Том 8. Стихотворения. Рассказы

Сологуб Федор Кузьмич

В восьмом (дополнительном) томе Собрания сочинений Федора Сологуба (1863–1927) завершается публикация поэтического наследия классика Серебряного века. Впервые представлены все стихотворения, вошедшие в последний том «Очарования земли» из его прижизненных Собраний, а также новые тексты из восьми сборников 1915–1923 гг. В том включены также книги рассказов писателя «Ярый год» и «Сочтенные дни».

 

Очарования земли (1913)

 

Посвящение

Неизвестность, неизбежность, вот где лучший сок времен. Ходишь, ходишь по дорогам, вещей тайной окружен. Смотришь в домы, смотришь в лица, смотришь в души и в сердца. Петли мудрых сетей вяжешь, вяжешь, вяжешь без конца. Вот на мир накинул сети, вот и мир уж весь пленен. И никто не спросит мудрый: — «Хитрый путник, кто же он?» Неизбежность утомила, мудрость молится Отцу, Петли вьются туже, туже, путь мой клонится к концу. Выпит вылит без остатка сладкий, терпкий яд времен. Мир в сетях, но что ж мне в мире? сердце просится в полон. Сердце жаждет милой дамы с смуглой бледностью в лице, И несет ей мудрый странник зелень камень на кольце. Этот камень тайной слова, тайной лет заворожен И спасает он от злого навождения времен.

9 января 1914 г. Вагон. Порхов — Подсевы.

 

Триолеты

 

Земля родная

 

«Какая нежная интимность…»

Какая нежная интимность — Туман, приникнувший к земле! Чуть слышны плески на весле. Какая нежная интимность! Но чей призыв, и чья взаимность? Кому хвала, земле иль мгле? Какая нежная интимность — Туман, приникнувший к земле!

5 марта 1913 г. Минск — Вильна.

 

«Любите, люди, землю, — землю…»

Любите, люди, землю, — землю В зеленой тайне влажных трав. Веленью тайному я внемлю: — Любите, люди, землю, — землю И сладость всех ее отрав! — Земной и темный, все приемлю. Любите, люди, землю — землю В зеленой тайне влажных трав.

5 марта 1913 г. Минск — Вильна.

 

«3емля докучная и злая…»

Земля докучная и злая, Но все же мне родная мать! Люблю тебя, о мать немая, Земля докучная и злая! Как сладко землю обнимать, К ней приникая в чарах мая! Земля докучная и злая, Но все же мне родная мать!

5 марта 1913 Минск — Вильна

 

«Земной, желанный сердцу рай…»

Земной, желанный сердцу рай К тоскующим приник равнинам. В моей земле не умирай, Земной, желанный сердцу рай! Весь мир зажгу огнем единым, И запылает мглистый край. Земной, желанный сердцу рай К тоскующим приник равнинам.

5 марта 1913 г. Минск — Вильна.

 

«Еще в полях белеет снег…»

Еще в полях белеет снег, А воды уж весной бегут, И рифмы звонкие влекут. Еще в полях белеет снег, Пророчество небесных нег, А очи Змея сладко жгут. Еще в полях белеет снег, А воды уж весной бегут.

6 марта 1913 г. Вильна — Харьнов.

 

«Как ни грозит нам рок суровый…»

Как ни грозит нам рок суровый, Но снова вспаханы поля И всходы вновь дает земля. Как ни грозит нам рок суровый, Но всюду знаки жизни новой И взлет свободный, без руля. Как ни грозит нам рок суровый, Но снова вспаханы поля.

9 марта 1913 Нижнеднепровск — Екатеринослав

 

«Природа учится у нас…»

Природа учится у нас, Мы у нее учиться рады. Меж ней и нами нет преграды. Природа учится у нас, И каждый день, и каждый час Полны зиждительной отрады. Природа учится у нас, Мы у нее учиться рады.

9 марта 1913 г. Екатеринослав.

 

«Вздыхает под ногами мох…»

Вздыхает под ногами мох, Дрожат березки нежно, томно, Закрылся лес туманом скромно, И только лес, и только мох, И песня — стон, и слово — вздох. Земля — мираж, и небо темно. О, милый лес! О, нежный мох! Березки, трепетные томно!

15 апреля 1918 Тосно — Петербург

 

«Сердце дрогнуло от радости…»

Сердце дрогнуло от радости. Снова север, снова дождь, Снова нежен мох и тощ, — И уныние до радости, И томление до сладости, И мечтанья тихих рощ, И дрожит душа от радости, — Милый север! Милый дождь!

18 апреля 1913 Тосно — Петербург

 

«Воздух, пестрый от дождя…»

Воздух, пестрый от дождя, Снова мил и снова свеж. Ножки детские потешь Мелким брызганьем дождя. Дождь, над рощею пройдя, Тень укромную разнежь. После вешнего дождя Воздух снова мил и свеж.

3 мая 1913 г. Венден — Вольмар.

 

«Милая прохлада, — мгла среди полей…»

Милая прохлада, — мгла среди полей. За оградой сада сладостный покой. Что-ж еще нам надо в тишине такой! Подышать ты радо, небо, мглой полей, Но в мою прохладу молний не пролей, Не нарушь услады, — грезы над рекой. Так мила прохлада мглы среди полей! Так в ограде сада сладостен покой!

24 июня 1913 г. Тюрсель — Тойла.

 

«Рудо-желтый и багряный…»

Рудо-желтый и багряный, Под моим окошком клен Знойным летом утомлен. Рудо-желтый и багряный, Он ликует, солнцем пьяный, Буйным вихрем охмелен. Рудо-желтый и багряный, Осень празднует мой клен.

6 сентября 1913 Тойла

 

«Тихо, тихо над прадедовским прудом…»

Тихо, тихо над прадедовским прудом. Зарастай зеленой тиной, старый пруд! Ни Наталка, ни Одарка не придут, Не споют унывной песни над прудом. Сестры милые покинули свой дом, И в холодном, темном городе живут. Их мечты уже не вьются над прудом. Зарастай же темной тиной, старый пруд.

