Сочи на нем втроем ездили. Кожаные сиденья, мягкий ход, стеклоподъемники электрические! Ох, спасибо, Петр Сергеевич, сколько вы всего освежили, я ведь это все забыл, и про подарки из Германии, и «Мерседес»! Как сейчас помню: темно-зеленый, как танк, краси-и-ивый! Как в школе узнали, что это мой, так девчонки все меня возлюбили. А пацаны чуть не побили, еле отмахался – хорошо, что на бокс ходил. Ох, сколько ж я про себя и про нашу семью благодаря вам вспомнил.

– Сейчас еще расскажу – наверно, не самое приятное. Короче, этот замечательный «мерс» моего босса в конце концов и выдал. Мама ваша, Алеша, тогда в филиале проектного института работала. В отделе одни женщины. Я думаю, какая-нибудь из них вашего отца и выследила и вашей маме сдала.

– Мне даже кажется, я знаю, какая, – пробормотал я, вспоминая вчерашнюю посетительницу.

– О чем вы?

– Так, размышляю вслух, не обращайте внимания.

– Короче, однажды он приехал к Лиле в гости. А через час ваша мама уже оказалась в ее дворе. Увидела тот самый даниловский «Мерседес». Стоит, дожидается. Ну, она и направилась, как ей сказали, на третий этаж, в квартиру, что он для Лилии снимал. Стала звонить – любовники не открывают. Ну, тогда ваша мама спустилась вниз и села на лавочке ждать, когда он выйдет. А дальше я историю знаю, можно сказать, из первых рук. Она со стороны слегка на оперетту похожа или на скверный анекдот – но, уверяю вас, никому из нас в итоге было не до смеха. Ни отцу вашему, ни маме, ни Лиле, ни даже мне. Короче, из заточения в Лилиной квартире мне позвонил ваш батюшка: «Петя, выручай». – «А что такое?» – Он описывает кратко ситуацию, а потом говорит: «У тебя в горэнерго связи хорошие. Давай, срочно присылай мне машину с люлькой. Окна у Лили на улицу выходят, а супруга во дворе меня караулит. Я переберусь незаметно, да и ноги сделаю». Что тут скажешь! Он был мой босс, я все его приказы беспрекословно выполнял. Поэтому звоню в Энскэнерго, договариваюсь. А сам тоже спешу на место событий. Ну, мои друзья из горэнерго не подвели. Машину выдвинули быстро. Я им подсказал, какие окна, работяги стали корзину поднимать. Ваш отец распахнул окно, и… И тут оказалось, что до самого окна люлька не поднимается. Потолки в доме высокие были – словом, едва ли не три метра между люлькой и подоконником. А ваш отец куражливый был. И упертый. И если уж чего решил – сделает обязательно. Вот и тогда: от подоконника оттолкнулся да в корзину прыгнул. Но то ли поскользнулся на прыжке, то ли не рассчитал – не попал! Пролетел мимо. Успел только с внешней стороны схватиться за корзину руками – но не удержался и рухнулся вниз, на асфальт, с высоты второго этажа!

– Ужас, – прошептал я.

Сименс только за голову схватился.

– Ну, разумеется, – развел руками Петр Сергеевич, – Лиля, глядя на случившееся, перестала блюсти конспирацию, бросилась вниз, вылетела во двор, потом на улицу. Мама ваша, как ее увидела, вслед за ней кинулась. А я метнулся «Скорую помощь» вызывать. Короче, оказалось, что у отца вашего переломы обеих ног. Его в горбольницу отвезли – и мы, все трое соучастников, так сказать, с ним вместе поехали. Мама ваша ни на него, ни на Лилию тем более даже не смотрела. А когда приехали, рентген сделали, гипс наложили, сказали, что надо ему немного полежать: сотрясение мозга очевидное, – тогда ваша мать отцу и выдала по первое число. Прямо там, в палате, – я сразу насчет отдельной договорился. Но мама ваша ни медсестер, ни меня, ни тем более Лили не постеснялась. «Когда ты, – кричала она ему, – втихаря встречался с этой шалавой, ты компрометировал меня, нашу семью! Но своими тарзаньими прыжками на виду у всего города – ты самого себя уничтожаешь, неужели не понял? Ты ведь не дядя Вася, электрик, который может себе позволить в шкафу в голом виде прятаться! Ты – советский руководитель, директор завода – и член бюро горкома, между прочим! У тебя что, партбилет лишний? Думаешь – ты меня оскорбил? Ты себя оскорбил, помоями облил!»

– Такие страсти, – заметил я, – а я не слышал даже отголосков. А ведь тогда мне уже лет десять было.

– Правильно, что не слышали! – воскликнул Десятников. – Вас тогда совершенно точно в городе не было. Летом дело происходило, и вы отдыхали на каникулах у бабушки где-то в Ростовской области. А когда эта история случилось, ваша мать сказала отцу: не хочу тебя даже видеть, полежи, подумай хорошенько, как тебе жить дальше. А сама взяла отпуск и уехала туда к вам и к своей маме. Не знаю, может, она в стратегическом плане ошибку совершила – но я ее очень хорошо понимаю: после подобных событий вряд ли захочешь человека, что тебя так обидел, видеть. А Лиля быстро сообразила, что теперь-то ей выпадает замечательный шанс, и грех им не воспользоваться. Она каждый день стала таскаться к вашему отцу в больницу, готовить ему бульончики куриные (кур на рынке за сумасшедшие деньги доставала). Варила морсики, книжки вслух ему читала, а также популярные тогда, в перестройку, журналы «Огонек» и еженедельник «Московские новости». А потом, когда Данилова-старшего выписали, она, как само собой разумеющееся, поселилась у вас в квартире и продолжала за вашим папой ухаживать. Ухаживать – и в физическом отношении, и в моральном, и в любовном. Я не знаю, как конкретно дальше ситуация развивалась: возможно, вашей маме о том, что в Энске творится, сообщали, а может, она просто со временем поняла, что поступила недальновидно, – однако однажды решила возвратиться в родной город. Одна – без вас, Алеша. Я это прекрасно помню, потому что как раз встречал ее на вокзале. А перед ее приездом – вывозил из вашей квартиры Лилию со всеми вещичками, и ух, она злющая была!.. А вскоре Сергей Владиленович на работу вышел – он сроду так долго в своем кабинете не отсутствовал, если не считать командировки в Германию. Человек он был мобильный, сложновато ему, конечно, приходилось тогда: с переломанными ногами с утра до вечера за директорским столом безвылазно сидеть, но что делать. Шофер его по утрам из квартиры в машину на руках таскал, потом из машины в кабинет. А вечером – наоборот. Никаким партийным проработкам подвергать его не стали. Наш парторг перед ним всегда на цирлах ходил, а горком, хоть и прознал, конечно, про историю с тарзаньими прыжками, – никакого дела персонального заводить не стал. Тогда, в последние годы своего величия, партия уже только и думала, как бы к кому прилепиться, как бы спастись – поэтому бочку катить на влиятельного директора им вовсе был не резон. В общем, жизнь у товарища Данилова налаживалась.

Матушка ваша ухаживала за ним. Про Лилю я от него больше ничего не слышал. Да только видно по нему было: по вечерам после рабочего дня возвращаться к родному очагу ему не хотелось. Он засиживался в кабинете, а не раз прямо там, в комнате отдыха, устраивался ночевать. И не потому, что стеснялся того факта, что водитель персональный его на ручках носит. Пару раз мы с ним в его кабинете выпивали, и однажды он передо мной открылся. Дурак я, говорит, что с этой Лилькой связался. Она, конечно, баба эффектная и дает мощно (извиняюсь, но я дословно цитирую его слова) – однако хищница настоящая. Вцепилась в меня, хотела заполучить. Да только фальшиво все у нее получалось: и любовь, и забота. Пока я с ней эти пару недель прожил, в больнице и дома, я хорошо это понял. Ухаживала, словно из-под палки. Был бы я вдруг по жизни не я, а другой – такой же, но бедный и больной, – на фиг был бы ей не нужен. В общем, выгнал я ее к чертовой бабушке и больше надеюсь никогда не увидеть. С Иванычем я уже поговорил (а Иваныч был начальник нашего таможенного поста), чтобы ее перевели куда-нибудь – с повышением, естественно! – хоть в Одессу, хоть в Клайпеду, хоть в Таллин! (Тогда ведь страна еще единой была – и таможня тоже.) А Лара (ваша мама то есть) меня рано или поздно простит. Я все ж таки не докер четвертого разряда, а директор завода, председатель двух СП и трех кооперативов!

Отец ваш надеялся, что постепенно ситуация сгладится. Лильку отправят из Энска куда подальше, а у супруги он прощенье вымолит. Любовницу свою он не видел уже пару месяцев. Она даже из той квартиры, что он для нее снимал, съехала в неизвестном направлении. Да только ситуация повернулась неожиданным боком. Однажды (уже и гипс ему сняли) приехал в свой кабинет Сергей Владиленович бледный-бледный. Я спросил, что с ним. Он отмахнулся – потом, дескать. И только вечером рассказал.

Оказывается, Лиля вдруг проявилась. Подкараулила его утром во дворе, у машины. Рассказала: я, дескать, беременна от тебя. И по лицу, по повадкам (сказал отец) видно, что вряд ли придумала: лицо и талия округлились, походка изменилась. Я не хочу, говорит, чтобы ребенок рос безотцовщиной. «Поэтому ты (заявила Лиля вашему отцу) должен семью свою старую оставить – тем более ты Ларису совсем не любишь – и жениться на мне, и жить со мной, и содержать нас с ребеночком». – «Ладно (ответил ей отец), я подумаю». Я ему тогда сказал: «Если вам мой совет нужен – она ведет себя так же, как мы с московским главком: просим как можно больше – авось дадут хоть что-нибудь. Вот и она: вслух желает замуж и жить вместе. Но вы же этого не хотите?» – «Нет, конечно», – произнес он. «Значит, вам придется от нее откупаться – квартирой, или, может, чем-то вроде алиментов, или хотя бы подарками». Однако ситуация завернулась еще круче.

Товарищ Десятников сделал паузу, пожевал губами, и на глаза его вдруг навернулись слезы. «Может, все-таки коньячку?» – предложил он, и когда мы с Сименсом дружно отказались, он молвил: «А я, извините, выпью», – открыл принесенную нами бутыль, налил рюмку и махнул – не по-европейски, смакуя, а по-нашенски, залпом.

Потом Петр Сергеевич вернулся на авансцену и продолжил:

– Однако ситуация, как я уже сказал, стала разворачиваться еще круче. Хотя сначала казалось, что все урегулировалось. Ваш отец встретился через какое-то время с Лилей. (Он потом мне рассказал.) Был он спокоен, продемонстрировал ей, что любви между ними никакой нет и быть не может. Сказал, что будет помогать ребенку, саму Лилю устроит на хорошее место (в другом городе), и даже беременность ее дальнейшей службе не будет помехой. И квартиру он на новом месте готов ей снимать (покупать-продавать жилье тогда еще нельзя было). Она (как ваш батюшка мне рассказал) была печальной и на все согласилась. И – исчезла куда-то. Надолго. Может, как я думаю сейчас, потому что испугалась, не хотела уезжать в другой город – а отец ваш настаивал, ставил это условием своего дальнейшего ей вспомоществования. Однако у нее, как потом оказалось, были другие планы. Не помню, сколько точно времени прошло, но месяца четыре или пять. Лилька не проявлялась. Я даже думал (и вашему отцу однажды сказал), что она гордость проявила и сама куда-то уехала – он только отмахнулся. Но однажды эта б…дь (простите меня за грубое слово, но по-иному не скажешь) вдруг устроила встречу с вашей, Алеша, матушкой. А пузо у нее, простите за выражение, уже на нос тогда лезло. И начала она Ларисе Станиславовне выдавать тот же текст: «Я беременна от вашего мужа. Я хочу, чтоб у нас с ним была полноценная семья, ребенок вырос с отцом. Отпустите его» – и так далее. Только Лилия еще прибавила, что она до сих пор постоянно с вашим отцом встречается.

Что случилось потом – Сергей Владиленович, наверное, вам рассказывал. Мама ваша ничего не стала говорить отцу, устраивать с ним разборки. Дело было в пятницу, и они поехали на дачу – за городом, в Косую Щель. А у вашей матушки была привычка: если возникала какая-то трудность, проблема или обдумать что-то надо, она шла гулять. Даже я об этом ее обычае знал. Когда быстро ходишь, говаривала она, адреналин внутри организма сжигается, а кровь кислородом насыщается, он поступает в мозг – вот и решение приходит. Так случилось и в тот раз – пошла она в одиночку пройтись вдоль берега моря. А дело к осени близилось, ветрило, волны, морось. Вот она и поскользнулась… на камне, на утесе… над обрывом…

Глаза Десятникова снова наполнились слезами. Он порывисто вскочил: «Извините», – снова налил себе коньяку и залпом выпил. А потом продолжил разглагольствовать:

– Нелепая, ужасная, трагическая смерть! Да в таком молодом возрасте! Я вам сочувствую, дорогой Алексей, искренне соболезную… – Сгибом указательного пальца он утер слезы. – Разумеется, – продолжил, – по факту гибели Ларисы Станославовны началось следствие. И так как отец был одним из самых видных деятелей города, велось оно очень тщательно. Я даже знаю, что следователя приглашали из Москвы, из Генпрокуратуры! Рассматривалось несколько версий: и самоубийство, и даже убийство. Подозреваемыми была и Лилия, и даже, извините, Алеша, ваш отец. Однако следствие доказало однозначно: несчастный случай. Дело закрыли.

Я уж не знаю, откуда, но ваш отец прознал про последний разговор Ларисы Станиславовны с Лилей. И его гнев, конечно, был ужасен. Он мне сказал, что добьется, чтобы девушку вышвырнули из города – чтобы он никогда ее не увидел даже случайно. Ее и впрямь перевели по службе – даже не знаю, куда, – но предварительно она… Да, на ней все ж таки пертурбации последних недель тоже сказались, а допросы вряд ли способствовали спокойному протеканию беременности – короче, Лиля родила здесь, а вскоре, через неделю, уехала. Навсегда. Кто у нее родился и куда ее сослали – не знаю, ваш отец ее судьбой меня заниматься не просил, а сам я, естественно, в эти дела не лез.

