В свободном падении

Поделиться с друзьями:

Варвара Кононова за время службы в особой комиссии привыкла к ночным звонкам. Положив трубку, она немедленно стала собираться в аэропорт. Задача Вари – не допустить столкновения двух людей с экстраординарными способностями. Одна такая встреча стала настоящей катастрофой… Алексей Данилов, волнуясь, сходил с трапа самолета – он давно не был в родном городе и только сейчас, став известным экстрасенсом, решился приехать на гастроли. Здесь когда-то погибла его мама, и он наконец решил выяснить, что же случилось в тот хмурый осенний день на пустынном морском берегу. Его сразу отыскала старая подруга матери, и Алексей узнал: та вовсе не случайно упала с обрыва. А потом к нему тайно обратилась незнакомая девушка и предложила избавиться от слежки, которую Алексей чувствовал с первого дня…

В свободном падении

Глава первая

Алексей Данилов

[1]

В небесах я чувствую себя великолепно.

Звучит в моем случае двусмысленно. А еще самонадеянно. По-пижонски. Очень снобистски, честно говоря, звучит.

Но к черту оглядки. Я буду говорить только то, что думаю и чувствую. И прошу никакого подтекста и второго смысла в моих речах не искать. А то с вас станется. Еще станете утверждать, что я описал второе пришествие. А я пишу – просто дневник, и больше ничего.

И говоря о прекрасном самочувствии в небесах, я всего-навсего имею в виду: я люблю летать на самолетах.

Мне нравится грандиозный вид под крылом. И удобные кресла. И пища, что тебе продуманно приносят в пластиковой коробочке, покрытой пленкой. Сидишь, попиваешь кофеек, жуешь бутерброд – и в полном смысле слова находишься между небом и землей.

Варвара Кононова

Мой командир, полковник Петренко, звонит мне когда заблагорассудится. Если он на дежурстве и хочет что-нибудь сказать в три часа ночи, он не комплексует. Снимает трубку и набирает мой номер. А когда я однажды попыталась втолковать ему, что у меня есть право на отдых и какую-никакую личную жизнь, полковник поставил меня по стойке «Смирно» и вдохновенно прочел короткую, но жесткую лекцию на тему что я: а) являюсь военнослужащей; б) наше подразделение, согласно наставлению, находится на постоянном боевом дежурстве и в) сверхсекретная комиссия, где мы с ним оба, между прочим, служим, обязана самым оперативным образом откликаться на вызовы времени. Потом он сказал: «Кругом», и… и как ни в чем не бывало продолжил в дальнейшем свою практику. И я смирилась. Не потому, что сильно верила в уже изрядно побитую молью миссию нашей комиссии, нет. А во многом потому, что ночные петренковские звонки все ж таки звучали нечасто – раз в месяц в среднем. Можно потерпеть. К тому же полуночные разговоры с товарищем полковником были по меньшей мере занимательны. Или даже полезны.

Сегодня он позвонил всего-то полпервого – я еще даже заснуть не успела, медитировала над книжкой. Всякий раз полковник начинал свои ночные разговоры с одной фразы:

– Спишь?

– Чего хотели, Сергей Александрович? – совсем не по-уставному отвечала я.

– Твой подопечный начал активничать, – мрачно молвил Петренко.

Алексей Данилов

Я напрасно внушал себе, что мой вояж в Энск – это ПРОСТО ПОЕЗДКА. Одна из многих. Обычные гастроли, и ничего более.

Что ошибался, я понял, уже сходя с трапа. В тот момент, когда миновал стюардессу, дежурившую у люка, сказал ей «спасибо» за полет, ответил на ее резиновую улыбку – и ступил на первую ступеньку лестницы.

Я почувствовал родной запах. Он проник в меня. Теплый и влажный воздух. Аромат полыни. Благоухание, знакомое мне с детства. С самых первых моих лет.

И еще – родной пейзаж. Пустое, как стол, летное поле, а дальше – кусок степи с выжженной на солнце травой. И еще дальше – море: синяя полоска.

И, мгновенно, вспышкой: я бегу по берегу, а навстречу мне – мама. Я, наверно, маленький, потому что вижу ее снизу вверх. А она улыбается и простирает ко мне руки. А за ее спиной – удаленной полоской, как сейчас – море.

Варвара Кононова

Уже в полвосьмого утра я сидела в кресле воздушного извозчика, направляющегося в Энск.

Полковник все годы моей службы в комиссии школил меня, чтоб я принимала решения быстрее. Не рефлексировала (как выражался он). Не тормозила (как про себя добавляла я). Кое-чему за десять лет я, сказать самокритично, обучилась. Вот и сегодня: после того как Петренко сообщил мне чудо-новость, что мой подопечный отправился туда, куда ему ездить совершенно не следовало, я молвила: «Вылетаю туда немедленно. Разъездную «Волгу» подошлите». Мой командир аж крякнул от удовольствия: какая я стала стремительно мыслящая и борзо действующая. А я рассудила просто, в две минуты: ехать все равно придется. Причем не кому-нибудь, а именно мне. И скорей всего, завтра же. А сейчас уляжешься спать – проворочаешься полночи, потом невыспавшейся кулемой придется тащиться в аэропорт по пробкам… Уж лучше я сейчас, затемно, путь в Домодедово проделаю, возьму спокойно билет, а потом прикорну в самолетном кресле, а лучше уж – как на место приеду, в гостинице улягусь. Все равно до сегодняшнего вечера ничего в Энске не произойдет. Просто не успеет произойти.

Беда только, что покуда я у себя дома ждала разгонную машину и собирала сумку, а потом в аэропорту покупала билет, ждала регистрации, посадки и прочее, успела выпить чашки четыре эспрессо. И теперь в кресле белокрылого лайнера мне стало решительно не до сна. Что ж! Силой заставлять себя засыпать не следует. Как говорит великий человек Петренко: «Каждый час, оторванный у сна, должен радостно приветствоваться, потому что он увеличивает время сознательной жизни».

