Уйти и не вернуться

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ II

«и…»

 

 

I

Ждать было мучительно трудно. Хорошо еще, что можно было занять себя сборкой парашютов, рассыпанных по всей поляне. Когда пошел четвертый час, к дежурившему Борзунову присоединились все трое — Асанов, Падерина, Елагин.

Но на дороге никого не было видно. Асанов в который раз спрашивал себя, верно ли он поступил, отправив столько людей с раненым Ташмухаммедовым?

Он старался не смотреть на Падерину, но все время замечал ее озабоченное лицо, словно служившее напоминанием о его собственном просчете.

— Кажется кто-то идет, — негромко произнес Борзунов, всматриваясь вдаль, — нет, показалось, — разочарованно произнес он, — просто пыль на дороге.

— Что будем делать, если они задержатся? — впервые спросила Падерина.

— Это была ваша идея отправить раненого майора, — напомнил Асанов, стараясь сдерживаться.

— Верно, — спокойно подтвердила подполковник, — просто я давно знаю Абдулло. Он скорее покончит с собой, чем разрешит вызвать вертолеты, срывая всю операцию. Такой он человек. Вы даже не представляете, как он был близок к самоубийству.

Асанов поморщился.

— Играем в героев, — зло произнес он, — а время идет. Сидим уже четвертый час. Если они застрянут в деревне, тогда все, конец всему нашему путешествию.

— Не застрянут, — почему-то ее спокойствие более всего действовало на нервы, словно по самой природе своей она должна была беспокоиться первой.

— Может, я схожу на разведку, — предложил Елагин.

— Отставить, — строго приказал Асанов, — нас итак слишком мало. Будем ждать.

— А если ребята не вернутся? — не унимался Елагин.

— Через час решим. Если они не вернутся, пойдем мы двое — я и подполковник. Мы хоть знаем местные языки. Вы останетесь здесь. За старшего капитан Борзунов.

Тот кивнул головой, даже не оборачиваясь.

Он по-прежнему смотрел на дорогу.

— Может я сожгу вещи, Абдулло? — предложил Елагин.

— Не стоит. Придется нести с собой. Выбросим в горах. Здесь дым может быть виден издали. А закапывать тоже нельзя. У местных охотников очень хорошие собаки, могут обнаружить, — ответила вместо Асанова Падерина.

Генерал впервые усмехнулся.

— Как вас по отчеству? — спросил он у Падериной.

— Савельевна. Это так обязательно обращаться по отчеству?

— Екатерина Савельевна, у вас довольно обширные знания по этой стране.

— Спасибо. Просто я много раз бывала в Афганистане. Здесь погиб мой брат.

— Когда он погиб?

— В восемьдесят седьмом, в Джелалабаде. Майор Падерин взорвался вместе со своим штурмовиком, может, слышали?

— Нет, не слышал.

— С тех пор я люблю и ненавижу эту страну, как воспоминание о моей боли.

— А почему любите?

— Красиво, — она вдруг улыбнулась, — изумительная страна. Я ведь ходила под паранджой. Люди добрые, отзывчивые, благородные, честные, смелые. Готовы поделиться последним куском хлеба. За исключением откровенных бандитских отрядов, они даже наших пленных не трогали, старались обратить их в мусульманскую веру.

— Знаю, — кивнул Асанов, — у меня попал в плен товарищ.

— Стал мусульманином?

— Почти, — он не стал больше говорить, а она не спросила.

— Идут, — негромко произнес Борзунов.

— Сколько их? — быстро спросил Асанов, вскакивая на ноги.

— Четверо. Возвращаются все.

Через минуту они уже видели одетых в маскировочные костюмы Семенова и Машкова и идущих между ними двух «киргизов» — Рахимова и Чон Дина.

— Слава Богу, — с чувством сказала Падерина, — я боялась худшего.

— Выступаем через полчаса после их возвращения, — распорядился Асанов, — Борзунов и Елагин, готовьте грузы! Падериной осмотреть место приземления.

Через десять минут Рахимов и его группа подошли наконец совсем близко.

— Как дела? — крикнул Асанов, еще когда ребята были в пятидесяти метрах. Правда, крикнул он на всякий случай на фарси.

— Отлично, — заулыбался Рахимов, — В селении нашли неплохого знахаря и даже человека, знавшего лавку Абдулло по Кандагару. Все в порядке, он у него в доме. Этот местный парень даже обрадовался такому гостю, рассчитывая содрать с Абдулло больше денег. А знахарь уже обработал рану и обещал, что все будет хорошо.

— Тогда все в порядке, — кивнул Асанов, напряжение наконец спало, — отдыхайте, выступаем через полчаса.

— Вас никто те видел? — спросил Борзунов вдруг у Рахимова.

— Кажется, никто, а что?

— Двое людей идут прямо сюда. Судя по костюмам, не местные.

Все бросились на камни.

— Оружие не заметил? — спросил Асанов.

— По-моему, нет. Но точно не вижу.

— Рахимов, Чон Дин, срочно проверить, — приказал генерал.

Оба офицера, еще не успев отдохнуть после долгого перехода и переодеться, вышли навстречу незнакомцам.

Все напряженно ждали.

Обе пары довольно быстро приближались друг к другу.

Борзунов взял автомат, но, заметив отрицательный жест Асанова, убрал оружие. Стрелять было нельзя, ветер мог донести грохот выстрелов до случайных гостей, оказавшихся в этой долине.

Обе пары почти сблизились друг с другом.

Что-то произнес Рахимов.

— Не нравятся мне эти двое, — пробормотал Борзунов, — почему они появились так быстро?

Ему никто не ответил.

Разговора не было слышно, но издалека была видна лишь спокойная беседа четверых случайных прохожих.

Но Борзунов был все-таки прав. Что-то не нравилось и Асанову в появлении этих двоих, в их слишком частых улыбках и поклонах.

Вдруг все поменялось. Послышался крик, выстрел, еще один. Рахимов, дернувшись, упал в сторону. Чон Дин почему-то присел на корточки.

Сразу же свалился один из незнакомцев. Другой, подняв руку и как-то неловко оглянувшись, стал заваливаться на бок.

— Быстро, Борзунов, Елагин, на помощь, — приказал Асанов.

Оба офицера рванулись вперед.

«Если потеряем еще одного, — со страхом подумал Акбар, — будет плохо. Очень плохо. Группа психологически может надломиться».

Борзунов и Елагин бежали, уже приготовив оружие.

Нет, кажется, все в порядке.

Рахимов поднялся, чуть прихрамывая. За ним встал и Чон Дин. Асанов вышел из-за укрытия и, заставив себя не спешить, спокойно шел к своим людям.

Оба афганца лежали на земле. Один, судя по неестественному наклону головы, был уже мертв, другой стонал рядом, зажав большую рану в боку.

— Что произошло? — спросил Асанов.

— Они первыми напали на нас, — пояснил Рахимов, — шли за нами от самого селения. Первый успел выстрелить, второй не успел.

— А вы?

— Я выстрелил вторым, успев увернуться, но попал в голову, Чон Дин сумел метнуть свой нож — команда была не стрелять и, видимо, ранил своего подопечного.

— Почему они напали на вас?

— Не знаю. Судя по всему, они не местные, не из этого селения. Они спросили на фарси: кто мы такие? Я сказал, что мы из Кандагара, оставили своего друга в селении. Внезапно один громко сказал по-русски «сволочи» и поднял пистолет. Дальше вы знаете.

Асанов наклонился над раненым.

— Кто ты? — спросил он на фарси.

Раненый громко стонал, проклиная весь мир.

— Ты можешь говорить? — на этот раз спросил он на пушту.

— Идите вы к черту! — на хорошем русском языке простонал раненый.

— Ясно, — Асанов наклонился еще ниже, — ты таджик?

— Да. А ты кто?

— Тоже таджик.

— Сука ты, служишь неверным, продаешь таджиков, — сказал уже на фарси раненый.

— Теперь понятно. Ты, видимо, из отрядов оппозиции. Кто ваш начальник?

— Абу-Кадыр. Слышал такого?

— Слышал, — помрачнел Асанов.

— Мы видели парашюты и решили проверить. Если мы не вернемся сегодня, люди Абу-Кадыра пойдут за вами и, клянусь Аллахом, никто из вас не спасется.

— Не упоминай имя Аллаха, — нахмурился Асанов, — у вас нет на это права. Вы — убийцы, насильники, отрезаете головы людям. О каком Аллахе ты говоришь?

— Ничего, — сумел улыбнуться раненый, — Абу-Кадыр догонит вас и тогда ты все узнаешь.

— Вы знаете этого Абу-Кадыра? — спросил Рахимов.

— Да. Это отряд смертников из непримиримой таджикской оппозиции. Они самые неистовые фанатики в этой долине.

— А что им нужно?

— Ничего. Борьба с неверными. В первую очередь борются с таджиками, признающими власть в Душанбе и российскими пограничниками. Очень опасны, но не профессионалы. Правда, вооружены отлично.

Он говорил негромко, чтобы не услышал раненый.

Чон Дин наклонился, пытаясь оказать помощь умирающему. Тот последним усилием оттолкнул его руку.

— Вы все будете в аду, — прохрипел он.

— Какой ты фанатик, — поморщился Асанов, — дурак ты. Наверно, в городе учился, русский язык знаешь, книги читал.

Раненый улыбнулся, показывая гнилые зубы. На его заросшем лице было нескрываемое торжество.

— Ты тоже в городе учился, — прошептал он, — ты здесь командир. С тебя живого снимут кожу. Таджик, а служишь этим неверным собакам.

Асанов отвернулся, затем снова посмотрел на умирающего.

— Скажи мне свое имя, может, я найду твоих близких на родине, — негромко предложил он.

— Мы все слуги Аллаха, — выговорил, уже теряя сознание, умирающий, — тебе не нужно знать мое имя.

Он потерял сознание.

— Умер? — спросил Рахимов.

— Пока нет. Только потерял сознание, — поднялся Чон Дин, но долго не проживет, — виновато добавил он, — слишком много крови потерял.

— Позовите Семенова и сделайте ему укол, чтобы не мучился, — приказал Асанов.

— Что делать с трупами? — спросил Борзунов.

— Нужно закопать, но не глубоко. Все равно люди Абу-Кадыра пойдут по нашему следу. Нет, подождите. Перед тем, как закопать, разденьте их и заверните в парашюты. Потом позовете меня, я прочту поминальную суру из корана.

— Не понял, — изумился Борзунов.

— Абу-Кадыр и все его люди должны видеть, что среди нас есть мусульмане. Мы хороним их людей по законам шариата. Это произведет сильное впечатление иа фанатиков. И если кто-то из нас действительно попадет в их руки, мы можем рассчитывать хотя бы на быструю смерть.

— Ясно. — Борзунов и Елагин начали раздевать первого из погибших.

— Все-таки, как они нас вычислили? — задумчиво внросил Рахимов.

— Очень просто. По вашим лицам, — пояснил Асанов, — у вас только двухдневная щетина. А у Абдулло была уже борода, поэтому его можно было спокойно оставить в селении, а за вас я беспокоился. С сегодняшнего дня никому не бриться.

Правоверный мусульманин не должен ходить с гладко выбритым лицом.

— Нам тоже? — спросил Елагин.

— Всем, — отрезал Асанов, — и давайте скорее заканчивать. Этот день получился слишком длинным. Нам уже пора выступать.

 

II

Воспоминания. Капитан Петр Олегович Свешников

Вообще-то командиром их группы должен был стать Петр Свешников. Но в последний момент начальство решило, что наличие многомиллионного таджикского населения в Афганистане позволяет сделать руководителем группы Акбара Асанова. Решение было принято где-то очень высоко, и о его мотивах им, конечно, не сообщили.

Правда, на дружбе обоих офицеров это как-то не сказалось, и они по-прежнему были в хороших отношениях, а Петр Свешников официально считался первым заместителем Асанова. Его любили все — медсестры, нянечки, стенографистки, переводчицы, даже жены других сотрудников посольства, временно пребывающие в Кабуле. Он был настоящим сердцеедом — неутомимым и изобретательным.

Асанов, отчасти старавшийся сохранять супружескую верность, хотя на войне это получалось не всегда, тем не менее относился к увлечениям Свешникова с должным пониманием, не особенно препятствуя его частым отлучкам по ночам.

Хотя нужно отдать должное и самому Свешникову, он также неутомим был в бою, как и в любви. А это уже вызывало уважение.

Он родился и вырос в Киеве, где и теперь жили его старые родители и сестренка, которую он очень любил. Во время каждого возвращения в Советский Союз Свешников улетал первым рейсом к родным в Киев и проводил там весь свой отпуск. Несмотря на любвеобильность и громкие похождения, он к тридцати двум годам еще не успел жениться и многие дочери его командиров мечтали получить такого перспективного мужа. Непонятно, каким образом, но сохраняя со всеми хорошие отношения, он умудрялся избегать столь страшившего его брака.

Эта история, потрясшая позже всю армию, началась в июле восемьдесят пятого. На дорогах устраивались засады, война шла по всему юго-востоку, на минах подрывались десятый солдат и офицеров; террористические акты случались даже в Кабуле и Джелалабаде. А здесь такая история.

Она произошла в небольшом городке Бильчираг на самом севере страны. Туда были командированы трое офицеров Главного разведывательного управления. Старшим группы был капитан Петр Свешников. У командования появились данные, что именно отсюда наносятся удары по главной магистрали, связывающей север страны, святыню афганцев — Мазари-Шариф — с западными и южными областями. У городка Меймене обычно устраивались засады, а затем моджахеды так же быстро исчезали, как появлялись. В Бильчираге не было советских войск — только рота охраны и неполные две роты афганской народной армии. Бои шли далеко отсюда, и городок казался погруженным в свой тысячелетний сон, хотя до границы с Советским Союзом было недалеко, километров сто-сто пятьдесят.

Приехав в городок, офицеры разместились в небольшом домике, в самом центре города, принадлежавшем бежавшему ранее афганскому купцу. Напротив был дом местного муллы. А совсем рядом большой красивый дом одного из самых богатых людей города — Ахмадзли. Рассказывали, что Ахмадзли учился во Франции, знал несколько европейских языков. Но, приехав на родину, после смерти отца женился на местной девушке, от которой имел трех сыновей и младшую дочь — любимицу отца.

Свешникову очень не нравилось соседство с муллой, но приходилось по утрам приветствовать священнослужителя, подозреваемого в пособничестве моджахедам. Комендант города — афганский командир Кязимбей — старался не ссориться ни с неверными «шурави», ни с правоверными мусульманами, предпочитая закрывать глаза на действия и тех и других. Поэтому он совершенно нормально воспринимал факт соседства приехавших разведчиков, выдаваемых за представителей командования и местного муллы, известного своим религиозным рвением и фанатизмом.

В то утро Свешникову не спалось. В окно било яркое солнце, по комнате, как обычно, ползали небольшие фаланги. Он поднялся, оделся и вышел из дома, чтобы немного пройтись. И внезапно услышал пение. У колодца, стоявшего прямо рядом с их домом, пела какая-то девушка, не видимая ему со спины. Видны были только ее светлые волосы. И слышен удивительный голос — звонкий и проникновенный, нежный и трогательный, как древний восточный саз.

Он подошел поближе. Девушка, не замечая его, уже закончила мыть ведра, когда услышала чьи-то шаги. Испуганно вскрикнув, она набросила на голову светлую шаль. Уже потом, спустя несколько лет после выхода из Афганистана, некоторые публицисты станут писать о «цитадели мусульманского фанатизма», изображая всех местных жителей душманами и моджахедами. Ничего подобного. Население очень долго лояльно относилось к пришедшим «шурави», а в отличие от соседнего Ирана, местные девушки могли появляться в городах с открытым лицом, накинув на голову косынку. Более того, в крупных городах девушки не соблюдали даже такого обычая, появляясь в общественных местах вообще без головных уборов, распуская волосы, что являлось неслыханным нарушением традиционных обычаев.

Девушка обернулась. Свешникова поразила необычайная красота девичьего лица. Большой лоб, чуть раскосые глаза, прямой, почти римский нос, красивые тонкие губы, и вместе с тем скуластое лицо и красноватая кожа — словно в девушке перемешалась кровь Востока и Запада. Свешников знал, что в этой части страны встречаются хазарейцы и нуристанцы, среди которых бывает много светловолосых, высоких, стройных блондинов. Может, это потомки войска Александра Македонского, основавшего здесь государство Ахменидов. А может, праправнуки вождей греко-бактрийского царства, возникшего еще через двести лет. Как бы там ни было, сейчас он стоял, не в силах отвести глаза от лица молодой девушки.

Она заметила его горячий взгляд и смутилась еще сильнее. От братьев она уже знала, что в соседнем с муллой доме живут неверные «шурави», но она не думала, что и среди неверных встречаются такие красивые молодые люди. У Свешникова мать была украинка и от нее он получил темные глаза и почти черные волосы. А может, просто, в его жилах текла кровь крымских татар или кипчаков, так любивших терзать украинские земли. Он смотрел на девушку. Она смотрела на него.

И в мире больше ничего не существовало, кроме этой пары глаз, таких всеобъемлющих и глубоких, казалось, поглотивших в себе всю Вселенную.

— Кто ты? — спросил наконец Свешников. На фар-сидском он говорил плохо, но это выражение знал. Девушка смутилась еще больше. Ответить незнакомцу означало окончательно опозорить себя, заговорив с незнакомым мужчиной. Но ведь он «шурави», справедливо решила девушка. На него нормы шариата не должны распространяться. И тем не менее что-либо произнести она не смогла. Воспитание и привычка оказались сильнее. Она просто собрала ведра и, когда уже уходила, все-таки посмотрела в глаза красивому «шурави». И почувствовала, что совершила нечто недостойное, стремительно убегая домой.