При всей трагичности происшедшего я слушал рассказ Десятникова с интересом. Со смертью матери я смирился, и давно. Конечно, мне до сих пор ее не хватает – как не хватает и отца. Но я могу уже воспринимать ее прошедшую жизнь, а также рассказы о ней спокойно, без слез и истерик. Немного даже отстраненно: вот жила-была красивая женщина Лариса Станиславовна Данилова, была счастлива в семье и на работе, а потом рок и злые люди распорядились так, что она умерла. Печально только, что в ряды злых людей в данном случае приходится зачислить моего отца.

Однако чего-то мне в рассказе Десятникова не хватало. Живых фактов. Конкретики. И я попросил у него разрешения просмотреть его.

– Вы что имеете в виду? – вскинул удивленные глаза Петр Сергеевич.

Так как ситуация была не нова, Сименс подхватил мой почин и быстренько пояснил клиенту про мои способности и то, что я хочу прозондировать воспоминания моего собеседника. Десятников, похоже, даже испугался.

– Нет, нет, я против! – экспрессивно воскликнул он и залился краской.

Сименс стал пояснять ему об этических нормах, которые мы соблюдаем, о том, что ничего из того, что станет мне известно, ни в коем случае не будет передано каким-либо третьим лицам – однако наш хозяин был непреклонен, вскричал даже истерично: нет, и все.

Что ж, нет, значит, нет. Мало ли какие маленькие тайны может содержать богатая, долгая жизнь человека. И совершенно необязательно эти секреты должны быть связаны с моим отцом и нашим семейством.

Хотя… Когда мы покинули гостеприимную квартиру хозяина, я предложил Сименсу прогуляться. Ветер дул с моря, и уютная бухта защищала от его порывов. Было настолько тепло, что я даже не застегнул куртку. Мы вышли на набережную. Ни единого прохожего не было вокруг, только доносился неумолчный гул порта, да сообщал морзянкой о себе мигающий маяк.

– Знаешь, Сименс, я бы тебя попросил продолжить розыски, – сказал я, взяв своего импресарио под локоть. – Что-то странно мне: пошла моя мама гулять, да и с обрыва упала. Она ведь ловкая была, сильная. В бадминтон играла. Да и сколько ей лет было? Тридцать семь, тридцать восемь? Самый расцвет. Нашел бы ты, Сименс, эту разлучницу проклятую, даму пик!

– Ты Лилю пресловутую имеешь в виду?

– Ну, конечно!

– Так она же куда-то в другой город уехала. Или, может, по нынешним временам, в другую страну.

– Ну, Сименс, разве для тебя когда-нибудь подобные трудности являлись проблемой? Да и сына ее (или дочку) хотелось бы посмотреть. Как-никак, если верить ей и нашему рассказчику, это мой сводный брат или сестренка. А потом, раз господин Десятников говорит, что следствие шло, и следак аж из самой Москвы приезжал, можно, наверно, и то самое уголовное дело глянуть? Давай, Сименс, поработай еще на благо моего внутреннего спокойствия.

– Есть, шеф, – усмехнулся мой менеджер. – Уже второй час. Пошли спать.

 

Глава четвертая

 

Варвара Кононова

Я завтракала в гостинице. Брекфест подходил к концу. Я чахла над скромнейшим набором из трех кусков полтавской и выгнутого сыра и, волен-ноленс, вспомнила былой завтрак моей подопечной Вероники Климовой в столичном отеле. Меня в отличие от нее, слава богу, никто в Энске руганью не поливал, тетеньки-подавальщицы выглядели добродушно. Наконец-то мне сегодня удалось выспаться, и в палитре у жизни словно бы прибавилось красок, а те цвета, что существовали раньше, стали ярче. Все, кажется, удавалось. Петренко – когда звонила ему вчера – поговорил со мной благосклонно. Борис не дергал. (Тоже хорошо, хотя и слегка обидно.)

Какой еще позитив? В начале следующей недели должны выплатить денежное довольствие. Негласное наблюдение за обоими моими энскими подопечными было организовано качественно. Кроме того, я придумала и подготовила оперативную комбинацию, чтобы сыграть с ними на опережение.

Однако с нашей работой никогда нельзя предаваться благодушию. Данилов и Климова меня опередили. Я, довольная собой, пила кофе с круассаном, когда мне позвонил Баранов. Он был лапидарен.

– Объект два остановилась на бульваре Черноморцев, двадцать два.

– Объект два?! Климова?! – вскричала я, наплевав на секретность. – На том адресе, где находится Данилов?

– Да, она входит туда.

– А объект один: он – внутри?

– Так точно.

– Нет!! Остановите ее!

– Как?

– Господи! Я не знаю! Арестуйте! Инсценируйте разбойное нападение!

– У нас нет приказа.

– Я вам приказываю!!

– У вас нет полномочий отдавать мне такие приказания.

– Господи!

Я уже неслась по лестнице вниз, выскочила из дверей, отчаянно замахала всегда дежурившим у отеля такси. А Баранов спокойным, даже меланхолическим тоном между тем вещал мне в трубке:

– Давайте послушаем, что там творится. Мы туда, в приемную, «жучок» закинули.

Раздался короткий щелчок, и я услышала высокий девичий голос – очевидно, Климовой:

– Доброе утро.

– Доброе, – прозвучал ответ (столь же высокий и девичий голос – вероятно, временно нанятая гражданином Сименсом рецепционистка по имени Эльвира Хаматова). – Чем я могу помочь вам?

– Я хотела бы записаться на прием к… к… – Видимо, девушка-визитер не могла подобрать слова, чтоб назвать профессию моего подопечного.

– Я вас поняла. Но, вы знаете, боюсь, все время у Алексея Сергеевича расписано.

– Но… Может быть… Может, кто-то вдруг не придет? Вы меня поставите в резерв? Я смогу посетить его в любой день и час, как вы скажете.

– К нему, – произнесено это было с определенным придыханием, – обычно все и всегда приходят вовремя.

– Девушка! Всяко бывает. Случается, наверно, что опаздывают. И вы просто позвоните мне. Я немедленно приеду. Я здесь недалеко – и живу, и работаю.

– А вы знаете, сколько стоит прием у Алексея Сергеевича?

– Нет, а что?

– Он стоит пятнадцать тысяч рублей.

– Вы меня этой суммой не испугали. Запишите меня в резерв. И еще: если все удастся, – моя подопечная понизила голос, – я отблагодарю лично вас.

Голос секретарши заледенел:

– Я взяток не беру!

Все время, пока длился диалог в приемной, я мчалась на такси к месту действия. Я сказала таксисту: «Гони!» Он довез меня за двенадцать минут. Всю дорогу я молилась, чтобы в приемную, где тусовалась Климова, из своего кабинета не выглянул Данилов. Или чтобы той не взбрело в голову прорываться к нему силой. Но нет, слава богу. Девушка не добилась своего. Она ушла.

Я приехала на бульвар Черноморцев, двадцать два, уже после того, как она отвалила от даниловского офиса. На сей раз ухажер на мотоциклетке ее не ждал. Климова удалилась пешком. Я видела ее, уходящую в перспективу бульвара, и на душе у меня отлегло.

Девушка показалась мне (если судить по ее речам) пробивной. Такая не успокоится, если ее один раз отшили. И что прикажете делать, если она повторит попытку? Надо срочно обсудить эту тему с Барановым. Точнее, предусмотреть эти вопросы следовало гораздо раньше. Причем – мне самой. Дать точные и подробные инструкции филерам – вместо того чтобы ограничиваться пустыми словесами, какой колоссальный урон может нанести встреча двух моих объектов. Дать им четкие наставления: что можно и нужно делать, чтобы не допустить нежелательного свидания.

А вот что – конкретно? Не стрелять же, в самом деле, на поражение. Но задержать гражданку Климову можно. И Данилова – тоже. И даже впоследствии санкцию на их арест выпросить. Только обращаться с обоими следует с исключительной вежливостью – памятуя вспыхнувшие гардины в гостинице «Дружба народов».

Однако была у меня в заначке одна оперативная комбинация. Наша служба, конечно, не предполагает действий с открытым забралом. У местных оперов после моих поступков глаза на лоб полезут. И заложить они меня могут очень даже запросто. Направят рапорт по команде. И уйдет он все выше и выше. В итоге может дойти не то что до Петренко, но даже и до главы нашей службы. И придется мне объясняться перед разъяренным начальником. Однако на случай чего была у меня перед полковником отмазка, а именно: он же сам меня учил мыслить и поступать нестандартно.

Словом, через пять минут по прибытии я вошла в дверь временного офиса Алексея Данилова, зарегистрированного биоэнергооператора.

В приемной маячила Эльвира Хаматова – девица милая, юная, однако, судя по ее диалогу с Климовой, не очень мягкая. Московского помощника Данилова со странной фамилией Сименс, похожей на название чайника, видно не было.

– Доброе утро, – вежливо приветствовала меня секретарша. – Что вам угодно?

Я показала девушке свое удостоверение прикрытия: капитан Кононова, ФСБ. Эльвира изменилась в лице.

– Что вы хотите? – спросила дрогнувшим голосом.

– Поговорить с Даниловым. Прямо сейчас.

– Но у него клиент.

– Ладно, не будем нарушать ваш бизнес, – последнее словечко я выделила весьма иронически. Намекнула, типа: допустим, конечно, и бизнесом тут господа занимаются, но очень может быть, что и незаконным предпринимательством или кое-чем похуже. И добавила: – Пока не будем. Я подожду. Дайте знать, когда посетитель выйдет, он ведь через другую дверь кабинет покидает, верно? А следующего клиента запускать повремените, о’кэй?

Я уселась на кожаный диван и принялась листать потрепанные журналы «Профиль», «Деньги» и «Секрет фирмы» – вероятно, оставшиеся в помещении со времен прежнего арендатора – фирмы, помогавшей уклоняться от налогов. Через десять минут объявилась следующая клиентша (богатая, холеная, властная), а еще через пять на столе у Эльвиры блямкнул интерком. Видимо, сигнал, что кабинет свободен. Я изучала привычки и распорядок дня Данилова и знала, что в оставшиеся пятнадцать минут до следующего приема он отдыхает. Эльвира не нашла ничего лучше, как спросить у меня: «Как доложить, по какому вы вопросу?»

– Я сама ему расскажу, – буркнула я и двинулась к двери.

Данилов сидел за столом. Выглядел он прекрасно. Молодой, но властный. Умный, но деятельный. Красивое, точеное лицо. Единственное, что его слегка портило при ближайшем рассмотрении: черное пятнышко на щеке – вроде гладкой слегка разросшейся родинки или следа от неудачного загара. При прошлом нашем свидании, десять лет назад, кляксочки не было. Бог шельму метит?

Хозяин кабинета сразу вскинулся на меня. Похоже, собирается устроить секретарше разнос, почему та запустила клиента не вовремя. Но потом у него в глазах заплясали огоньки узнавания.

– Да, мы с вами встречались, – опередила я его. – Десять лет назад, на таможне в Шереметьево-два, когда вы пытались провезти контрабандное золото.

– Н-да, была такая провокация.

– Дело давно закрыто.

– Это вы здесь, в Энске, за мной следите?

– Мы.

– Почему вдруг снова?

 

Алексей Данилов

Я вспомнил ее мгновенно. Та самая девица-гренадер, что изводила меня десять лет назад, когда только проявились мои способности, и я не представлял себе, ни что они значат, ни откуда они взялись, ни как с ними управляться. Тогда она выглядела значительно более хмурой – может, оттого, что была гораздо моложе и слегка растерянна. Сейчас же передо мной предстала красивая, уверенная в себе молодая дама. Чувствовалось, что она готова к любому повороту событий, и ее не испугает ни один мой фортель – даже если я утеку, как десятилетие назад, из наглухо закрытой комнаты с решетками на окнах. К тому же… Я ощутил что-то вроде толчка в сердце. Так организм отозвался на ее явление, и означал этот толчок не меньше, не больше, чем сигнал: «Я тебя хочу». Я призвал его, организм свой, к порядку: «Брось! О чем ты?! Что ты творишь?! Еще не хватало влюбиться в представительницу охранного отделения! В сыщицу, филершу, оперативницу! Ну и ну!» Однако правильно на нас, мужчин, пеняют дамы – мы думаем не головой, а тем, что находится ниже пояса. Я от других представителей сильного пола в этом смысле недалеко ушел. Лишь на мгновение представил свою гостью в обнаженном виде – привет, Кустодиев, здравствуй, Рубенс, – и все, включая головной мозг, стало во мне расплываться, растекаться подобием плавленого шоколада.

Я пробормотал:

– Извините, за давностью лет забыл, как вас зовут.

Она показала мне удостоверение капитана ФСБ. Кононова Варвара. Интересно, настоящее имя – или, как там у них называется, оперативный псевдоним? Наверное, второе. Очень уж к ней имя подходит. Слишком подходит. Русское-прерусское. Варвара-краса, длинная коса. Ах ты, моя красавица.

 

Варвара Кононова

Он, негодяй, смотрел так, будто готов броситься на меня прямо тут, сорвать одежды и завалить на кожаный диван. Я сделала свой взор ледяным и протранслировала ему мысленный отказ: «Стоп! Прекрати! Я здесь по делу!» Впрочем, что я говорю! Ведь это не я – он у нас дока по части передачи мыслей. Может, и сейчас сидит и внушает мне, какой он неотразимый? Надо срочно начинать с ним работу.

– Вы спрашиваете, почему мы возобновили за вами негласное наблюдение? К сожалению, Алексей Сергеич, для того появились основания.

– Вот как? Что же я натворил?

– Пока ничего. Но очень даже можете.