И тогда я достала из своей сумки ридер – приятный такой гаджет с памятью шестнадцать гигов. Он ничем не отличался внешне от своих собратьев, с которых продвинутая публика в столичном метро читает, прости господи, Коэльо. Однако над моим прибором серьезно поколдовали ребята из нашего технического отдела. И теперь он устроен и настроен таким образом, что доступ к его содержимому гарантированно имею я одна – мне даже никакие пароли вводить не надо, и палец прижимать к сканеру – тоже. Датчик, встроенный в видеокамеру, идентифицировал хозяйку самостоятельно, сканируя радужку моего глаза. А экран у гаджета организован так, что, если кто-то заглянет при чтении через плечо, текста он просто не увидит. Словом, английский гриф секретности «For your eyes only (только для ваших глаз)» воплощался в моем устройстве дословно. Да и гриф «по прочтении сжечь» понимался прибором непосредственно: если враг или просто любопытный вдруг попытается залезть к нему в память – тот самоуничтожится, сожжет сам себя к чертовой матери.

Когда я только пришла в комиссию – меня подобные мальчишеские штучки здорово забавляли. Сказывалось воспитание папы-генерала, который растил меня, как парня: в четыре года научил играть в шашки, в девять посадил за руль, а в двенадцать разучил приемы боевого самбо. Кроме того (как выяснилось впоследствии), они же, мои чу́дные родители, завещали мне некоторый переизбыток мужских половых гормонов.

Алексей Данилов

После того как Сименс меня разместил – разумеется, в люксе лучшей гостиницы города, – он вывел нас поужинать в ресторацию. Ресторан тоже был не из дешевых. Мои привычки антрепренер знает. В том числе, что перед началом работы я никогда не стремлюсь к уединению. Например, к отдельным кабинетам в пищевых точках и прочему. Наоборот, чем больше людей снует вокруг – тем лучше. Мне ведь надо в новом городе настроиться на волну окружающих. А она – эта волна, нерв или драйв, не знаю, какое слово подобрать, – в каждом достаточно большом населенном пункте своя и на прочие непохожа. Пульс Энска мне нравился. Он был южным, горячим, бодрым – аж слегка захлебывающимся. Чувствовалось, что люди здесь проживают нетерпеливые, бойкие, любящие черпать жизнь полной ложкой. А может, мне просто вспоминались флюиды местности, что я впитал в детстве, и оттого чувствовал себя здесь, как дома. Будто в детстве, когда вечно куда-то спешишь и каждый день надо сделать сто дел.

Кулинария Энска всегда походила на его жизненный стиль. Главной ее фишкой было острое, перченое, горячее. Однако раньше, в моем детстве, солености и острые блюда делались дома искусными руками местных умелиц. Моей, например, мамы. Мариновались помидоры, замачивались яблоки, перемалывалась в мясорубке баклажанная икра. Теперь частные рецепты выползли в меню ресторанов. Мы попросили у официантки, жгучей матроны, подать что-нибудь «острое, национальное». Взяли в итоге для разгона солений: моченые куски арбуза и яблоки, маринованные баклажаны и перцы. Заказали также на двоих блюдо под названием «ведро раков» – которое и впрямь представляло собой громадную гору только что сваренных членистоногих, поданных в оцинкованной посудине. Под такую закуску грех не выпить ледяного пива или водочки из запотевшего штофа, скажете вы, и угадаете, но только наполовину. Сименс – да, он ни в чем себе не отказывал, вытребовал у официантки одновременно и янтарного, пенного напитка, и прозрачного, ледяного. А вот я – остерегся.

Перед работой – как, впрочем, и во время нее – я не пью. Полный сухой закон. Пробовал я «для вдохновения» поддавать в процессе своего хоть и необычного, но труда. Результат выходил самый плачевный. Я путался, потел, ошибался, видел не то, шел не туда… Словом, после двух-трех экспериментов с горячительным я от спиртного практически полностью отказался. И не только во время гастролей, но и вовсе. Что поделаешь. Оперные певцы, вон, чтобы

Честно говоря, по данному поводу я уже и не страдаю. И выпивающему Сименсу особо не завидую.

Тем более что вкусная, сытная еда, а также граждане, прикладывающиеся рядом к рюмкам, заводят меня настолько, что иному такого состояния с помощью водки не достичь.

Глава вторая

Алексей Данилов

Если Господь дает что-то (а я все ж надеюсь, что мой дар дал мне Господь), он что-то и отнимает. Если твои способности приносят деньги, известность, комфорт – не может быть, чтоб ты пользовался им безнаказанно. В моем случае расплата – неожиданные обмороки, потери памяти. Они настигают меня внезапно (но только не во время работы) и длятся порой несколько дней. Самый долгий и тяжелый приступ случился, когда умерла мама. То был, кстати, одновременно и самый первый приступ моего беспамятства.

Поклонники латиноамериканских сериалов могут сделать вывод, что на меня, сиротинушку, так повлияла гибель самого родного человека. Потрясенный, я, дескать, стал сызмальства страдать неким загадочным заболеванием. Отсюда возник мой

дар

. Однако ж я не любитель «мыльных» опер. И ежели врачи в один голос говорят: этиологический фактор потери памяти неясен – значит, так оно и есть.

Из тех времен, когда умерла мама, у меня в памяти сохранилось лишь одно воспоминание: мы с отцом сидим на заднем ряду самолета «Як-42». Он везет меня в Москву, лечить. Маму уже похоронили, но я не помню ни тела, ни гроба, ни похорон, ни поминок. Может, и впрямь то была защитная реакция организма. Но в таком случае он, организм, умнее или подлее меня – потому что я бы, конечно, хотел последний раз увидеть мамочку.

Не довелось.

Поэтому, когда в ресторане в Энске мне сказали, что хотят поговорить о моей маме, я сразу клюнул. Сейчас, по прошествии более чем двадцати лет, воспоминания о ней больше не доставляли мне боли – только печаль и ностальгию.