8 октября 1913 г. Гомель, над Сожем.

 

«Каждый год я болен в декабре…»

Каждый год я болен в декабре, Не умею я без солнца жить. Я устал бессонно ворожить И склоняюсь к смерти в декабре, — Зрелый колос, в демонской игре Дерзко брошенный среди межи. Тьма меня погубит в декабре. В декабре я перестану жить.

4 ноября 1913

 

Радость дорог

 

«Один в полях моих иду…»

Один в полях моих иду. Земля и я, и нет иного. Все первозданно ясно снова. Один в полях моих иду Я, зажигающий звезду В просторе неба голубого. Один в полях моих иду. Земля и я, и нет иного.

5 марта 1913 Минск — Вильна

 

«Лежу в траве на берегу…»

Лежу в траве на берегу Ночной реки и слышу плески. Пройдя поля и перелески, Лежу в траве на берегу. На отуманенном лугу Зеленые мерцают блески. Лежу в траве на берегу Ночной реки и слышу плески.

5 марты 1913 Минск — Вильна

 

«Печальный аромат болот…»

Печальный аромат болот Пророчит радости иные, Быть может, злые и больные. Печальный аромат болот Отраду травную прольет В сердца усталые и злые. Печальный аромат болот Пророчит радости иные.

6 марта 1913 г. Новобелица — Зябровка.

 

«Пройду над влагами болот…»

Пройду над влагами болот, Дыша их пряным ароматом. На скользком помосте досчатом Пройду над влагами болот, И у затворенных ворот С моим забытым встречусь братом. Пройду над влагами болот, Дыша их пряным ароматом.

6 марта 1913 г. Сновская — Низовка.

 

«Какая радость — по дорогам…»

Какая радость — по дорогам Стопами голыми идти И сумку легкую нести! Какая радость — по дорогам, В смиреньи благостном и строгом, Стихи певучие плести! Какая радость — по дорогам Стопами голыми идти!

10 марта 1918 Королевка — Александрия

 

«Теплый ветер веет мне в лицо…»

Теплый ветер веет мне в лицо, Солнце низко, вечер близко, Томен день, как одалиска. Ветер теплый веет мне в лицо. Жизни странной плоское кольцо Скоро сплющу в форме диска. Теплый ветер веет мне в лицо, Солнце низко, вечер близко.

10 марта 1913 г. Помошная.

 

«К безвестным, дивным достижениям…»

К безвестным, дивным достижениям Стремлюсь я в дали, юно-смел. К планетам чуждым я доспел, Стремясь к безвестным достижениям. Сверканьем, страстью и стремлением Воспламеню я мой удаль. К безвестным, дивным достижениям Стремлюсь я в дали, юно-смел.

24 марта 1913 г. Мелитополь — Ташенак.

 

«Что может быть лучше дороги лесной…»

Что может быть лучше дороги лесной В полуденной, нежно спасающей мгле! Свой дух притаился здесь в каждом стволе. Что может быть лучше дороги лесной, Особенно в полдень румяной, весной, Когда еще холод таится в земле! Что может быть лучше дороги лесной В спасающей, милой, полуденной мгле!

18 июня 1918 Тойла — Иеве. Дорога

 

Города

 

«Безумно злое упоенье…»

Безумно злое упоенье Вокзальных тусклых, пыльных зал, — Кто даль тебе его, вокзал, Все это злое упоенье? Кто в это дикое стремленье Звонки гремучие вонзал? Безумно злое упоенье Вокзальных тусклых, пыльных зал.

5 марта 1913 г. Вильна.

 

«По узким улицам гремит…»

По узким улицам гремит Разбито-гулкая коляска. Какая трепетная ласка По узким улицам гремит! Куда летит, куда спешит В пыли влекущаяся сказка? По узким улицам гремит Разбито-гулкая коляска.

5 марта 1913 г. Вильна.

 

«Люблю большие города..»

Люблю большие города С неумолкающим их гулом И с их пленительным разгулом. Люблю большие города, И пусть таится в них беда С холодным револьверным дулом, — Люблю большие города С неумолкающим их гулом.

5 марта 1913 г. Вильна.

 

«Разнообразность городов…»

Разнообразность городов Не достигает до предела. У всех людей такое-ж тело. Разнообразность городов Все-ж не творит людей-орлов, И все-ж мечты не захотела. Разнообразность городов Не достигает до предела.

9 марта 1913 г. Екатеринослав.

 

«Во внутреннем дворе отеля…»

Во внутреннем дворе отеля Фонтан мечтательный журчал. Печальный юноша мечтал На внутреннем дворе отеля. Амур с фонтана, метко целя, Ему стрелою угрожал. Во внутреннем дворе отеля Фонтан мечтательный журчал.

12 марта 1913 г. Одесса. Лондонская гостиница.

 

«По копейке четыре горшечка…»

По копейке четыре горшечка Я купил и в отель их несу, Чтобы хрупкую спрятать красу. По копейке четыре горшечка, Знак идиллий, в которых овечка Вместе с травкою щиплет росу. По копейке четыре горшечка Я купил и в отель их несу.

21 марта 1913 Полтава. Улицы

 

«По ступеням древней башни поднимаюсь выше, выше…»

По ступеням древней башни поднимаюсь выше, выше, Задыхаюсь на круженьи сзади ветхих амбразур, Слышу шелест легких юбок торопливых, милых дур, По источенным ступеням узкой щелью, выше, выше, Лишь затем, чтоб на минуту стать на доски новой крыши, Где над рыцарскою залой обвалился абажур, — Вот зачем я, задыхаясь, поднимаюсь выше, выше, Выше кровель, выше храмов, выше мертвых амбразур.

3 мая 1913 г. Венден.

 

«Либава, Либава, товарная душа…»

Либава, Либава, товарная душа! Воздвигла ты стены пленительных вилл, Но дух твой, Либава, товар задавил. Либава, Либава, товарная душа! Живешь ты тревожно, разбогатеть спеша, Но кислый дух скуки гнездо в тебе свил. Либава, Либава, товарная душа! Зачем тебе стены пленительных вилл?