А он еще долго стоял у колодца, словно не веря возникшему видению.

С этого дня у них началась своеобразная игра. Каждое утро, в половине шестого, когда все еще спали, она выходила к колодцу с ведрами. И каждое утро, в половине шестого утра недалеко от колодца был Свешников, молча любовавшийся красивой девушкой. Он знал не хуже ее строгие нормы местной морали и не решался более ни подойти, ни заговорить с ней, хорошо понимая, чем это грозит девушке.

Через неделю, получив сведения о готовящейся засаде, Свешников и его люди выехали в Даулатабад. И, хотя отряд моджахедов был разбит почти полностью, были потери и у другой стороня. Три десятка афганцев — воинов национальной армии и восемь советских солдат потерял отряд Свешникова.

И, хотя моджахеды потеряли почти полторы сотни людей, все равно за смерть восьми советских солдат отвечал их командир батальона и возглавлявший операцию — представитель ГРУ, капитан Петр Свешников. Он вернулся в Бильчираг с чувством вины за гибель восьмерых ребят и стыда за плохо проведенную операцию.

В то утро он впервые не вышел к колодцу. Напрасно ждала его девушка больше обычного. «Шурави» так и не появился в это утро, и она унесла ведра, так и не помыв их. Даже в своих мечтах, в своих снах она боялась признаться себе, что ей нравился «шурави». Это было настолько противоестественно, настолько страшно, что сама мысль об этом казалась ей невероятным грехом. Изменой по отношению к родителям, своей семье, своему роду, своей религии, своему народу. И она подавляла в себе робкие девичьи мечты, не решаясь вспоминать об этом «неверном».

Но Бог есть любовь. И на следующее утро она снова вышла с ведрами к колодцу, обманывая и успокаивая себя утешительной ложью, доказывая прежде всего самой себе, как нуждается их семья в чистой воде, словно пытаясь спастись в этом наивном обмане.

А он, отошедший после боя, захотел еще раз увидеть эти удивительные глаза и снова вышел в половине шестого утра, рассчитывая вновь увидеть знакомую девушку. В то утро они впервые улыбнулись друг другу.

На следующий день он подошел уже чуть ближе, но, заметив, как она испуганно дернулась, все-таки остановился, не дойдя десяти метров. Следующие три дня он осторожно сокращал это расстояние. Девушка вздрагивала, но молчала, делая вид, что она не замечает его присутствия. А на четвертый день не появилась вообще.

Теперь он ждал почти до восьми утра, но все было напрасно… Она не вышла из дома. И на следующий день она тоже не вышла из дома. Он даже рискнул подойти к ее двухэтажному дому, но услышал только недовольное ворчание дворовых собак.

На третий день, после ее внезапного исчезновения, уже потеряв всякую надежду, он вышел из дома и снова увидел ее. Она пела очень тихую восточную песню, грустную и жалобную одновременно, почти без звука, неслышно шевеля губами. Позже Свешников узнал, что ее брат погиб в те дни в песках Регистана, сражаясь против неверных. И она два дня мучилась между памятью своего старшего брата и любовью к соседскому «шурави».

Еще через два дня их группу отозвали в Кабул, и Свешников не успел даже попрощаться с девушкой. Приказ пришел днем, а вечером они уже тряслись в пыльном БМП по дороге в горный Бамнан.

Потом снова была война, стычки с моджахедами, засады душманов, неопознанные мины, трупы товарищей, взрывы снарядов, кровь и смерть — словом все, что превращает нормального человека на войне в животное. Его отозвали в СССР, где он находился еще более двух лет. У него были женщины, много женщин — знакомые и малознакомые, красивые и не очень, страстные и холодные. Но воспоминание о той девушке из Бильчирага все время преследовало его. Может, поэтому он снова подал рапорт с просьбой отправить его в Афганистан. К тому времени он был уже майором.

В конце восемьдесят восьмого советские войска отступали из Афганистана. Выполняя волю политического руководства, они возвращались на родину, чтобы к весне следующего года полностью очистить страну, избавив афганцев от своего присутствия. Несмотря на все имевшиеся договоренности, распаленные десятилетней войной, потерями близких и родных, моджахе-ды наносили весьма чувствительные, болезненные удары по выступающим войскам во время их передвижения по дорогам. На запад были посланы офицеры ГРУ с требованием обеспечить отступавшие части информацией о намерениях моджахедов. И майор Свешников оказался снова в Бильчираге спустя три с половиной года.

Рано утром, так и не заснув в эту ночь, он оделся и вышел к знакомому колодцу. Идти пришлось далеко, старый дом, где они оставались, был уже давно разрушен. Еще издали, не веря в удачу, он увидел знакомую девичью фигуру. Словно ничего не изменилось. Она сидела на своем любимом месте, держала ведра в руках и пела ту самую красивую и жалобную песню. Он подошел поближе. Она, словно что-то почувствовав, подняла на него глаза.

Три с половиной года. Он уехал тогда, не попрощавшись. Он прочел все в ее глазах. Она приходила сюда каждый день, каждое утро, зимой и летом, в надежде снова увидеть своего «шурави». Тысячу двести длей она ждала его у этого колодца, словно предчувствуя, что он рано или поздно появится здесь, обязательно появится. В ее глазах были слезы и он, сумевший понять и осознать меру ее любви, стоял перед ней потрясенный и напуганный такой силой чувств. А потом шагнул к ней. Они стояли рядом, очень близко к друг другу, почти на расстоянии вытянутой руки. Он знал, что ей трудно преодолеть это расстояние. А она знала, что никогда не сможет шагнуть к нему. Но они разговаривали. Не зная языка друг друга, разделенные верой, воспитанием, традициями, всем укладом жизни, они говорили только на одном, им понятном языке.

И только тогда, когда город огласился криками, возвещавшими о начале первого намаза для правоверных, они закончили свою беседу. Весь следующий день Петр Свешников был мрачен и задумчив. Асанов, на этот раз приехавший вместе с ним в Бильчираг, обратил внимание на его состояние. Тот словно решал для себя какую-то нелегкую задачу, мучительную и сложную одновременно. А вечером к городу подошел довольно большой отряд моджахедов, и они приняли участие в общем отражении этого нападения..

Асанов помнит, как залегли бойцы народной армии Афганистана, как поднялся вдруг во весь рост Свешников с призывом следовать за ним. И как ошеломленные бойцы, попавшие под общий гипноз своего командира, зачарованные и покорные, бросились в атаку. Потом, спустя несколько лет, уже узнавший об истории любви Свешникова и незнакомой афганской девушки, Асанов понял, что Петр сам искал смерти в тот день. Словно искупая свою вину и понимая всю трагичность своей любви. А может, наоборот, он не думал о смерти, считая, как все влюбленные, что его охраняет сама судьба. И кто мог знать, что еще прочел он в глазах девушки.

Тело Свешникова привезли в город вместе с телами других погибших. Всю ночь они пролежали у мечети. А утром на лице Свешникова нашли белую тонкую девичью шаль. Никто не знал, как она попала сюда. Может, ветер занес ее на лицо покойного, может, положил кто-то по ошибке.

А на следующий день в колодце нашли тело девушки. Вот такая история случилась в маленьком афганском городке Бильчираг, почти на самом севере страны.

 

III

Все получилось не так, как они планировали. Из-за сильного опоздания они вышли к реке только поздно ночью, практически под утро. Асанов, видя, как устали его люди, разрешил небольшой отдых.

Через три часа, толком не отдохнувшие, они готовы были выступать. Борзунов, Елагин и Машков развернули две большие надувные лодки, которые несли с собой. Каждая из таких лодок, разворачивающихся за считанные секунды, могла вместить четверых-пятерых людей с грузом.

В первой оказались Рахимов, Машков, Семенов, Чон Дин, во второй — Асанов, Падерина, Елагин и Борзунов. Груз постарались распределить равномерно по обеим лодкам.

Течение реки здесь было довольно сильным. Идти против течения требовало ото всех без исключения максимальной сосредоточенности и внимания.

В девятом часу утра лодки спустили на воду. С интервалом в полминуты обе лодки начали прыгать по волнам.

Им еще повезло, что в это время река Кокча была относительно доступна, и течение было не таким стремительным, как в дни весеннего половодья. Тогда Кокча свирепела, неистово разбивая свои волны о прибрежные камни, и пройти по ней не было никакой возможности.

К счастью, ветер наконец стих, и обе лодки довольно уверенно поднимались вверх по течению, огибая многочисленные пороги.

Местность вокруг была мало примечательна. Только голые камни, скалы, горы. Кое-где пробивался невзрачный кустарник.

Берега реки из-за сильных наводнений не были заселены. Селения находились в пяти-шести километрах от реки, что позволяло идти вверх по течению без излишне любопытных глаз.

Асанов обратил внимание, как уверенно держится Падерина в лодке, как ловко владеет веслом.

— Вы смело держитесь, — сказал Акбар. Самому ему не нравилось сидеть в лодке, с трудом удерживая равновесие.

— Я ходила по Енисею, — улыбнулась женщина, — люблю активные виды отдыха.

Говорить приходилось громко, перекрывая шум реки. Поэтому оба говорили на фарси.

— По-моему, впереди пороги, — сказала Падерина, вслушиваясь в шум реки, — нужно будет нести лодки на руках.

Она оказалась права. Впереди действительно были труднопроходимые пороги и перепады высоты, тогда приходилось идти к берегу и волочить лодки по земле.

К вечеру они еще не достигли поворота на Джурм, но окончательно выбились из сил. Переход оказался труднее, чем они думали. Асанов вынужден был объявить еще один привал.

Только неутомимый Борзунов, сам Асанов и Падерина сохраняли еще какие-то ресурсы энергии. До Джур-ма было еще пятнадцать километров.

Выставив дежурного, Асанов приказал всем спать. В половине четвертого утра его разбудил дежуривший Машков.

— Слышен какой-то шум, — доложил майор. Асанов, быстро поднялся, прошел к краю кустарника, где был наблюдательный пункт Машкова.

В нескольких километрах от них были видны огоньки сигарет, вспышки спичек, иногда мелькал приглушенный свет фонарей. Асанов долго вглядывался, пока не услышал негромкие голоса на фарси. Незнакомцы явно кого-то ждали.

«Люди Абу-Кадыра, — понял Асанов, — видимо, их основной отряд дислоцируется у Джурма, и, когда передовая группа обнаружила убитыми своих разведчиков, сообщение сразу поступило сюда. Хорошо еще, что его группа не попала в засаду на реке».

— Осторожно, разбудишь всех остальных, — тихо приказэл он Машкову, — но очень тихо.

Машков бросился выполнять его указание. Асанов продолжал прислушиваться. Людей было много, в этом не оставалось сомнений. Человек восемь-десять — не меньше.

К нему подполз Рахимов.

— Постараемся обойтись без крови, — произнес Асанов, указывая на группу людей, уже видимых в предрассветном тумане.

— Не получится, — посмотрел Рахимов, — их там достаточно много.

— Должно получиться. Их не больше десяти человек. Оставляем здесь только Падерину и Семенова. Остальные вперед.

— Ясно. — Рахимов вернулся назад, передавая приказ командира.

Асанов представил, как разозлится Падерина, но представлять ее в предполагаемом рукопашном бою совсем не хотелось.

Отряд разделился на две группы. Первая — Рахимов, Машков, Елагин — поползла вперед сверху, через скалы, чтобы ударить по людям Абу-Кадыра справа, вторая группа — Асанов, Чон Дин, Борзунов — шла ближе к реке, приготовив все имевшиеся пистолеты с глушителями.

Нужно быть абсолютным профессионалом, чтобы подобраться к группе вооруженных людей совсем близко, метров на десять-двадцать. Но дилетантов в отряде Асанова не было.

Они сумели подойти совсем близко к группе людей, расположившихся у поворота реки. Если бы они действительно шли по течению в этом месте, их не спасла бы даже отличная выучка. С расстояния в сто метров их просто расстреляли бы из автоматов.

Асанов вслушался в разговор боевиков.

— Долго нам еще ждать? — недовольно спросил один.

— Скоро они должны быть. Нам сообщили, они идут рверх по реке, — сказал чей-то уверенный голос.

— Много их?

— Ребята не разглядели. Говорят две лодки.

Асанов недовольно поморщился. Все-таки их заметили, когда они шли по реке. Нужно быть осторожнее в следующий раз. Он сосчитал, сколько людей сидело и стояло у камней. Их было восемь человек. Не так много. Но это были таджики, причем в большинстве бывшие граждане Советского Союза. Асанов посмотрел на часы. Группа Рахимова должна была выйти к исходному месту. И все-таки стрелять очень не хотелось. Среди сидевших в засаде людей могли оказаться обманутые или запутавшиеся люди. Он недолго колебался.

— Я выйду к ним, — сказал Асанов Борзунову, — а вы держите их на мушке. В случае моего сигнала начинайте стрельбу. Но не раньше.

— Товарищ генерал, — попытался остановить его Борзунов, — это бандиты, фанатики.

— Они были граждане нашей страны. Не может быть, чтобы они все были фанатиками. Нужно поговорить с людьми, — Асанов просчитал, что если сражения не будет, люди расскажут о его решении всем отрядам в долине, а это, во-первых, внесет сумятицу в ряды оппозиции, а во-вторых, косвенным образом повлияет на, успешное решение всей операции, когда слух об отряде «Барса» дойдет до самого Нуруллы.

Он поднялся и, уже не таясь, в маскировочном костюме, пошел навстречу ошеломленным и напуганным его появлением людям.

— Ассаламу аллейкум, — произнес он традиционное восточное приветствие.

Еще не понимая, что происходит, некоторые ответили.

— Вааллейкума салам, — забормотали некоторые из них.

В маскировочном костюме в этой части страны мог появиться кто угодно — бандит, оппозиционер, контрабандист, представитель правительства, просто случайный прохожий. Война внесла свои представления о моде в этой части света.

— Мир вашему очагу, — произнес на фарси Ак-бар, — вы разрешите мне подойти к ззшему огню?

— А кто ты такой? — спросил седой высокий мужчина, лет шестидесяти, с большой черной бородой, одетый, как и Асанов, в маскировочный военный костюм, очевидно, предводитель этой группы людей, — что тебе здесь нужно?

— Я таджик. Такой же, как и вы. Просто хочу побеседовать с вами.

— Таджик? — прищурился старик, — а откуда ты взялся в этой глуши, таджик? Может, ты с той стороны?!

Рассвело настолько, что теперь можно было разглядеть всех восьмерых, их оружие, их руки. Асанов стоял спокойно, заметив движение за спинами вооруженной группы. Неподготовленные люди забыли главную заповедь на войне, смотри во все стороны, имей глаза даже на затылке. Группа Рахманова уже вышла на расчетный рубеж.

— Да, с той стороны, — очень спокойно подтвердил Асанов.

Старик поднял автомат.

— Здесь ты и умрешь, собака.

— Подожди, — громко попросил Асанов, — не проливай первым крови. В твоем отряде могут быть не согласные с тобой.

— Огонь! — приказал старик, стреляя в упор.

Но Асанова там уже не было. Он приметил большой валун еще до того, как выйти к людям Абу-Кадыра. И прыгнул туда, точно рассчитав момент, когда в него начнут стрелять.

«Жаль, — пронеслось в голове, — ни один не захотел даже выслушать меня».

Характерные щелчки выстрелов за спиной он услышал почти сразу. И одновременный треск автоматов с другой стороны. Через минуту все стихло. Он медленно, тяжело поднялся.

В разных позах лежали убитыми все восемь человек.

Три автомата сзади в руках профессионалов сделали свое дело. Асанов не стал больше смотреть, ему всегда была противна мысль о расчетливом убийстве. Здесь было именно такое убийство. У несчастных не было ни единого шанса, ни одного. Справиться с профессионалами, которые взяли «в клещи» небольшую группу людей, да еще не подозревавших об этом — невозможно.

Борзунов, подойдя к убитым, деловито осматривал трупы, искал документы, бумаги. Рахимов наклонился, помогая ему.

— Да, — сказал, наконец, поднимаясь подполковник, — они были из отряда Абу-Кадыра. У некоторых даже в кармане паспорта бывшего СССР.

Он показал два красных — «серпастых», «молоткастых» паспорта.

— Эти будут воевать всю свою жизнь. Вы напрасно так рисковали, Акбар Алиевич, — покачал головой Рахимов, — они никогда не пойдут на переговоры. Они потеряли слишком много.

— Знаю, — Асанов повернулся и пошел в направлении своего лагеря.

Навстречу ему шла Падерина. Увидев серое лицо Асанова, она остановилась.

— Что-нибудь произошло? Кто из наших? — спросила она.

— Наши как раз все целы, — тихо произнес Асанов, — у нас были очень неравные шансы.

— Люди Абу-Кадыра? — поняла Падерина.

Асанов кивнул и, уже не оборачиваясь, зашагал к лагерю.

Трупы они убрали, сложив курган из камней. Асанов, верный себе, прочел молитву над телами погибших.

— Не понимаю я его, — тихо шепнул Елагин Семенову, — боевой генерал, легендарный «Барс», прошел всю войну, а здесь ведет себя как афганский мулла. Он что, верующий?

— Нет, — тоже очень тихо сказал Рахимов, услышавший вопрос Елагина, — его друг попал в плен в Афганистане, приняв мусульманство. И тогда Асанов пообещал, если того отпустят, будет всегда соблюдать религиозные обряды при погребении даже своих врагов.