– Хотите чаю? – неожиданно спросил он. – Я привез с собой из Москвы настоящего английского.

– Хочу, – столь же неожиданно (для себя) ответила я.

И тогда Данилов выглянул в приемную, рассыпался в извинениях перед своей следующей клиенткой, а у рецепционистки попросил два чая. Я поняла, что смысл его маневра с чаем заключался в том, чтобы лично посмотреть на ожидавшую посетительницу, оценить, насколько она скандальна, и попросить у нее прощения.

– Не понимаю, – проворчал Данилов, – делать вам, что ли, нечего? Зачем следить за человеком, который ничего противоправного не совершал. И не планирует совершить.

Эльвира принесла нам чай. Расставила чашки и печенки.

– Как вы думаете, Алексей Сергеич, – спросила я, когда секретарша удалилась, – мы можем вам испортить жизнь?

– Запросто, – согласился он.

– Каким образом?

– Да вы все можете: задержать. Арестовать. Даже осудить.

– Я рада, что вы понимаете.

– Только зачем вам так поступать со мной?

– Есть основания. Кое-кто у нас предлагает вас изолировать прямо сейчас. Я же против. Я сторонник того, что надо повременить. Понаблюдать.

– Ах, спасибо. Так что же я натворил – не могу припомнить?

– Пока еще ничего – но можете.

– Интересно бы знать.

Разговор шел серьезный и для него даже критический – однако он просто поедал меня глазами, раздевал. Нет уж, вот фигу тебе, гражданин Данилов, биоэнергооператор и экстрасенс, не уступлю я твоим похотливым кротовым вылазкам!

– Смотрите, Алексей Сергеевич, вот двое.

Я положила на стол перед ним две фотографии в стиле «Их разыскивает милиция». Я вчера покорпела над ними, использовав свой замечательный планшетник, а также принтер в бизнес-центре гостиницы. Один из моих фигурантов был совершенно левый человек, разыскиваемый в Южном округе столицы за мошенничество. Номером вторым шла моя подопечная Климова. На фотографии она выглядела ужасно, но узнаваемо. Фамилия-имя-отчество значились под фото, разумеется, реальные.

– Оба они, – продолжила я, – руководители террористической группы. Люди опасные, потому что умные и подготовленные. Базируются здесь, в Энске. Нам неизвестно пока, откуда, но им стали известны ваши, Данилов, способности. И они начали за вами охоту. Например, девушка уже сегодня пыталась прорваться к вам на прием, – я умело вплела в свою ложь реальность. – Зачем вы им, спросите, потребны? Отвечу. Они желают использовать ваши таланты в своих целях. Довольно кровавых, надо сказать. Поэтому у нас к вам всего одна просьба. Нет, не надо входить к ним в доверие. Не требуется шпионить за ними. Тут мы сами справимся. Единственное пожелание к вам: не встречаться с ними. Просто: не входите в контакт. Короче, увидите их – переходите на другую сторону улицы. Да побыстрее.

– Прямо побыстрее? А что будет, если я вдруг встречусь с ними? Это ведь не преступление?

Вот: он нащупал самое слабое место моей легенды.

– Поверьте мне, – я старалась выглядеть внушительной, – они оба люди подготовленные и завербовать вас могут в два счета. Методов для этого существует много, и они ими владеют. Любовь, соблазнение, наркотики, шантаж. Давайте не дразнить гусей, Данилов. Просто не встречайтесь с ними, хорошо?

Мы допили чай, и он вдруг погладил меня по руке. Я не отдернула, не возразила. Просто было интересно, что дальше будет. А дальше он погладил меня по щеке. Прошептал:

– Вы очень хорошенькая, капитан Варвара.

Я взяла его руку и отвела от своего лица. На минуту задержала в своей, однако сказала ему сурово:

– Сейчас руку сломаю, – и резко встала.

Пусть он со своими клиентками-пациентками здесь, в кабинете, на кожаном диване орудует. Я не из таковских.

– Бросьте, Варя! Я ведь нравлюсь вам. Я вижу. Давайте встретимся. Пожалуйста. Я очень хочу повидаться с вами неформально. ОЧЕНЬ. Сегодня сходим в ресторан «Зюйд-Вест». Никто не узнает.

– Данилов, читайте по губам: нет. Нет и нет. Даже если б я ХОТЕЛА встретиться с вами в неслужебной обстановке, я НЕ МОГУ – надеюсь, это вам понятно? А к моему предостережению отнеситесь максимально серьезно. Имейте в виду: если вы с кем-то из этих двоих вступите в контакт, вы получите крупнейшие неприятности, вы поняли меня?

Я развернулась и покинула помещение. Чувства мои были в раздрыге. Я совершенно не уверена, что правильно поступила, войдя с объектом в непосредственный контакт. Может быть – запретный плод сладок, – и я его подтолкнула к встрече с Климовой?

Короче, за свой визит к Данилову я была готова поставить себе не плюс, а вопросительный знак. А в нашей работе знак вопроса слишком часто превращается в жирный минус.

 

Алексей Данилов

К чекистке Варваре по-всякому можно относиться. Можно даже возжелать ее без памяти. Что я, кажется, и сделал. Не знаю только, надолго ли: на сутки, на месяц или (не дай бог) на всю жизнь. Ах, Варвара-краса, длинная коса! Крепкое кустодиевское тело, мощная грудь, умные глаза. Я по-прежнему хотел ее, а вожделение у нас, мужиков, как известно, первый шаг к любви… И надо же было ей столь неудачно выбрать место работы! С умом, который в девчонке чувствовался, ей покорился бы, я не сомневался, любой бизнес. Но вот поди ж ты! Она предпочла спецслужбу. И ведь непохоже, что коррупционерка какая-нибудь, что купоны со своих погон стрижет. Наверняка сидит на голом окладе – или как там у них жалованье называется.

А ведь организация, которую она представляет, шуток не любит. У нее есть возможности – которые посильней моих способностей будут. И мои любовные шансы в случае с Варварой, похоже, стремительно несутся к нулю. Да и предупреждение Вари не контактировать с двумя террористами следовало принять всерьез.

Однако, похоже, те люди, портреты которых предъявила мне Варя, действительно желали встречи со мною. Вечером того же дня я увидел живьем девушку, которая фигурировала на листе, что показала мне Варвара. Она оказалась очень юной и очень хорошенькой. Совсем девочка, на вид не больше восемнадцати. Сразу закралась в голову мысль, что она никак не может иметь отношение к террористам. Что со стороны фээсбэшников это ошибка или разводка. И немедленно – запретный плод сладок! – я подумал: а хорошо бы, черт возьми, проверить, правду ли сказала Варвара. И что собой представляет эта самая Вероника Климова. Понять ее, просветить. Но, с другой стороны, уж больно сурьезная организация мне противостояла. Ей обломать мне бизнес – как делать нечего. Если не сломать жизнь вообще. Сунут в КПЗ на месяц по подозрению в терроризме – будет мне любопытство. В игрушки ФСБ не играет.

Когда мы возвращались вечером с Сименсом после приема, та самая девушка сидела в крошечном лобби нашей гостинички и попивала из бокала то ли сок, то ли коктейль. В короткий миг что-то даже торкнуло у меня в груди. Она была мила мне. Мне захотелось подойти к ней, заговорить, рассмешить. Однако нет, не стоит рисковать. И собой, и бизнесом, и своими клиентами.

Когда девушка увидела нас вместе с Сименсом в дверях, вскочила, не допив свою багровую жидкость, и бросилась ко мне.

У нас с моим помощником уже давно отработана на гастролях схема, как уклоняться от чересчур назойливых клиенток или поклонниц, которые желают выразить мне свое восхищение или, напротив, недовольство. Или, может, стремятся получить внеплановый прием. Подобных гражданок (на девяносто девять процентов они, как и все мои клиенты, дамы) мы с Сименсом называем между собой «сырами» (как некогда величали поклонниц оперных теноров).

Вот и сейчас я шепнул своему импресарио: «Сыриха!» – а сам быстренько двинулся к лифту. Мой менеджер встал грудью на пути Вероники Климовой. Хотя гражданка успела подойти ко мне почти вплотную. И я разглядел, насколько она хорошенькая: юная, стройная, с большущими глазами. Будем надеяться, что те уроды, что за мной наблюдают, не посчитают, что я уже связался с террористами.

Я вошел в лифт и благополучно вознесся в свой пентхаус, оставив Сименса разбираться с «террористкой». Он меня опять прикрыл.

А спустя десять минут импресарио поднялся в мой номер и со смехом стал рассказывать, как девчонка стремилась пробраться ко мне. Даже деньги ему сулила. Обещала ему неформальную и неофициальную экскурсию по городу и окрестностям – с последующим, можете себе представить, посещением сауны с девочками! А в конце Сименс дал мне конверт с письмом, которое она передала. Не смущаясь своего друга, я вскрыл послание.

Здравствуйте, Алексей!

Меня зовут Вероника Климова. Вам может показаться, что я преследую вас. Но это не так. Нам с вами нужно повидаться. Обязательно. И это больше нужно не мне – а вам. Это касается и вашего прошлого, и вашего настоящего, и вашего будущего. Я могу, и очень серьезно, помочь вам. А главное, рассказать вам о вашем же прошлом, о котором вы находитесь в неведении.

Далее шли ее номера телефонов – оба мобильных – и приписка:

Мне показалось, что за вами следят. Возможно, вы также боитесь встречи со мной. Гарантирую, я буду одна. Даю сто процентов: я не желаю вам зла и не замышляю ничего дурного. Я буду ждать вас каждый день ровно в 23.00 у памятника погибшим рыбакам.

И все равно: я не собирался встречаться с Климовой. Зато поздним вечером уже в постели моего пентхауса меня опять накрыла волна тоски.

И грусть моя, видит бог, не связана была ни с симпатичной (но запретной для меня) «террористкой», ни с могучей (и тоже запретной) Варей. Ни с притязаниями конторы, ни с тем, что Варвара, столь понравившаяся мне, никогда, вероятно, не сможет быть моею.

Я думал о том, что все, казалось бы, у меня в жизни есть – любимая работа, деньги, верный помощник, – а счастья нет. И еще – я вспоминал о маме. Ах, зачем, зачем же она умерла – такая красивая и молодая! И почему ей не смог помочь отец? И почему я не помню ни одного из тех событий – обрыв, бушующее море, – где же я был тогда? Ох, беда, беда. Когда ты исцеляешь душевные язвы людей, часто приходится сталкиваться с тем, что со своей собственной болью ты оказываешься один на один, и помочь тебе ровным счетом некому.

Это как с родинкой у меня на щеке. Растет потихонечку и растет. А вывести я ее не в силах, хоть и пытался. Получаюсь сапожник без сапог. Врач никак не исцелится сам.

В какой-то момент я ощутил, что в случае со своим прошлым я получил вызов судьбы, на который должен ответить. Ну, почему я, столь легко прозревающий жизнь своих клиентов, не могу увидеть, что творится с моей собственной? Почему столь глухой барьер стоит вокруг судьбы самого дорогого для меня человека – моей мамы?

Я закрыл глаза, сосредоточился и опять попытался ее преодолеть – эту преграду, не пускающую меня к прошлому.

Море, скалы, обрыв, двадцать с лишним лет назад, конец восьмидесятых… Мама, шторм, муть и злость у нее на душе… Низкое небо, стремительно несущиеся облака… Она подходит к обрыву – но я не вижу ее лица, не вижу, в чем она одета… Не вижу, не вижу, что происходит с нею дальше… И может быть – кто рядом?..

Картинку перед моим внутренним взором как будто застилает серой, грязной пеленой – и на душе у меня расплывается муть, хмарь и холод. Дальше меня не пускают.

Господи, неужели Вероника действительно что-то знает? И чем-то мне поможет?

 

Варвара Кононова

В воинской службе есть один существенный нюанс. Здесь крайне редко хвалят, практически никогда не выносят благодарностей, чрезвычайно нечасто вручают ордена и присваивают внеочередные звания. Зато ругают, наказывают, снимают стружку, пропесочивают – всегда, постоянно, сплошь и рядом. Не случайно мой любимый начальник полковник Петренко любит приговаривать: «Высшая мера поощрения: не дать пенделей».

Вот и я взялась за дополнительную работу в Энске не ради того, чтобы выслужиться перед начальством или, допустим, заработать поощрение. И делать это никто меня не заставлял. Больше того: я была совершенно уверена, что если все пройдет, как надо, мои старания останутся совершенно никем не замеченными. Я о них даже в частной беседе полковнику Петренко рассказывать не буду. Но вот если случится что, меня непременно спросят – мой командир в первую очередь: «А почему ты, Варвара, не изучила как следует личности своих объектов? Что ты вообще там делала, в Энске, все это время? Булочки ела? В море купалась?» Полковник может быть ядовитым, и ему, ради красного словца, будет наплевать, что я булочек, во имя фигуры, не ем уж восемь лет, а в море купаться в октябре явно холодно.

Я и принялась изучать энский, детский период жизни Данилова. А также прошлое его родителей, которые уже ушли из жизни. Но главное внимание я посвятила личности Вероники Климовой. Тем более что меня реально волновало: зачем она вдруг отправилась к Данилову на прием? Что это? Случайность? Подспудная, непроизвольная тяга одного биоэнергооператора к другому? Или вдруг – это самое ужасное, намеренное, нацеленное движение двух иных к слиянию?

Досье местного отдела оказалось крайне скупым, чтобы ответить на эти вопросы, и потому я начала под разными легендами собирать информацию в фирме, где трудилась Вероника, среди ее друзей и даже молодых людей.