10 октября 1913 Кременчуг

 

«Каменные домики, в три окошка каждый…»

Каменные домики, в три окошка каждый, Вы спокойно-радостны, что вам пожелать! Ваших тихих пленников некуда послать. В этих милых домиках, в три окошка каждый, Разве есть томление с неизбывной жаждой? Все, что было пламенем, в вас теперь зола. Тихи, тихи домики, в три окошка каждый, Вам, спокойно-радостным, нечего желать.

7 декабря 1918 Елисаветград. Улицы

 

«Эта странная труппа актеров и актрис…»

Эта странная труппа актеров и актрис Ставит зачем-то пьесы одна другой хуже. Смотреть на них досадно, и жалко их вчуже. Взяли бы лучше в горничные этих актрис. Ведь из клюквы никто не сделает барбарис, И крокодилов никто не разведет в луже. В этом городе дела актеров и актрис, Хоть из кожи лез, пойдут все хуже и хуже.

1913 г.

 

«Отбросив навеки зеленые пятна от очков…»

Отбросив навеки зеленые пятна от очков, Проходит горбатый, богатый, почтенный господин. Калоши «Проводник» прилипают к скользкой глади льдин, И горбатый господин не разобьет своих очков, И не потрошить паденьем шаловливых дурачков, Из которых за ним уже давно бегает один, Залюбовавшись на зеленые пятна от очков, Которыми очень гордится горбатый господин.

1913 г.

 

«Яркий факел погребальный…»

Яркий факел погребальный Не задует снежный ветер. Хорошо огню на свете, Пусть он даже погребальный, Пусть его напев рыдальный На дороге вьюжной встретит. Яркий факел погребальный Не задует снежный ветер.

28 декабря 1913 г. Спб.

 

Земные небеса

 

«В небо ясное гляжу…»

В небо ясное гляжу, И душа моя взволнована, Дивной тайной зачарована. В небо ясное гляжу, — Сам ли звезды вывожу, Божья-ль тайна в них закована? В небо ясное гляжу, И душа моя взволнована.

6 марта 1913 г. Новобелица — Зябровка.

 

«Тонкий край свой месяц долу кажет…»

Тонкий край свой месяц долу кажет, Серебристо-алый на востоке. Неба сини все еще глубоки, Но уж край свой месяц долу кажет, И заря уж розы в полог вяжет, Чтоб напомнить о суровом сроке. Тонкий край свой месяц долу кажет, Серебристо-алый на востоке.

21 марта 1913 г. Лещиновка — Полтава.

 

«Душой росы, не выпитой пространством…»

Душой росы, не выпитой пространством, Дышал зеленый луг, улыбчив небесам. Душа моя во тьме влеклася по лесам, Упоена в безмерности пространством И в изменяемости постоянством, И я был весь, и снова был я в мире сам, Когда душой, не выпитой пространством, Зеленый луг дышал, улыбчив небесам.

14 июня 1913 г. Тойла — Иeвe. Дорога.

 

«Купол церкви, крест и небо…»

Купол церкви, крест и небо, И вокруг печаль полей, — Что спокойней и светлей Этой ясной жизни неба? И скажи мне, друг мой, где бы Возносилася святкой К благодатным тайнам неба Сказка легкая полей!

11 июля 1913 г. Нарва — Корф.

 

«По небесам идущий Бог…»

По небесам идущий Бог Опять показывает раны Своих пронзенных рук и ног. По небесам идущий Бог Опять в надземные туманы Колени дивных ног облек. По небесам идущий Бог Опять показывает раны.

17 ноября 1913 г. Москва.

 

Отравы

 

«Какое горькое питье…»

Какое горькое питье! Какая терпкая отрава! Любовь обманчива, как славя. Какое горькое питье! Всё, всё томление мое Ничтожно, тщетно и неправо. Какое горькое питье! Какая терпкая отрава!

6 марта 1913 Макошино. Вагон

 

«Отдыхая в теплой ванне…»

Отдыхая в теплой ванне, Кровь мою с водой смесить, Вены на руках открыть, И забыться в теплой ванне, — Что же может быть желанней? И о чем еще молить? Отдыхая в теплой ванне, Кровь мою с водой смесить.

7 марта 1913 г. Харьков.

 

«Какая смена настроений…»

Какая смена настроений! Какая дьявольская смесь! Пылаю там, и стыну здесь. Какая смена настроений, Успокоений и волнений! Весь кубок пестрой жизни, весь! Какая смена настроений! Какая дьявольская смесь!

8 марта 1913 г. Харьков.

 

«Надо жить с людьми чужими…»

Надо жить с людьми чужими, Только сам себе я свой, И, доколе я живой, Надо жить с людьми чужими, Ах, не все ль равно с какими! Уж таков мой рок земной, — Надо жить с людьми чужими, Только сам себе я свой.

10 марта 1918 Пятихатки — Королевка

 

«Лукавый хохот гнусных баб…»

Лукавый хохот гнусных баб Меня зарею ранней встретил. Смеются: — Что же ты не светел? — Лукавый хохот гнусных баб Напомнил мне, что, снова раб, Я непомерный путь наметил. Лукавый хохот гнусных баб Меня зарею ранней встретил.

11 марта 1913 г. Раздельная — Одесса.

 

«Сплетеньем роз венчайте милых жен…»

Сплетеньем роз венчайте милых жен, Но деве терзайте чаще и больнее, Чтоб дивы были строже и сильнее. Сплетеньем роз венчайте милых жен, — Трудами их союз наш освящен, А дивы волн лукавей и вольнее. Сплетеньем роз венчайте милых жен, А дев терзайте чаще и больнее.

12 марта 1913 г. Одесса.