— А его отпустили? — спросил Елагин.

Асанов чуть повернулся. Рахимов умолк на полуслове.

Через минуту они уже строили курган из камней.

Вечером они снова вышли на реку. Падерина смотрела на Асанова. Тот был задумчив и мрачен. Может быть, он услышал слова Рахимова и вспомнил старшего лейтенанта Виктора Кичина? А может, он просто не любил убивать. После десяти лет войны такое иногда бывает…

 

IV

Воспоминания. Старший лейтенант Виктор Леонидович Кичин

Группа Кичина выехала из Газни на трех БМП. Каталось, ничего не предвещало катастрофы. Но, не доезжая до Мукура, их обстреляли из гранатометов и минометов окопавшиеся в горах моджахеды. Один БМП сразу превратился в горящий факел. Два других вели неравный бой почти даа часа, но нападавших было слишком много. Когда погиб командир группы — капитан Симонов, Кичин взял командование на себя. Но силы были слишком неравны. Самого Кичина и пятерых его солдат моджахеды взяли в плен. Кичин был без сознания, его, сильно контуженного, нашли в крови за горящим БМП. Находка очень обрадовала нападавших — за офицера давали хорошие деньги. Солдаты и сержанты интересовали их меньше.

Узнав о нападении, Асанов вышел со своей группой и почти две недели они преследовали захвативших в плен Кичина моджахедов. Наконец, загнанные в горы, они попросили перемирия. Это тоже был один из парадоксов афганской войны, когда стороны объявляли о перемирии на каком-то конкретном участке или в городе. На переговоры от моджахедов пришел сам шейх Курбан, высокий, красивый мужчина, знавший почти полтора десятка языков. Среди афганских лидеров было много культурных, образованных людей. К сожалению, их было большинство на противоположной стороне. Среди «революционеров», как правило, преобладали люмпены и выскочки, гордившиеся своим крестьянским происхождением.

Асанов радушно приветствовал шейха Курбана и приказал подать традиционный чай.

— Ты преследуешь нас, — начал шейх после того, как сделал первый глоток чая, — уже две недели. Что тебе нужно, «Барс»? Мы много слышали о тебе. Таджики гордятся, что среди «шурави» есть такой таджик. Но почему именно нас. Что ты хочешь?

— Пленных. Верните их мне, и я отсюда уйду. Вы захватили моих людей. А я никогда не бросаю своих людей, — ответил Асанов.

— Мы взяли их в честном бою, — возразил шейх Курбан, — мы хотели обменять их на оружие.

— Только не со мной. Продовольствие, одежду, пожалуйста. А оружия не дам, — твердо ответил Асанов.

Это была одна из самых удивительных страниц войны. И самых позорных. Часто выручая своих пленных, некоторые командиры просто меняли оружие на солдат, не отдавая себе отчета, что это оружие еще будет стрелять против их товарищей.

— От тебя, — развел руками шейх Курбан, — мы не возьмем ничего.

— Почему такая избирательность, — улыбнулся Асанов, — именно от меня?

— Тебя хорошо знают в этих горах, — напомнил шейх, — люди верят тебе. Все пуштуны знают — твое слово закон. Ты никогда никого не обманывал. Поэтому мы отдадим тебе твоих людей просто так, безо всякого выкупа.

— Ну, что-то вы все равно потребуете, — понял Асанов.

— Да, «шурави», потребуем. Ты должен дать слово офицера, слово мусульманина, что всегда, когда будешь хоронить мусульман, ты будешь читать поминальные суры из корана, если рядом нет муллы, способного сделать это.

— Но я коммунист, — напомнил Асанов.

— Знаю, что ты безбожник. Но Аллах говорит, что спасутся те, которые уверовали. Может, я забочусь и о спасении твоей заблудшей души?

— Если вы освободите моих ребят, я дам такое слово, — подумав, ответил Асанов.

— Ты убил слишком много наших людей, «Барс», — спокойно сказал шейх, — искупи свою вину перед Аллахом. Хорони убитых по нашим обычаям. Больше мы от тебя ничего не хотим.

— Даю слово офицера, — поднялся Асанов, — если к вечеру люди будут в моем лагере, я всегда буду читать коран над убитыми мусульманами, если рядом не будет муллы. Даю слово, — повторил он.

— Твои люди будут здесь через два часа, — поднялся и шейх Курбан, — все пятеро.

— Шестеро, — напомнил ему Асанов, останавливая уже собиравшегося уходить шейха.

— Нет, пятеро, — возразил шейх, — твой раненый офицер был очень плох. Мы боялись, что он не выживет. И отправили его в Ургун. Он, наверно, уже в соседней стране, если еще остался жив.

Асанов замер. Получалось, что Кичина он уже достать не сможет. Но и брать обратно свое слово он не торопился. Его клятва стоила жизни и свободы пятерых людей. А это было совсем не так мало.

— Приводи людей, шейх Курбан, — сказал он уставшим голосом, — а я сразу уйду отсюда. И выполню свое обещание.

— Ты дал слово, — поднял руку шейх, — отныне все мусульмане будут знать, что и отважный «Барс» почитает Аллаха. Больше мне ничего не нужно.

Шейх Курбан сдержал слово. Не прошло и двух часов, как пленные солдаты были доставлены в лагерь Асанова. Но старшего лейтенанта Кичина среди них не было. Этот случай получил громкую огласку. Начальство даже объявило «выговор» Асанову за несанкционированные переговоры. Но его клятва обошла весь восточный Афганистан, спасая жизни многим советским пленным. Если среди «шурави» есть мусульмане, почитающие Аллаха, то не все они подлежат уничтожению, — справедливо рассуждали моджахеды.

А Кичин первые пять дней вообще ничего не помнил. Он был без сознания. Полуживого его привезли в лагерь моджахедов, и затем уже без надежд на спасение переправили ближе к границе. Некоторые даже советовали, не дожидаясь конца, отрубить ему голову. За голову офицеров давали больше денег. Это не было варварством или казнью в глазах моджахедов. Просто голову предъявляли в качестве доказательства. По нормам шариата разрешено членовредительство. И вору, например, могут отрубить руку. А неверную жену забросать камнями. Другой образ мыслей, другой образ жизни всегда вызывает негативную реакцию от настороженности до вражды. Не обязательно принимать чужой образ жизни, но понимать — необходимо.

Кичин выжил во многом благодаря врачу, оказавшемуся в лагере, представителю Красного Креста арабу Адибу Фараху. Молодой врач самоотверженно боролся за жизнь тяжело раненного русского офицера и сумел победить. К концу второй недели стало ясно, что Виктор Кичин идет на поправку. Документы его почти все сгорели и никто даже не догадывался, что он старший лейтенант, офицер военной разведки. Считали, что он обычный пехотный командир, попавший в плен во время сражения. Если бы кто-нибудь узнал правду, Кичиным сразу занялись бы представители американских или пакистанских спецслужб.

Еще через неделю в лагерь приехал сам шейх Курбан.

Одним из первых, кого он навестил, был пленный советский офицер.

— Хочу тебя обрадовать, — заявил шейх, — все твои люди освобождены. Они вернулись к своим благодаря помощи таджикского «Барса». Ты знал такого?

Конечно, Кичин знал своего командира, тогда еще подполковника Акбара Асанова или «Барса», как его называли в Таджикистане. Но особенно показывать этого здесь не стоило.

— Слышал о таком, — сказал Кичин переводчику. Он немного понимал пушту, на котором говорили в лагере, но решил этого не показывать.

— «Барс» дал мне слово всегда хоронить погибших мусульман по нашему, мусульманскому обычаю. Как думаешь, он сдержит свое слово?

— Если дал слово, значит, сдержит, — быстро ответил Кичин.

— Мы тоже так думаем. Тебя мц тогда не могли отпустить. Ты был очень плох. А здесь далеко до «шурави». Не пытайся отсюда бежать, офицер, у тебя ничего не выйдет, — показал шейх Курбан на горы, — эти горы без проводника не пройти. А в одиночку ты просто погибнешь.

— Вы хотите меня держать все время здесь? — спросил Кичин.

— Увидим, — ничего не сказал конкретного шейх и вышел из палатки.

А потом потянулись томительные дни. Кичину разрешали ходить по лагерю, и он постепенно знакомился со стариками, живущими здесь со своими семьями, с детьми, играющими среди палаток, с молодыми моджа-хедами, ушедшими в горы от бомбардировок своих кишлаков и взявшими в руки оружие, чтобы защитить свои земли и свои семьи. Многие бежали в горы только из-за необъяснимого страха перед «шурави». Другой образ жизци, атеизм безбожников вызывали страх сильнее, чем реальные снаряды и выстрелы.

Кичин, разговаривая с простыми людьми, вникая в их нехитрый, житейский быт, узнавая их привычки и особенности, начинал понимать, какой страшной трагедией обернулась война для афганцев. Авантюризм афганских политических деятелей, недальновидность советского руководства, отсутствие гибкости у военного командования стали основными источниками того массового исхода людей, который начался по всей стране с начала восьмидесятых. Любая война являет собой зло в первозданном, почти рафинированном виде, включая в себя все необходимые компоненты насилия, надругательства, отсутствия любых прав граждан, беззакония, попрания божеских и человеческих норм. Но гражданская война, усугубленная военной интервенцией, есть зло еще более страшное и горькое, когда множатся в любых количествах Каины, убивающие братьев своих и глас Божий вопиет «Где брат твой, Авель?»

Горький осадок «афганского синдрома» как-то смазал то обстоятельство, что в Афганистане идет гражданская война до сих пор, и тысячи граждан одного государства убивают своих соотечественников, единоверцев, братьев по крови. В некоторых афганских семьях зеркально повторялась ситуация типичной гражданской войны, когда старший сын, ушедший в город на заработки, является командиром роты или батальона, активистом Народно-демократической парии Афганистана, а младший брат, выросший в кишлаке — командиром отряда моджахедов. И несчастная мать молит Аллаха о сохранении жизни обоим сыновьям.

В таких условиях отношение моджахедов, за редким исключением, к представителям Советской Армии было куда более мягким, чем к представителям собственного народа. Таких афганцев обычно ждала мучительная смерть. Кичина особенно потряс один случай, происшедший спустя месяц после его пленения.

В одном из тяжелых сражений афганская семья потеряла сразу пятерых — отца и четверых сыновей. В живых остались только мать и младшая дочка тринадцати лет. Ошеломленный Кичин видел, как тяжело оплакивала свое горе женщина. И на следующий день привела за руку свою единственную дочь, последнего из оставшихся в живых членов семьи и просила принять ее вместо погибших братьев. Война постепенно становилась воистину народной, а победить целый народ, как известно, нельзя. Его можно только уничтожить.

Дети полюбили мягкого, доброго «дядю Вита» и часами просиживали в его палатке. Он, когда-то работавший на фабрике игрушек, перед поступлением в ВУЗ, теперь начал вспоминать обретенные ранее навыки, мастеря детишкам забавные игрушки. В один из таких дней к нему снова пришел шейх Курбан. После того, как испуганные дети покинули палатку, шейх произнес, попросив переводчика переводить:

— Ты довольно давно живешь в нашем лагере. Больше месяца. Мы изучали тебя, ты изучал нас. Дети любят тебя, говорят, ты добрый человек. Но ты скрыл от нас, что не командовал в том бою своими людьми. Там был командир — капитан Симонов.

— Да, — ответил, дослушав переводчика, Кичин, — но после его смерти командовал я.

— Мы не можем найти данных о тебе в твоей воинской части, — нахмурился шейх, — может, ты не старший лейтенант, а у тебя другое звание. Может, у тебя другое имя. Солдат твоих мы давно отпустили и теперь узнать не можем, как твое настоящее имя.

Кичин насторожился. Ему с самого начала был неприятен этот разговор. Он представился Виктором Косолаповым, по имени своего, погибшего в прошлом году товарища, решив скрыть свою настоящую фамилию.

— Зачем мне скрывать свое имя. Тем более, свое звание. Я носил погоны не для того, чтобы вы меня забрали в плен, — ответил он.

— Да, — явно смутился шейх, — это правда. Но мы не до конца верим тебе. Поэтому мы хотим испытать тебя — примешь ли ты мусульманскую веру?

Кичин смутился. С одной стороны, он был воспитан, как убежденный атеист, каким и положено было быть военному разведчику, коммунисту. С другой — он понимал, достаточно ему отказаться и подозрения шейха усилятся тысячекратно. Он должен принимать решение.

— Я не знаю вашего языка, — осторожно ответил он.

— Этому мы тебя научим, — усмехнулся шейх.

— Но я не знаю и вашей религии.

— Это тоже не такая проблема. Тебя научат основным принципам шариата. А учиться этому можно всю жизнь. Кроме того, ты сможешь читать наши книги и на русском языке. Они специально отпечатаны для таких безбожников, как ты.

Колебаться больше не имело смысла. Он мог вызвать только подозрения.

— Хорошо, — кивнул Кичин, — когда это случится?

— Не так быстро, как ты думаешь, — сказал шейх, — для этого ты должен сначала многому научиться.

С этого дня Кичин начал отпускать бороду и усы. Конечно, можно было просто послать шейха ко всем чертям, сказать свое настоящее имя и принять мученическую смерть. Немолодой парень двадцати семи лет меньше всего подходил на роль мученика.

А жизнь была так прекрасна.

С этого дня с Кичиным стал заниматься местный мулла, обучавший его языку и главным положениям корана. Знакомясь с основными постулатами мусульманской религии, Виктор Кичин удивлялся ее простоте и пониманию. Он, никогда не изучавший историю религии, с огромным удивлением узнал, что мусульманский мир почитает и пророка Иисуса Христоса и его мать — деву Марию, и чисто библейских персонажей — Авраама, Гавриила, Моисея.

Он постигал мудрость, заложенную в книгах полу-торатысячелетней давности, с удивлением замечая, что начинает верить этим истинам больше, чем лекциям своих преподавателей по атеизму. Некоторые вещи по истории он вообще узнавал впервые, начиная понимать, какие пласты мировой цивилизации скрывали от них в учебных заведениях.

Но вместе с тем где-то глубоко в нем сидело его советское воспитание, его пионерское детство, его комсомольская молодость. И это тоже было частью его судьбы и его души.

Скрывать свое знание языка становилось опасным, и он неохотно начал овладевать основами пуштунского языка, читать некоторые суры корана на фарси. В один из весенних, солнечных дней к нему пришли двое мужчин. Кичин знал, что должен пройти и через этот обряд посвящения, но, увидев мужчин, все-таки заколебался. Слишком необычной была плата за жизнь. Слишком тревожной для него. Согласно мусульманским обычаям его должны были обрезать, убирая крайнюю плоть.

Нужно быть мужчиной, чтобы понять все его страхи. Но пути назад уже не было. Цирюльник дал выпить ему успокоительного, после чего Кичина раздели и положили на кровать. Двое мужчин связали ему руки и ноги. Для детей, которым делали обрезание, эта процедура проходила менее болезненно, чем для взрослого человека. Кичин, несмотря на налиток, внутренне напрягся. Цирюльник поднял огромные ножницы и… страшный крик Виктора Кичина потряс все соседние палатки… Цирюльник быстро посыпал каким-то темным порошком.

— Все кончено, — сказал он, — не бойся. Заживет быстро.

Кичин, которому наконец развязали руки и ноги, провалился в спасительный сон.

Еще целую неделю он мылся водой со слабым содержанием марганца и наконец, когда твердая корка, покрывающая рану, спала, понял, что все кончено.

Вскоре он получил мусульманское имя Вахтад и был перевезен в Пакистан, в небольшой город Хангу. Там, таких как он, оказалось восемь человек. Среди них были русские, татары, таджики, башкиры. Но единственным офицером был он — старший лейтенант Виктор Кичин, взявший себе имя Виктора Косолапова и называемый теперь таким чужим именем — Вахтад.

До них дошли слухи, что где-то советские пленные подняли мятеж, но их было слишком мало в городе, в котором размещались пять сотен афганских моджахедов, проходящих переподготовку в тренировочных лагерях под Хангу, где их готовили американские и пакистанские инструкторы.

Кичин провел за рубежом, в Пакистане, более шести лет. А в далекий сибирский город Ачинск продолжали поступать ответы из Министерства обороны СССР, где Виктор Кичин по-прежнему значился, как «пропавший без вести». А в город Семипалатинск, в Казахстане., шли сообщения, где подтверждалось, что Виктор Косолапов, по сведениям зарубежной прессы, находится в плену, в Пакистане, и сообщения о его смерти были не совсем точны.

И обе матери, в Семипалатинске и Ачинске, молили Бога о милости, прося вызволить их сыновей и вернуть домой. Виктор Кичин вернулся домой в марте девяносто второго. Он не понимал — куда он вернулся. В приграничном Пакистане было спокойнее. Его родины — Советского Союза — более не существовало. И не было многого другого. Он вернулся в чужую страну, в другое время.

Изменения, происшедшие в стране, потрясли его больше, чем изменения, происшедшие в его личной жизни. Он сбрил бороду, усы, сменил прическу, начал снова говорить по-русски, с трудом подбирая некоторые знакомые слова. Мать, истово верившая в его возвращение, уже покоилась на кладбище. В армии он был чужой. Летом девяносто второго он приехал к Акбару Асанову. Они долго сидели вместе, пили за павших, вспоминали погибших товарищей.