Личность Климовой, с точки зрения общечеловеческой, вырисовывалась не самая благостная – ну, да я ж ведь не замуж за нее собралась. Очень амбициозная, но, правда, работоспособная. Весьма умело сходящаяся с людьми и контактирующая с клиентами – но при этом не ставящая их в грош. Рассказали, к примеру, мне о случае, когда Климова, чтобы исправить косяк своего коллеги, во-первых, уговорила, уболтала взбешенного клиента не идти в суд, а дать фирме еще один шанс. А во-вторых, в течение тридцати шести часов безвылазно и без сна и отдыха торчала на участке заказчика, чтобы привести все в порядок. В итоге все было сделано тип-топ и чики-пики, клиент оказался в восторге – однако в своей фирме (как ее там, «Тамариск»? «Бересклет»?) Климова потребовала, чтоб уволили накосячившего приятеля, а ей самой выписали премию в размере двух окладов. Что интересно, и то и другое было сделано. Примерно так же – жестко – девушка расправлялась и с поклонниками. К примеру, требовала, чтобы каждый имел «минимальный порог состоятельности»: захотелось ей в кафе/ночной клуб/бар – отведи! А если нет, пусть, как Вероника говаривала, «идет в ж…пу». И никаких компромиссов: потерпи, дорогая, я, мол, завтра зарплату получу. Один раз не смог – убирайся.

Впрочем, я ведь не сочинение про Веронику как представительницу современной молодежи собиралась писать. Меня интересовали инфернальные способности гражданки. Амбициозность и практицизм Климовой делали более вероятным тот факт, что она использует свои магические возможности для собственных целей. Существовала ведь вероятность, что Вероника просто не помнит, что с ней случилось в столичной гостинице «Дружба народов». И, кстати, вероятность немаленькая. Когда мы исследовали наших подопечных, установили (я прочитала в совсекретных отчетах): единичный акт проявления экстраординарных способностей зачастую воспринимается самим биоэнергооператором как нечто обыденное, само собой разумеющееся. А порой они необъяснимым образом даже забывают о своих талантах. Так что Данилов, который стал развивать собственный дар и, более того, зарабатывать с его помощью, – случай редкий.

Тема была скользкая, и расспрашивать следовало с особенной осторожностью – не дай бог, наведешь саму энергооператоршу и ее окружение на идеи. Однако мне рассказали крайне настораживающий факт. В последнее время Климова увлеклась спортом. Особенно футболом. В том смысле, что не играет, а болеет. Притом она не имеет ничего общего с фанами, что бегают на стадионы, обвязавшись шарфиками. Нет, Вероника не фанатела – но просиживала в барах и букмекерских кафе. И при этом – разбиралась в командах, игроках, котировках. И – внимание! – делала ставки. Как правило, совсем небольшие, на грани нижнего предела. Редко – чуть выше. Триста рублей, пятьсот. И – это самое неприятное – ей, как говорили, способствовала исключительная удача. Девушка, как правило, все время выигрывала. Понемногу. Не так, что вдруг поставит на победу Андорры в матче с Испанией – и та неожиданно победит. Но вот когда играли Испания с Голландией, «Динамо» со «Спартаком» или «ЦСКА» с «Зенитом» – то есть команды, равные по силам, – она практически всегда срывала куш. Небольшой – но он в подобных встречах и не мог быть большим. Ставила пятьсот рублей – получала тысячу-полторы.

Это было очень волнующе – но и немного странно. Если Климова распознала в себе способности угадывать результаты – почему она не пытается сорвать джек-пот? Существуют ведь сотни лотерей, в которых она смогла бы рискнуть. Неужели девушка настолько умна и хитра, что просто боится привлекать к себе внимание? Значит, она что-то замышляет? И если так, тогда ситуация тревожит особенно.

И еще мне не нравилось, что девчонка упорно искала подходы к Данилову. Мало того, что пыталась проникнуть к нему в офис. Потом мне доложили, что она искала контакта с ним в гостинице. Слава богу, мой подопечный был напуган мною и от девчонки попросту убежал. Но она обхаживала-обрабатывала даниловского менеджера, Сименса. Тот, судя по всему, ни на какую сделку с Климовой не пошел. Да и Данилов мой, я была уверена, станет бегать от местной иной, как черт от ладана. Все-таки я его напугала. Я видела, что напугала. Не захочет он терять все – свободу, карьеру, а может, даже здоровье – в обмен на сомнительное приключение. Он верил (и правильно делал), что мы можем устроить ему неприятности.

Однако на душе у меня все равно было тревожно. И все из-за пигалицы Климовой. Может, мне и с ней поговорить – в том же жестком стиле, что с Алексеем? Но что-то внутри меня противилось этой встрече. Я не хотела расшифровываться вдобавок и перед ней. Мне казалось, что, помимо всего прочего, девушку обуревают демоны противоречия. И она как раз из тех, что готовы поступать назло. В том числе – назло себе. А в силу молодости угрозы потерять работу или даже угодить в тюрьму она еще не воспримет всерьез. Совсем юная и непуганая. Словом, я решила пока продолжать наблюдение за Климовой и изучение ее окружения, ее прошлого и ее самое.

 

Алексей Данилов

Я не являюсь абонентом никаких социальных сетей. Ни под собственным именем, ни под псевдонимом. Я представляю, какой вал просьб со всей страны пошел бы ко мне – найдите! снимите порчу! излечите по фото! – когда бы я вдруг обозначил свое присутствие в Сети. Мой электронный адрес знают всего два-три человека. Всей деловой частью в нашем предприятии ведает, как я уже говорил, Сименс. Он через свою почту ведет переписку с властями, арендаторами, клиентами и прочими заинтересованными в нас людьми.

И вот однажды вечером в Энске – то был уже пятый или шестой день, – когда прием, наконец, был завершен, я развязал галстук и прилег на казенный диван в кабинете. В комнату, как было уже заведено, тихо-тихо, словно мышка, вошла Эля с чаем и поставила чашку на журнальный столик. Я отдыхал от чужих бед, страданий, желаний. Люди – утомительные существа. Чего-то мы хотим, желаем, куда-то стремимся – и очень мало кто готов помочь другому. А если и готов, то (вроде меня) заламывает за свои услуги непомерный гонорар. Словом, я устал, был опустошен и недоволен собой. Обычное дело после пяти-шести дней сплошных приемов.

Чай здорово оттягивал, и я сделал пару добрых глотков. Прекрасно Эля заваривает. Может, перетащить ее в Москву? Сделать постоянной секретаршей? А дальше что? Неужели не видно, что она уже влюблена в меня? Я ведь ни в коем случае не могу ответить ей тем же. А коль скоро я однажды ухитрился испоганить жизнь Наташи, которую сам обожал, – нелюбимую я уморю в два счета. Иное дело Варвара, капитан ФСБ (или где она там служит?). Вот с ней могли быть отношения, полные драйва, состязательности, бросков, нырков и ложных финтов. Я так и предчувствую огонь, которые разгорелся бы – дай мы нашим эмоциям волю. А ведь я тоже зацепил ее, ох, зацепил! Но она – слишком правильная девочка. Вряд ли захочет романа со своим – как я там у них называюсь? – подопечным? Подопытным? Клиентом? Или подследственным? Или спецслужбы нынче уже не столь железные, как раньше? И люди оттуда стали позволять себе маленькие шалости – не только экономические, но и сексуальные?

В груди у меня, как и прежде при мысли о Варваре, расплылась ласковая, теплая истома. Не само желание, а предвестник желания – которое непременно бы случилось, когда бы девушка вдруг появилась на горизонте. И это означало, что я слегка отдохнул, и можно уж собираться ужинать. И, как по заказу, в кабинет вошел Сименс. Точно в тот миг, когда я восстановился до той степени, что мог обсуждать с ним дела и планы. Иногда мне кажется, что он тоже становится экстрасенсом – во всяком случае, мои желания и хотения он часто ловит без всяких слов.

После нескольких мелких вопросов мой импресарио сказал:

– Тебе тут письмо пришло.

– О господи, мало ли их.

На почту Сименса приходила, разумеется, куча корреспонденции с запросами по поводу моих услуг и способностей. Все мейлы он прочитывал. Как правило, не отвечал, но в редчайших случаях все ж таки докладывал мне.

– Климова тебе пишет. Та, что пыталась с тобой встретиться – сначала в приемную приходила, потом в гостиницу. Я б не стал тебе даже докладывать, но в нем речь как раз о том, что ты здесь ищешь.

– Вот как? Давай.

Мудрый Сименс заранее озаботился, перепечатал емейл на бумаге.

Дорогой Алексей,

мне кажется, вы совершенно напрасно избегаете со мной встречи. Уже хотя бы потому, что мне стало известно, что вы пытаетесь навести справки о собственном прошлом, об истории своей семьи. Я могу вам помочь. У меня есть для вас информация, которую я могу вам сообщить только при личной встрече. Нам с вами НАДО увидеться. Я знаю, что вы, как и я, находитесь здесь, в городе, под наружным наблюдением. Если вы прочтете данное письмо, сможете открыть второе послание, где я расскажу вам, как организовать нашу встречу.

С уважением, Климова Вероника

– Второе письмо распечатал? – нервно поинтересовался я у Сименса.

– О, она тебя все-таки зацепила.

– Не твое дело.

И он протянул мне еще один лист.

* * *

Побег! Побег! Он всегда горячит кровь и холодит кончики пальцев. Адреналин бурлит в крови, и жизнь кажется не напрасной.

Не скажу, что меня так уж сильно тяготили мои соглядатаи, но все равно – надоели. Мне хотелось хотя бы вечер, хотя бы час побыть свободным человеком. Куда хочу – туда хожу. Что хочу – то делаю. Без паскудной мысли, что дневное описание всех моих телодвижений ляжет в виде отчета на стол несравненной Варваре, а потом отправится все выше по ее хладным, сумеречным инстанциям.

К сожалению, у гостиницы, в которой вы живете, писала Вероника, служебный выход находится с той же стороны здания, что и основной. Однако в том имеется свой плюс, потому что вторая дверь расположена значительно ближе к месту, где обычно припаркован автомобиль, ведущий за вами наружное наблюдение. В качестве субъекта слежки обычно используются машина серого цвета «ВАЗ» девятой модели с тонированными стеклами или фордовский фургон с рекламой пластиковых окон.

Российская гостиница – это вам не Запад, и портье и другие служащие работой себя здесь не слишком утруждают. Когда я спустился на первый этаж – по лестнице, а не на лифте, – за стойкой никого не было. Дверь во внутренние покои портье приоткрыта. Чувствовалось, что если там и находится человек, то он погружен в объятия Морфея. Я отворил дверь в помещение, где нас кормили завтраками, – там оказалось ожиданно безлюдно и почти совсем темно, если не считать падающего сквозь окно света уличных фонарей. Освещения было довольно, чтобы не натыкаться на столы и стулья в поисках выхода, и спустя минуту я открыл дверь в кухню. Вот уж здесь темень была абсолютная, потому как окон кухня не имела. Я включил свет, потому что с улицы меня все равно не могли разглядеть, а шанс при царящем в нашем королевстве разгильдяйстве, что портье проснется и увидит иллюминацию, был минимальный. К счастью, наружная дверь кухни оказалась не заперта на ключ – только закрыта на мощнейший железный засов.

Засов – не такая вещь, с которой можно совладать без излишнего шума. Вечно они визжат, вжикают, звенят, рушатся. Коробка технического вазелина кухонной задвижке очень бы не помешала. Я открыл ее со скрежетом, который лично мне показался просто страшным. Мне казалось, что проснется не только портье, но и все постояльцы гостиницы, включая Сименса. Однако ничего. Я прислушался, выждал минуты три. Тишина. Я потушил свет – благо у выходной двери имелся проходной выключатель.

Я вышел в ночь.

Тонированная «девятка» и впрямь оказалась припаркована в двух шагах.

Вы практикующий экстрасенс, писала Климова в своем послании, поэтому сами сможете выбрать способ, как нейтрализовать ваших филеров из машины наблюдения – однако, думаю, вы понимаете, что оставлять их у себя в тылу дееспособными никак нельзя.

И тогда я подошел к «девятке» со стороны водительской двери и постучал в стекло. Полминуты, чувствовалось, лейтенант (или кто он там по званию?), сидящий внутри, обалдевал от моей наглости, а затем все-таки приспустил стекло. Это было ошибкой, потому что я увидел его глаза и даже увидел глаза его напарника – и этого было мне достаточно, чтобы воздействовать на них обоих. Это было похоже на игру замри или в каком-то смысле на спинальный наркоз – но действующий на все тело. (Мы экспериментировали однажды с Сименсом, и он описывал мне потом свои ощущения.) Я отдал команду. Оба соглядатая замерли в тех же позах, что сидели. Они стали похожи на статуи из музея восковых фигур. Они даже не моргали и на первый взгляд не дышали. Сименс, да и пара барышень, описывавших потом мне свои ощущения, говорили, что ничего страшного или неприятного не испытывали. Наоборот: по всему телу растекается ласковое тепло, а шевелить руками-ногами не столько невозможно, сколько не хочется.

Я открыл дверь машины, прикрутил окошко, захлопнул дверцу. Пусть ребята немного поспят. По моему опыту, наркоз действует около двух с половиной часов. Будем надеяться, до этого времени я обернусь.

«Когда соберетесь выходить из гостиницы, позвоните мне, – писала Вероника, – вот мой номер. А когда нейтрализуете «наружку» – выходите со двора и идите по тротуару в сторону набережной, а затем по направлению к морскому вокзалу. Держитесь недалеко от проезжей части».

Мне нравилось ее лихое письмо и ее предложение. Мне нравился авантюризм – правда, в более-менее разумных дозах: не угрожающий жизни-здоровью людей, моим в том числе.

По дороге мимо меня проносились ночные транспортные средства – в основном труженики-грузовики разных мастей или джихад-«шестерки». И вдруг я расслышал треск мотоциклетного двигателя. Меня нагнал мотоцикл и тормознул чуть впереди меня. Он работал на холостых оборотах. За рулем сидела стройная фигурка в шлеме. Она махнула мне рукой. Я подошел ближе, различил ее лицо. То была она, Вероника. Она молча протянула мне второй шлем. Я надел его. Садись, похлопала она по сиденью сзади себя. Я залез. Я чувствовал себя одновременно неловко и возбужденно. Моя размеренная жизнь стремительно менялась – в какую сторону? «Устроился?» – спросила она. «Да!» – прокричал я. Мне показалось неловким держаться за ее талию, и я схватился за поручень. Мотоцикл рванулся вперед – меня чуть не сбросило с седла. Ветер, огни, скорость! Даже на «мерсах», которые арендует Сименс, нет такого ощущения полета. Мне нравилось движение – и еще то, что мы мчимся молча.