 

«Себе я покупаю смерть…»

Себе я покупаю смерть, Как покупают апельсины. Вон там, во глубине долины, Моя уже таится смерть. Желта, худа она, как жердь, И вся из малярийной глины, — Покорно выбираю смерть, Как выбирают апельсины.

10 апреля 1913 г. Дорога из Батума на Зеленый Мыс.

 

«Ты пришла ко мне с набором…»

Ты пришла ко мне с набором Утомленно-сонных трав. Сок их сладок и лукав. Ты пришла ко мне с набором Трав, с нашептом, с наговором, С хитрой прелестью отрав. Ты пришла ко мне с набором Утомленно-сонных трав.

26 мая 1913 Тойла

 

«О, безмерная усталость…»

О, безмерная усталость! Пой на камнях, на дороге О любви, о светлом Боге, И зови, моя усталость, На людей Господню жалость. В несмолкающей тревоге Пой, безмерная усталость, И влекися по дороге.

26 мая 1913 г. Тойла.

 

«Ниву спелую волнуешь…»

Ниву спелую волнуешь, Сердце темное тревожишь, Но умчать с собой не можешь. Ты недвижное волнуешь, Ты стремленье знаменуешь, Но томленья только множишь. Неподвижное волнуешь, Утомленное тревожишь.

27 мая 1913 г. Тойла.

 

«Аллеею уродливых берез…»

Аллеею уродливых берез Мы шли вблизи сурового забора, Не заводя медлительного спора. Аллеею уродливых берез Вдоль колеи, где влекся грузный воз, Боясь чего-то, шли мы слишком скоро. Аллеею уродливых берез Был скучен путь вдоль темного забора.

2 июня 1913 г.

 

«В иных веках, в иной отчизне…»

В иных веках, в иной отчизне, О, если б столько людям я Дал чародейного питья! В иных веках, в иной отчизне Моей трудолюбивой жизни Дивился б строгий судия. В иных веках, в иной отчизне Как нежно славим был бы я!

5 июня 1918 Тойла

 

«Мои томительные дни…»

Мои томительные дни Омрачены жестокой бранью, Моих сограждан щедрой данью. Мои томительные дни — В ночи медлительной огни От ожиданий к увяданью. Мои томительные дни Россия омрачила бранью.

5 июня 1913 г. Тойла.

 

«Солнце, которому больно…»

— Солнце, которому больно! Что за нелепая ложь! Где ты на небе найдешь Солнце, которому больно? — Солнце, смеяться довольно! Если во мне ты поешь, Разве же поешь ты безбольно? Разве же боль эта — ложь?

5 июня 1913 г. Тойла.

 

«Ты сжег мою умильную красу…»

Ты сжег мою умильную красу, Жестокий лик пылающего бога, Но у меня цветов и красок много, И новую, багряную красу Я над листвой поблеклой вознесу, Чтоб не тужила гулкая дорога, И пусть мою умильную красу Сожгло пыланье яростного бога.

7 окт. 1913 г. Вильна — Минск.

 

«Ночь настала рано…»

Ночь настала рано. Рано, рано спать, — Но кого-ж распять, Чтоб наставший рано Ирак живая рана Стала колебаться Ночь настала рано. Рано, рано спать.

5 дек. 1913 г. Kиев — Жуляны.

 

Утешения

 

«Безгрешно всё, и всё смешно…»

Безгрешно всё, и всё смешно, И только я безумно грешен. Мой темный жребий роком взвешен. Безгрешно всё, и всё смешно. Вам, люди, всё разрешено, И каждый праведно утешен. Засмейтесь люди, — всё смешно, И даже я невинно грешен.

6 марта 1913 г. Макошино — Бондаревка.

 

«Я верю, верю, верю, верю…»

Я верю, верю, верю, верю В себя, в тебя, в мою звезду. От жизни ничего не жду, Но все же верю, верю, верю, Все в жизни верою измерю, И смело в темный путь иду. Я верю, верю, верю, верю В себя, в тебя, в мою звезду.

7 марта 1913 Харьков

 

«Увидишь мир многообразный…»

Увидишь мир многообразный И многоцветный, — и умри. В огнях и в зареве зари Приветствуй мир многообразный, Пройди чрез все его соблазны, На всех кострах его гори, Отвергни мир многообразный И многоцветный — и умри.

7 марта 1918 Харьков

 

«Что же ты знаешь об этом…»

Что же ты знаешь об этом, Бедное сердце мое? К смерти-ли это питье, — Что же ты знаешь об этом? Верь невозможным обетам. Чье же хотение, чье? Что же мы знаем об этом, Бедное сердце мое?

24 марта 1913 г. Юрицыно — Рыково.

 

«Где-то есть тропа мечтательная…»

Где-то есть тропа мечтательная. Правда в ней, а в жизни ложь. Только этим и живешь, Что светла тропа мечтательная. Только где же указательная К ней рука? — не разберешь. Где-то есть тропа мечтательная, — Как найти ее сквозь ложь?

31 марта 1913 г. Екатеринодар. Улицы.

 

«Ты гори, моя свеча…»

Ты гори, моя свеча, Вся сгорай ты без остатка, — Я тебя гасить не стану. Ты гори, моя свеча, — Свет твои мил мне или нет, Пусть кому-нибудь он светит. Догорай, моя свеча, Вся сгорай ты без остатка.

4 июня 1918 Тойла

 

«Благослови свиные хари…»

Благослови свиные хари, Шипенье змеей, укусы блох, — Добру и Злу создатель — Бог. Благослови все эти хари, Прости уродство всякой твари, И не тужи, что сам ты плох. Пускай тебя обстанут хари В шипеньи змей, в укусах блох.

10 июня 1913 г. Тойла.

 

«Если ты чего-нибудь захочешь…»

Если ты чего-нибудь захочешь, То с душой, желанья полной, тело Вместе брось в задуманное дело. Если ты чего-нибудь захочешь, То не жди, когда свой нож наточишь, И не жди, чтобы пора приспела. Нет, уж если ты чего захочешь, То с душою на конь брось и тело.