— Объясни мне, — говорил с болью Кичин, — что произошло? Как будто попал в девятнадцатый век. Везде идут войны — в Абхазии, в Азербайджане, в Молдавии. Нет нашей страны, а вместо нее этот ублюдочный трехцветный флаг денвкинцев. Как это могло случиться?

— Многое случилось, Виктор, — с болью говорил Асанов, — многое изменилось. Сначала мы не придавали этому значения, а потом поняли, что уже поздно. Пока мы воевали в Афгаяе, нас предавали здесь политики. Все уже слишком поздно.

— Почему? — горячился Кичин, — почему никто не ударил кулаком, не крикнул — что же вы делаете, су кины дети?

— Пытались, — вздохнул Асанов, — кое-кто пытался ударить кулаком, даже танки вызывал. Но все было бесполезно. Та система себя отжила. Пойми, Виктор, она уже только мешала нам нормально существовать.

— Поэтому вы развалили страну?

— Это делал не я, — возразил Асанов.

— Но гы молчал, — разозлился Виктор, — хорошо, я тоже сукин сын, сидел все эти годы в плену, но я был контужен, тяжело ранен, я ведь в плен не сдавался по доброй воле. Все искал возможность бежать. Не было такой возможности, не было. Но вы же — сытые, довольные, счастливые жили в своей стране. И что вы с ней сделали?

— У нас тоже не было никакой возможности. Народ уже не принимал прежней системы. Все распалось. Тебе трудно это понять, Виктор, ты словно попал к нам из другого времени. Но это так. Последние годы был просто обвал. А в августе девяносто первого его пытались искусственно остановить. Некоторые считают этих людей героями, некоторые подлецами. Но сделанного не вернешь. Страны больше нет. Вместо нее Россия.

— А ты кто теперь. Иностранец? — съязвил Кичин, — гражданин другого государства.

— Я офицер российской армии, — возразил Асанов, — и таджик по национальности. Я не отрекаюсь ни от своего народа, ни от своей армии, ни от языка, на котором говорю.

— Как все это глупо, — поднял свой стакан Кичин, — там, в Афгане, мы воевали, выполняя свой интернациональный долг. Так нам, во всяком случае, говорили, но мы были представители великой страны, империи. Мы гордились своей страной. Что с вами случилось? Как могло получиться так, что вы забыли об этом. Где ваша присяга, господа офицеры? Сейчас ведь, кажется, модно говорить друг другу это слово «господа»? Где была ваша совесть? Почему ни один генерал не пошел на Москву со своими полками, почему не остановил это безумие, эту вакханалию бесов?

— Все было не так, — Асанов залпом выпил свой стакан, стукнул его об стол, — пойми, мир очень изменился. Изменилось сознание людей, сознание офицеров, настрой всей страны. Стали доказывать, что ничего хорошего у нас не было, что вся наша история за последние семьдесят лет — одно говно. Что нашими руководителями были маньяки Ленин, Троцкий, Сталин или слабоумные идиоты типа Брежнева, Хрущева и Черненко. Начали открыто писать о тридцать седьмом годе. Вместе с правдой нам сообщили, что мы все были либо стукачами, либо палачами. Население дрогнуло. А потом сказали, что ввод войск в Афганистан был преступлением. И, значит, мы с тобой, Виктор, уже не герои, а преступники. А потом написали, что в последней войне с Гитлером мы просто задавили его своими трупами, выиграв таким образом войну. И, наконец, сказали, что коммунисты ничуть не лучше фашистов, даже термин придумали «красно-коричневые». Что оставалось делать? Поднимать по тревоге полк? Так любого генерала тут же арестовали бы его собственные офицеры. Ты многого еще не знаешь, Виктор.

— И не хочу знать, — Виктор закрыл глаза, — знаешь, как тяжело было там, в Пакистане. Как я скучал по нашему черному хлебу, по нашим песням, по нашей водке. Не поверишь — иногда ночью пел сам себе, вспоминая все знакомые мелодии. Вот, думал, когда-нибудь вернусь и все. А теперь что? Приехал на родину, которой нет. Я ведь теперь за двоих живу — за себя и Витьку Косолапова из десантного. Его мать в Семипалатинске живет, значит, уже в другом государстве. И выходит, что я гражданин сразу двух государств — России и Казахстана.

Они выпили еще раз за Виктора Косолапова, за геройски погибшего майора Симонова, за Павку Свешникова, за всех остальных товарищей.

Вечером Кичин уехал. Вскоре, получив наконец свои документы, бывший старший лейтенант военной разведки устроился работать на какой-то фабрике. Он еще несколько раз звонил Асанову, каждый раз все более отчаянный и неустроенный. Акбар ходил по кабинетам, даже просил Орлова. Все было бесполезно — человеку, отсидевшему шесть лет в плену, никто не верил. А тем более, когда стало известно, что Виктор стал мусульманином, словно его вера не позволяла ему работать в разведке.

Он погиб в октябре девяносто третьего, защищая Верховный Совет России — оплот своей последней надежды и веры. Так в не понявший, и не принявший происшедших перемен, он оказался чужим для страны, откуда ушел воевать восемь лет назад. На его похороны успел приехать Акбар Асанов. Это был его последний долг перед несчастным офицером, раздавленным неумолимым колесом времени.

 

V

К полудню следующего дня группа вышла наконец к подножью горного хребта, у небольшого селения Лими. В этом месте лодки пришлось затопить и весь груз перераспределить на восемь равных частей. Теперь начиналась самая трудная часть пути через горы, когда от людей Асанова требовалось почти альпинистское мастерство в скалолазании.

Достали заранее приготовленные ледовые и скальные крючья, ледорубы, молотки, веревки. Ботинки у всех были на профилированной резиновой подошве. Асанов подозвал Семенова и Елагина.

— Вы лучшие специалисты, оба мастера спорта по альпинизму. Как вы думаете, какой сложности наш маршрут по этим скалам?

Он знал, что все маршруты в альпинизме разбиты на шесть категорий трудности. Первые две категории были наиболее легкими, последние две требовали особого мастерства, почти виртуозного владения альпинистской техникой.

Елагин и Семенов добросовестно осмотрели в окуляры биноклей начало маршрута, просмотрели по карте весь предполагаемый путь, и в один голос заявили, что маршрут третьей категории сложности. Это означало, что необходима страховка и очень внимательное движение по маршруту. Асанов распорядился, чтобы первыми шли по маршруту Елагин — Чон Дин — Рахимов. Затем Семенов — Падерина — Машков. Замыкать движение должна пара Асанов — Борзунов. Генерал надеялся при этом на сноровку капитана.

Ночью идти через горы не имело смысла, но селение было слишком близко, и Асанов вынужден был выставить ночью двойную охрану, распорядившись дежурить по два часа, чтобы дать возможность отдохнуть всем членам группы, равномерно распределив силы на завтрашний день.

Ночь прошла спокойно. Из соседнего кишлака не доносилось никаких звуков, люди и животные спали. С рассветом Асанов поднял своих людей. Шел уже третий день и нужно было особенно торопиться. К счастью, в сонном селении все было спокойно.

Группа начала переход, когда солнце еще только поднималось над кишлаком, неохотно проглядывая между гор.

К чести офицеров, несмотря на трудный переход, они старались изо всех сил, помогая друг другу в трудных ситуациях. Им приходилось тащить на себе огромные рюкзаки с оружием, боеприпасами, костюмами, рацией, питанием на семь дней. Это было не столько сложно, сколько тяжело. Но никаких других вариантов не существовало. Идти приходилось с этим тяжким грузом и по этому сложному маршруту.

К полудню наконец решено было сделать первый привал. Асанов проверил по карте. Они прошли лишь треть маршрута и следовало торопиться.

— Отдых — полчаса, — распорядился генерал.

К нему подсел Рахимов.

— Вы думаете, люди Абу-Кадыра пойдут за нами?

— По этому маршруту нет. Но охотиться будут, безусловно. Мы дважды выходили на их людей. Слишком много убитых, — недовольно заметил Асанов.

— Люди устают, — осторожно заметил Рахимов, — думаете завтра утром успеем перейти этот хребет?

— Должны успеть, — ответил Асанов, — и так потеряли слишком много времени.

— Елагин говорит, впереди еще труднее будет, — напомнил Рахимов, — а у нас столько груза. Не дай, Бог, кто-нибудь сорвется.

— Что предлагаете? — спросил Асанов.

— Два-три человека с грузом идут медленно, не торопясь, могут даже подождать, — предложил Рахимов, — пятеро остальных налегке проходят маршрут и выходят к дороге на Зебак. После того как мы разобьем там лагерь, можно будет вернуться за грузом. Нам все равно нужны будут еще день-два, чтобы обстоятельнее узнать о Нурулле, о его людях. А за это время грузы спокойно дойдут до места назначения, и мы сумеем лучше подготовиться к операции.

— Разумное предложение, — согласился Асанов, — мы действительно будем работать в Зебаке довольно долго. Кого предлагаете в первой пятерке? В любом случае должны идти Падерина и Чон Дин, способный заменить Ташмухаммедова. Он знает местные языки, явный кореец, которого можно принять за китайца или киргиза. А у представителей этих наций на лице бывает меньше растительности, это уже неплохо, не вызовет подозрений.

— Значит, я должен остаться, — понял Рахимов.

— Другого выхода нет, — кивнул Асанов, — первую группу возглавлю лично. Вам оставляю Елагина и Борзунова. Елагин мастер спорта по альпинизму, а капитан Борзунов поразительно выносливый человек. Впятером мы выходим в долину, высылаем первую пару в Зебак и еще двое возвращаются за грузами. Пятый остается на связи.

— Все правильно, — согласился Рахимов, — тогда мы втроем остаемся здесь.

— А мы пойдем через ледник, — достал карту Асанов, — чтобы было быстрее. Возьмем с собой только самое необходимое. В Зебаке нас ждет связной.

— Не знал этого, — удивился Рахимов, — а почему вы HP говорили?

— Пока нет ничего конкретного, — уклонился от ответа Асанов, затем, подумав, добавил, — не хотел давить на психику наших ребят.

Он поднялся, громко приказав:

— Падерина, Машков, Чон Дин, Семенов, идут вместе со мной. Остальные остаются здесь, будете идти в обход, очень медленно, не ввязываясь ни в какие бои. Это приказ. Падериной, Чон Дину взять все необходимое для «экскурсии» в Зебак.

Еще через полчаса они впятером выступили. Следовало торопиться. У Асанова тревожно заныло на душе, когда, оглянувшись, он увидел три одинокие фигуры оставшихся офицеров.

Они шли почти три часа, пока наконец не вышли к обозначенному месту.

Идти нужно было через ледник. Семенов долго смотрел наверх, проверяя ледорубом толщину ледового покрытия.

— Здесь идти очень опасно, — наконец пробормотал он.

— Почему? — устало спросил Асанов.

Маршрут был, конечно, крайне трудным.

— Не нравится мне этот ледник.

Семенов вытер пот, снова ударил рядом с собой ледорубом.

— Здесь в любой момент может начаться обвал. Очень трудный переход.

— Какие предложения? — Асанов не любил, когда ставили только вопросы.

— Если пойдем; то крайне осторожно. Может начаться обвал. Нельзя кричать, стрелять, производить какой-либо шум.

— А пройти можно?

— Думаю, да. Здесь не так сложно.

— Тогда вперед.

Первым в связке понимался Семенов. За ним шел Чон Дин. Асанов шел третьим. Он не хотел себе признаваться, но подсознательно поставил Падерину после себя. Последним шел Машков.

Если для мастера спорта Семенова здесь было не так сложно, то остальным пришлось тяжко. Даже профессиональная подготовка не особенно помогала при переходе. Они почти достигли вершины, когда Асанов распорядился сделать привал.

— Полчаса, — сказал он, зная, что хребет нужно проходить быстро. Здесь в горах была довольно сильная ультрафиолетовая радиация. Уже темнело, а идти еще предстояло часа четыре.

— Утром вы должны быть в Зебаке, — сказал Асанов Падериной, — учтите, что Чон Дин знает только фарси. На пушту он говорит плохо. В Зебаке связной будет ждать вас на базаре, ъ лавке Али-Рахмана. Спросите: не ждет ли он вестей из Дели? Ответ: нет, мои родные в Бомбее. Он даст полную информацию о людях Нуруллы.

— Понимаю. — Падерина посмотрела на часы, — может, сократим наш привал на пятнадцать минут?

— Я согласен, — встал Асанов, — идем дальше.

Это был самый сложный, самый трудный отрезок пути. Приходилось пускать в ход даже скальные крючья, чтобы удержаться на отвесной скале. С другой стороны, солнце стремительно уходило за горизонт и следовало торопиться.

Много раз, потом, в следующие три дня Асанов будет спрашивать себя: правильно ли они поступили, вывдя вечером. Но ответа, так мучившего его, не найдет.

Они шли все вместе, держась близко друг от друга, когда внезапно Семенов поднял руку.

— Здесь нужно быть осторожнее, — сказал он, — сначала пойдем мы с Чон Дином. Потом поднимем всех остальных.

Отцепившись от общей связки, двое офицеров поднимались по скале, вбивая страховочные крючья в камни.

Наконец они достигли вершины, бросили сверху веревку.

— Поднимайтесь, — крикнул Семенов, — все нормально.

Как и прежде, первым пошел Асанов. Несмотря на свой возраст, он сохранил удивительную подвижность, был в хорошей спортивной форме. Следом шла Падери-'на. Замыкающим поднимался Машков.

Все произошло неожиданно, словно в ужасном мелодраматическом кинофильме. Посыпались камни, и вдруг поскользнулся Машков. Миг, и он скользит, по скале, резко дернув веревку. Падерина, не удержавшись на ногах, падает, страховочный крюк, вбитый, видимо, не совсем сильно или расшатанный упавшим камнем, вылетает и уже двое людей несутся в бездну. Следующий страховочный крюк, покосившись, устоял.

Асанов сумел задержаться на скале. Двое людей нависли над бездной. Если не считать короткого восклицания Машкова, все происходило в полном молчании.

Асанов держался за скалу, чувствуя, как трудно поддерживать ему сразу двоих людей. Сверху раздавались крики Семенова и Чон Дина. Первый уже лез обратно, чтобы помочь генералу. Но Акбар чувствовал, что не выдержит. Веревка больно впилась в его левую руку, и он держал двоих практически одной рукой. И его силы постепенно иссякали.

Падерина и Машков замерли, стараясь не раскачивать веревцу, но Семенов явно не успевал; Все трое должны были оказаться внизу. Асанов знал, что не выпустит веревку и двое других офицеров это знали так же хорошо.

Неизвестно, что именно подумал Машков, но когда у Асанова начали сдавать силы, он достал нож.

— Нет! — закричала, увидевшая нож, Падерина, — не смей!

— Веревка не выдержит — немного виновато крикнул в ответ Машков, поднимая руку.

— Нет! — закричала Падерина.

Машков перерезал веревку. Тело полетело вниз и через десять секунд гулкий удар болью отозвался в сердцах всех четверых офицеров, оставшихся наверху.

Асанов сразу почувствовал, как уменьшился груз. Он перехватил веревку и начал тянуть изо всех сил.

Семенов был уже совсем рядом, когда Акбар наконец вытащил Падерину.

Она была бледнее обычного. И здесь она пожалуй впервые за время их экспедиции, не выдержала.

Бросившись к Асанову, она закусила губу. Нет, она не плакала, просто крепко обняла генерала, пытаясь отдышаться. А может, плакала, он не видел ее лица. А он, постаревший на десять лет, думал о семье Машкова, перед которыми он теперь будет отвечать всю свою оставшуюся жизнь. Как командир за своего подчиненного. За одного из своих людей он ответить не сумел. И уберечь не сумел. Старший лейтенант Викторас Моргунас…

 

VI

Воспоминания. Старший лейтенант Викторас Моргунас

Самые тяжелые бои развернулись в Афганистане в восемьдесят третьем-восемьдесят четвертом годах. Ставший Генеральным секретарем Юрий Андропов был убежден в возможности и необходимости окончания войны в Афганистане. Но, уже будучи тяжело больным, прикованным к постели человеком, он, хорошо знавший и контролировавший всю обстановку в стране, начинал реально терять контроль над ситуацией в далеком Афганистане. Министр обороны Устинов, другие полководцы анали, что от них ждут победных сообщений и бросали все новые, свежие силы для окончательного решения афганского вопроса. Но в самом Афганистане воевали уже даже дети и старики. Причем за обе стороны. Именно за обе, ибо тысячи афганцев воевали бок о бок с советскими солдатами и было бы неверно утверждать, что в десятилетней войне советские солдаты воевали с афганскими моджахедами. После восемьдесят пятого по решению командования советских войск они больше не принимали участия в непосредственных «чистках» городов и поселков. Советские войска блокировали тот или иной район, город, поселение, дорогу, а уже затем представители афганской народной армии начинали «чистку» на этой ограниченной территории, проводя карательные операции против моджахедов. Вскоре советское командование поняло, что авантюризм и популизм Бабрака Кармаля не приносит никаких дивидендов, более того, он становится просто препятствием на пути решения афганской проблемы.

Одним из самых последовательных и верных друзей Советского Союза был руководитель местной службы безопасности Наджибулла. Причем, в отличие от Кармаля, он был большим прагматиком, трезво мыслящим рационалистом, умевшим при случае проявлять необходимую гибкость и понимание ситуации. Правда, в начале он представлялся как доктор Наджиб, но затем, поняв, что отталкивает верующих изменением своего имени, снова взял привычное Наджибулла.

Викторас приехал в Афганистан уже старшим лейтенантом в сентябре восемьдесят седьмого. Он был самым молодым из тех офицеров, с кем близко сошелся и подружился Акбар Асанов.