Сквозь светофоры, мигающие по ночному времени желтым, мы быстро пронеслись к окраине города. Скоро справа пролетело кладбище – там похоронены мои родители. С другой стороны видна густо-черная поверхность моря. Ветра нет, и море спокойное, и десятки кораблей светят разноцветными огнями на рейде, и подмигивает маяк.

Я решил ни о чем не спрашивать мою рулевую и ни в чем ей не противиться. Раз уж я согласился играть по ее правилам – надо доигрывать до конца.

Вскоре мы промчались по поселку Косая Щель. Я не раз бывал там. Там у нас была дача. После смерти отца я продал дом – как считает Сименс, за бесценок. Затем мы свернули на проселочную дорогу и поехали не то чтобы тише, а совсем еле-еле, подпрыгивая на кочках. Справа и слева от нас вился ночной южный лес. Фары выхватывали то дубы, увитые плющом, то дорогу, то – вдруг – вспыхнувшие глаза некрупного ночного зверя.

А затем мы выехали на громадную, величиной с футбольное поле, поляну. С одной стороны она ограничивалась морем, с противоположной – лесом, а с двух других – дорогой, делавшей здесь петлю. Вероника подрулила, прыгая по кочкам, к расположенной практически в самом центре просторной поляны импровизированной лавочке. Сиденье представляло собой дубовое бревно, обтесанное для удобства с верхней стороны. К лавочке прилагался столик, грубо сколоченный из трех досок; пара бревен играла роль ножек. Затеи сельской простоты! Так и виделось, как земляки устраивают здесь шашлыки под водочку и Лепса. Слава богу, местность оказалась не загажена – насколько я мог разглядеть ночью. Во всяком случае, полиэтиленовых пакетов и белых стаканчиков не видать.

Небо было безоблачным, луна светила правда вполнакала, в три четверти своей величины – отчего пейзаж был немного призрачным. Море простиралось черной шалью и на горизонте превращалось в еще более черное небо. Теплоходы, стоящие с огнями на рейде посреди темной спокойной пустыни, казались елочными игрушками.

Мои умозаключения по поводу проходящих тут пикников оказались не совсем точными. Если верить, конечно, Веронике.

– Это мое место, – сказала моя спутница. – Я часто здесь бываю. Как правило, совсем одна. Чужих не беру. А если его случайно занимает кто-то другой, им я говорю: нельзя!

– Откуда такая любовь к трем бревнам?

– Ты узнаешь. Потом. О, я назвала тебя на «ты». Извини, но, думаю, мне можно. Мы ведь с тобой одной крови.

– В каком смысле?

– Я ведь тоже могу творить чудеса. Как и ты. Читать мысли. Предсказывать будущее. Видеть людей до донышка. И еще много чего. Не веришь?

– Да нет, почему же – верю.

– А по-моему, не очень.

– Да все нормально.

– Не слышу энтузиазма в твоем голосе. Смотри же.

И она протянула руку в сторону моря. Сделала несколько круговых движений. И я вдруг увидел, как вокруг одного из сухогрузов, стоящего на якоре, закручивается воронка. Словно море под ним резко ушло, уровень понизился – а повысившиеся края стали вращаться… Сделали один оборот… второй… Вместе с водой начал вращаться и кораблик – словно невидимая подводная рука взяла его и стала раскручивать. Полный поворот кругом, второй, третий… Было видно, как на палубу выскочил крошечный человечек, за ним другой. Они были взбудоражены. Волна залила палубу, окатив их с ног до головы.

– Еще? – В голосе девушки звучало торжество и хвастливая гордость собой.

– Бог с тобой, хватит!

– Да ничего с ними не будет! Я еще и не так могу! И утоплю, если надо!

Я подобных штук по жизни не вытворял. Даже не пробовал. Так что не знал предела своих возможностей. Не знал, что я могу, чего нет. Потому что был уверен: таким глупым хулиганством не могу позволить себе заниматься. Иначе мой дар уйдет. Откуда я это взял, не ведаю. Однако не сомневаюсь, что дело обстоит именно так.

Волна, вызванная Климовой, улеглась. Пароход, прокрутившись в противоположную сторону по якорной цепи, постепенно занял прежнее положение. Команда, наверное, обсуждает, что вдруг такое случилось с их судном.

Мотоцикл Вероника прислонила к бревну-скамейке. Оба шлема бросила на стол. В легкой кожаной курточке, она сделала шаг по направлению ко мне. Волосы ее были распущены по плечам. Глаза сияли.

После того что она проделала с теплоходом, девушка определенно чувствовала себя королевой. Детский сад. Что ж, у меня было, что ей ответить.

– Ну, а что-нибудь полезное ты делать умеешь?

Ротик ее скривился презрительно:

– Поле-е-езное? Для кого?

– Для меня, например.

– Зачем мне тебе помогать?

– Не знаю. Зачем-то же я тебе нужен. Ну, и что тебе от меня надо?

– А вот, к примеру. Родинка у меня на щеке – видишь?

Она подошла ближе и даже коснулась отметины рукой. В свете луны ее личико было отчетливо различимо – как и моя физиономия, конечно же.

– И что? – Боевой задор не исчез из ее интонаций, но приуменьшился.

– Я с этим пятном сам совладать не могу. Да и врачи толком ничего не советуют. А ты справишься?

Она хрюкнула и проговорила тонким голосом, явно пародируя:

– На приеме у народного целителя доктора Малахова видный экстрасенс Алеша Данилов – встречайте!

А потом вдруг сделала два резких движения ладонью перед моим лицом – в одну сторону, в другую, – словно мини-пощечины мне отвешивала. Я отшатнулся, а она снова приблизилась к моему лицу и удовлетворенно проговорила:

– Ну, вот, готово.

– Готово – что?

– А ты глянь. В неверном, гы, свете луны.

И она приглашающее похлопала по рулю своего байка.

Я наклонился к зеркальцу заднего вида. И впрямь: сияния серебристой ночной красавицы было довольно, чтобы разглядеть собственную физию. И – поразительно! – следов пятна на ней больше не было! Вот это да! Если это не искусно наведенная галлюцинация, если она и впрямь меня излечила – это фантастика.

Я не умел, потому и не брался исцелять никакие соматические недуги – разве только те, что вытекали из психологических нарушений. А тут – раз-раз, пара легких движений рукой – и готово! Силе Вероники можно только позавидовать!

– Ну, как? – с детской гордостью спросила она. – Впечатляет?

– Впечатляет, – честно ответил я.

– А представляешь, что мы с тобой можем сделать вдвоем?

– Не представляю, – столь же откровенно откликнулся я.

– Мы должны с тобой быть вместе, – убежденно заявила она. – Работать, действовать – заодно. Вдвоем мы сможем свернуть горы. Покорить мир.

– Да мне и одному неплохо.

– Мне, вообще-то, тоже – но ты не представляешь, какой силой мы можем стать вместе.

– Допустим. А зачем?

– Богатство и власть – разве не этого хотят все мужчины?

Глаза ее искрились. В них сверкала чертовщинка. Она же звучала в ее речах. В девушке, а главное, в ее словах было что-то до чрезвычайности соблазнительное. Обольстительности добавляла романтичность окружающего места: луна, море, серебряный блеск на траве.

– Что же ты предлагаешь, Вероника? – мягко спросил я.

 

Варвара Кононова

«Каждое ваше оперативное действие, – любил говаривать полковник Петренко, – должно быть в идеале нацелено одновременно на решение сразу нескольких задач. В этом мастерство настоящего оперативника и заключается».

Верная заветам Сергея Александровича, когда я единственный раз контактировала с Даниловым, наметила две цели. Во-первых, как я рассказывала уже, постаралась предотвратить его контакт с Климовой. А во-вторых, использовала его мужской интерес ко мне. И когда он погладил меня по щеке, дурачок, – я накрыла его руку и задержала в своей. Очень эффектный предлюбовный эпизод получился. Тем более правдоподобный, что я, как видела, Алексею нравлюсь. Да и он был мне не неприятен. И небезразличен. Но когда наши руки встретились, я вколола ему в мягкую ткань предплечья тончайшую иглу. Столь тонкую, что укол он не заметил.

Чудо нанотехнологий! На коже не остается даже следов от иглы. Может, слегка почешется – и все. А на конце иглы – нет, не смерть твоя, Кощей, а миниатюрнейший передатчик. Записывает все звуки в помещении, где находится объект, – и передает их на ретранслятор, который расположен на расстоянии до ста метров. В нашем случае ретранслятор (и записывающее устройство) помещался в головной машине негласного наблюдения – сегодня, по графику, в серой тонированной «девятке». Кроме того, в чудо-игле имелся маячок, сообщающий на базовые станции сотовой связи (и на спутник) точное местоположение объекта.

Стало быть, я имею замечательную возможность слушать все разговоры-переговоры Данилова с его клиентами (точнее – клиентками), а также его верным Сименсом и явно влюбленной в него секретаршей Элей. Я врубалась несколько раз в его беседы, с пятого на десятое: ничего, прямо скажем, интересного. За исключением, правда, истории Адели и трех ее погибших мужей. Было бы занятно узнать: она и вправду их НЕ убивала или пытается с помощью экстрасенса Данилова что-то вроде алиби себе обеспечить? Но эта история при всей своей внешней занимательности не имела к моим служебным обязанностям никакого отношения – и потому внимала я ей кое-как. «Мыльные» оперы не мой конек. Хотя в том, что ты являешься соглядатаем в настоящем, а не придуманном реалити-шоу, есть свой прикол.

И вот поздним вечером, когда я находилась в своей гостинице, а Данилов, исходя из донесений «наружки», должен был отходить ко сну в своей, я включила замечательный планшетник, чтобы поинтересоваться, чем там занимается мой Алексей-свет-Сергеевич. Пожелать ему таким косвенным образом спокойной ночи. Однако… Чудо-передатчик, находящийся внутри предплечья гражданина, молчал. Глухо и тупо, будто бы выключился, сломался, выпал из зоны приема. Без шумов и шорохов. Может быть, что-то случилось с ретранслятором? Я немедленно набрала номер оперов, что сидели сейчас в головной машине – той самой серой «девятке», которая паслась сейчас у входа в гостиницу «Новороссия».

ТЕЛЕФОН МОЛЧАЛ.

Слегка похолодев, я немедленно позвонила Баранову. Дала команду быстро проверить, что происходит с парнями в головной машине. А сама включила в своем планшетнике поиск даниловской «иглы».

Слава богу, она обнаружилась. Значит, он «жучок» в руке не отыскал, не выдрал, оставил. Или?.. Или, напротив, нашел, достал, выкинул в мусор? Мусор увезли на свалку, а сам он ходит-бродит, где хочет, неузнанный, неотслеженный? Могло быть все, что угодно, потому что сигнал исходил не из гостиницы и даже не из города – а откуда-то из окрестностей Энска, с берега моря! А тут еще перезвонил опер Егор. Довольно виноватым голосом доложил:

– Парни в головной машине… Не знаю как бы это сказать…

– Что, убиты?

– Да нет, слава богу.

– Что, что с ними?

– Они как бы спят, но и не спят, сидят с открытыми глазами, но пошевелиться не могут, как будто парализованы.

– Это он, – ахнула я. – Он специально все устроил, чтобы уйти. Сволочь.

Но дурные вести в ассортименте, что приносил мне местный опер, на том не кончились. Исключительно виноватейшим голосом Баранов доложил:

– Тут еще такое дело…

– Да ты не мямли, говори уже!

– Климова ушла из-под наблюдения.

– Что?!! Когда?!!

– Да уж минут сорок как.

И я выдала такую тираду, какой сама никогда не слыхала ни от отца моего, покойника, генерала, ни от полковника Петренко, ни даже от самого грязного бомжа.

– Так какого же, трам, парарарам, парарам, вы мне, парарам, парам, до сих пор не доложили??!

Впрочем, чего ругаться по поводу упущенного и накосяченного!

Надо срочно, сверхсрочно ситуацию исправлять – и я скомандовала:

– У меня есть сигнал от объекта один, Данилова. Это в районе Косой Щели. Подозреваю, Климова находится рядом с ним. Надо скрытно выдвигаться туда. Готовьте немедленно СОБР к захвату, а возможно, ликвидации объектов. Соответствующий приказ у меня есть.

 

Алексей Данилов

– Ты же видишь, – сказала она, – я могу многое. Очень многое. Но девушка без мужского плеча – особенно у нас в стране – ничто. Изломают в три секунды. У нас вся держава заточена под мужчин.

– Ты ведь мужиков всегда сможешь утопить, – усмехнулся я, намекая на давешний ее трюк с полузатоплением теплохода.

– Всех не перетопишь. А потом: что будешь делать, если перетопишь? Надо ведь к кому-то прислониться. Обычные мальчишки не то. Они только и знают, что из тебя талант сосать. То ли дело ты. Ты ведь и сам с усам. Ты меня использовать не будешь. Наоборот. Я имею в виду, что твои способности я могу усилить. А мои – ТЫ. И потом, я все-таки женщина. Не достает мне стратегического мышления. Ну, что я могу придумать? Сорвать куш в лотерею или в букмекерской конторе. Банк обокрасть. Подпольное казино обчистить. Ну, хорошо, ладно, загребу я миллион долларов, два, три… И утеку с ними, пожалуй, за границу, от милиции-полиции и прочих красивых фуражек. А дальше что? Лежать с этими денежками на Карибах, пузо чесать? Скучно, сил нет! То ли дело ты. Ты – мужчина. – Последнее слово она произнесла с придыханием, не знаю, наигранным или искренним. – Ты, мало того, что экстрасенс, гений. У тебя такой опыт! А ты ведь еще, по определению, обладаешь как мужик способностями мыслить широко и системно. И сможешь для нас двоих придумать что-нибудь тако-о-ое!