14 июня 1913 г. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Безумно осмеянной жизни…»

Безумно осмеянной жизни Свивается-ль, рвется ли нить, — Что можешь, что смеешь хранить В безумно-растоптанной жизни! Лишь власти не дай укоризне Страдающий лик отемнить, Свивается-ль, рвется ли нить Безумно-осмеянной жизни.

14 июня 1913 г. Тойла.

 

«Все мы, отвергнутые раем…»

Все мы, отвергнутые раем Или отвергнувшие рай, Переживаем хмельный май В согласии с забытым раем. Все то, чего уже не знаем, Мы вспоминаем невзначай, Мы все, отвергнутые раем Или отвергнувшие рай.

18 авг. 1913 г. Тойла.

 

«Моей свинцовой нищеты…»

Моей свинцовой нищеты Не устыжуся я нимало, Хотя бы глупым называла За неотвязность нищеты Меня гораздо чаще ты. Пускай судьба меня сковала, Моей свинцовой нищеты Не устыжуся я нимало.

31 авг, 1913 г. Тойла.

 

«Сверкайте, миги строгих дней…»

Сверкайте, миги строгих дней! Склонился я в железном иге. Да будут вместо жизни книги Наградою железных дней. Пусть режут тело мне больней Мои железные вериги. Сверкайте, миги стройных дней Покорен я в железном иге.

 

«Моя душа тверда как сталь…»

Моя душа тверда, как сталь. Она блестит, звенит и режет. Моих вериг железный скрежет Ничто перед тобою, сталь. Так пой же, пой, моя печаль, Как жизнь меня тоскою нежит. Моя душа тверда, как сталь. Она звенит, блестит и режет.

 

«Звенела кованная медь…»

Звенела кованная медь, Мой щит, холодное презренье, И на щит девиз: Терпенье. Звенела кованная медь, И зазвенит она и впредь В ответ на всякое гоненье. Звени же, кованная медь, Мой щит, холодное презренье.

1 сент. 1913 г. Тойла.

 

«Моя далекая, но сердцу близкая…»

Моя далекая, но сердцу близкая, Разлуку краткую прими легко, легко. Всё то, что тягостно, мелькает коротко, Поверь мне, милая, столь сердцу близкая. Научен опытом, по свету рыская, Я знаю — горькое от сердца далеко. Моя далекая, но сердцу близкая, Разлуку краткую прими легко, легко.

2 декабря 1913 Фастов — Кожанка. Вагон

 

Любовь земная

 

«Прижаться к милому плечу…»

Прижаться к милому плечу, И замереть в истоме сладкой. Поцеловать его украдкой, Прижавшись к милому плечу. Шепнуть лукавое: — Хочу! — И что ж останется загадкой? Прижаться к милому плечу, И замереть в истоме сладкой.

6 марта 1913 г. Вагон. Низовка — Мена.

 

«Я к ногам любимой брошу…»

Я к ногам любимой брошу Все державы и венцы, Отворю ей все дворцы. Я к ногам любимой брошу Соблазнительную ношу, — Всё, что могут дать творцы. Я к ногам любимой брошу Все державы и венцы.

8 апреля 1913 г. Батум.

 

«Только будь всегда простою…»

Только будь всегда простою, Как слова моих стихов. Я тебя любить готов, Только будь всегда простою, Будь обрызгана росою, Как сплетеньем жемчугов, Будь же, будь всегда простою, Как слова моих стихов!

11 апреля 1913 Евлах. Вагон

 

«В моём бессилии люби меня…»

В моем бессилии люби меня. Один нам путь, и жизнь одна и та же. Мое безумство манны райской слаще. Отвергнут я, но ты люби меня. Мой рдяный путь в метании огня, Архангелом зажженного на страже. В моем горении люби меня, — Нам путь один, нам жизнь одна и та же.

26 мая 1913 Тойла

 

«Ты только для меня. Таинственно отмечен…»

Ты только для меня. Таинственно отмечен Блистающий наш путь, и ярок наш удел. Кто скажет, что венец поэта потускнел? В веках тебе удел торжественный намечен, — Здесь верный наш союз несокрушимо вечен. Он выше суетных, земных, всегдашних дел. Ты только для меня. Торжественно намечен В веках наш яркий путь, и светел наш удал.

12 июня 1913 г. Тойла.

 

«Сила песни звонкой сотрясает тело птички…»

Сила песни звонкой сотрясает тело птички, Всё, от шейки вздутой и до кончика хвоста. В выраженьи страсти птичка радостно проста. Сила звонкой песни сотрясает тело птички, Потому что песня — чарованье переклички, В трепетаньи звуков воплощенная мечта. Сила нежной страсти сотрясает тело птички, Всё, от вздутой шеи и до кончика хвоста.

14 июня 1913 г. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Птичка — только канарейка, домик — только клетка…»

Птичка — только канарейка, домик — только клетка, Но учиться людям надо так любить и петь, В трепетаньи вольной песни так всегда гореть. Птичка — крошка канарейка, бедный домик — клетка Роковой предел стремлений — только чья-то сетка, Но любви, любви безмерной что капкан и сеть! Божья птичка — канарейка, птичий домик — клетка, Здесь учиться людям надо, как любить и петь.

14 июня 1913 г. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Рая не знаем, сгорая…»

Рая не знаем, сгорая. Радость — не наша игра. Радужны дол и гора, Рая ж не знаем, сгорая. Раяли птицы, играя, — Разве не птичья пора! Рая не знаем, сгорая. Радость — не наша игра.

13 июля 1913. Иeвe — Тойла. Дорога.

 

Дни

 

«День только к вечеру хорош…»

День только к вечеру хорош, Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти. Закону мудрому поверьте — День только к вечеру хорош. С утра уныние и ложь И копошащиеся черти. День только к вечеру хорош, Жизнь тем ясней, чем ближе к смерти.

7 марта 1918 Харьков

 

«Просыпаться утром рано…»

Просыпаться утром рано, Слушать пенье петуха, Позабыть, что жизнь лиха. Пробудившись утром рано, В час холодного тумана, День промедлить без греха И опять проснуться рано Под оранье петуха.