Родившийся в Паневежисе, тогда еще находившемся в составе единой страны, он с детских лет полюбил театр своего родного города, так прославившийся на весь мир своим созвездием актеров. Но в театральный ГИТИС он тогда не попал, помешал его плохой русский язык и довольно неуклюжие манеры молодого переростка. И он поступил в Институт иностранных языков. После его окончания он попал сначала на Кубу, так как изучал испанский, а уже затем в Афганистан. Командование военной разведки справедливо считало, что всех офицеров нужно проводить через войну, чтобы они получили необходимый опыт во время боевых действий. Это была и официальная позиция руководства Министерства обороны СССР.

И старший лейтенант Викторас Моргунас, специалист-латиноамериканец, прекрасно владевший испанским языком, попал в Афганистан в группу тогда уже подполковника Акбара Асанова.

Они были вместе почти пять месяцев. Были под Джелалабадом, когда снаряды и мины рвались совсем рядом. Были в Кабуле, когда его обстреливали ракетами моджахеды, и каждый вылет из города был чреват роковыми последствиями. Однажды Викторас даже спас всю группу, когда под обстрелом сумел вывести БМП с сидевшими в нем офицерами военной разведки.

Он был нетороплив, как многие прибалты, обстоятелен, придирчив к мелочам. Его дед был старым большевиком, одним из тех литовских революционеров, кто восторженно приветствовал революцию и сражался во имя ее идеалов в гражданской — войне. Потом в тридцать седьмом он получил свою порцию благодарности в виду пули в затылок, когда был причислен к троцкистско-каменевско-зиновьевской банде.

Отца вырастила бабушка. Но, вопреки всякому здравому смыслу и логике, она вырастила его убежденным коммунистом, не позволив себе ни разу усомниться в недостатках той системы, которая убила ее мужа.

Это было одним из тех противоречий непостижимой для многих западных журналистов системы советского воспитания. Даже потеряв своего мужа, незаконно репрессированного, в застенках ежовских тюрем, оставшаяся в тридцать с небольшим вдовой с двумя детьми, женщина продолжала верить в саму систему, в ее ценности, истово полагая, что судьба ее мужа — лишь досадный сбой в функционировании этой системы.

Много лет спустя их внуки назовут это фанатизмом и отсутствием здравого смысла, оправдывая своих близких отсутствием информации, незнанием реального положения дел, незнакомством с основными постулатами системы. Но все это не совсем так. Среди тех, кто верил в идеалы, провозглашенные в октябре семнадцатого, были и знающие люди, и обладающие в полной мере информацией. Но они продолжали верить, не давая возможности хоть малейшим сомнений поколебать их убежденность. Именно эти люди шли по тонкому льду Кронштадта, подавляя мятеж восставших матросов. Именно они горели в паровозных топках и гибли в песках от пуль басмачей. Именно они потом, в сороковые, приняли на себя весь страшный удар чудовищной военной машины агрессора, выстояли и победили. Именно они восстановили народное хозяйство страны. Именно они, поверив политическому руководству страны, отправлялись на БАМ, на строительство КАМАЗа, в Афганистан. Людям всегда нужны идеалы, без которых жизнь становится пресной и скучной. Во имя этих, пусть не всегда верно понимаемых идеалов, они отдавали свои жизни и свои судьбы. Так был воспитан отец Виктораса, так был воспитан сам Викторас, ставший членом партии уже в двадцать три года.

В начале восемьдесят восьмого Викторас был легко ранен в руку, когда, заслоняя приехавшего генерала, он сумел уберечь его от пули снайпера. Викторэс был представлен к награде, его отправили лечиться в тогда еще далекий тыловой Душанбе.

Асанов, успевший полюбить молодого офицера, дал ему блестящую характеристику. Позже он узнал, что Викторас был представлен к ордену, но где-то наверху решили, что вполне достаточно будет медали, которой и наградили старшего лейтенанта. А затем начались прибалтийские события.

В разведке Комитета государственной безопасности не любили и не доверяли прибалтам. И хотя саму революцию дважды спасали латышские стрелки, тем не менее в системе КГБ и в ее институтах литовцев почти не было. В разведке Министерства обороны, в ГРУ они иногда встречались. Моргунас, который был представлен к званию капитана, так и не получил очередного повышения по службе. А позже ему отказали и в новой звездочке. К тому времени сепаратизм литовских властей стал почти нормой для страны, а движение за независимость возглавил лидер литовских коммунистов Бразаускас.

В апреле восемьдесят девятого в Грузии пролилась первая кровь. Стало ясно, что следующая на очереди — Литва. Воспитанный на преданности идеалам интернационализма и коммунизма, старший лейтенант Викторас Моргунас не мог и не хотел понимать, почему Литва должна отделяться от единой страны, его страны, — в которой он вырос.

И тогда он подал рапорт, чтобы быть ближе к своим, к своему народу, остаться со своей семьей — отцом, матерью, сестрой. Начальство удовлетворило его просьбу подозрительно быстро, словно ждали, когда он подаст подобный рапорт. В конце восемьдесят девятого ему присвоили звание капитана уже в военкомате Литовской республики, куда он был откомандирован. Жизнь теряла всякий смысл.

В январе девяностого кровь пролилась на этот раз в Баку. Сотни убитых, раздавленных танками людей, противостояние между народом и армией еще раз продемонстрировали, каким может быть «литовский путь» освобождения из империи. Капитана Моргунаса к тому времени взяли работать в отделение Литовского КГБ, людей катастрофически не хватало, некоторые начали уходить с работы, другие выходили из партии. И хотя в самом КГБ таких случаев не было, но все труднее становилось пополнять ряды «славных продолжателей дела Дзержинского».

Через два месяца на выборах победили националисты. Их лидер — бывший музыкант, решивший сыграть на популизме литовцев, напоминал чертика из табакерки, словно внезапно выскочившего при открытии ящика гласности, чтобы напугать всех присутствующих. К тому времени Горбачев стремительно терял свой авторитет, все сильнее приближая огромную страну к невиданной трагедии.

Моргунас, искренне полагавший, что распад Советского Союза станет трагедией для его народа, был одним из немногих литовцев, не принимающих философию чертиков из табакерки. Но ничего остановить уже было нельзя. Они работали в те дни сутками, отлично зная, кто именно из новых популистов является агентами КГБ или стукачами МВД. Позже, когда выяснится, что среди них были самые выдающиеся деятели прибалтийских чертиков, наступит шок отрезвления. Внезапно выяснится, что очень многие лидеры популистских фронтов, ставшие позднее премьерами и министрами иностранных дел, были в свое время штатными стукачами того самого КГБ, против засилия которого они боролись так неистово и страстно.

Но ситуация в стране становилась все более бесконтрольной. Наконец в январе девяносто первого пролилась кровь и в самой Литве.

Потрясенные пролитой кровью тысячи литовцев бросали свои партийные билеты, уяичтожали советские паспорта, отказывая империи в праве на существовгние. Уже тогда стало ясно, что Литва ушла. И ее не вернуть обратно никакими танками. Моргунас не бросил в те дни своего партбилета. Слишком сильной оказалась инерция воспитания, полученные в детстве убеждения и идеалы. А потом был август девяносто первого года.

Тысячи людей, среди которых был и Викторас Моргунас, услышав утренние новости девятнадцатого августа, поверили, наконец, что страна возрождается, что еще возможно спасение империи, пусть ценой репрессий, пусть ценой временного отступления. Слишком памятен был характерный пример Польши, где Ярузельский удержал страну от катастрофы. Но оказалось, что стареют не только идеалы. Система, столько лет подавлявшая инакомыслие, система, требовавшая безусловного подчинения и соблюдения правил игры, система, при которой чаще всего талантливые и умные люди оказывались вне политики, а проходимцы и карьеристы делали себе карьеру. Система, осуществлявшая отбор на генетическом уровне, при которой нужно было доказывать никчемность своих хромосом и ничтожность своих родителей для успешного продвижения наверх. Эта система оказалась не в состоянии дать стране в решающий момент своего Ярузельского или своего Пиночета. Вместо трагедии получился фарс. Вся страна и весь мир увидели в перерывах между танцующими лебедями трясущиеся руки вице-презвдента. Это был крах, конец всей системы, так долго служившей каркасом империи.

Горбачев вернулся из Фороса национальным героем, но его дни уже были сочтены. Ельцин тыкал ему в бумаги, чувствуя себя победителем и освободителем Президента. Под нажимом своего вечного оппонента Горбачев объявил о запрещении Коммунистической партии Советского Союза. А еще через несколько дней была признана независимость Литвы, Латвии и Эстонии.

Моргунас еще застал тот день, когда в их учреждение ворвались маленькие чертики из табакерки, радуясь, что наконец смогут стать самостоятельными фигурами в этом клоунском балагане. Он видел, как срочно уничтожались дела видных деятелей правящей партии, как сжигались компрометирующие материалы, как изгонялись офицеры, вся вина которых состояла в том, что они честно служили своей стране, представляя ее от Балтики до Тихого океана.

Он не мог принять эти перемены. Первые два месяца он ходил, как помешанный, пытаясь осознать происходящее. Но иррациональность ситуации давила на него, общая эйфория чертиков действовала на нервы, а торжествующий музыкант, дирижировавший уже целым народом, вызывал ужас и разочарование.

Вскоре выяснилось, что Моргунас не может никуда устроиться на работу. Его принадлежность и организациям, печально известным своими репрессиями и преследованиями, сделала из него безработного. В тридцать лет он стал никому не нужен в своей стране, в своей Литве.

К тому времени потерял свое былое значение и всемирно известный театр в Паневежисе, когда умер режиссер, сошли со сцены многие актеры и театр превратился в заурядный провинциальный театр времен Литовской республики.

Еще через два месяца Моргунаса стали называть оккупантом, прислужником русских, кровавым палачом афганского народа. Он, честно и преданно служивший своей стране, проливавший кровь во имя ее идеалов, оказался вдруг, предателем и наймитом для одной сотой ее части, в той местности, где жили представители его народа.

Это было больно, горько и обидно. Никто не хотел слушать, никто не хотел понимать. Родители, видевшие его состояние, советовали ему уехать, перебраться в соседнюю страну, но он не представлял себе жизни без них, без блестящего Вильнюса, без старинного Каунаса, без родного Паневежиса. Это была его родина, и он никуда отсюда уезжать не собирался.

А спустя еще некоторое время его хоронили в родном Паневежисе. Так и не приняв распада большой страны, не сумев примириться с чертиками из табакерки, он ушел из жизни растерянный и обманутый.

В последние дни он вспоминал друзей, звонил им из Литвы. Последний разговор у него был с генералом Акбаром Асановым. Он ничего не сказал своему бывшему командиру, уверяя его, что жизнь налаживается. Застрелился он утром, на своей квартире в Вильнюсе, где жил один, так и не успев жениться. А может, этой к лучшему. У него даже не было своей любимой девушки. В Афганистане ему казалось, что вся жизнь еще впереди. В последние минуты он вспомнил, как выводил под огнем моджахедов свой БМП. На столе нашли записку с несколькими словами: «Прости меня мама, больше так не могу. Похороните в Паневежисе, рядом с бабушкой».

 

VII

Тяжелая и нелепая смерть майора Машкова потрясла всех четверых. Оставшийся спуск прошел в полном молчании, пока наконец в полночь они не вышли к небольшой реке, где Асанов объявил еще один привал. Он решил сам дежурить в эту тяжелую ночь, давая отдых всем троим офицерам. Падериной и Чон Дину нужно было отоспаться перед завтрашним выходом в Зебак, а Семенов, протащивший всю группу ведомым, просто мог свалиться от усталости. Кроме того, им предстояло разбить лагерь, идти обратно за грузом и охраняющими его офицерами.

Он ходил в эту ночь с тяжелым грузом давящих на него воспоминаний. Генерал понимал, что их операция необходима. Командование службы внешней разведки и его собственное руководство, планируя эту операцию, исходили из исключительности задания полковника Кречетова и его обязательного закрепления в Афганистане. Но в качестве доказательства был избран отряд Асанова, который по логике должен был погибнуть, доказывая всю важность захваченного офицера. Еще не достигнув цели, они уже потеряли двоих офицеров, и Асанов боялся, что это будут не единственные потери в этой экспедиции.

И его задача, командира и старшего по званию офицера, была четко сформулирована. Сначала закрепление Кречетова, затем проход бтряда и безопасность его членов. Только затем.

Захватившие в плен Кречетова бандиты Нуруллы должны были убедиться в его абсолютной важности и сообщить об этом по цепочке. Только тогда им заинтересуются американские или пакистанские разведчики. Только невероятная по своей дерзости попытка освобождения Кречетова может создать ему имидж очень нужного человека, в котором западные спецслужбы должны быть заинтересованы.

Генерал понимал всю стратегию этой сложной игры. Кречетова нельзя было просто сдавать американцам. Его нельзя было просто подставлять им. Они сами должны были заинтересоваться Кречетовым. Они сами должны были узнать о попытке освобождения одного из офицеров, захваченного отрядом Нуруллы. И, наконец, они должны были поверить, что сами смогли вычислить принадлежность Кречетова к разведывательным ведомствам. Для этого и шел отряд генерала Асанова. Для этого они потеряли уже двух людей. И, наконец, ддя этого они рисковали своими жизнями, чтобы обеспечить успешное проведение всей операции.

Никто из спящих сейчас на земле людей, никто из оставшихся в горах офицеров и не подозревал, насколько сложна и непредсказуема будет их дальнейшая судьба. Насколько нужно и не нужно освобождать Кречетова. Это было трудное, высшее математическое уравнение, результатом которого должна была стать теорема доказательства случайного пленения полковника Кречетова.

Но для этого его люди должны были выложиться полностью. И теперь, обходя свой импровизированный лагерь, генерал все время размышлял — стоила ли таких жертв эта теорема. Не слишком ли дорогой была цена за внедрение агента службы внешней разведки в иностранную разведсеть?

Под утро он разбудил всех троих. Падерина и Чон Дин, развязав рюкзаки, начали одеваться, готовясь к совместной «экскурсии» в город. Первоначально на роль супруга для одетой в парацджу Падериной планировался майор Ташмухаммедов. Он был выше ростом, хорошо знал местные условия, языки, обычаи, мог стать ведущим в группе. Но после рокового несчастья при приземлении их план пришлось срочно корректировать. С Падериной отправлялся Чон Дин, который был чуть меньше ее ростом. И вдобавок не так хорошо знал местные условия. Правда, здесь имелся и некоторый позитивный результат, так как Чон Дина при всем желании нельзя было принять за русского шпиона, настолько характерным было его лицо, кошачья, мягкая походка и внешность корейца или киргиза. У Падериной под паранджой было спрятано два пистолета — висевших на специальных ремнях. У Чон Дина ничего с собой не было, если не считать его рук, по праву считавшихся почти боевым оружием в полевых условиях.

Когда они были готовы, Асанов пожелал им счастливого пути, напомнил о связном и потом долго смотрел им вслед. Чои Дин был немного меньше семенящей за ним женщины, но на Востоке рост мужчины не имел никакого значения в сравнении с женщиной.

Небольшой городок Зебав насчитывал к началу девяностых годов немногим более шести тысяч человек, но затем из-за хлынувщих сюда таджикских беженцев и представителей непримиршдой оппозиции, начал разрастаться и к олисываеыым событиям насчитывал уже около восьми тысяч человек. При этом в городе жили и китайцы, и корейцы, и киргизы, и пуштуны. Но больше всего, почти семьдесят процентов населения города, были таджики, среди которых встречались бывшие граждане Советского Союза. Среди них было много людей с неустойчивой психикой, авантюристов и просто бандитов. Всякое действие рождает противодействие, и победа сторонников Рахманова в гражданской войне в Таджикистане образовала мощную эмигрантскую волну по ту сторону бывшей государственной границы СССР.

Даже во время войны Зебак был несколько в стороне от боевых действий, что было обусловлено его отдаленностью от центра, труднодоступностью, горными перевалами и близостью границ могущественного северного соседа. После распада Советского Союза Зебак становится одним из центров исламских сил таджикской оппозиции, а также перевалочным пунктом для все более конкурирующих банд контрабандистов, создавших здесь своеобразное место встречи наркодельцов. В городе они обменивались последней информацией, покупали оружие, продавали партии наркотиков оптовым покупателям.

Жителям некогда тихого города не нравилось соседство бандитов и отрядов оппозиции, но протестовать не имело смысла, да и было опасно. Вот почему городская власть в Зебаке существовала чисто номинально, а реальная власть была у контролирующих город отрядов Нуруллы, Абу-Кадыра и Алимурата. Последний был бывшим командиром батальона народной афганской армии, перешедший на сторону оппозиции еще в восемьдесят шестом и поддерживающим военные формирования генерала Дустума.

Зебак был расположен в провинции Бадахшан, на самом севере страны. Столица провинции, ее административный и политический центр Файзабад находился в ста километрах отсюда. В условиях постоянной войны, противоборства различных отрядов, не прекращающихся стычек между разными бандами, до Файзабада добраться было практически невозможно. Это не считая труднопроходимых горных дорог, часто засыпаемых снегом и камнями. Сам город Зебак был расположен на высоте более чем пяти тысяч метров, окруженный со всех сторон всегда величественными и снежными вершинами. В такой ситуации сто километров, отделяющих Зебак от Файзабада, и более четырехсот километров до Кабула делали их какими-то нереальными городами, словно расположенными на другой планете, живущими по своим собственным законам и не имеющими никакой связи друг с другом.