– Зачем, Вероника, зачем? Смотри: Бог (или я не знаю, кто) дал тебе – как и мне – очумительные способности. Если ты их будешь просто применять, как я, – народу помогать, у тебя все будет: и деньги, и уважение, и любовь. Зачем тебе весь мир? Ты ведь от этого шесть раз в день есть не станешь. И любить больше, чем одного человека, – тоже.

– Ох, Данилов, какой же ты ску-у-учный. Хуже мамы моей. Я даже сомневаться стала, что мне с тобой надо связываться.

– И правильно. Потому что контора никогда не даст нам быть с тобой вместе. Они тут, в Энске, и тебя, и меня слежкой обложили.

– Наплевать на контору! Неужели нам будет трудно убежать от нее, ускользнуть! Мы б с тобой общались по Сети, по скайпу, эсэмэсками, тайно! Как ты не понимаешь?! Нам суждено быть рядом, жить и действовать вместе.

– Суждено? Почему?

– Какой же ты тормознутый все-таки, Данилов! Я слышала, ты историей своей семьи тут интересовался? Тайнами фамилии? Что ж ты меня-то про нее не спрашиваешь?

– А тебе откуда знать?

– А вот знаю! Знаю и про то, что твой отец тут, в Энске, любовницу имел – Лилию Личутину, и она была беременна от него. И по этому поводу даже ходила к его жене – твоей матери. Просила, чтобы та отпустила его и дала им жить втроем: твоему отцу, Лиле и будущему ребеночку. У Ларисы Станиславовны Даниловой ведь ты, в конце концов, оставался. А еще она получала бы заоблачные алименты от твоего отца и ни в чем бы не нуждалась. А главное – жила! А не валялась на острых камнях под обрывом. Вон там, – она повернулась и показала в сторону моря, – под тем самым обрывом, он здесь близко, можешь подойти посмотреть.

Я ощутил что-то вроде тошноты. Я совсем не хотел видеть место, где погибла моя мама. И еще – я ощутил боль и скорбь. Моя тоска по маме, казалось, давно улеглась, но теперь девчонка снова разбередила ее. А она продолжала:

– А ведь отец твой так и хотел в итоге поступить. От матери твоей уйти, а жить – с Лилей. И всем было бы тогда хорошо.

– Откуда ты знаешь?

– Уж поверь мне, знаю. И в тот день, когда маманя твоя отправилась прогуляться по окрестностям поселка Косая Щель, ее повстречала тут Лиля…

– С чего ты взяла?

– Ну, если я такой великий экстрасенс, как ты считаешь, могу я что-нибудь выведать, ты не находишь? – Она продолжала: – Так вот, женщины разговаривали вдалеке от моря, где-то здесь, на поляне. И твоя мать была категоричной: мужика не отдам. Она оскорбляла Лилю, обижала ее. Да, они опять поругались – но разошлись. Лиля плакала. И тут… Тут прямо в поле ее, Лилю, нашел твой отец. Он выспросил у нее, почему она здесь, что с ней, почему плачет – она, естественно, все рассказала. И тогда твой папаша взбесился – а обладал он, ты, наверно, должен помнить, весьма горячим нравом. Конечно! Он был оскорблен, что с его девочкой, да еще беременной, так обошлись. Жену он тоже уважал, но она, в его понимании, должна сидеть и не чирикать. И Сергей Владиленович бросился вслед за твоей мамашей. И догнал как раз на том обрыве…

– Врешь ты все… – как-то по-детски прошептал я.

– Да, догнал и начал разбираться с ней. Ругаться. Махать руками. Наезжать. Я не говорю, что он убил ее намеренно. Просто толкнул. Она не удержалась, полетела вниз. Он схватился за голову. Бросился по крутой тропинке вниз к морю. Подбежал к твоей матери. Она не двигалась, не дышала, все было кончено. Что делать! Твой отец не плакал. Он был человеком действия. Он понял, что смерть жены, конечно, скрыть ему никак не удастся. И чем раньше он заявит о ней – тем для него же лучше. Но он не хотел, чтобы в ее гибели обвинили его. И потому бросился в поселок, к телефону, звонить в милицию, в «Скорую». Но попутно хотел договориться с Лилей, чтобы она дала показания, будто произошел несчастный случай. Что он ни при чем. Однако когда Сергей Владиленович подбежал к Лилии – а она находилась как раз на этом самом месте, где мы сейчас с тобой стоим, – у той, взволнованной, перепуганной, начались схватки.

– Да откуда ты обо всем этом знаешь?! – выкрикнул я.

– Подожди, сейчас расскажу… Имей терпение, все по порядку. Бедная Лилия начала прямо тут, на сырой земле, рожать. Твой папаша помогал. Что значит деловой человек и отец ребенка – все сделал в целом правильно. Принял новорожденного – это оказалась девочка. Потом он все-таки оставил вдвоем маму с дочкой тетешкаться и побежал в поселок – «Скорую» вызывать. Вот какие трудности приходилось преодолевать в эпоху отсутствия мобильных телефонов! Прибыла «Скорая», роженицу с новорожденной отправили в роддом. Приехала и милиция со следователями и экспертами. Разумеется, твой отец рассказал им свою версию случившегося – а Лиля подтвердила. Да только вот ведь неприятность. То ли сказались роды в чистом поле осенью – то ли было время тогда такое голодное… Короче, Лиля умерла. А девочку… Девочку, свою дочку, твой отец удочерить не захотел. И вообще знаться с ней не пожелал. Что ж, его решение и его право. Родных у Лили не было. И тут, на счастье, возникла на горизонте ее чадолюбивая и сердобольная подруга. Она младенца и удочерила. Она мне все о том, как происходило, и рассказала. А ей, в свою очередь, эту историю поведала Лиля в больнице, перед смертью. В общем, когда я выросла, мама моя любимая (но, как оказалось, неродная) сообщила все мне. Поэтому – ты, наверно, догадался, Данилов, не случайно мы с тобой встретились, причем на этом самом месте. Потому что Лиля, здесь родившая, моя мать. А твой отец – и мой отец тоже. И мы с тобой – брат и сестра. Пусть неродные, сводные, но все же.

 

Варвара Кононова

Стыд гладил меня изнутри своим огромным утюгом. Был, конечно, крошечный шанс на спасение и на то, что они все-таки НЕ ВСТРЕТИЛИСЬ – но я знала: так не бывает. И миссию я свою провалила. А проще говоря: не выполнила боевой приказ. А за это, как рассказывал мне мой отец-генерал, в Великую Отечественную расстреливали без разговоров. А в Гражданскую офицеры стрелялись сами. Сейчас у нас времена, конечно, вегетарианские, и не протянет мне Петренко «наган» с одной пулей – но рассказывать ему про обстоятельства того, как я облажалась, будет до чрезвычайности стыдно. Но мои внутренние переживания – бог бы с ними. Не устроили бы чего эти наши двое зарегистрированных биоэнергооператоров! Я помнила, какой жуткой катастрофой кончилась сердечная привязанность двух других клиентов нашей комиссии, – и категорически не желала повторения ничего подобного. О чем они там сейчас сговариваются? Для чего убыли из города?

– Надо выдвинуться абсолютно скрытно и как можно скорее в район Косой Щели, – скомандовала я. – Первой пусть идет машина с ретранслятором – я должна слышать, о чем они говорят. Но пусть подходят тихо и осторожно. Очень тихо и очень осторожно! Без фар, огней.

– Моторы тоже выключить?

– Отставить шуточки!.. Считайте, что у этих ребят абсолютный слух, плюс они пользуются приборами ночного видения и обладают офигительной интуицией… А что с теми сотрудниками, которые находятся в машине?

– Оба в сознании, но как будто парализованы. Не ощущают ни рук, ни ног. Говорить тоже не могут. Мы отправили их в ведомственную клинику.

– В ведомственную – это хорошо. И с врачей дополнительно возьмите подписку о неразглашении.

Подписки – подписками, подумала я, а все равно слухи начнут растекаться, и это ужасно.

– И пусть собровцы готовят захват. Повторяю – полномочия у меня есть.

– Товарищ Кононова… Может, не надо?

– В смысле? – повысила я голос.

– Не вечно же они там, на море, будут тусоваться. Поговорят – и разойдутся. Никто и не узнает, что мы их упустили. А узнают вдруг – мы скажем: контакт осуществлялся под нашим контролем. Пленочку предъявим.

– Где она, пленочка?

– Еще запишем. Машина с приемником уже на подходе к объектам. Через пять минут будет. Зачем кипеж-то поднимать?

– А затем, что я приказ имею: любой ценой не допустить их контакта.

– А мы никому не скажем, что они контактировали.

– Ох, Баранов, да ты первый побежишь на меня рапорт писать!

– Я – нет. Потому что, во-первых, доносы не люблю. А во-вторых, это ведь и мой косяк. Я потому и прошу вас не шуметь.

– А подчиненные твои? Запросто сдадут и тебя, и фифу московскую – меня то есть.

– Сто процентов гарантии не дам, но у меня в группе за анонимки и ябеды – расстрел на месте.

– И все-таки захват готовим. А действовать будем по обстоятельствам.

 

Алексей Данилов

Я не упал в обморок. Я давно ожидал чего-то подобного. С того момента, как Вероника привезла меня сюда. Впрочем, Климова оказалась умелой рассказчицей. Она тянула долго и аккуратно подвела историю к кульминации.

– Такие дела, братишка, – весело заключила она. – Что, будем действовать вместе?

– Надо подумать.

– Н-да, тон вяловатый, глаз не блестит – видно даже в темноте. Похоже, я в тебе ошиблась. Ты что, не понимаешь, что мы с тобой реально можем перевернуть мир? И стать его хозяевами?

 

Варвара Кононова

Машина с приемником приблизилась к объектам настолько, что я стала их слышать. И различила последнюю фразу, произнесенную девчонкой:

– …Ты что, не понимаешь, что мы с тобой реально можем перевернуть мир? И стать его хозяевами?..

И тогда я, не колеблясь, скомандовала собровцам, скрытно подобравшимся к поляне, – захват!

 

Алексей Данилов

– Тшш, – остановила сама себя Вероника.

– Что?

Она указала куда-то во тьму – там чуть серебрилась трава, блестящая под луной. Откуда-то издалека стали раздаваться хлопки петард – странно, вроде никакого праздника сегодня нет.

– Там – видишь?! – воскликнула Климова.

– Что? – Я и впрямь ничего не видел.

– Ну, напрягись! Где твой хваленый третий глаз?!

Не любил я всех этих детских трюков, но в данном случае почему бы не попробовать – и я по-настоящему посмотрел туда, куда указывала девушка, и действительно увидел, как там, без фар и габаритов, тяжело переваливается по кочкам «девятка». Та самая, кажется, что дежурила перед моей гостиницей.

– Сыскари, – прошептала Климова. – Нас выследили.

– Этим должно было кончиться, – философски проговорил я.

– А вот хрен им!!! – проорала девчонка, и не успел я сообразить, что происходит, как она вытянула руку в сторону скрывающейся во тьме ночи машины. Потрясенный, я увидел, как с концов ее пальцев срывается нечто, похожее на крошечный шарик для детского бильярда, только светящееся изнутри, – и со страшной скоростью уносится во тьму. Один заряд, другой, третий…

– Я впервые это делаю! – заорала она. – Впервые! Классно!

Несмотря на продолжающуюся где-то канонаду петард, я все-таки услышал неподалеку звон, хруст и даже сдавленные стоны. Сделал над собой усилие – и снова увидел ту самую «девятку», только лобовое стекло у нее было разбито, а на передних сиденьях белели тела двух мужчин. Они были неподвижны.

– Ты что творишь?!! – напустился я на Климову и схватил ее за запястья. Но она, казалось, пришла в совершенное бешенство, с резким усилием выдернула из моих рук свои ладони и отступила на шаг. Я снова сжал ее, теперь за плечи, – и как следует встряхнул. Она опять вырвалась. Лицо ее перекосила дикая злоба. Она вдруг выбросила свою тонкую ручку по направлению ко мне – с пальцев сорвался светящийся шарик и полетел мне прямо в грудь. Я почувствовал тяжелый и тупой удар в ребра. Мир, ночь и звезды закружились вокруг меня – я услышал девичий отчаянный крик: «О, прости! Прости, прости!» – и потерял сознание.

 

Глава пятая

 

Алексей Данилов

Я открыл глаза. Живой. Передо мной было окно. За ним раскачивались деревья. Высокий потолок – кое-где в потеках разлохмаченной штукатурки. Казенного вида спинка кровати – на ней я лежал навзничь. Рядом – штатив для капельницы. Тумбочка, крашенная масляной краской.

Все ясно: я в больнице. Я пошевелил руками, потом ногами. И шеей. Все мышцы действовали. Ничего смертельного, кроме тянущей боли в верхней части груди, прямо под горлом. Я попытался рассмотреть, что там у меня, – и ничего не увидел.

В палате я был один. Я вспомнил, что со мной случилось: Вероника, ночная поляна, машина соглядатаев, ручонка Климовой, нацеленная на меня, тупой удар в грудь. Интересно, что с ней случилось, моей названой сестрой? Ох, какая она оказалась странная! Мало сказано: странная. Дерганая, полубезумная. Таким людям доверить дар – все равно что ребенку вручить спички. Впрочем, Господь ведь не выбирает, кому что раздать. Он предоставляет способности наугад – а уж нам, людям, приходиться разбираться самим.

Грудь у меня болела. Хотелось в туалет. Во всем теле чувствовалась слабость. Я осторожно приподнялся. Слегка закружилась голова. Я сел на кровати. Голова сделала несколько оборотов и вроде бы успокоилась. Спустил ноги на пол. Линолеум, кривой и рваный, холодил подушечки пальцев. И тут оказалось, что я весь голый – и нигде вокруг ни следа моей одежды.