Варвара Кононова

Отплакавшись, я, как обычно бывает со всеми нормальными людьми, почувствовала себя легче. И поняла, что в душе распростилась с Борей. Прощай, товарищ Федосов. У нас с тобой не сложилось. И горечи, и печали по случаю расставания я уже не испытывала. Что ж, ушел один парень – придет другой.

Единственное только – годы на этих идиотов я бесцельно тратила. И временами начинала чувствовать, что меня как будто аж распирает нетерпение. Один поезд ушел, другой, третий усвистал – я все торчу на платформе, как бы не простоять здесь в одиночестве всю жизнь!

Против нетерпения, скапливающегося будто воздушным пузырем где-то в районе малого таза, имелось одно хорошее средство: работа. Тем более ее все равно мне требовалось выполнять.

Я позвонила в самую крутую гостиницу Энска. Само собой, граждане Данилов и Сименс остановились там.

Теперь осталась рутина: узнать, где Данилов будет вести свой прием. И проследить за ним. Отсмотреть, не окажется ли в числе его клиентов гражданка Вероника Климова. И не встретится ли с ней мой подопечный, что называется, в частном порядке: случайно, на улице, в кафе, на променаде. В столице мы в

комиссии

не заморачивались, когда двое или больше наших

поднадзорных

оказывались в городе в один и тот же промежуток времени. Москва огромна, шансы на случайное рандеву ничтожны. Но когда парочка вдруг очутилась в населенном пункте численностью в пару сотен тысяч – вероятность возрастает в сотню раз. До такой степени, что начинаешь думать: не дай бог.

Алексей Данилов

Гадкое чувство, разумеется, осталось у меня после разговора с бывшей маминой коллегой. В том, что у папули были любовницы, я и не сомневался. Они с непреходящей регулярностью сменяли друг дружку после того, как мамы не стало. Значит, ничего особенного, чтобы одна-две-три были при ее жизни. Батя мой считался мужчиной видным, властным, а с некоторых пор и богатым. Даже трудно себе представить, чтоб у советского директора завода не было бы любовницы. Но я не мог допустить мысли, чтобы наличие у него любовницы стало причиной маминой смерти. Живая, бодрая, жизнерадостная, неунывающая – такой она запомнилась мне. Такой ее вспоминали все вокруг. И чтобы она покончила с собой? Да еще столь варварски и некрасиво (с точки зрения визуальных последствий) – бросилась с обрыва? Никогда я не поверю. Она б скорее моего папашу с обрыва сбросила. Или довела б его до того, чтоб он сам сбросился. Хотя это я, пожалуй, завираю. Если мои воспоминания о матери еще можно считать приукрашенными безудержной детской любовью – то отца не стало, когда мне уже за двадцать было. И его-то я не просто помнил, но – знал. В том числе просвечивал его – благодаря своим экстраординарным способностям. И, да: был он харизматичным, властным, жестким, твердым. Он порой плутовал, привирал, жульничал – а как иначе может жить у нас крупный руководитель! Но чего-чего, а крови на нем нет. Ни несговорчивых конкурентов, ни тем более кого-то из семьи. Особенно мамы.

Поэтому разговоры худой крысы, все ее гнусные намеки оставили у меня неприятное ощущение вроде изжоги. Но сработал настоящий метод Яго: достаточно посеять сомнение. Потому что когда я вернулся с террасы к столу ресторана, сказал Сименсу:

– Здесь, в Энске, как ты знаешь, умерла моя мать. Я хочу расследовать, почему. Поэтому найди мне людей, которые знали ее. И моего отца в те годы. Самое предпочтительное – если отыщешь тогдашнюю любовницу моего бати.

– Когда ж я с этими делами своими непосредственными обязанностями заниматься буду!

– Ну, ты, Сименс, знал, куда мы едем. И что с этим городом у меня особые отношения. И это ты настоял, чтобы мы сюда отправились, разве нет?

Варвара Кононова

Потом опер отвез меня в отдел на совещание по поводу негласного наблюдения за Даниловым и юной Вероникой Климовой. В этом было нечто волнующее и, не побоюсь слова, даже возбуждающее: когда семеро мужиков, военнослужащих, в форме и в гражданском, сидят и выслушивают

мои

циркуляры. Мир вообще заточен под мужчин, у нас в стране – особенно, а уж про спецслужбы и говорить нечего. Поэтому всегда, когда мне предстояло солировать на совещаниях, я испытывала мощный выброс адреналина и целую гамму сильных чувств. Сначала, конечно, дикое волнение. Потом мне удавалось его побороть – но тут начинались пацанские взбрыки. Никогда, ни единого раза, эти самцы не покорялись мне безропотно. Все время, когда мне доводилось выступать, они меня прокачивали: насколько я компетентна? Сильна? Умна? Действовали разными методами, от хиханек до истерики, и противоборствовать им приходилось решительно, незамедлительно, искусно. Зато потом, когда в итоге, наконец, удавалось с ними справиться – я ощущала восхитительное чувство победы. Эмоция, пожалуй, даже к оргазму близкая: укротить, покорить, оседлать семерых жеребцов!

– Попрошу ваши вопросы, – предложила я, закончив свой краткий доклад.

– Чем связаны два объекта «наружки» – этот ваш московский гастролер Данилов и наша Климова?

– На этот вопрос я отвечать не уполномочена.

– Каков смысл негласного наблюдения? Что мы должны заметить? Наркотики, оружие, подготовку теракта?