Зато отсюда было почти сорок километров до границы с Пакистаном и еще столько же до Читрала, пакистанского небольшого городка, где находился резидент ЦРУ и представители пакистанской военной разведки Именно для них и планировали весь своеобразный спектакль группы Асанова.

Войти в городок, где живет всего несколько тысяч человек, незамеченными, невозможно. Именно поэтому Падерина и Чон Дин постарались попасть в Зебак после утреннего намаза, когда жители уже начали выгонять коз на горные поляны. Городок постепенно оживал — люди спешили строить, торговать, мастерить. Дымились домашние тендиры — своеобразные мини-пекарни, где готовился хлеб на всю семью. Некоторые мужчины спешили на небольшие поля, расположенные у подножья гор.

В этом горном городке не было своего большого базара, так характерного для восточных городов. Вместо него функционировала одна небольшая улица, где были расположены лавки нескольких местных торговцев и приезжающих сюда из других областей купцов.

Если бы не отряды Нуруллы и Алимурата, время от времени устраивающих кровавые разборки, если бы не боевики Абу-Кадыра, жители городка жили бы своей размеренной жизнью, какой жили их предки за тысячу лет до Описываемых нами событий. Но война властно вмешалась в тихую мирную жизнь Зебака. На улицах города стали появляться пьяные люди, что было дико для горцев, не знавших до того таких порогов. Кое-где раздавались выстрелы, слышались крики загулявших боевиков. Война разрушила весь традиционный уклад жизни, внесла сумятицу в умы горожан, породила ранее неведомые пороки и беды.

Двое вошедших в городок людей сразу обратили на себя внимание. У одного из домов они остановились около одиноко сидевшего старика. В тяжелых, горных условиях, когда все члены семьи обязаны трудиться, дабы выжить, созерцателем и наблюдателем может быть только абсолютно немощный старик. Именно такой и сидел перед ними.

— Ассалам аллейкум, — поздоровался на фарси Чон Дин, — да пошлет Аллах удачу этому дому.

— Валлейкума салам, — отозвался старик, — кого ты ищешь, незнакомец, могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

— Мы пришли издалека, — начал Чон Дин, — наш путь был долгим и трудным. Мы ищем здесь лавку Али-Рахмана, да будет благословенно имя его и имя его отца.

— Это недалеко, — показал старик, — совсем рядом. Пройдите вперед три дома и сверните направо. А потом-все время прямо. Наши лавки расположены там.

— Спасибо тебе, добрый человек.

— Но Али-Рахмана, кажется, нет, — вдруг добавил старик, — я уже два дня не вижу его.

— Мы посмотрим, — улыбнулся Чон Дин, взглянув на Падерину. Та согласно кивнула головой.

Они прошли по дороге, указанной стариком, выпили воды у колодца и направились дальше. У некоторых домов стояли телеги без лошадей. Очевидно всех лошадей успели мобилизовать для прохождения горных троп или бандиты, или правительственные войска. Хотя жители города давно не различали кто есть кто, не пытаясь, разобраться в хитроумных сплетениях кабульской официальной политики.

Ближе к дому Али-Рахмана телеги встречались все реже, ибо торговцы, как народ предприимчивый, предпочитали прятать своих лошадей и соответственно телеги от назойливых посетителей и незваных гостей. Торговая улица Зебака была вместилищем двадцати-тридцати лавок и пекарен, и если раньше здесь еще можно было услышать голоса или громкие споры, то теперь, вот уже несколько лет, на улице стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь изредка случайными покупателями.

Лавка Али-Рахмана была ближе к концу улицы, там, где начинался обрыв и весело журчала небольшая реч ка, Чон Дину сразу не понравилась подозрительная тишина у этого дома, хотя сама лавка была открыта. Он сделал знак Падериной остановиться и тихо попросил:

— Я пойду первым. Если понадобится, вы войдете позже. На войне все решают секунды. Правильная тактика — верный залог успеха.

Подполковник Падерина согласно кивнула головой. Она понимала, что войти для первого контакта должен мужчина. Это было правильно по местным нормам и верно с точки зрения психологии афганских моджахедов, если бы вдруг они оказались в этой лавке.

Чон Дин, наклонившись, вошел в лавку Али-Рахмана. За прилавком стоял молодой парень лет двадцати в обычном для этих мест наряде — широких штанах, рубахе навыпуск, тяжелой безрукавке из козьей шкуры.

— День добрый, — поздоровался Чон Дин, — мне нужен Али-Рахман.

— Добрый день, — отозвался парень, — но его нет. Он уехал в Кабул.

— Прости меня за мою назойливость, — на Востоке приняты витиеватые выражения и многословные формулировки, — но ты не мог бы мне сообщить, когда это произошло?

— Два месяца назад. — сообщил парень, — он вернется через еще один месяц.

«Почему он врет? — подумал Чон Дин, — ведь им передали этот адрес несколько дней назад. Неужели у них не было никаких контактов с этим связным? Непонятно. Нужно проверить», — решил он и спросил:

— Прости меня еще раз, но скажи, ты не ждешь никаких известий из славного города Дели?

Парень замер, покраснел, посмотрел по сторонам.

— Войди, — показал он на другую дверь, пропуская в соседнюю комнату гостя первым.

— Как ты сказал? — спросил, заикаясь, парень.

— Не ждешь ли ты каких-нибудь вестей из Дели? — повторил Чон Дин и вдруг почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Он резко обернулся и увидел направленное на него дуло винтовки.

 

VIII

Воспоминания. Старший лейтенант Вячеслав Черкасов

Из всех офицеров, прошедших войну вместе с Акбаром Асановым, это был самый дерзкий, самый отчаянный и самый смелый. Скорее, даже безрассудный, если такой термин может быть применим к офицеру военной разведки. Казалось, он был заговоренный. Смерть избегала его, словно опасаясь отчаянного напора этого человека, его колоссальной внутренней энергии. Пули дважды пробивали ему куртку, даже не задев ее обладателя. Вместе с десантниками он бывал в самых трудных местах, лазил в горы, ходил один в кишлаки. Его информация всегда была точной и своевременной, словно он опрашивал руководителей моджахедов, перед тем как принести сведения.

В Афганистан он попал летом восемьдесят шестого. К тому времени стало ясно, что предстоит затяжная война. Несмотря на все усилия, в предыдущие годы перелома в войне добиться так и не удалось. Племена, кочевавшие на юге по всей афгано-пакистанской границе, по-прежнему отказывались признавать безбожную власть, столь строго ограничивающую их традиционное перемещение. В горах устанавливались свои законы, с запада шли отряды наиболее непримиримых фанатиков, получавших оружие и деньги из соседнего Ирана. Практически все соседи Афганистана оказались втянутыми в эту войну. Исламский Иран с самого начала широко практиковал помощь религиозным отрядам, выступающим под знаменами исламской революции. Несмотря на изнурительную войну с Ираком, иранское правительство находило возможность для помощи своим братьям-единоверцам в соседней стране. Правда, делать э, то приходилось достаточно осторожно, дабы не разозлить своего могучего северного соседа.

Проамерикански настроенный Пакистан никогда и не скрывал своей позиции. Тысячи инструкторов из западных стран, мощная поддержка оружием, непрерывные поставки медикаментов, продовольствия, техники для воюющих моджахедов не были особым секретом. Поставки шли из Америки и Израиля, из Франции и Англии, из Китая и Германии. Миллионы долларов оседали в сейфах пакистанских чиновников, продающих в другие, руки гуманитарную помощь Запада. Еще десятки миллионов оставались на счетах лидеров афганских моджахедов, на которых не жалели ни новейшее вооружение, ни щедрые подачки. На севере активизировалась разведка Китая, считавшего, что активность Советского Союза в этом регионе противоречит долговременным интересам самого Китая. И, наконец, в конфликте была задействована Индия, с помощью которой советское руководство постоянно держало в напряжении огромную по протяженности пакистано-индийскую границу, оказывая довольно сильное давление на пакистанские власти. Таким образом, в этом внешне очень локальном конфликте приняли участие страны от Ирака до Китая, образовав ту самую дугу нестабильности, о которой любил говорить помощник Президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бзежинский, словно предвидевший последующие события в восьмидесятые годы.

В Советском Союзе утверждалась новая эра. Появились такие слова в политическом лексиконе страны, как «гласность», «демократия», «плюрализм». А в самом Афганистане по-прежнему шла война. После восемьдесят пятого-шестого годов эта война приняла характер партизанской борьбы против гарнизонов советских войск и собственных неверных, продадшихся иностранцам. В некоторых областях даже устанавливалось негласное разделение зон, при котором в крупных городах и поселках действовали представители официальной власти и части контингента советских войск: а в кишлаках и селениях контроль оставался за представителями афганской оппозиции.

К тому времени у оппозиции стали появляться подлинные лидеры, способные на консолидацию довольно большого числа людей, имевшие собственные программы выхода страны из кризиса. Дсанов иногда встречался с некоторыми из них и успевал заметить, как выросли в последние годы командиры моджахедов, какой культурный и нравственный потенциал заложен в этих людях. Позже в фильмах и книгах он с удивлением встречал образы всегда непримиримых фанатиков или почти людоедов, против которых действовали советские солдаты. На самом деле все это было очень далеко от истины. Среди моджахедов, конечно, бывали и неистовые фанатики и просто идиоты, но бывали и другие — выпускники лучших теологических институтов Востока, потомственные аристократы из афганских родовых семей, крупные инженеры и предприниматели, получавшие образование в известных центрах научной мысли Франции, Англии, США. Но это касалось только высшего, очень тонкого слоя афганской оппозиции. На девяносто процентов она состояла из племенных образований и озлобленных крестьян, просто по необходимости взявших оружие в руки. Позже многие из них так и не смогут никогда вернуться в свои дома, на свои поля, в свои кишлаки. Убивать на воине — станет их основной профессией. И потянутся наемники из Афганистана во многие бывшие республики Советского Союза, продолжая сражаться и убивать, словно своеобразное возмездие за десятилетие отчаяния и ненависти. Посеявшие бурю — пожинают ураган.

Война сделает из мирных афганских крестьян профессиональных наймитов, убийц по контракту и это будет гоже итогом десятилетнего противостояния. Но война игменила не только менталитет афганских крестьян Прошедшие войну оставались на всю жизнь ущербными инвалидами, ибо, оставаясь физически целыми, они нравственно перерождались. Нельзя убивать друтого человека и не терять ничего в своей собственной душе. Нельзя видеть кровь и не содрогаться. Нельзя стрелять по живым мишеням, получая при этом своеобразное удовлетворение. Как только это проискодит, духовному существованию индивидуума приходит конец и вместо него появляется хладнокровное, эгоистическое существо, нравственно ущербное, с чудовищным потенциалом равнодушия к чужой боли.

Нужно обладать очень большим запасом душевных сил, нравственного здоровья, чтобы противостоять всем ужасам войны и ее разлагающему влиянию.

Асанов стал с удивлением замечать, что храбрость Черкасова граничила с дерзостью, хладнокровие сменилось жестокостью, а равнодушие к чужой беде становилось нормой. Узнав о том, что два батальона одного из полков народной афганской армии собираются перейти на сторону моджахедов, Черкасов не колеблясь вызвал штурмовые самолеты и вертолеты для полного уничтожения предполагаемых дезертиров.

Двигавшиеся по дороге машины и техника полка вместе с находившимися в них людьми были подвергнуты прицельному бомбометанию. Ошеломленные и раздавленные внезапно появившимися самолетами бойцы даже не подумали организовать сопротивление, рассредоточиться, попытаться найти укрытие. Практически с близкого расстояния они были расстреляны и растерзаны сыпавшимися на их головы бомбами. Среди тех, кто уничтожал этот полк, был и полковник Руцкой, будущий Герой Советского Союза и вице-президент огромной страны. При этом ни он, ни его товарищи не видели в подобном задании ничего противоестественного, ибо война приучала к жестокости и крови. Из находившихся на дороге полутора тысяч человек уцелело не более тридцати, которых потом вылавливали по одиночке сотрудники афганских органов безопасности.

Асанов был недоволен. Более того, он был взбешен. Вызывать штурмовиков на людей, не разделявших идеологических позиций официальных афганских властей, было, по его мнению, слишком жестоко. Он понимал, что многие из уходящих батальонов могли воевать в будущем на стороне моджахедов. Но даже это, по его мнению, не оправдывало такой варварской бомбардировки полка. Среди погибших людей могли быть растерявшиеся, запутавшиеся, просто поддавшиеся на уговоры люди. По его мнению, следовало окружить уходивший полк и попытаться поговорить с его неформальными лидерами. А уничтожить полк, не имевший огневой поддержки и тяжелого вооружения, не представляло никакого труда. Но Черкасов с ним не соглашался. Это была их первая крупная размолвка. Черкасов не понимал, почему он должен был уговаривать уходящих дезертиров. Они двигались к границе, чтобы влиться в ряды революционной оппозиции и этим поставили себя вне закона, считал Черкасов. А сам Асанов видел в этих людях темных, зачастую полуграмотных бывших крестьянских парней, не всегда разбирающихся в ситуации и тем более не понимающих идеологические мотивы своего решения.

Но Черкасов тогда не принял его точку зрения. Асанов разрешал своим подчиненным иметь свое мнение, однако позиция Черкасова его глубоко задевала. Это был первый такой случай в его биографии. Среди офицеров ГРУ, известных своим интеллектом и творческим потенциалом, меньше всего можно было найти бездумных исполнителей или жестоких наймитов.

Старший лейтенант по-прежнему оставался одним из лучших его офицеров, таким же смелым, храбрым, находчивым, отчаянным, но Асанов, сумевший разглядеть нечто глубоко чуждое его сути, уже не мог относиться к Черкасову с прежней симпатией.

А потом он уехал в Москву, куда подполковника Асанова отозвали зимой восемьдесят восьмого. Когда через десять месяцев Асанов вернулся, Черкасова уже не было среди офицеров ГРУ. Он был откомандирован в Киев, где проходил переподготовку.

Позже Асанов узнал, что за драку в ресторане Черкасов был отчислен из офицерского состава ГРУ и вообще оставил армейскую службу. Случайно, спустя несколько лет, он узнал подробности всего инцидента.

В мае восемьдесят девятого вся страна смотрела заседания съезда, взволнованно обсуждая выступления народных депутатов. Это был первый опыт подлинной гласности, и от непривычного зрелища многие проводили у голубых экранов целые дни, стараясь не упустить никаких подробностей. На одном из заседаний академик Сахаров заявил, что ввод войск в Афганистан был трагической ошибкой. С этим можно было согласиться, но когда немного растерявшийся и плохо изъяснявшийся академик неодобрительно отозвался и о Советской Армии, выполнявшей в Афганистане волю политического руководства страны, в зале поднялся шум. Начался скандал. Многие выступавшие, глубоко оскорбленные выступлением Сахарова, опровергали его слова, доказывая, как действительно героически сражались офицеры и солдаты Советской Армии. Попросивший вновь слова для выступления Сахаров, которому уже просто не давали говорить, заявил, что никогда и не думал оскорблять представителей армии, ее воинов. Но в зале уже не хотели слушать.

Вечером этого дня Черкасов с товарищем обедали в ресторане. Как первые плоды намечавшейся кооперации и капитализации в стране начали появляться богатые и очень богатые люди. Сидевшие за соседним столом люди, относящиеся ко второй категории «очень богатых» хозяев жизни, основательно нагрузившись, начали издеваться над двумя боевыми офицерами, один из которых был в форме. Черкасова, сидевшего в штатском, они не тротали. А приехавший к нему офицер, бывший десантник, потерявший руку в Афгане, молча слушал, как пятеро разгоряченных парней издеваются над его армейским прошлым. А затем встал…

Черкасов просто не мог не вмешаться. Вдвоем с этим офицером они измордовали пятерых обидчиков до такой степени, что трое из них попали в больницу. Но зато Черкасов сразу вылетел из личного состава офицеров ГРУ. Никто даже не захотел разобраться в случившемся, понять мотивы поступков старшего лейтенанта. Асанову рассказывали позже, что однорукий офицер, бывший десантник и снайпер стал одним из самых известных киллеров страны, словно в отместку за свою изуродованную жизнь. А Черкасов, полгода проходивший без работы и едва избежавший тюремного наказания, вернулся в родните Казань и устроился работать в какой-то частный кооператив.

К этому времени процесс «демократизации» страны вступил в свою решающую фазу и сразу начался невиданный рост преступности. По стране бесконтрольно гуляли тысячи единиц неучтенного оружия, множились банды, терроризирующие местных жителей, с каждым днем увеличивалось число финансовых афер, делавших их обладателей миллионерами. И, наконец, после развала огромной страны по стране прокатился настоящий вал преступности. Вспыхнули вооруженные конфликты между Грузией и Осетией, Грузией и Абхазией, Молдавией и Приднестровьем. Между Азербайджаном и Арменией началась широкомасштабная война с применением танков, артиллерии и авиации. В Таджикистане трагическое гражданское противостояние унесло более ста тысяч жизней. В самой России полыхал северокавказский регион, где усиливалось противостояние между Осетией и Ингушетией, где функционировала не признающая российских законов и все более криминализирующаяся Чеченская республика, где практически раз в несколько месяцев террористы устраивали показательные захваты автобусов с заложниками — женщинами и детьми. В самой Москве, в Санкт-Петербурге, в других крупных городах заказные убийства стали обычным явлением, перестрелки между мафией уже никого не удивляли, а люди боялись выходить на улицы с наступлением сумерек. В Казани к тому времени сложилась своя специфическая ситуация, при которой рост детской преступности намного опережал рост общей преступности. Подростки, разделившиеся на самые настоящие банды, возглавляемыe порою опытными рецидивистамк, профессиональными грабителями, «ворами в законе», наводило ужас на улицах города.