31 марта 1913 Екатеринодар. Улицы

 

«День золотистой пылью…»

День золотистой пылью Глаза туманит мне. Мир зыблется во сне, Явь заслоняя пылью, И к сладкому бессилью Клонясь, и к тишине. День золотистой пылью Глаза отводить мне.

5 июля 1913. Тойла.

 

«Не надо долгого веселья…»

Не надо долгого веселья, Лишь забавляющего лень. Пусть размышлений строгих тень Перемежает нам веселья. Тревожный праздник новоселья Пусть нам дарует каждый день. Отвергнем долгие веселья, Лишь забавляющие лень.

19 июля 1913. Тойла.

 

«С вами я, и это — праздник, потому что я — поэт…»

С вами я, и это — праздник, потому что я — поэт. Жизнь поэта — людям праздник, несказанно-сладкий дар. Смерть поэта — людям горе, разрушительный пожар. Что же нет цветов привета, если к вам идет поэт? Разве в песнях вам не виден разлитой пред вами свет? Или ваша дань поэту — только скучный гонорар? Перед вами открывает душу верную поэт. В песнях, в былях и в легендах — несказанно-сладкий дар.

2 августа 1913. Тойла.

 

«Вот так придешь и станешь на камнях над рекою…»

Вот так придешь и станешь на камнях над рекою, Глядишь, как удит рыбу эстонское дитя, Как воды льются, льются, журча и шелестя. Пласты лиловой глины нависли над рекою, А сердце, — сердце снова упоено тоскою, И бьется в берег жизни, тоской своей шутя. Стоишь, стоишь безмолвно над быстрою рекою, Где тихо струи плещет эстонское дитя.

7 августа 1913. Тойла.

 

«Откачнись, тоска моя, чудовище…»

Откачнись, тоска моя, чудовище, Не вались опять ко мне на грудь, Хоть недолго вдалеке побудь. Что ты хочешь, тяжкое чудовище? Отдал я тебе мое сокровище, Коротаю дни я как-нибудь. Откачнись, косматое чудовище, Не вались опять ко мне на грудь.

9 августа 1913. Тойла.

 

«Дошутился, доигрался, докатился до сугроба…»

Дошутился, доигрался, докатился до сугроба, Так в сугробе успокойся, и уж больше не шути. Из сугроба в мир широкий все заказаны пути. Доигрался, дошутился, докатился до сугроба, Так ни слава, и ни зависть, и ни ревность, и ни злоба Не помогут из сугроба в мир широкий уползти. Дошутился, доигрался, докатился до сугроба, Так в сугробе ляг спокойно, и уж больше не шути.

7 сент. 1913 г. Спб.

 

«У меня сто тысяч теней…»

У меня сто тысяч теней. С ними дни я коротал, И менять их не устал. Вереницу легких теней Я гирляндами цветений Всё по новому сплетал. У меня сто тысяч теней, С ними дни я коротал.

11 сент. 1913 г. Спб.

 

«Пройдут все эти дни, вся жизнь совьется наша…»

Пройдут все эти дни, вся жизнь совьется наша, Как мимолетный сон, как цепь мгновенных снов. Останется едва немного вещих слов, И только ими жизнь оправдана вся наша, Отравами земли наполненная чаша, Кой-как слепленная из радужных кусков. Истлеют наши дни, вся жизнь совьется наша, Как ладан из кадил, как дым недолгих снов,

7 декабря 1918 Елисаветград. Улицы

 

Земные просторы

 

«Прекрасный Днепр, хохлацкая река…»

Прекрасный Днепр, хохлацкая река, В себе ты взвесил много ила. В тебе былая дремлет сила, Широкий Днепр, хохлацкая река. Был прежних дней от яви далека, Былая песнь звучит уныло. Прекрасный Днепр, хохлацкая река, Несешь ты слишком много ила.

10 марта 1913 г. Вагон. Екатеринослав — Запорожье.

 

«Зеленая вода гнилого моря…»

Зеленая вода гнилого моря, Как отразится в ней высокая звезда? Такая тусклая и дряхлая вода, Зеленая вода гнилого моря, С мечтою красоты всегда упрямо споря, Она не вспыхнет блеском жизни никогда. Зеленая вода гнилого моря, Как отразится в ней высокая звезда?

24 марта 1913 г. Вагон. Сальково — Джимбулук.

 

«В полдень мертвенно-зеленый…»

В полдень мертвенно-зеленый Цвет воды без глубины, Как же ты в лучах луны Свистишь, мертвенно зеленый? Кто придет к тебе, влюбленный, В час лукавой тишины, О безумный, о зеленый Цвет воды без глубины?

24 марта 1913 г. Вагон. Джимбулук — Чонгар.

 

«Лиловый очерк снежных гор…»

Лиловый очерк снежных гор В тумане тонет на закате. Душа тоскует об утрате. Лиловый очерк снежных гор Замкнул пленительный простор Стеной в мечтательной палате. Лиловый очерк снежных гор В тумане тонет на закате.

8 апреля 1913 г. Вагон. Ланчхуты — Джуматы.

 

«Еще арба влечется здесь волами…»

Еще арба влечется здесь волами, Еще в пыли и в лужах долгий путь, Еще окрест томительная жуть, А в небе над арбами и волами, И над папахами, и над ослами Спешить Икар надкрылья развернуть, И пусть арба, влекомая волами, Проходит медленный и трудный путь.

11 апреля 1913 г. Вагон. Долляр — Шамхор.

 

«Веет ветер мне навстречу…»

Веет ветер мне навстречу, Вещий, вечный чародей. Он быстроте лошадей Веет, светлый, мне навстречу. Что ж ему противоречу Тусклой жизнью площадей? Веет ветер мне навстречу, Вековечный чародей.

2 июня 1913 г. Тойла — Иeвe.