Алексей Данилов

И номер в гостинице был роскошен (в понимании, конечно, провинциальных хозяйчиков и дизайнеров), и притомился я после перелета достаточно, а все равно было не уснуть. Я выходил на балкон, смотрел на море, слышал неумолчное гудение порта, постукивание буксиров, видел помаргивание огней на другой стороне бухты. От этих звуков и зрелища само собой в сердце просыпалось детство. Некогда мы жили с мамой и папой в трех кварталах от теперешней моей гостиницы, и наши окна так же выходили на море, и самым первым моим воспоминанием была картина ночного порта. А потом моя здешняя жизнь вдруг в одночасье оборвалась – когда погибла мама и отец вывез меня в Москву. И вернулся я сюда только в день свадьбы с моей первой женой Наташей. «Первой женой», – усмехнулся я своему собственному определению – как будто у меня есть или будет вторая, третья и прочие. Нет, после горячей любви и столь же горячей неудачи с Натальей я понял, что женитьба – институт, предназначенный не для меня. Когда в процессе совместной жизни потихоньку выясняется, что ты видишь своего любимого человека

действительно

насквозь… Когда у него от тебя не остается ни единой тайны… И если ты берешь за руку незнакомца – и уже многое о нем знаешь, – то как быть с еженощным сплетением тел в койке? А у нее, твоей благоверной, нет ни малейшего шанса сыграть на равных, то есть узнать о тебе хотя бы даже одну десятую часть той подноготной, что ты знаешь о ней… При подобном раскладе тебе будет вечно неловко. И стыдно, и скучно. А ее такая ситуация начинает постоянно злить.

Вначале, конечно, великолепно, что ты можешь угадывать все самые потаенные чаяния партнерши. Зато потом, когда тебе волей-неволей приходится прочитать ее мысли: «Опять он лезет. Как он надоел. Каждый раз одно и то же» – страсть, да и любовь, остывает. Поэтому развод, последовавший через два года после нашего с Наташей брака, стал для нас обоих избавлением.

И в дальнейшем у меня были, конечно, связи, но я запрещал самому себе увлекаться и чуть не насильно выключал свой дар – в койке и около, чтобы тонким чувствованием партнерши не произвести на нее слишком уж благоприятное впечатление.

Глава третья

Алексей Данилов

Сименс знает мои требования к помещению, где мне приходится работать. Я прошу его подыскивать мини-офисы с отдельным входом. И еще – чтобы непосредственно из моего кабинета имелся запасной выход. Порой моим гостям бывает неловко столкнуться друг с другом в приемной. К примеру, две дамы приходят приворожить одного и того же мужчину. Ну и натурально в вестибюле встречаются, догадываются, в чем дело, и вцепляются друг другу в волосья. Такой фарс (вместо научного и мистического флера) мне совершенно не нужен.

Другое дело, что я, апропо, никакого приворотного зелья не готовлю и колдовства над фотографиями возлюбленных не провожу. Мой приворот начинается с того, что я определяюсь в личности заказчицы – и, отталкиваясь от нее, стараюсь понять: что представляет собой объект ее желания. И в зависимости от результата произвожу с клиенткой мини-тренинг: как вести себя, чтобы заполучить столь желанного Его. На каких струнах играть, какие кнопки нажимать. Ласковый взгляд и поцелуй украдкой – самое мощное в мире приворотное зелье.

Третье мое пожелание к «гастрольному» кабинету – чтобы у него не было врачебного бэкграунда. А то в Брянске пришлось принимать в бывшей частной стоматологии, и меня всю неделю давила накопившаяся в помещении аура боли и страха.

Наша здешняя приемная расположена, как сообщил Сименс, на расстоянии кварталов четырех от гостиницы.

Я после завтрака отправился туда пешком. По утрам в Энске царит такая же спешка и суета, как в Москве, – только гораздо в меньших масштабах. По свежим улицам свежеумытый и невыспавший рабочий люд бежал на службу. Легкий туман висел в воздухе. Из порта кричал буксир.

Варя Кононова

Я и хотела, и должна была вживую поглядеть на моего подопечного Данилова. С филерами для этого выходить на контакт я не стала. Лучше со стороны посмотрю. Одновременно оценю и их работу, и как мой мальчик теперь выглядит.

Мне доложили вчера: прием у Данилова начинается в десять. Для своей работы они арендовали помещение по адресу: бульвар Черноморцев, двадцать два. Я бросила взгляд на карту: ходьбы от его гостиницы минут семь. Если не совсем юноша закрутел, прогуляется. А коль будет изображать из себя крутышку – отправится на «мерсюке», что арендовал для него верный Сименс. Но в любом случае на выходе из отеля я смогу его увидеть.

Я взяла такси и за сто пятьдесят рублей переехала из своей очень советской гостиницы к подножию даниловского обиталища. Его отель размещался в одном из подъездов старого сталинского дома. Вход был со двора – а гостиничные окна на фасаде выделялись среди прочих свежими, беленькими стеклопакетами. Напротив этой громады, украшения пятидесятых годов, стоял второй такой же дом, парный. И внизу здания очень удачно находилось кафе. Рекогносцировку я провела еще вчера. В открытом доступе имелась, помимо привычных карт Энска, еще и панорама его главных улиц и площадей. Площадь с гостиницей «Новороссия»; кафе напротив, названное «Любо».

Я заняла там место. Все равно фильтрованный гостиничный кофе поутру не очень меня удовлетворил. Требовалась пара чашек настоящего эспрессо.

Уселась я у окна. Площадь и выход из гостиницы просматривались отсюда великолепно.

Алексей Данилов

Весь день Сименс отсутствовал. После моего пожелания разыскать что-то о моих родителях он по-настоящему меня допросил. Где мама работала? Где отец? С кем она дружила? С кем – он? Где вы здесь, в Энске, жили? В какую ты школу ходил? С кем из одноклассников водился? Потом он отпросился – и исчез на целый день. И я понимал, что он работает на меня, исполняет те идеи, что пришли вдруг мне в голову. Он зарабатывал со мной столько, что мог позволить себе трудиться не за страх, а за совесть – чтобы только ублажить меня, своего работодателя.

Присутствие Сименса в течение рабочего дня мне, в сущности, было не нужно. Зачем он? Его цель – организовать процесс приема, чтоб не было эксцессов. Их обычно, тьфу-тьфу-тьфу, и не бывает. Но я как подумаю, сколько оголтелых, ненасытных чиновников могли бы помешать мне трудиться – от местных санэпидстанций до пожарных, от милиции до горэнерго, – так сразу понимаю, что суммы в наличных, что мой помощник берет на расходы, организуя гастроли, совсем невелики.