С этим явлением безуспешно пытались бороться. В город перебрасывались крупные дополнительные силы органов внутренних дел, проводились плановые и внеплановые мероприятия, показательные процессы, рейды, облавы — но все было малоэффективно, преступность продолжала расти. К тому времени бывший старший лейтенант военной разведки, профессионально подготовленный и слишком много умевший, стал руководителем одной из caмыx дерзких и жестоких групп города, занимавшихся рэхетом и вымогательством.

Он разбогател, у него появился «мерседес», красивая подружка, большая пятикомнатная квартира в центре города, своя загородная дача, но его взгляд… — иногда, словно что-то вспоминая, во взгляде вспыхивала такая неистовая тоска, такое жуткое отчаяние, что видевшие его глаза спешили убраться, не попадаясь больше на его пути.

Черкасов начал пить. Он мог много выпить, тяжело хмелея, когда спиртное не снимает напряжения, а наоборот, превращает более или менее нормального человека в чудовище, готовое на любое преступление.

Как известно, сильное опьянение приводит к различным последствиям. Первое из них — «состояние веселия» — когда после принятия ненормального количества алкоголя человеку становится смешно глядеть на окружающий мир, его радует все вокруг, он задевает прохожих, веселится, как может.

Второе состояние — «тяжелого сна», когда огромная доза алкоголя бьет по нервам и разуму с такой силой, что человек просто выключается из норглальной жизнедеятельности, проваливаясь в тяжелый, почти мертвецкий сон. При таком воздействии спиртное действует, как удар молота.

И, наконец, третье состояние — самое страшное, когда человек превращается в зверя, неспособного нормально мыслить и осознавать свои действия. Когда тоска, обида, неустроенность, боль, помноженные на чудовищную дозу алкоголя, бьют по психике индивида и превращают его в одичавшее, захлебнувшееся в своей злобе животное.

Черкасов впадал обычно в третье состояние, при котором рядом с ним боялись появляться даже его ближайшие помощники, даже его симпатичная подружка. В пьяной ярости он мог убить любого, попавшегося на его пути, и это все хорошо знали.

Именно так и случилось однажды зимним вечером. Они привезли деньги, полученные от обираемого ими директора крупного мехового магазина, и решили отметить «выручку». Пили они долго, почти до утра. А затем, когда завязался ожесточенный, горячий спор, возникший, как обычно бывает, из пустяка, Черкасов в ярости убил двух самых близких своих ребят, буквально растерзав обоих. Правда, преступление так и не было раскрыто. Утром трупы ребят увезли «шестерки» Черкасова и все постарались забыть происшедшее. Но слухи об этом уже поползли по городу.

Спустя два месяца Черкасов был убит в одном из ресторанов, где он любил обедать со своей подружкой. Наемный киллер аккуратно прострелил ему висок, не оставив ни единого шанса. Слишком многие в Казани, да и в его собственной банде считали, что он становится неуправляемым. Только на кладбище вдруг вспомнили, что старший лейтенант Вячеслав Черкасов бывший офицер военной разведки, имеющий орден Красной Звезды и медали за войну в Афганистане.

На похороны Черкасова съехались многие «авторитеты» не только из Казани, но и из соседних городов. Приехали даже «гости» из Москвы. Его хоронили торжественно, по высшему разряду, словно в насмешку над его вечно неустроенным бытом, над его неудавшейся личной жизнью. И даже несли на подушечках его боевые награды. Среди провожавших Черкасова в последний путь не было его боевых товарищей, не было ветеранов афганской кампании. Он, изменивший их боевому братству, был чужим для своих и своим для чужих. Так его и похоронили — на элитарном казанском кладбище среди бывших партийных чиновников и видных деятелей прежнего режима.

А подружка его, успешно распродав все имущество, быстро исчезла из города. Некоторые говорили, что она переехала в столицу. На наследство никто не претендовал. Черкасов вырос в детдоме и у него не было ни родных, ни близких. Может, поэтому он всегда был таким отчаянно смелым и храбрым, выросший в детдомовских уличных драках, он не умел щадить себя.

Асанов узнал о его смерти случайно. На похоронах Черкасова присутствовал еще один бывший офицер, пожелавший остаться неузнанным. Он был уже известным киллером, но помнил своего кореша. Это был тот самый однорукий ветеран, дравшийся бок о бок с Черкасовым в киевском ресторане. Он знал последнюю просьбу Черкасова — сообщить о смерти последнего генералу Асанову.

Выросший без отца, без родителей Черкасов на всю жизнь сохранил любовь и уважение к строгому таджикскому офицеру, командовавшему их группой в Афганистане. Словно предчувствуя свою гибель, Черкасов попросил в одну из редких встреч своего друга об этом. У него не было никого на целом свете и он справедливо решил, что если его вспомнит такой человек, как Асанов, то ему будет просто легче лежать в земле. Так он и сказал своему товарищу.

Тот выполнил его просьбу, нашел генерала и все ему рассказал. Они пили в полном молчании за неудавшуюся жизнь Славика Черкасова, за его смерть, так счастливо избавившую этого человека от дальнейших мучений, за его страдания, столь обильно выпавшие на долю этого «казанского сироты».

 

IX

В нарушение всех правил, предусматривающих оставление дежурных по лагерю, Асанов и Семенов, замаскировав или закопав часть имущества, отправились за остальными офицерами. Идти налегке было значительно легче, и вскоре они уже соединились с группой Рахимова, которые смогли пройти к тому времени довольно большую часть пути, совершая на каждом отрезке два-три коротких перехода туда и обратно. Рахимов, Елагин и Борзунов с понятным волнением узнали о гибели майора Машкова. Особенно был огорчен капитан Борзунов, успевший довольно близко подружиться с погибшим офицером. К вечеру следующего дня они возвратились в лагерь. За время их отсутствия здесь побывали только птицы, чьи следы они сразу обнаружили. В этих горах вообще мало бывало случайных гостей или одиноких путников — здесь в одиночку просто нельзя было выжить.

Но от Падериной и Чон Дина не было никаких известий. По расчетам Асанова, двое офицеров, посланных в Зебак, уже давно должны были вернуться, но их все еще не было. Правда, они договорились, что контрольным сроком будут считать утро завтрашнего дня, когда исполнится ровно двое суток после их выхода из лагеря.

По плану операции после уточнения исходных данных и подтверждения полученных от связного сведений, они должны были выдвинуться к лагерю Нуруллы, в район Ишкашима и попытаться, на месте разобравшись с ситуацией, освободить полковника Кречетова. При этом план взаимодействия предусматривал и активные боевые действия группы Асанова, и скрытые, традиционные приемы военных разведчиков в боевых условиях.

Только Асанов знал, что их попытки должны быть лишь демонстрацией силы. И только его первый заместитель Рахимов имел маленький конверт, который он должен был вскрыть в случае смерти командира. Там были инструкции Рахимову, как действовать в подобной ситуации. В случае любой опасности Рахимов должен был уничтожить конверт. На время экспедиции оба офицера предпочли забыть о существовании этого конверта. Правда, сам Рахимов был бы чрезвычайно удивлен, узнай он, что в конверте стоит всего одна фраза «Бросайте все и прорывайтесь к границе любым способом». Секретность операции была такова, что ее не могли доверить даже подполковнику военной разведки, вручив ему запечатанный конверт. Только Асанов знал все подробности, и только он имел право принимать самостоятельные решения.

На следующее утро, так и не дождавшись своих офицеров, Асанов приказал готовиться Рахимову и Семенову. Последний не говорил на местных языках и должен был сыграть роль немого спутника отлично подготовленного Рахимова, очень похожего на местных пуштунов, словно он всю жизнь провел в пустынях Регистана. А вот якут Семенов мог сойти за киргиза или туркмена из западных областей страны.

Асанов понимал, как рискованно отправлять почти сразу за первой парой, вторую, но у него не было другого выхода. Потеряв еще двоих офицеров, его отряд просто не смог бы выполнить поставленную задачу силами пятерых человек и вынужден был ждать пока не объявятся Падерина и Чон Дин. А ждать не было времени. Риск состоял из того объяснения, что в небольшой городок сразу вслед за первой парой незнакомцев приходит вторая и уже это одно могло вызвать подозрения. Но В данном конкретном случае риск был оправдан еще и тем, что они привлекут к себе еще большее внимание, а это в конце концов было их главной задачей.

Рахимов, хорошо знавший местные обычаи, взял с собой длинный большой нож, которым обычно резали баранов. При необходимости его можно было использовать и как холодное оружие. У Семенова под халатом был прикреплен пистолет. Сам Рахимов обычно вешал пистолет на пояс, так как мешковатая куртка и широкий пояс, наматываемый прямо на нее, могли спрятать даже несколько пистолетов, делая их обладателя просто немного полнее.

Отправляя вторую пару, Асанов понимал, что это их последний шанс. Слишком непредсказуемым оказался их путь в эту небольшую долину. Слишком тяжелая дорога вела их в лагерь Нуруллы.

Глядя, как уходит еще одна пара, Асанов не находил себе места от беспокойства. Он, вообще не любивший подставлять своих людей, терять их, в тяжелых ситуациях всегда предпочитал не рисковать своими офицерами. А здесь в первой паре он даже отправил женщину. Именно поэтому он волновался сильнее обычного. Война — дело грязное и сугубо мужское. Женщины здесь не всегда на своем месте. От понимания этого делалось еще неспокойнее на душе. У обычных моджахедов еще можно было встретить благородство, жалость к побежденному, милосердие к пленным. У бандитов такие чувства начисто атрофировались. А у фанатиков Абу-Кадыра, озлобленных и неустроенных после изгнания из Таджикистана, вообще не было в правилах оставлять в живых пленных. После долгих издевательств им просто отрезали головы.

Рахимов и Семенов, немного задержались в лагере, где все ждали появления первой пары, пришли в Зебак, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, освещая непокорные горы и жилища горцев. В самом городке было спокойно. Они сразу направились в местную чайхану, как и подобает путникам после нелегкого пути.

В ней почти не было посетителей, за исключением нескольких стариков. Рыжий, краснобородый чайханщик принес им чай и сразу удалился. Здесь платили любой валютой, какую имел посетитель. Можно было заплатить китайскими юанями или американскими долларами, принимали российские и даже таджикские рубли, пакистанские рупии и иранские тумены. Не верили только в местные афгани, совершенно обесцененные и не принимаемые нигде.

Рахимов, как и подобает гостю из западных областей страны, заплатил за чай иранскими туменами. Лишь получив плату, хозяин немного смягчился и спросил:

— Откуда ты пришел?

— Издалека. Мы совершили паломничество в Мешхед, а теперь собираемся перейти границу и найти наши семьи в Пакистане. Они убежали туда еще во время войны, пять лет назад.

Лицо краснобородого просветлело.

— Значит, вы теперь настоящие мешеди, — восторженно воскликнул он, — приветствую вас в своем доме.

Рахимов не ошибся. Рыжеватый хазареец, так обильно окрашивающий свою бороду красной хной, был ревностным сторонником шиитского направления в мусульманской религии. И паломничество в Мешхед воспринимал как деяние, достойное настоящего мусульманина.

Как известно, мусульмане-шииты живут в основном в Иране и Азербайджане. Они также встречаются в Афганистане, Ираке, Таджикистане. Большая часть мусульманского мира состоит из последователей суннитского направления и не столь, ортодоксальна, как шииты. Вместе с тем различные направления одной религии, как правило, не сталкивают людей друг с другом, не заставляют их искать разрешения спорных теологических вопросов на поле брани. Во время войны Ирана с Ираком население арабского Ирака более чем на половину состояло из мусульман-шиитов, что не мешало им вместе с последователями суннитского направления сражаться против своих единоверцев, иранских мусульман-шиитов.

Но среди шиитов встречаются и некоторые направления «красноголовых» или «краснобородых», которые откровенно не приемлют постулатов суннитов, считая их вероотступниками и узурпаторами. Именно такого фанатичного шиита и встретили Рахимов с Семеновым в маленькой чайхане Зебака.

— Мы совершили долгий, очень долгий путь, — медленно произнес Рахимов. Семенов, не понимавший, о чем они говорят, молча следил за жестами и взглядами Рахимова.

— А почему молчит твой достопочтимый мешеди-друг? — спросил хозяин чайханы, кивая в сторону Семенова.

— Он немой, — быстро ответил. Рахимов, — Аллах лищил его речи, когда он увидел все зверства «шурави», еще десять лет назад.

— Да будь они прокляты, безбожники, — гневно сказал хозяин чайханы, — и все их слуги в нашей стране.

— У вас в городе тоже были такие? — осторожно спросил Рахимов.

— Были, — мрачно сообщил «краснобородый», — но теперь уже нет. После того как здесь появились люди Абу-Кадыра, да сохранится его жизнь на многие годы, все предатели и сомневавшиеся бежали отсюда. А остальные были вырезаны за одну ночь.

— Так нужно поступать со всеми отступниками, — горячо воскликнул Рахимов, — и только тогда мы очистим наши горы и нашу землю.

Его собеседник растрогался.

— Будь моим гостем, — сказал он, — мой дом — это; вой дом. Оставайся, отдохни у меня. Пусть и мои дети посмотрят на мусульманина, прошедшего такой долгий путь из Мешхеда до нашего Зебака.

— Благодарю тебя, добрый человек. А в самом городе спокойно?

— Сейчас да. Вокруг города ходят два крупных отряда. Один Нуруллы, да будь он проклят Аллахом. Другой Алимурата, которого я тоже не особенно люблю. Они забирают наших лошадей и коз, отбирают продовольствие, иногда даже стреляют в городе. У этих людей нет ничего святого. Они не верят ни в Аллаха, ни в совесть. Этих интересуют только деньги.

— Их у меня почти нет, — с улыбкой поспешил заметить Рахимов, — поэтому они не будут останавливать бедных паломников.

— Возьми обратно свои деньги, — протянул тумены хозяин чайханы, — здесь сегодня ты мой гость.

— Спасибо тебе, добрый человек. Но мы не можем остаться. Наш путь очень долог и утомителен. И впереди нас ждут новые дороги, — сказал традиционную фразу Рахимов.

— Тогда, останься пообедать, — предложил «краснобородый».

Рахимов, кивнув, вынужден был согласиться. Семенов внимательно следил за интонациями говоривших, не расслабляясь ни на секунду.

За обильным обедом хозяин чайханы подробно расспрашивал о Мешхеде, о его мечетях и улицах. Рахимов, действительно дважды бывавший в Мешхеде, довольно обстоятельно рассказывал обо всем, создавая у собеседника полное впечатление своей информированностью и знаниями.

Вместе с тем он постоянно мучился отсутствием информации в городе о Падериной и Чон Дине. Наконец он осторожно спросил об этом хозяина дома.

— Скажи мне, благословенный и щедрый хозяин, не появлялась ли здесь супружеская пара из Кандагара, которые вместе с нами совершали паломничество, а теперь шли впереди нас в Карачи.

— Нет, — удивленно вытаращил глаза «краснобородый», — я никогда не слышал о них. Но если ты хочешь, я пошлю своего мальчишку в караван-сарай, пусть узнает, не было ли здесь еще одного мешеди.

Караван-сарай в таких местах заменяли гостиницы и рестораны, предоставляя весь комплекс услуг.

— Не нужно, — торопливо отозвался Рахимов, — мы не хотим более тебя утруждать. Благодарим за твое угощение, щедрость, гостеприимство. Пусть Аллах пошлет твоему дому счастье и процветание.

— И тебе желаю счастья и твоей семье. Твоему дому, — приложил руку к сердцу «краснобородый», — пусть твой путь будет легким, да не устанут твои ноги, да будет ясной твоя голова. — Они еще долго говорили друг другу цветастые восточные выражения, пока, наконец, Рахимов не попрощался окончательно и, кивнув Семенову, заторопился на торговую улицу.

В результате осторожных расспросов он уже знал, где примерно находится эта улица, где находится лавка Али-Рахмана и как ее можно найти.

Полуденное солнце, не столь жаркое, как внизу, в пустынях и на равнинах, все равно пригревало довольно сильно, и Рахимов чувствовал, как потеет в своей подбитой верблюжьей шерстью толстой куртке.

На торговой улице было пусто и только большие жирные мухи садились на разрезанное баранье мясо. Стоявший около него равнодушный мясник даже не посмотрел в сторону подходивших незнакомцев. Равнодушие и гостеприимство были основными чертами горцев в этой части страны. Если путник просил о помощи, любой хозяин дома готов был разорваться на тысячу мелких кусочков, но услужить гостю. Однако, если гость по каким-либо причинам не хотел разговаривать или рассказывать о себе, горец никогда не настаивал, считая, что подобное поведение противоречит традиционной сдержанности чувств, и оставался равнодушным, безучастным к любым проявлениям чудачества своих гостей. После того как Рахимов подошел совсем близко, он наконец повернул голову.

— Салам аллейкум, — приветствовал его Рахимов.

— Вааллейкума салам, — сдержанно ответил мясник, — что тебе нужно?

В традиционном восточном приветствии были заложены слова: «Привет тебе во имя Аллаха» н ответ бывал приблизительно такой же «И тебе привез именем Аллаха».

— Я ищу мужчину с женщиной. Они, как и мы, совершали паломничество в славный город Мешхед.