В тот же миг в палату вбежала девушка – судя по белому халату и молодости, медсестра.

– Куда это мы собрались? – ласково и фамильярно вопросила она. Я быстренько прикрыл свои чресла одеялом.

– В туалет, – буркнул я.

Голос слушался, хотя звучал хрипло. Ну, ничего, раскукарекаюсь.

– Лежим, лежим. Надо лежать. А туалет я тебе на дом принесу. Ну-ка, давай температурку померяем.

– Зачем температуру? У меня не грипп.

– Так положено. Ложись давай. И завтрак я тебе сейчас доставлю.

Мне ничего не оставалось делать, как улечься назад на койку. Девчонка поправила одеяло на моей груди. От хлопот милой медсестры у меня – вы не поверите – началась эрекция, и я неопровержимо понял, что если и болен, то небезнадежно и явно иду на поправку.

 

Варвара Кононова

Операция закончилась полным крахом. Я провалила все, что можно. Данилов и Климова не должны были встретиться – они встретились. Больше того – начали о чем-то сговариваться. И еще хлеще: каждый из них применил свой дар для того, чтобы оказать сопротивление властям. Алексей парализовал двух сотрудников. Вероника применила нечто вроде электрического разряда к двоим другим – и к Данилову тоже. Слава богу, все остались живы – и даже более-менее здоровы. Но полицейские попали в больницу. Мой подопечный – тоже. Их обследовали – насколько позволяли условия провинциального стационара. Диагноз: поражение электрическим током.

У тех сотрудников, с кем сыграл в игру «Замри» Данилов, вообще не обнаружилось никаких последствий. Или пока не обнаружилось? Правда, они испытали определенный психологический шок. Когда тебя парализуют взглядом – есть чего испугаться даже подготовленному сотруднику полиции.

Но вот ведь что получилось! Жил-был экстрасенс, искал затерявшиеся колечки, пропавших детей. Являлся положительным со всех сторон гражданином. И вдруг демонстрирует, что он представляет собой сильнейшее и необычнейшее оружие. Парализовать взглядом, шутка ли! Может быть, обнаружение данного факта следует все же записать в актив операции, в остальном проваленной? Данилов, похоже, и сам раньше не знал, что обладает такого рода способностями. И сразу возникает вопрос: а теперь, когда он новые свои возможности изведал, не возникнет ли у него искушения опять их применить? И нет ли у него в загашнике иных, еще более сильных талантов?

Таких, как, к примеру, у Климовой. Я такое вообще видела впервые. И в обширных архивах комиссии ни о чем похожем не читала. Совершенное оружие. Девушка-молния. Слава богу, те, кого она шарахнула, двое сотрудников и Данилов, остались живы. Последствия – как от поражения молнией или удара электрическим током: онемение мышц, слабость, головокружение, небольшие следы в виде черных ветвистых молний на груди и спине. Слава богу, никто не погиб.

Еще один мой провал – возможный информационный всплеск. Как ни ограничивай доступ к сведениям, сколько подписок о неразглашении с людей ни бери, все равно наверняка город наполнится слухами. И если б только город. Слишком уж много, с точки зрения обыденного сознания, странных событий произошло. Девушка, испускающая шаровые молнии. Люди, парализованные взглядом. Попытка затопления стоявшего на рейде парохода.

А главное, что прикажете делать с Климовой? Ночью на пустыре, после того как выстрелила в сотрудников и Данилова шарами, она вскочила на своего железного коня и умчалась. Возвратилась к себе домой и с тех пор из квартиры не выходит. Выходки Климовой тянут на серьезное преступление. Покушение на жизнь сотрудников полиции, шутка ли. Но как прикажете ее судить? Как рассказывать в суде, хотя бы даже закрытом, о девушке, с кончиков пальцев которой срываются электрические разряды?

Арестовать ее без суда? Но с ее способностями она запросто из-под любой стражи утечет. И впрямь ликвидировать? Но что ж мы, Берии, что ли, – такие решения принимать!

Оставить все, как есть? Оставить живую, ходячую бомбу с возможно неограниченными способностями среди обычных людей, в жилом квартале? Кроме того, возникла дилемма: Климова была самым сильным биоэнергооператором из всех, кого я знала. Если такую завербовать – можно работать с нею и работать. Но как ее повернуть в свою веру – если девчонка, чуть что, начинает молниями шмалять! И по тому, что едва не убила своего названого брата, можно сделать вывод: она сама не вполне контролирует собственные способности.

В общем, мне следовало обо всем немедленно доложить Петренко – а дальше, как он прикажет. Надо исправлять положение, но, может, полковник отзовет меня как несправившуюся отсюда к чертовой бабушке (и будет по-своему прав) и направит в Энск других сотрудников? Или прилетит сам?

Не одному же Петренко дозволено звонить мне среди ночи. Могу и я его один раз разбудить. Служба есть служба – он сам так говорит.

 

Алексей Данилов

Первое, что я сделал, когда сам добрался до удобств, – глянул в зеркало.

Родинки на щеке не было.

А спустя пять минут ко мне заявился первый посетитель. И это был не Сименс – девушка-гренадер из органов. Варвара-краса, длинная коса.

Кто б сомневался, что она пожалует. Принесла даже яблок с рынка. Как это мило.

Слава богу, мне к тому моменту хоть пижаму больничную, будь она трижды неладна, выдали. А то бы я перед ней чувствовал себя совсем беззащитным.

И начала выпытывать. Настоящий допрос устроила. С какой целью я встречался с Климовой? Почему нарушил запрет не общаться с нею? С какими целями совершил нападение на сотрудников полиции? Какие технические средства для этого использовал? Какие способности демонстрировала мне Климова на берегу? О чем мы там с ней говорили?

Я сказал:

– Послушайте, раз вы следили, причем за нами обоими, – значит, слушали, о чем мы говорим. Что ж я буду по десять раз вам пересказывать одно и то же!

В ответ она молвила до чрезвычайности ледяным тоном – так что всяческое мое влечение к ней, даже если оно и было, немедленно растаяло. Я все ж таки не герой фильма «Ночной портье». Палачей любить не способен.

– С вами, Алексей Сергеевич, мы разговаривали по-хорошему. Предупреждали, ЧТО следует делать, а чего категорически НЕЛЬЗЯ. Вы нашими рекомендациями пренебрегли. Больше того: вы совершили серьезное преступление. Вы посягали на жизнь сотрудников правоохранительных органов. Это серьезная статья, Данилов. Триста семнадцатая УК РФ. До пожизненного заключения и смертной казни, между прочим. Так что советую вам тут не юморить и не рыпаться. И если я вас о чем-то спрашиваю – отвечать. Вам понятно?

– Какое посягательство на жизнь сотрудников?! Они там, филеры в машине, были без формы, документы мне не предъявляли. Кто знал, что они сотрудники?!

– Уж не сомневайтесь, Данилов: опытный прокурор, если понадобится, неопровержимо докажет, что вы знали об их причастности к органам. А у нас многие прокуроры опытные.

Я настолько был ошеломлен наездом Варвары, что в дальнейшем покорно стал отвечать на ее вопросы касательно Вероники и нашего побега. В том числе прозвучало: «Что она рассказывала вам о якобы имеющихся между вами родственных связях?» Я безропотно поведал ей рассказ Климовой. Девушка-гренадер усмехнулась:

– Вам не кажется, Алексей Сергеевич, что данная история в изложении вашей так называемой сводной сестры слишком похожа на мексиканский сериал?

– Иной раз жизнь бывает затейливей любых сериалов.

– Но правду от вранья надо уметь отличать. Тем более в вашем-то возрасте.

– Я не столь прозорлив, как наши доблестные органы.

– Не надо сарказма, Данилов. Вранье всегда звучит слишком красиво. Слишком затейливо. Слишком складно. Вы об этом не знали?

– А правда? Как она звучит?

Чего нельзя отнять у этой Варвары: она умна.

– Правда груба. Некрасива. Нелогична. Нелепа.

– Не могу не согласиться.

– И еще: она никому не выгодна. И мало кому интересна. А в вашем случае, Алексей Сергеевич, она, эта самая правда, заключается в следующем. И прошу заметить, подкрепляется документами, которые я, кстати, готова вам предъявить. Не стоит довольствоваться слухами. Слушать чьи-то россказни. Ведь есть архивы, живые и непосредственные свидетели.

Тут Варвара достала из своей обширной сумки планшетник, типа как у президента. Молодцы наши органы, шагают в ногу. С властью.

– По факту смерти вашей матери девятого октября тысяча девятьсот девяностого года действительно было возбуждено уголовное дело. И вот заключение, составленное экспертно-криминалистическим центром МВД СССР. – Варвара включила экран, протянула мне компьютер. – Как видите, там совершенно определенно говорится, что падение с обрыва произошло самопроизвольно. На это указывает характер повреждений на трупе, а также поза, в которой он находился. Кроме того, не нашлось никаких следов-отображений возможного преступника в месте, откуда произошло падение… Ваша матушка, Данилов, погибла в результате несчастного случая. Или вы предпочитаете думать, что ваш собственный отец был настолько богат и подл, чтобы убить вашу мать, а потом подкупить не только следователя и судмедэкспертов в Энске, но и экспертов-криминалистов в Москве?

Я смешался и не нашел, что ответить. И в то же время почувствовал сильнейшее облегчение. Освобождение. Как будто грязная муть потоком вылилась из моей души. Значит, все вранье. Мой отец не убивал и не доводил до самоубийства маму. Как хорошо!

– Далее, – продолжала особистка, – я даже удивляюсь, что вы, Данилов, современный, хорошо образованный человек, предпочли верить бабкиным сплетням – и не удосужились проверить ни единого факта. Действительно, в середине восьмидесятых в Энске проживала некая Лилия Личутина, шестьдесят четвертого года рождения, уроженка города Ставрополя. Возможно, она и была любовницей вашего отца. Возможно. Вот, смотрите: приказ о ее приеме на работу в таможню энского морского порта от двадцать второго мая восемьдесят шестого года. Но он не так важен. Важен другой документ – приказ о ее увольнении. Прошу заметить, увольнении-переводе. То есть она должна была немедленно, без потери даже дня, чтобы не прервать стаж, выйти на работу в другом месте. И это место – таможня Ленинградского морского порта. – Она снова продемонстрировала мне планшет. Там был скан отпечатанного на машинке приказа. – Обратите внимание на дату увольнения – двадцать второе августа девяностого года. Почти за полтора месяца до смерти вашей маменьки! А ведь тогда дисциплина, особенно в такой организации, как таможня, была строгая, практически военная. Написано: уволить двадцать второго – значит, двадцать второго. А двадцать третьего положено выйти на новую работу – значит, вышла двадцать третьего. И еще. Вот запись из домовой книги. Гражданка эта, Лилия Личутина, прописана была в Энске в общежитии. Говорят, фактически она проживала сначала с подругой, потом в квартире, что снимал ваш отец. Ладно, пусть. Обычное дело даже тогда. Но вот двадцатого августа девяностого года она из общаги выписалась. А ведь в советские времена человек без прописки – и не человек вовсе. Работать нельзя, в поликлинику нельзя, талоны на сахар, масло и прочую еду не дают, в женской консультации не принимают. Поэтому выписалась двадцатого августа – значит, уехала.

– Мало ли, – вяло запротестовал я, – может, сначала уехала, а потом опять в Энск вернулась в октябре отца навестить.

Но спорить мне не хотелось. Версия, излагаемая Варварой, мне нравилась. Во всяком случае, гораздо больше, чем все остальные гипотезы о гибели моей мамы, что я слышал в Энске.

– Может, Лилия и возвращалась. Но вот вам, Алексей Сергеевич, еще два факта. Ни в октябре девяностого, когда погибла ваша мать, ни, для верности, в сентябре и ноябре в роддомах Энска или в роддоме близлежащего города Суджука никакая женщина по имени Лилия Личутина не рожала. К сожалению, по данному поводу документа у меня нет – вынуждены будете поверить мне на слово. А вот по следующему факту – бумага имеется. – Мне снова был продемонстрирован волшебный планшет. И в нем свидетельство об удочерении девочки, которое произвела семья Климовых. – Обратите внимание: свидетельство подписано двадцать девятым октября. Вы понимаете? Девятого октября погибла ваша мама. В тот же день, как вам пытаются впарить, Лилия Личутина якобы родила девочку. А потом ее, дескать, удочерили. Но никто, особенно в советское время, не успел бы организовать удочерение за столь короткий срок. Двадцать дней. Неслыханно!

Я прервал сотрудницу:

– Зачем вы мне все это рассказываете?

– Ваша судьба нам небезразлична, Данилов.

– Ох, не надо демагогии.

– Хорошо. Тогда можете считать, что я делаю это, чтобы вы не чувствовали себя обязанным.

– Кому и за что?

– Вашей так называемой сестре – которая вам вовсе на поверку не сестра. Вы ведь мальчик совестливый. А ну как решите ей помогать, спасать…

– А ее есть от чего спасать? Не от вас ли?

– Нет. Во всяком случае, никаких акций в отношении ее мы не планируем.

– И вы готовы забыть о покушении на жизнь работников правоохранительных органов? С ее стороны.

– М-м… это будет зависеть от ее поведения. Как и в вашем случае, Данилов. Вы умный человек, Алексей Сергеевич, поэтому я с вами откровенна. Я бы вообще вам посоветовала уехать из Энска. Как можно скорее. Не дразнить гусей.

– Гуси – это вы с товарищами?

Она усмехнулась.

– Ценю ваш юмор – но гуси, скорее, ваша лжесестра. Поэтому уезжайте.

– И не подумаю. У меня тут еще на три дня прием расписан. Два десятка человек ждут.

– Тогда пеняйте на себя, если вам вдруг опять захочется с гражданкой Климовой встретиться. На улицах сейчас, знаете, какое дикое движение? «КамАЗ» переедет – косточек не соберете.

– Пугаете, товарищ капитан?

– Ни в коем случае, товарищ Данилов. Предупреждаю.