После того как я принял семь страждущих дам, чувствовал себя изрядно высосанным. В гостиницу идти пешком уже совершенно не хотелось. Сименс заехал за мной на «мерсе», мы оставили Элю запирать лавку и перебрались в отель. Ни о чем серьезном не говорили – мой помощник знает, что после приема, да еще в первый день, я затухаю и нуждаюсь в восстановлении. А восстанавливает меня только время. Ну, еще ванна и пища. Поэтому в себя я пришел только после десерта, около десяти, в отдельном кабинете ресторана «Зюйд-вест».

Сименс заметил, что я оклемался, и спросил:

– Ты обратил внимание, что здесь, в Энске, за нами следят?

Глава четвертая

Варвара Кононова

Я завтракала в гостинице. Брекфест подходил к концу. Я чахла над скромнейшим набором из трех кусков полтавской и выгнутого сыра и, волен-ноленс, вспомнила былой завтрак моей подопечной Вероники Климовой в столичном отеле. Меня в отличие от нее, слава богу, никто в Энске руганью не поливал, тетеньки-подавальщицы выглядели добродушно. Наконец-то мне сегодня удалось выспаться, и в палитре у жизни словно бы прибавилось красок, а те цвета, что существовали раньше, стали ярче. Все, кажется, удавалось. Петренко – когда звонила ему вчера – поговорил со мной благосклонно. Борис не дергал. (Тоже хорошо, хотя и слегка обидно.)

Какой еще позитив? В начале следующей недели должны выплатить денежное довольствие. Негласное наблюдение за обоими моими энскими подопечными было организовано качественно. Кроме того, я придумала и подготовила оперативную комбинацию, чтобы сыграть с ними на опережение.

Однако с нашей работой никогда нельзя предаваться благодушию. Данилов и Климова меня опередили. Я, довольная собой, пила кофе с круассаном, когда мне позвонил Баранов. Он был лапидарен.

– Объект два остановилась на бульваре Черноморцев, двадцать два.

– Объект два?! Климова?! – вскричала я, наплевав на секретность. – На том адресе, где находится Данилов?

Алексей Данилов

Я вспомнил ее мгновенно. Та самая девица-гренадер, что изводила меня десять лет назад, когда только проявились мои

способности

, и я не представлял себе, ни что они значат, ни откуда они взялись, ни как с ними управляться. Тогда она выглядела значительно более хмурой – может, оттого, что была гораздо моложе и слегка растерянна. Сейчас же передо мной предстала красивая, уверенная в себе молодая дама. Чувствовалось, что она готова к любому повороту событий, и ее не испугает ни один мой фортель – даже если я утеку, как десятилетие назад, из наглухо закрытой комнаты с решетками на окнах. К тому же… Я ощутил что-то вроде толчка в сердце. Так организм отозвался на ее явление, и означал этот толчок не меньше, не больше, чем сигнал: «Я тебя хочу». Я призвал его, организм свой, к порядку: «Брось! О чем ты?! Что ты творишь?! Еще не хватало влюбиться в представительницу охранного отделения! В сыщицу, филершу, оперативницу! Ну и ну!» Однако правильно на нас, мужчин, пеняют дамы – мы думаем не головой, а тем, что находится ниже пояса. Я от других представителей сильного пола в этом смысле недалеко ушел. Лишь на мгновение представил свою гостью в обнаженном виде – привет, Кустодиев, здравствуй, Рубенс, – и все, включая головной мозг, стало во мне расплываться, растекаться подобием плавленого шоколада.

Я пробормотал:

– Извините, за давностью лет забыл, как вас зовут.

Она показала мне удостоверение капитана ФСБ. Кононова Варвара. Интересно, настоящее имя – или, как там у них называется, оперативный псевдоним? Наверное, второе. Очень уж к ней имя подходит.

Слишком

подходит. Русское-прерусское. Варвара-краса, длинная коса. Ах ты, моя красавица.

Варвара Кононова

Он, негодяй, смотрел так, будто готов броситься на меня прямо тут, сорвать одежды и завалить на кожаный диван. Я сделала свой взор ледяным и протранслировала ему мысленный отказ: «Стоп! Прекрати! Я здесь по делу!» Впрочем, что я говорю! Ведь это не я – он у нас дока по части передачи мыслей. Может, и сейчас сидит и внушает мне, какой он неотразимый? Надо срочно начинать с ним

работу.

– Вы спрашиваете, почему мы возобновили за вами негласное наблюдение? К сожалению, Алексей Сергеич, для того появились основания.

– Вот как? Что же я натворил?

– Пока ничего. Но очень даже можете.

– Хотите чаю? – неожиданно спросил он. – Я привез с собой из Москвы настоящего английского.

Алексей Данилов

К чекистке Варваре по-всякому можно относиться. Можно даже возжелать ее без памяти. Что я, кажется, и сделал. Не знаю только, надолго ли: на сутки, на месяц или (не дай бог) на всю жизнь. Ах, Варвара-краса, длинная коса! Крепкое кустодиевское тело, мощная грудь, умные глаза. Я по-прежнему хотел ее, а вожделение у нас, мужиков, как известно, первый шаг к любви… И надо же было ей столь неудачно выбрать место работы! С умом, который в девчонке чувствовался, ей покорился бы, я не сомневался, любой бизнес. Но вот поди ж ты! Она предпочла спецслужбу. И ведь непохоже, что коррупционерка какая-нибудь, что купоны со своих погон стрижет. Наверняка сидит на голом окладе – или как там у них жалованье называется.

А ведь организация, которую она представляет, шуток не любит. У нее есть возможности – которые посильней моих способностей будут. И мои любовные шансы в случае с Варварой, похоже, стремительно несутся к нулю. Да и предупреждение Вари не контактировать с двумя террористами следовало принять всерьез.