На этот раз он ошибся. Мясник оказался суннитом. Он разозлился, и, не теряя достоинства, спросил:

— Какие мужчина и женщина? Я не видел здесь таких. И не знаю, о ком ты спрашиваешь. Иди с миром.

— Благодарю тебя. Удачи тебе.

— А тебе счастливой дороги. Легкой и удобной.

Рахимов улыбнулся. Пышные восточные выражения были нормальными словами при общении. Так, например, турки при прощании говорили человеку дословно: «Счастливого тебе пути. Смейся, смейся», то есть в смысле «радуйся, радуйся» — чтобы ты всегда только радовался на этом пути.

В лавке Али-Рахмана были закрыты все окна и двери. Рахимов огляделся. Все было спокойно. Он осторожно постучал. Стояла по-прежнему тишина. Семенов оглянулся. Рахимов постучал сильнее. По-прежнему никто не отзывался. Тогда он принял решение и совсем несильно толкнул дверь. Она поддалась. Он огляделся вокруг и вошел внутрь. Здесь было довольно темно, но некоторые товары — чай, гранатовый сок в бутылках, крупа, просо стояли по-прежнему на окружавших его полках. Он осмотрелся и увидел еще одну дверь.

Осмотрелся еще раз. Достал свой пистолет и шагнул внутрь. Снаружи Семенов увидев, что Рахимов зашел внутрь, подобрался поближе к дверям, чтобы прикрыть подполковника в случае его внезапного отхода.

Рахимову не нравилась в этой лавке какая-то подозрительная тишина. Он вошел в другую комнату и увидел сразу несколько больших мешков, коробки с сахаром. Здесь был своеобразный склад вещей Али-Рахмана. Но нигде не было ни самого хозяина, ни его помощников. А лавка была открыта. Это сильно тревожило Рахимова. Он уже собирался уходить, когда внезапно увидел чью-то свесившуюся руку из-под одного из мешков.

Быстро подбежав, он оттащил мешок. Один, второй, третий. И увидел труп лежащего на полу человека.

 

Х

Воспоминания. Капитан Игорь Рудницкий

Летом восемьдесят четвертого уже значительно окрепшие и хорошо вооруженные отряды моджахедов решили начать широкомасштабную войну против нечестивых «шурави», вторгнувшихся в их страну, и собственных предателей, стоявших у власти в Кабуле. Многие племена, получив современное стрелковое оружие, мигрировали через границу для участия в вооруженной борьбе против неверных. В ответ правительство Афганистана объявило всеобщую мобилизацию, еще более четко поляризуя и без того расколотое на два враждебных лагеря афганское общество. Со стороны Пакистана по всей восточной и южной зоне страны началось широко разрекламированное освободительное движение афганских моджахедов. Правда, выяснилась странная особенность племенного движения. Освободив свою собственную территорию, а еще чаще, захватив ее без единого выстрела, племя в дальнейшем участие в боевых действиях не принимало, предпочитая контролировать лишь собственный участок, и без того всегда принадлежащий этому племени.

В столицах западных государств с ужасом осознали, что рассчитывать на племенные объединения не приходится. Здесь еще сохранялись почти патриархальные отношения.

Зато отряды, дейсвовавшие в западных областях Афганистана и сформированные на принципах исламского единства и борьбы с безбожниками, были более мобильными и целеустремленными. Американские специалисты из Лэнгли скрепя сердце вынуждены были пойти на установление контактов с проирански настроенными фундаменталистами и их лидерами, чтобы наладить более четкую координацию действий. К тому времени Президент Рейган, ведущий избирательную капанию против демократов, вновь заявлял о своей полной решимости бороться против империи зла. Вообще в свой первый президентский срок официальных контактов с советскими лидерами Рейган не имел. Здесь сказались не только идеологические мотивы. Скорее, это была область чистой физиологии, при которой престарелые генеральные секретари ЦК КПСС занимали этот пост уже будучи смертельно больными людьми и довольно быстро угасали. Так, в течение менее чем трех лет страна потеряла сразу трех лидеров. Сначала умер в ноябре восемьдесят второго Леонид Брежнев, уже сильно сдавший в последние годы и практически отошедший от руководства страной. Казалось, что расчетливый Андропов, пришедший к власти, удержится на своем посту еще добрый десяток лет. Но болезни не щадили лидеров империи. Словно сама смерть, вселившаяся в Политбюро, не хотела уходить оттуда, пока не истребила почти половину ее членов брежневского призыва.

Андропов честно проработал лишь полгода. На большее его не хватило, и он попал в больницу, откуда пытался руководить одной шестой частью света и ее сателлитами. Но в марте восемьдесят четвертого его силы окончательно угасли и следующим лидером стал абсолютно беспомощный Константин Черненко. Этот не смог даже произнести слова благодарности по поводу его избрания. Тогда многие западные телекомпании, газеты и журналы, показывая Горбачева, заявили, что следующим лидером страны, очевидно, станет молодой политик. На фоне семидесятилетних старцев пятидесятитрехлетний секретарь ЦК КПСС действительно выглядел на удивление молодым.

Этого события пришлось ждать не так долго, ровно год. Когда умер Черненко, стало ясно, что с практикой назначения престарелых лидеров страны нужно кончать. Следующим по очереди с удовольствием стал бы Гришин, московский глава и многолетний член Политбюро. Но тут решительно вмешался патриарх советской политики Андрей Громыко. Понимая, какое впечатление производят частые смерти лидеров страны, какой сильный удар наносится по престижу всего социалистического лагеря, как дискредитируется сама идея безальтернативных «единогласных» выдвижений на Пленумах ЦК КПСС, Громыко решительно встал на сторону Горбачева. История хранит молчание по поводу того, была ли какая-нибудь тайная договоренность между Горбачевым и Громыко, хотя оба политика это впоследствии отрицали, но мы можем судить лишь по очевидным фактам.

Именно Громыко заявил на Политбюро, что не видит альтернативы Горбачеву. Именно он выступил с этим предложением на Пленуме ЦК КПСС. И именно он почти сразу стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР. В нарушение всех традиций последних лет, когда Генеральный секретарь сразу избирался Председателем Президиума, Горбачев уступил это место Громыко, заявив, что считает нужным сосредоточиться на партийной работе. Чего здесь было больше — политиканства, фарисейства или тонкого расчета?

Заседание Политбюро было проведено с таким расчетом, чтобы на него не попал один из самых влиятельных его членов, активно поддерживающей Гришина лидер самой большой Коммунистической партии в СССР, глава украинских коммунистов Щербицкий. Громыко не дал слово и Романову, также активно поддерживающему Гришина. Зато андроповская команда в Политбюро считала, что Горбачев будет проводить курс с опорой на их мнение.

Это была последняя попытка «брежневской команды» вновь провести своего человека. Тихонов, Кунаев, Романов, Гришин, Соломенцев — очень рассчитывали на поддержку Громыко, но тот неожиданно переметнулся на сторону Горбачева. В свою очередь, Михаила Горбачева поддержали и бывшие сторонники Андропова — генералы КГБ Алиев и Чебриков, бывший посол на Кубе, имевший довольно тесные связи с андроповской командой Воротникова, и, наконец, молодой секретарь ЦК КПСС Николай Рыжков. Поняв, что сопротивление бессмысленно, «ветераны» Политбюро вынужденно поддерживали выдвижение Горбачева.

Они еще не знали, что готовит им это избрание, а если бы и знали, то ни за что не поверили бы. Горбачев постепенно сдаст их всех, отказываясь сначала от ветеранов, затем от слишком одиозных, по его мнению, союзников, затем от друзей, так горячо поддержавших его назначение. Что-то в этом человеке было такое, обрекающее его на вечное одиночество и предательство.

Сам, терявший своих друзей и единомышленников, сдающий их по мере необходимости, он в итоге оказался совсем один, когда от него отказались его ближайшие сподвижники. Может, это был закономерный итог всей его карьеры. А может, отказ от собственных принципов, когда он молчаливо разрешил запрет Коммунистической партии, собственно и сделавшей его карьеру, стал его личной трагедией — политика и человека, никогда не имевшего собственных принципов и в конце концов разбившего всех своих идолов.

Но до апрельского Пленума ЦК КПСС, до избрания Горбачева в марте восемьдесят пятого, был еще один год, когда Асанов и Рудницкий оказались у небольшого городка Кохсан, на западе страны. Расположенный почти на границе с Ираном; городок имел очень важное стратегическое значение, так как через него проходила главная магистраль, соединяющая афганский город Герат, являющийся вторым по значению центром Афганистана, с иранским городом Мешхедом — своеобразным центром шиитского движения во всем мире. Посетивший Мекку паломник считался среди мусульман — хаджи. Посетивший Кербелу назывался каблеи. А правоверный, совершивший паломничество в Мешхед, становился мешеди. Кроме того, мимо Кохсана проходила довольно развитая в судоходном отношении река Герируд, собственно и являвшаяся границей между Ираном и Афганистаном.

Именно поэтому советское командование проявляло такой повышенный интерес к этому пограничному городу. Именно поэтому в момент общей концентрации всех сил афганской оппозиции и их мощного наступления в этот город были командированы офицеры военной разведки — Акбар Асанов и Игорь Рудницкий.

Капитан Рудницкий был представителем известной офицерской семьи Рудницких. Его отец — генерал-майор Петр Васильевич Рудницкий был офицером Генерального Штаба. Старший брат — полковник Александр Петрович Рудницкий командовал полком в Западной группе войск в Германии.

Многие журналисты будут потом отмечать, что в Афганистане не сражались дети известных политиков и генералов, партийных чиновников и дипломатов. И это тоже не вся правда. Конечно, среди солдат действительно было мало детей генералов и дипломатов, но вовсе не потому, что все они уклонялись от призыва или считали войну в Афганистане недостойным делом. Просто многие из них, имея значительно лучшие стартовые условия, мощную поддержку родителей, поступали в престижные, элитарные вузы страны и таким образом избегали воинского призыва. Позднее, когда было принято решение брать и студентов (кстати, решение непродуманное и вредное), охотников поступать в высшие учебные заведения значительно поубавилось. Студенческий билет уже не был освобождением от армии.

Что касается детей чиновников и генералов, ставших офицерами, то они в большинстве своем ясно представляли себе свой воинский и офицерский долг. Почти никто из них, за редким исключением, не отказывался от командировки в Афганистан. Никто из этих молодых офицеров не пытался спрятаться за спинy своих высокопоставленных родителей. В восьмидесятые годы, смотря на продолжающийся застой в стране, понятие офицерской чести еще сохранялось. И капитан Рудницкий служил в группе Асанова наравне с другими офицерами, не требуя для себя никаких привилегий.

Они находились в городе только два дня, когда пришло сообщение о прорыве и движении крупных отрядов моджахедов по направлению к лежавшему на юге небольшому селению Тирпуль.

Из Кохсана в Тирпуль выехали два батальона бойцов народной армии и рота десантников, переброшенных сюда по приказу советского командования. В Кохсане осталось лишь несколько десятков бойцов народной армии и отделение советских солдат, охранявших узел связи. Тогда и пришло сообщение, что, перейдя реку на севере, на город движется еще один отряд.

Комендант города — бледный, с трясущимися губами рыхлый афганец — все пытался объяснить Асанову, что им нужно эвакуироваться, как можно быстрее. Несчастный афганец надеялся, что если в городе не будет «шурави», моджахеды ограничатся тем, что просто накажут несколько человек, служивших при прежнем режиме, не тронув при этом женщин и детей отступников.

Но Асанов уезжать не собирался. Более того, он знал, что в город из ближайших селений были эвакуированы семьи активистов Народно-демократической партии Афганистана, более трехсот человек. И если их оставить беззащитными, в тороде может произойти страшная резня.

Из оставшихся офицеров были лишь они двое — он и капитан Рудницкий. И еще отделение молодых, плохо обученных ребят во главе с сержантом. И тридцать бойцов народной армии, вообще не умевших нормально стрелять. А с севера шел отряд моджахедов, насчитывающий полтысячи человек. Решение нужно было принимать быстро. У него был только один час. Через час-полтора моджахеды должны ворваться в город. На их счастье в городе оставалось два тяжелых пулемета и несколько десятков гранатометов, лежавших на складе. Почти сорок минут Асанов объяснял солдатам-афганцам, что нужно делать. Еще десять минут ставил задачу отделению советских солдат. Пять минут ушло на разговор с Рудницким.

Игорь был кадровый офицер. Он давно понял замысел Асанова. Это был риск, но риск оправданный, при успешной реализации которого они внолне тдогли рассчитывать на успех.

План Асанова был достаточно прост. Моджахеды двигались с севера, со стороны реки. На холмах, прямо перед городом он устанавливал два пулемета. Рядом с каждым пулеметом для его поддержки и отражения нападения с тыла оставалось четверо солдат. А бойцы афганской народной армии должны были, обойдя приближавшихся моджахедов, ударить по их рядам справа, прижимая их к реке. Рельеф местности позволял афганским солдатам почти вплотную приблизиться к противнику и атаковать их сверху. Для этих целей он раздал солдатам гранатометы, подробно объяснив, как нужно атаковать. С ними он послал сержанта, надеясь на его выучку и боевой опыт.

А затем лично пошел к первому пулемету. За вторым лежая капитан Рудницкий. Конечно, они могли успеть уехать из города, спастись. И вообще это не дело офицеров военной разведки стрелять из пулеметов и вести огонь по наступающим отрядам оппозиции. Но оставлять женщин и детей Асанов не мог. Это противоречило его понятиям офицерской чести и его морали. Оставалось ждать нападения.

Крики атакующих они услышали еще до того, как содрогнулась земля под копытами пятисот отборных лошадей. Моджахеды шли в наступление, зная, что городок пуст, и уже предвкушая радость близкой расправы над отступниками. И в этот момент ударили пулеметы.

Первый строй атакующих смешался. Тяжелые пулеметы били прямо в скопление людей и лошадей. И почти каждый выстрел находил свою цель. Понадобилось минут пять, пока моджахеды сообразили, что нужно менять тактику, иначе эти два пулемета просто перебьют их всех. Они начали спешно обходить холмы, оставили лошадей, пытаясь атаковать пулеметчиков сразу со всех сторон.

Но вскоре к ужасу и растерянности противника выяснилось, что пулеметы имели неплохой круговое обзор, а приданные в качестве боевого охранения автоматчики просто не подпускали никого, давая возможность пулеметчикам переносить огонь на другие цели в своем тылу.

Бой шел уже полчаса и наступавшие потеряли более ста человек убитыми и ранеными. Только тогда они наконец отказались штурмовать эти холмы и, установив сразу несколько минометов, начали методичный обстрел ближайших холмов. Но было уже поздно. Внезапно по их отряду ударили сразу несколько гранатометчиков. Затем еще один дружный залп и противник дрогнул. Взрывы гранат слышались повсюду. Особенно удачным было попадание в кучу лошадей, когда испуганные кони начали разбегаться во все стороны, усиливая и без того царившую неразбериху. Воодушевленные бойцы народной армии, несмотря на явное превосходстве противника в живой силе, так увлеклись, что даже перешли в атаку, и сержанту с трудом удалось остановить свой маленький отряд.

В общей сложности в этом сражении у Кохсана противник потерял более двух сотен своих людей. Остальные трусливо бежали, уже не преследуемые никем. Асанов, встревоженный молчанием второго пулемета при отступлении противника, лично поднялся на холм и с горечью обнаружил погибшего Игоря, разорванного прямым попаданием вражеской мины.

А еще через три часа к городу подошли наконец посланные сюда моторизованные части советских войск. Если не считать убитого капитана, Асанову и его людям удалось одержать действительно впечатляющую победу. Был разгромлен мобильный отряд моджахедов, насчитывающий пятьсот сабель. При этом потери составляли пять человек убитыми и семнадцать ранеными. Но среди убитых был капитан Игорь Рудницкий и это делало саму победу горькой и тяжелой.

Собравшиеся на площади люда видели, как грузили в БМП тело погибшего офицера. Многие из женщин понимали, что убитый по существу спас их от надругательства и расправы моджахедов. Но Восток имеет свои обычаи и свои традиции. К убитому не подошел ни один человек.

Никто не сказал ни единого слова. Только молча провожали убитого «шурави». Тело капитана Игоря Рудницкого было отправлено на родину, в Москву. По обычаю, гроб был доставлен закрытым, дабы мать или другие близкие не могли увидеть разорванных внутренностей капитана.

Позже в Афганистан приехал отец Игоря. Разыскав Асанова, он попросил рассказать того о последнем бое своего сына. Акбар честно рассказал все, не утаив ни единой подробности.

Генерал слушал молча, с опухшим, осунувшимся лицом. Но в его глазах, тяжелых и печальных, Асанов все-таки заметил гордость. В офицерской, потомственной семье военных считали за честь умереть за родину, выполняя свой долг. Тяжелое, страшное горе отца могло хоть как-то смягчить лишь то обстоятельство, что его сын умер, как настоящий офицер, как герой.

Спустя два месяца был опубликован Указ о присвоении званий Героев Советского Союза — майору Асанову и капитану Рудницкому (посмертно). Много лет спустя, слушая иногда рассуждения никогда не бывавших на войне демагогов, называвших павших ребят в Афганистане оккупантами и интервентами, Асанов вспоминал глаза генерала Рудницкого. Его боль и его гордость за сына. И понимал, что никто в целом мире не сможет ему доказать, что честное выполнение своего воинского долга всего лишь участие в преступной авантюре, а смерть офицера на поле брани — досадная случайность оккупационной политики неразумного командования. Для этого все павшие в Афганистане оставались героями. Независимо от причин, втянувших страну в эту войну. Навечно.