 

«На него еще можно смотреть…»

На него еще можно смотреть, На дорогу не бросило теней. Поднялось чуть повыше растений, И дает на себя посмотреть, Как неяркая желтая медь. В облаках, в кудесах раздвоений, На него еще можно смотреть, От себя не отбросивши теней.

3 июня 1913 г. Орро — Тойла.

 

«Ну, что ж, вздымай свою вершину…»

Ну, что ж, вздымай свою вершину, Гордись пред нами, камень гор, — Я твой читаю приговор: Дожди, омывшие вершину, Творят на ней песок и глину, Потом смывают их, как сор. Так воздвигай свою вершину, Гордись, невечный камень гор.

5 июня 1913 г. Орро.

 

«Огонёк в лесной избушке…»

Огонёк в лесной избушке За деревьями мелькнул. Задымился росный луг. Огонек поник в тумане. Огороженная мглою, За холмом стоить луна. Огонек в лесной избушке За туманами потух.

11 июля 1913. Иеве — Тойла. Дорога.

 

«Долина пьет полночный холод…»

Долина пьет полночный холод. То с каплей меда райских сот, То с горькой пустотой высот, Долина пьет полночный холод. Долга печаль, и скучен голод, Тоска обыденных красот. Долина пьет полночный холод Тоской синеющих высот.

13 июля 1913. Иеве. Дорога.

 

«Земли смарагдовые блюда…»

Земли смарагдовые блюда И неба голубые чаши, Раскройте обаянья ваши. Земли смарагдовые блюда, Творите вновь за чудом чудо, Являйте мир светлый и краше, — Земли смарагдовые блюда И неба голубые чаши.

30 июля 1913. Тойла.

 

«Лежали груды мха на берегу морском…»

Лежали груды мха на берегу морском, Обрезки рыжих кос напоминая цветом. Белели гребни волн, и радостным приветом Гудел их шумный хор в веселии морском. Легко рассыпанным береговым песком Еще мы раз прошли, обрадованы светом, Вдыхая соль волны в дыхании морском, Любуясь этих мхов забавно рыжим цветом.

7 окт. 1913 г. Вагон. Вильна — Минск.

 

«Увидеть города и веси…»

Увидеть города и веси, Полей простор и неба блеск, Услышать волн могучий плеск, Заметить, как несходны веси, Как разны тени в каждом лесе, Как непохожи конь и меск, — Какая радость — эти веси, Весь этот говор, шум и блеск!

7 окт. 1913 г. Вагон. Вильна — Минск.

 

«Снег на увядшей траве…»

Снег на увядшей траве Ярко сверкающей тканью Пел похвалы мирозданью, Белый на рыжей траве. Стих за стихом в голове, Не покоряясь сознанью, Встали — на мертвой траве Ярко живущею тканью.

2 декабря 1918 Попельня — Бровки Вагон

 

«Дачный домик заколочен…»

Дачный домик заколочен, Тропки снегом поросли, Все отчетливо вдали. Жаль, что домик заколочен, — Лед на тихой речке прочен, Покататься бы могли, Да уж домик заколочен, Тропки снегом поросли.

2 дек. 1913 г. Вагон. Бровки — Чернорудка.

 

«Ржавый дым мешает видеть…»

Ржавый дым мешает видеть Поле, белое от снега, Черный лес и серость неба. Ржавый дым мешает видеть, Что там — радость или гибель, Пламя счастья или гнева. Ржавый дым мешает видеть Небо, лес и свежесть снега.

2 декабря 1918 Казатин — Глуховцы

 

Проносящиеся

 

«Всё зеленее и светлее…»

Всё зеленее и светлее, Всё ближе счастье и тепло. К чему же ненависть и зло! Всё зеленее и светлее, И откровенней, и нежнее Через вагонное стекло, Всё зеленее и светлее, Всё ближе счастье и тепло.

10 марта 1913 г. Вагоне. Новоукраинка — Помошная.

 

«Всё чаще девушки босые…»

Всё чаще девушки босые Возносят простодушный смех, Отвергнув обувь, душный грех. Всё чаше девушки босые Идут, Альдонсы полевые, Уроки милые для всех. Всё чаше девушки босые Возносят простодушный смех.

10 марта 1913 г. Новоукраинка — Помошная.

 

«Не увлекайтесь созерцаньем…»

Не увлекайтесь созерцаньем Луж голубых и белых хат, Что мимо вас назад скользят. Не увлекайтесь созерцаньем, И не любуйтеся мельканьем Кустов, колодцев и ребят. Не увлекайтесь созерцаньем Луж голубых и белых хат.

20 марта 1913 г. Вагон. Бирзула — Балта.

 

«Займитесь чтением в вагоне…»

Займитесь чтением в вагоне, Чтоб не дразнил вас внешний блеск, Чтоб не манили гул и плеск. Займитесь чтением в вагоне, Иль куйте в дремном перезвоне За арабеском арабеск. Займитесь чтением в вагоне, Чтоб не дразнил вас внешний блеск.

20 марта 1913 г. Вагон. Бирзула — Балта.

 

«Дивлюсь всему тому, что вижу…»

Дивлюсь всему тому, что вижу, Уродство-ль это, красота-ль. За далью раскрываю даль, Дивлюсь всему тому, что вижу, И землю вкруг себя я движу, Как движу радость и печаль. Дивлюсь всему тому, что вижу, Уродство-ль это, красота-ль.

21 марта 1913 г. Полтава. Улицы.

 

«Вон там, за этою грядою…»

Вон там, за этою грядою, Должно быть, очень мило жить, Венки свивать и ворожить. За невысокою грядою, Над тихо движимой водою, И очи бы навек смежить. Вонь там, за этою грядою, Должно быть, очень мило жить.

24 марта 1913 г. Вагон. Тащенак.

 

«Как же огня не любить…»

Как же огня не любить! Радостно вьется и страстно. Было уродливо, стало прекрасно. Как же огня не любить! Раз только душу с пыланием слить, — Жизнь прожита не напрасно. Как же огня не любить! Радостно, нежно и страстно!