Однако, похоже, те люди, портреты которых предъявила мне Варя, действительно желали встречи со мною. Вечером того же дня я увидел живьем девушку, которая фигурировала на листе, что показала мне Варвара. Она оказалась очень юной и очень хорошенькой. Совсем девочка, на вид не больше восемнадцати. Сразу закралась в голову мысль, что она никак не может иметь отношение к террористам. Что со стороны фээсбэшников это ошибка или разводка. И немедленно – запретный плод сладок! – я подумал: а хорошо бы, черт возьми, проверить, правду ли сказала Варвара. И что собой представляет эта самая Вероника Климова. Понять ее, просветить. Но, с другой стороны, уж больно сурьезная организация мне противостояла. Ей обломать мне бизнес – как делать нечего. Если не сломать жизнь вообще. Сунут в КПЗ на месяц по подозрению в терроризме – будет мне любопытство. В игрушки ФСБ не играет.

Когда мы возвращались вечером с Сименсом после приема, та самая девушка сидела в крошечном лобби нашей гостинички и попивала из бокала то ли сок, то ли коктейль. В короткий миг что-то даже торкнуло у меня в груди. Она была мила мне. Мне захотелось подойти к ней, заговорить, рассмешить. Однако нет, не стоит рисковать. И собой, и бизнесом, и своими клиентами.

Когда девушка увидела нас вместе с Сименсом в дверях, вскочила, не допив свою багровую жидкость, и бросилась ко мне.

Варвара Кононова

В воинской службе есть один существенный нюанс. Здесь крайне редко хвалят, практически никогда не выносят благодарностей, чрезвычайно нечасто вручают ордена и присваивают внеочередные звания. Зато ругают, наказывают, снимают стружку, пропесочивают – всегда, постоянно, сплошь и рядом. Не случайно мой любимый начальник полковник Петренко любит приговаривать: «Высшая мера поощрения: не дать пенделей».

Вот и я взялась за дополнительную работу в Энске не ради того, чтобы выслужиться перед начальством или, допустим, заработать поощрение. И делать это никто меня не заставлял. Больше того: я была совершенно уверена, что если все пройдет, как надо, мои старания останутся совершенно никем не замеченными. Я о них даже в частной беседе полковнику Петренко рассказывать не буду. Но вот если случится что, меня непременно спросят – мой командир в первую очередь: «А почему ты, Варвара, не изучила как следует личности своих

объектов?

Что ты вообще там делала, в Энске, все это время? Булочки ела? В море купалась?» Полковник может быть ядовитым, и ему, ради красного словца, будет наплевать, что я булочек, во имя фигуры, не ем уж восемь лет, а в море купаться в октябре явно холодно.

Я и принялась изучать энский, детский период жизни Данилова. А также прошлое его родителей, которые уже ушли из жизни. Но главное внимание я посвятила личности Вероники Климовой. Тем более что меня реально волновало: зачем она вдруг отправилась к Данилову на прием? Что это? Случайность? Подспудная, непроизвольная тяга одного биоэнергооператора к другому? Или вдруг – это самое ужасное, намеренное, нацеленное движение двух

иных

к слиянию?

Досье местного отдела оказалось крайне скупым, чтобы ответить на эти вопросы, и потому я начала под разными легендами собирать информацию в фирме, где трудилась Вероника, среди ее друзей и даже молодых людей.

Личность Климовой, с точки зрения общечеловеческой, вырисовывалась не самая благостная – ну, да я ж ведь не замуж за нее собралась. Очень амбициозная, но, правда, работоспособная. Весьма умело сходящаяся с людьми и контактирующая с клиентами – но при этом не ставящая их в грош. Рассказали, к примеру, мне о случае, когда Климова, чтобы исправить

Глава пятая

Алексей Данилов

Я открыл глаза. Живой. Передо мной было окно. За ним раскачивались деревья. Высокий потолок – кое-где в потеках разлохмаченной штукатурки. Казенного вида спинка кровати – на ней я лежал навзничь. Рядом – штатив для капельницы. Тумбочка, крашенная масляной краской.

Все ясно: я в больнице. Я пошевелил руками, потом ногами. И шеей. Все мышцы действовали. Ничего смертельного, кроме тянущей боли в верхней части груди, прямо под горлом. Я попытался рассмотреть, что там у меня, – и ничего не увидел.

В палате я был один. Я вспомнил, что со мной случилось: Вероника, ночная поляна, машина соглядатаев, ручонка Климовой, нацеленная на меня, тупой удар в грудь. Интересно, что с ней случилось, моей названой сестрой? Ох, какая она оказалась странная! Мало сказано: странная. Дерганая, полубезумная. Таким людям доверить

дар

– все равно что ребенку вручить спички. Впрочем, Господь ведь не выбирает, кому что раздать. Он предоставляет способности наугад – а уж нам, людям, приходиться разбираться самим.

Грудь у меня болела. Хотелось в туалет. Во всем теле чувствовалась слабость. Я осторожно приподнялся. Слегка закружилась голова. Я сел на кровати. Голова сделала несколько оборотов и вроде бы успокоилась. Спустил ноги на пол. Линолеум, кривой и рваный, холодил подушечки пальцев. И тут оказалось, что я весь голый – и нигде вокруг ни следа моей одежды.

В тот же миг в палату вбежала девушка – судя по белому халату и молодости, медсестра.

Варвара Кононова

Операция закончилась полным крахом. Я провалила все, что можно. Данилов и Климова не должны были встретиться – они встретились. Больше того – начали о чем-то сговариваться. И еще хлеще: каждый из них применил свой дар для того, чтобы оказать сопротивление властям. Алексей парализовал двух сотрудников. Вероника применила нечто вроде электрического разряда к двоим другим – и к Данилову тоже. Слава богу, все остались живы – и даже более-менее здоровы. Но полицейские попали в больницу. Мой подопечный – тоже. Их обследовали – насколько позволяли условия провинциального стационара. Диагноз: поражение электрическим током.

