В поезде

Поделиться с друзьями:

По этой дороге ездили многие — Лев Толстой, министры, князья, великие художники. Попутчики вошли в вагон с желанием отдохнуть, но проговорили полночи — все люди в дороге становятся философами. Говорили о богатстве и красоте жизни, о людях-щепках, плавающих на ее поверхности, о случайно увиденном телеграфисте, живущем и работающем в Белеве. Жизнь проходит где-то мимо, и он никогда не узнает о ней.

Рассказ  впервые  напечатан  в газете "Неделя" (воскресное приложение к газете  "Известия"),  №  13, 21-27 марта 1965 г.

по автографу, хранящемуся в "Архиве  А.  М.  Горького"  (Фонд  издательства  "Знание").  Время написания относят к началу 1900-х годов.

Нам не спалось. Мы вошли в вагон с желанием отдохнуть в его призрачных потемках под говор колес, под ритмическое колыхание мягких диванов, когда дремотная мысль точно плывет по волнистому безбрежью, — а случилось так, что мы о чем-то заговорили, о каких-то совсем далеких людях и вещах, и проговорили полночи. Не знаю отчего, но все люди в дороге становятся философами: оторванные от обычного, они точно просыпаются и с удивлением смотрят назад и вперед, и вспоминают очень далекое, и грезят о таком же далеком грядущем. Если бы человеческая мысль могла стать образом, то каждый стремительно бегущий поезд окутался бы роем теней, и не слышно бы стало его грохота за тысячами их протяжных и глухих голосов. Для людей в вагоне нет настоящего, проклятого настоящего, что в тисках держит мысль и в движении руки — быть может, оттого люди в вагоне и становятся философами.

И мы говорили — о людях, говорили мы и о жизни, о ее красоте и богатстве, о глубинах ее бездонных, над которыми беззаботно и слепо плавают люди-щепки. Одну поверхность ее знают они, и легки, слишком легки, никогда не опускаются на дно. Случается, накроет их земная волна и на миг откроет им жизнь свои загадочные недра и ослепит и напугает — а потом опять поверхность, опять голубой шатер, как для уютности называют они небо, опять сонное слепое колыхание, и так до конца — пока не сгниют.

Так долго говорили мы — в призрачных сумерках вагона под тихий звон колес, не видя друг друга, но чувствуя, как растет близость и нежная приязнь. Оторванные от обычного, люди в вагоне становятся чутки вечно одиноким сердцем своим и жадно пьют тихую мимолетную ласку — как в засуху цветы пьют дождевую воду.

— Надо спать, — сказал он.

— Пора бы, — ответил я.