 

Варвара Кононова

Первым же рейсом в Энск прилетел Петренко. Выслушав мой устный доклад, только головой укоризненно покачал: «Ну, ты и наколбасила, Варвара». От его мягкого упрека мне стало горше, чем от разносов. Даже оправдываться расхотелось. Утверждать, мол, никто не мог ожидать, что девчонка проявит такую активность в организации встречи с Даниловым, а парень клюнет на ее приманку с происхождением. Что она окажется чрезвычайно сильным биоэнергооператором. Я только потупила взор и прошептала:

– Виновата, товарищ полковник. Исправлюсь.

– Так исправляйся!

Я и принялась. Профилактическая беседа с Даниловым значилась в моей программе первым пунктом. Он лежал на больничной кровати в голубоватой вылинявшей клетчатой пижаме – слегка смешной и трогательный. И какой-то… Твердый, что ли. В нем чувствовался стержень – и это было не связано с его экстрасенсорными способностями. Просто – сильное мужское начало. Такого не было в полной мере даже у моего брутального и харизматичного участкового Бориса. (Только разве у Петренко.) Но я постаралась всячески заглушить в себе симпатии к подопечному. Все равно у нас с ним никогда и ничего не может произойти. К тому же он – мое главное на данный момент служебное задание. Поэтому основная моя цель – не понравиться ему и самой им не увлечься. Главное – чтобы он вел себя, как надо. И тут уж не до любовей. А брать на испуг – лучший метод работы с контингентом.

В целом беседой с Даниловым я была довольна. Хорошо, что я заранее проработала вопрос его родственных связей. Он клюнул на мою обманку. Я точно видела это. Правильно меня учили и в высшей школе, и сам Петренко: лучшая дезинформация – это искусное смешение правды и лжи. Когда клиент покупается на совершенную правду, ничто не мешает всучить ему параллельно ложь.

История о том, что Данилова Лариса Станиславовна умерла своей смертью, погибла в результате несчастного случая, была правдой. Да, ее никто не убивал. Ни отец, ни Лилия Личутина. О том и впрямь свидетельствовало заключение экспертно-криминалистического центра. Это подлинный документ. Единственный подлинный в моей коллекции.

Все остальные бумаги, что я демонстрировала подопечному, были подделкой. Искусной подделкой. Ее я сотворила на своем планшетнике.

А настоящие бумаги, найденные мной в архивах, говорили о другом. Действительно, девятого октября девяностого года, в день смерти Ларисы Станиславовны, в городском роддоме города Суджука Лилия Личутина родила девочку. А спустя две недели – скончалась. А гражданкой Климовой была удочерена девочка. Та ли, нет девочка – история об этом умалчивает. Но возраст – очень даже совпадает.

Поэтому скорее всего на девяносто девять процентов Климова – все-таки сестра Данилову. Сводная, но сестра. Но совершенно не нужно, чтобы он знал об этом. Чтобы он в это верил. И теперь мне предстоит убедить в том же Климову. И самое главное: начать работать с ней.

 

Алексей Данилов

За мной в клинику явился Сименс.

Пока мы ехали в гостиницу, я попросил его: срочно, сверхсрочно, суперсрочно собрать пресс-конференцию. И нагнать на нее как можно больше местных журналистов – а если получится, собкоров центральных изданий прихватить. И телевидение, конечно.

– Да на тебя журналюги и журналюжки побегут хвост трубой. Наперегонки! Все сделаю. Просто почему вдруг такой поворот – на сто восемьдесят градусов? Помнится, ты даже Би-би-си в интервью отказывал.

– Увидишь, Сименс, почему. Давай, начинай их собирать сейчас. Можно прямо у меня в номере, чтоб никто не помешал.

 

Варвара

Предстоящий разговор с Климовой мы подробнейшим образом разобрали с Петренко. Даже проговорили по ролям со всеми возможными поворотами и ответвлениями. Сверхзадача была такая: убедить девушку – а если надо, запугать – вести себя тише воды ниже травы. Никаких своих талантов не демонстрировать. Тем более опасных для жизни и здоровья окружающих. А где-то в течение полугода, если она не будет высовываться, мы подготовим настоящую спецоперацию. Будем надеяться, начальство даст на нее добро – учитывая особенный характер способностей Климовой. И на расходы не поскупится. И мы тогда подведем к ней молодого человека, нашего сотрудника, задачей которого станет соблазнить девчонку. А потом остаться с ней рядом. И направлять ее необыкновенные таланты в нужную нам, органам, сторону. В какую конкретно – кто ж пока ведает. Может, шпионов вероятного противника отлавливать. Может, лидеров оппозиции обезвреживать.

Но это в самом благоприятном случае. А если я решу по результатам моей с подопечной беседы, что она – неуправляема и неконтролируема и может нанести вред жизни и здоровью окружающих людей, тогда придется готовить ее изоляцию.

А пока Климова находилась под пристальным негласным наблюдением. Квартиру своих родителей она так и не покидала. Прослушка, срочно организованная нами, свидетельствовала, что там девушка находится одна. Слышались шаги, включался-выключался телевизор, хлопали внутренние двери.

На адрес меня подкинул опер Баранов. После событий, происшедших прошлой ночью, он стал относиться ко мне с куда большим уважением, чем в начале нашего сотрудничества. Уж за коленку хватать не посмел бы. Почтительно спросил:

– Ну, и много в стране таких, как эта? Что шаровыми молниями хреначат?

– Если разозлить – каждый второй.

Он хмыкнул, показывая, что оценил мой юмор, и почтительно заметил:

– Веселая у тебя служба.

– Не жалуюсь.

– У меня тоже. Сходим куда-нибудь, расскажу? Я здесь, в Энске, классные места знаю. И я, между прочим, не женат.

– Посмотрим.

Мне куда больше хотелось, конечно, чтобы меня в классное энское местечко пригласил Петренко – но разве от него дождешься?

Впрочем, сейчас я даже не могла думать всерьез ни о каких свиданиях: ни с Барановым, ни с Петренко. Внутри все сжималось при мысли о том, что через минуту мне придется увидеться с Климовой, посмотреть ей в глаза, а потом с ней работать.

Егор остановил машину у подъезда. Я вышла, поднялась по ступенькам раздолбанного подъезда, подошла к нужной двери и нажала кнопку звонка.

 

Алексей Данилов

Я никогда не думал, что моя скромная персона может вызвать столь жгучий интерес журналистов. И что в провинциальном городе, пусть и областном, имеется столько средств массовой информации.

Я насчитал семь – нет, даже восемь – камер. А уж пишущей и фотографирующей братии оказалось без счета.

Сименс организовал прессуху великолепно. Все сделал по-взрослому. Творчески подошел к месту проведения пресс-конференции. В моем номере ему показалось тесно, в фойе отеля – скучно, в арендованном кафе – тривиально. И устроил он пресс-конференцию —… на крыше гостиницы. Как уж (то есть почем) он договорился с администрацией отеля, мне неведомо, да только она мало что чердак открыла, еще и свет подвели, и стульев натаскали. «Картинка получится великолепная, – вдохновенно нашептывал про себя Сименс. – Прям последний концерт «Битлз» на крыше студии «Эбби роуд».

Я не ожидал, что буду переживать – однако стал трепыхаться, все-таки давал интервью первый раз в жизни. Но, когда вышел на авансцену, волнение мое улеглось. Мне даже понравилось находиться в центре внимания. Я почувствовал себя кем-то вроде голливудской звезды.

Журналисты тоже явно находились на подъеме от необычности места действия. Им понравилось лезть по вертикальному трапу на чердак. Молодые корреспондентши в юбках жеманно хихикали и просили мужчин не подсматривать. Дамы постарше и дамы в брюках явно жалели, что они постарше или что в брюках.

В итоге все мы оказались в довольно тесном контакте в потертой ротонде сталинского стиля. Вид отсюда и впрямь был хоть куда. Море, стиснутое бухтой; корабли у причальных стенок; горы. Буксир не спеша и величественно втаскивал в порт огромный контейнеровоз. Ветер развевал волосы – мои, девушек-журналисток и даже лысоватого Сименса.

Первый вопрос прозвучал, как говорится, «очень в кассу», поэтому я понял, что его тоже организовал мой вездесущий импресарио.

– Как известно, вы, Алексей Сергеич, никогда и никому не даете интервью. Ни центральным средствам массовой информации, ни зарубежным. Почему же именно наш город и мы стали счастливым исключением?

– Из-за чувства вины, – простосердечно пояснил я. – Перед горожанами, перед земляками. Я в Энске родился, я здесь вырос. Но приезжаю в свой любимый город первый раз.

– Ну, и как, вам нравится? – сразу понесся спонтанный, неподготовленный вопрос.

– Конечно, – обезоруживающе улыбнулся я. – Душевные люди, прекрасные виды, чистый город. Моченые арбузы замечательные.

В толпе прошел легкий шелест улыбок. Я так и представил себе завтрашние заголовки: «Столичный экстрасенс полюбил наши моченые арбузы». Я почувствовал, что мы с корреспондентами настроены на одну волну, они меня приняли, да и я их тоже. Далее начались вопросы тоже не срежиссированные – умные, глупые, интересные, не очень – всякие. Вплоть до того момента, когда акулы пера потихоньку добрались до тем, нужных мне.

– Скажите, в городе прошли слухи о странных событиях позавчерашней ночи: каком-то необъяснимом шторме при чистом небе и отсутствии ветра, чуть ли не потопленном корабле, о молниях, летающих прямо над землей. Если честно, вы имеете к ним отношение?

– Если честно, имею, – вздохнул я. – Но не очень понимаю, какое. И, кстати, имею не только я – но и другие люди… А в целом у меня есть своя собственная, научно не проверенная версия происшедших событий. И она заключается в том, что порой высшие силы гневаются на людей и на отдельных представителей человечества вроде меня, которые своей деятельностью пытаются, так сказать, отобрать у них хлеб. Вот и начинают они, эти высшие силы: топить корабли, бить молниями. Я говорю совершенно серьезно. Боги не любят, когда кто-то пытается, хотя бы в небольшом деле, стать вровень с ними. Я и сам пострадал: слава Создателю, не смертельно. Видимо, – я обезоруживающе улыбнулся, – это было предупреждение, а не приговор. – И я расстегнул рубашку и продемонстрировал чуть ниже горла след от электрического разряда, которым угостила меня «сестренка».

И, наконец, прозвучал главный вопрос, ради которого все и затевалось:

– Вы упомянули, что к загадочным событиям имеете отношение не только вы, но и «другие люди». Кто это?

Я улыбнулся:

– Вы знаете, здесь, у вас в городе, живет девушка, которую я мог бы назвать своей ученицей – но! Она, несмотря на молодость, значительно превосходит меня по своему потенциалу. Да! Она гораздо более сильный экстрасенс, чем я. Ее зовут Вероника Климова. Еще раз, запишите: Климова Вероника.

Я проследил, чтобы все записали имя «сестры». Впрочем, повторять его оказалось излишним. Журналисты и без того занесли его в святцы. Это ж настоящая сенсация: их город вырастил настоящего, подлинного экстрасенса, чей авторитет во всеуслышание признает «белый маг» из Москвы.

На том можно было бы и закончить – но, разумеется, последовала еще куча вопросов, и только через полчаса Сименс попросил всех закругляться.

А пока народ отключал софиты и собирал штативы, я еще раз подчеркнул, доверительным тоном, что называется, «не для записи».

– Эта история о необыкновенном даре Вероники Климовой не блеф и не реклама. Я вам гарантирую: она действительно сильнейший экстрасенс. Помогите девушке состояться.

Разрозненные голоса: «А как же!.. Завтра весь город у нее будет!.. И вам спасибо за наводку!..» – доказали мне, что корреспонденты мои сведения восприняли. Можно не сомневаться, что сегодня же новость пройдет по городскому телевидению на ура. Завтра ее подхватят газеты, а у подъезда Вероники очередь из журналистов и страждущих выстроится.

Ох, и взбеленится же Варвара! Но плевать на нее. Неужели она мстить станет? Что-то подсказывает мне: черта с два она станет. И так во всем на свете: что делать, куда бежать – они, органы, запутались. Спустят все на тормозах.

А известность для моей Вероники – охранная грамота. На случай, если спецслужбы против нее гадость затеют. Одно дело – арестовать или, допустим, похитить никому не ведомую Климову, сотрудницу бюро ландшафтного дизайна. И совсем другое – сотворить нехорошее с любимицей города, которая помогает, спасает, излечивает.

К тому же я помогу Веронике в том, чтобы настоящим делом, наконец, занялась. Ведь потекут к ней жители Энска. Ей-ей, потекут. Людям, разуверившимся во всем – коммунизме, капитализме, Ельцине, Путине, – только и остается, что припадать к церкви да к колдунам. Мы с Вероникой еще не худший вариант: мы-то действительно людям помочь способны. И помогаем. И помогать будем. А любящая нас публика, если что, поможет нам. Гласность – хоть какая-то да защита.

А с нашим родством с Вероникой надо разбираться. Верить особистке на слово, хоть и с документами в компьютере, что мы, дескать, с Климовой никто друг другу, – я не стану.

Когда пыль уляжется, надо прислать сюда Сименса инкогнито. Пусть в самом деле истину устанавливает: кто мне Вероника – сестра или просто, так сказать, коллега по работе.

Но кто б она ни была – хоть вообще никто, и звать ее никак, – ФСБ я ее не отдам.

В конце концов, все ушли. Я остался в ротонде один.

Город широко расстилался подо мною. Родной мой город. Я оставался вместе с ним.

И потому, что у меня здесь есть дела. И люди, которые меня ждали. Те, мне пока незнакомые, что уже записались на прием.

И Адель Лопухина, которая хотела, чтобы я, наконец, разрешил ее загадку.

И еще я оставался в своем родном городе потому, что не хотел танцевать под дудку спецслужб – какими бы симпатичными они (в лице замечательной Варвары) ни казались.

То был МОЙ город. И МОЯ страна.