У тех сотрудников, с кем сыграл в игру «Замри» Данилов, вообще не обнаружилось никаких последствий. Или

пока

не обнаружилось? Правда, они испытали определенный психологический шок. Когда тебя парализуют взглядом – есть чего испугаться даже подготовленному сотруднику полиции.

Но вот ведь что получилось! Жил-был экстрасенс, искал затерявшиеся колечки, пропавших детей. Являлся положительным со всех сторон гражданином. И вдруг демонстрирует, что он представляет собой сильнейшее и необычнейшее оружие. Парализовать взглядом, шутка ли! Может быть, обнаружение данного факта следует все же записать в актив операции, в остальном проваленной? Данилов, похоже, и сам раньше не знал, что обладает такого рода способностями. И сразу возникает вопрос: а теперь, когда он новые свои возможности изведал, не возникнет ли у него искушения опять их применить? И нет ли у него

в загашнике

иных, еще более сильных

талантов

?

Таких, как, к примеру, у Климовой. Я такое вообще видела впервые. И в обширных архивах

комиссии

ни о чем похожем не читала. Совершенное оружие. Девушка-молния. Слава богу, те, кого она шарахнула, двое сотрудников и Данилов, остались живы. Последствия – как от поражения молнией или удара электрическим током: онемение мышц, слабость, головокружение, небольшие следы в виде черных ветвистых молний на груди и спине. Слава богу, никто не погиб.

Еще один мой провал – возможный информационный всплеск. Как ни ограничивай доступ к сведениям, сколько подписок о неразглашении с людей ни бери, все равно наверняка город наполнится слухами. И если б только город. Слишком уж много, с точки зрения обыденного сознания, странных событий произошло. Девушка, испускающая шаровые молнии. Люди, парализованные взглядом. Попытка затопления стоявшего на рейде парохода.

Алексей Данилов

Первое, что я сделал, когда сам добрался до удобств, – глянул в зеркало.

Родинки на щеке не было.

А спустя пять минут ко мне заявился первый посетитель. И это был не Сименс – девушка-гренадер из органов. Варвара-краса, длинная коса.

Кто б сомневался, что она пожалует. Принесла даже яблок с рынка. Как это мило.

Слава богу, мне к тому моменту хоть пижаму больничную, будь она трижды неладна, выдали. А то бы я перед ней чувствовал себя совсем беззащитным.

Варвара Кононова

Первым же рейсом в Энск прилетел Петренко. Выслушав мой устный доклад, только головой укоризненно покачал: «Ну, ты и наколбасила, Варвара». От его мягкого упрека мне стало горше, чем от разносов. Даже оправдываться расхотелось. Утверждать, мол, никто не мог ожидать, что девчонка проявит такую активность в организации встречи с Даниловым, а парень клюнет на ее приманку с происхождением. Что она окажется чрезвычайно сильным биоэнергооператором. Я только потупила взор и прошептала:

– Виновата, товарищ полковник. Исправлюсь.

– Так исправляйся!

Я и принялась. Профилактическая беседа с Даниловым значилась в моей программе первым пунктом. Он лежал на больничной кровати в голубоватой вылинявшей клетчатой пижаме – слегка смешной и трогательный. И какой-то… Твердый, что ли. В нем чувствовался стержень – и это было не связано с его экстрасенсорными способностями. Просто – сильное мужское начало. Такого не было в полной мере даже у моего брутального и харизматичного участкового Бориса. (Только разве у Петренко.) Но я постаралась всячески заглушить в себе симпатии к подопечному. Все равно у нас с ним никогда и ничего не может произойти. К тому же он – мое главное на данный момент служебное задание. Поэтому основная моя цель – не понравиться ему и самой им не увлечься. Главное – чтобы он вел себя, как надо. И тут уж не до любовей. А брать на испуг – лучший метод работы с контингентом.

В целом беседой с Даниловым я была довольна. Хорошо, что я заранее проработала вопрос его родственных связей. Он клюнул на мою обманку. Я точно видела это. Правильно меня учили и в высшей школе, и сам Петренко: лучшая дезинформация – это искусное смешение правды и лжи. Когда клиент покупается на совершенную правду, ничто не мешает всучить ему параллельно ложь.

Алексей Данилов

За мной в клинику явился Сименс.

Пока мы ехали в гостиницу, я попросил его: срочно, сверхсрочно, суперсрочно собрать пресс-конференцию. И нагнать на нее как можно больше местных журналистов – а если получится, собкоров центральных изданий прихватить. И телевидение, конечно.

– Да на тебя журналюги и журналюжки побегут хвост трубой. Наперегонки! Все сделаю. Просто почему вдруг такой поворот – на сто восемьдесят градусов? Помнится, ты даже Би-би-си в интервью отказывал.

– Увидишь, Сименс, почему. Давай, начинай их собирать сейчас. Можно прямо у меня в номере, чтоб никто не помешал.

Она читала по губам

Адель Лопухина

Я популярна в нашем городе. На меня оборачиваются на улицах. Не обсчитывают на рынке и в магазинах. Даже наш надменный и недоступный мэр всегда, если сталкиваемся в кулуарах, дружески мне улыбается. У меня репутация крепкого профессионала, а мою передачу на телевидении многие специально отмечают в программках, чтобы не забыть посмотреть.

Я хорошо выгляжу, со вкусом одеваюсь и не злоупотребляю алкоголем. Неплохо образована. Не курю. Всегда вежлива с соседями – в нашем провинциальном городке иначе нельзя.

Во мне совершенно нет ничего демонического. Однако – минимум раз в неделю! – мне вслед шипят:

– Убийца!

У людей есть основания думать так.

Алексей Данилов

Я никогда не работал на конвейере или на стройке. Но сегодня вечером – после того как принял семь человек подряд! – чувствовал себя, точно работяга после смены. Ломило плечи, гудела голова, а главное – на душе полное опустошение. Ничто не интересовало, ничто не радовало. Как никто, я сейчас понимал плиточника или токаря. С каким бы удовольствием сам откупорил ледяную бутылочку пенного, закусил рыбешкой. Никаких, упаси господи, ресторанов – просто сидел бы на пустынном пляже, бездумно попивал пиво, таращился на море…

Но, к сожалению – говорю абсолютно без пижонства, – я не обычный человек. От дум меня не избавит ни пиво, ни море. Чужие беды, надежды, чаяния пребудут со мной еще долго. За ужином я стану отвечать невпопад, ночью – страдать бессонницей, завтрашним утром поднимусь с головной болью. Мне нелегко достаются баснословные гонорары.

Я проводил последнюю на сегодня посетительницу, вышел в приемную. Верные подданные – постоянный помощник Сименс и временная секретарша Эля – вскинулись мне навстречу. Девочка (она явно упивалась ролью

ассистентки при Боге)

протянула распечатанный на принтере листок:

– Ваше расписание на завтра.

Я взял, просмотрел – как и сегодня, семь человек. Кто б сомневался, что их будет не меньше.

Восемь лет назад

Сегодня должен был состояться первый в ее жизни прямой эфир, и Адель жутко нервничала. Всю ночь накануне промучилась, заснула только часам к пяти. А уже в половине восьмого подскочила: привиделся кошмарный сон. Звучит команда: «Тишина в студии!» Ассистентка (за кадром) ободряюще улыбается, вспыхивают красными глазами телекамеры, прошла пятисекундная заставка. А на нее – словно ступор напал. Операторы смотрят растерянно, редактор в наушнике истерически вопит: «Адель! Не молчи! Говори хоть что-нибудь!» И главное: вся область на экранах телевизоров видит ее – дрожащую, жалкую, с онемевшими губами.

Она, кажется, даже закричала от страха. Впрочем, воплем своим супруга не разбудила. Тот поворочался, недовольно почмокал губами, отодвинулся на край кровати. И опять захрапел. Наверно, даже забыл, какой у нее важный день сегодня.

Адель поднялась, накинула халат, вышла на кухню. Домработница должна прийти через четверть часа – к восьми. Адель ждать ее не стала – сама сварила кофе, напилила сыра, колбасы. Уселась у окна, принялась себя успокаивать: подумаешь, всего лишь кошмарный сон. Ничего он не значит! Или даже, наоборот, подсказывает, что все пройдет нормально.

Да и с какой стати ей вдруг перед камерой неметь? Пусть собственных передач в прямом эфире пока не вела, но на телевидении вовсе не первый день. Репортажи с митингов делала, включения со спектаклей и концертов – тоже. Все нормально получалось! А что однажды перепутала Булгакова с Булганиным и как зовут мэра, забыла – никто даже не заметил. Главное для прямого эфира – нести, пусть любую чушь, но без заминок и пауз. Это она умеет. С первого курса у нее репутация: Адель Лопухина может говорить что угодно, сколько угодно и на любую тему.

Но окончательно себя успокоить не удалось. Потому что понимала: очень много непредвиденного может в прямом эфире случиться. Что делать, если на передаче перед камерой онемеет гость? Или начнет блеять в ответ на ее вопросы нечленораздельное? А то завистливые коллеги придумают гадость. Типа, провести боевое крещение, с них станется. Как однажды Костику (он криминальные новости ведет) в чай (от спонсора) добрые сослуживцы перцу подсыпали. Тот в прямом эфире и глотнул! Но – кремень-мужчина! – даже в лице не изменился. Она точно так не сможет.

Данилов

Когда хорошенькая девушка (откровенно, как священнику!) повествует тебе о собственной грешной жизни – это вдохновляет. Усталости как не бывало – я внимательно слушал рассказ Адели. Пытался поймать ее волну.

Тут нужно пояснение. Чтобы

почувствовать,

мне вовсе не обязательно хватать клиента за руку и уж тем паче вырывать – в цыганском стиле – у человека волосы. Также не требуется испытывать к нему симпатию. (Или антипатию.) Куда лучше, когда он тебе решительно безразличен.

Как все выглядит технически? Бывает, я вижу картинку. Случается, слышу

слова.

Но в какой-то момент, как правило, неожиданно – просто вдруг понимаю, в чем дело. Кто-то

во мне понимает. Самому остается лишь озвучить ответ.

Однако сегодня внутренний голос молчал.

Адель закончила свой рассказ, взглянула вопросительно, с надеждой – но я ничего не мог ей сказать. Абсолютно ничего.

Алексей Данилов

Адель – когда признавалась в своей любвеобильности, рассказывала о мужьях и любовниках – выглядела слегка смущенной. Явно боялась, что я стану ее осуждать. Хотя с чего бы? Молодец, деваха. Знает, чего хочет, – и планомерно добивается своего.

А что ей в голову засела мысль, будто она сама мужей убивает, – то полная чушь. Так мне по крайней мере казалось – когда Адель рассказывала про первого своего супруга, Григория. А вот когда речь зашла о Фрице…

Пока Адель излагала о знакомстве с немцем, его ухаживаниях, свадьбе, медовом месяце, я по-прежнему не ощущал ничего настораживающего.

Но едва телеведущая начала описывать их семейную жизнь – как они сняли загородный дом, стали его обустраивать, – я вдруг

поймал

ослепляющую, жаркую волну ненависти. Кто-то (лица я, естественно, не видел) желал им зла. Искренне, ежечасно и ежеминутно, полной горстью.

Впрочем, у каждого более-менее успешного человека существуют завистники. Объективно красотка Адель могла раздражать многих. Она продолжала делать карьеру, вышла замуж за успешного, искренне влюбленного в нее человека. Кто бы сомневался, что ей

завидовали

. Я почувствовал: на нее и порчу насылали.

Восковая куколка, сердце пронзила игла.

Примитивные, деревенские забавы. Способные разве что вызвать мигрень. Но головную боль вызывают также перепады атмосферного давления, снижение уровня сахара в крови, колебания гормонального фона и еще множество не метафизических – физических и физиологических факторов.