8 апреля 1913 г. Вагон. Саджевахо — Нигойты.

 

Вечера

 

«Томилось небо так светло…»

Томилось небо так светло, Легко, легко, легко темнея. Звезда зажглась, дрожа и мрея. Томилось небо так светло, Звезда мерцала так тепло, Как над улыбкой вод лилея. Томилось небо так светло, Легко, легко, легко темнея.

18 марта 1913 года. Одесса. Вечер на улицах.

 

«Иду по улицам чужим…»

Иду по улицам чужим, Любуясь небом слишком синим, И к вечереющим пустыням По этим улицам чужим Я душу возношу, как дым, — Но стынет дым, и все мы стынем. Иду по улицам чужим, Любуясь небом слишком синим.

18 марта 1913 г. Одесса. Вечер на улицах.

 

«Вот ухожу я от небес…»

Вот ухожу я от небес, Как бы спасаясь от погони, В лавчонку, где спрошу мацони. Так, ухожу я от небес Под светлый каменный навес, Скрываясь в рукотворном лоне. Да, ухожу я от небес, Как бы спасаясь от погони.

18 марта 1913 г. Одесса. Вечер на улицах.

 

«Вечерний мир тебя не успокоил…»

Вечерний мир тебя не успокоил, Расчетливо-мятущаяся весь, Людских истом волнуемая смесь. Вечерний мир тебя не успокоил, Он только шумы толп твоих утроил И раздражил ликующую спесь. Вечерний мир тебя не успокоил, Расчетливо-мятущаяся весь.

18 марта 1913 г. Одесса. Вечер на улицах.

 

«Итальянец в красном жилете…»

Итальянец в красном жилете Для нас Sole mio пропел. За окном закат пламенел, Когда певец в красном жилете Пел нам в уютном кабинете, И жилетом своим алел. Ах, как сладко в красном жилете Певец Sole mio нам пел!

2 июня 1913 г.

 

«Тихий свет отбросив вверх, на потолок…»

Тихий свет отбросив вверх, на потолок, Желтыми воронками зажглася люстра. Разговор запаужен, но льется быстро. Лишь один мечтатель смотрит в потолок, Бороды седой вперед поставив клок. В комнате духами пахнет слишком пестро. Желтый свет бросает вверх, на потолок, На цепях раздвинутых повиснув, люстра.

23 окт. 1913 г.

 

«Матово-нагие плечи…»

Матово-нагие плечи У девицы кремных лент Пахнут, точно пепермент. На ее нагие плечи Сыплет ласковые речи Удивительный студент. Девственно-нагие плечи Оттолкнули плены лент.

23 окт. 1913 г. Спб.

 

«Глядит высокая луна…»

Глядит высокая луна На легкий бег автомобилей. Как много пережитых былей Видала бледная луна, И все-ж по-прежнему ясна, И торжеству людских усилий Вновь не завидует луна, Смеясь на бег автомобилей.

30 дек. 1913 г. Спб.

 

Личины

 

«Дрожат круги на потолке…»

Дрожат круги на потолке. Писец нотариуса кисел. Над вечной пляской слов и чисел Дрожать круги на потолке. О, если-б от него зависел Удел кататься по реке! Все та же дрожь на потолке, И поневоле бедный кисел.

21 марта 1913 г. Полтава.

 

«Над плесом маленькой реки…»

Над плесом маленькой реки Стоить колдунья молодая, Глядит, кого-то поджидая На плоском берегу реки. Глаза горят, как угольки, И шепчет про себя, гадая Над плесом маленькой реки, Колдунья знойно-молодая.

24 марта 1913 г. Вагон. Большой Утмой — Сокологорное.

 

«Утонул я в горной речке…»

Утонул я в горной речке, Захлебнулся мутною водой, Захлестнулся жаркою рудой. Утонул я в горной речке, Над которою овечки Резво щиплют вереск молодой. Утонул я в горной речке, Захлебнулся мутною водой.

7 апреля 1913 г. Вагон. Дзеруды.

 

«Молодой босой красавец…»

Молодой босой красавец Песню утреннюю пел. Солнце встретить он успел. Молодой босой красавец, Жизнелюбец, солнцеславец, Смуглой радостью алел. Молодой босой красавец Песню утреннюю пел.

8 апреля 1913 г. Вагон. Рион.

 

«Бесконечный мальчик, босоножка вечный…»

Бесконечный мальчик, босоножка вечный Запада, востока, севера и юга! И в краях далеких я встречаю друга Не в тебе ли, мальчик, босоножка вечный, Радости сердечной, шалости беспечной, Неустанных смехов солнечная вьюга? Бесконечный мальчик, босоножка вечный Севера, востока, запада и юга!

8 апреля 1913 г. Вагон. Ланчхуты — Джуматы.

 

«Прачка с длинною косою…»

Прачка с длинною косою, Хочешь быть царицей мира И венчаться в блеске пира? Прачка с длинною косою, С бриллиантовой росою Хороша-ль тебе порфира? Прачка с длинною косою, Хочешь быть царицей мира?

8 апреля 1913 г. Вагон. Батум.

 

«Провинциалочка восторженная…»

Провинциалочка восторженная, Как ты, голубушка, мила! Ты нежной розой расцвела В немой глуши, душа восторженная, И жизнь, такая замороженная, Тебе несносно тяжела. Провинциалочка восторженная, Как ты, голубушка, мила!

11 апреля 1913 Тифлис — Акстафа. Вагон

 

«Плачьте, дочери земли!..»

Плачьте, дочери земли! Плачьте горю Айседоры! Отуманьте ваши взоры! Плачьте, дочери земли! Счастье вы не сберегли Той, что нежно тешит взоры. Плачьте, дочери земли! Плачьте горю Айседоры!

 

«Вспомни слёзы Ниобеи…»

Вспомни слёзы Ниобеи, — Что́ изведала она! Айседоре суждена Злая доля Ниобеи. Налетели суховеи, Жатва жизни сожжена. Вспомни слёзы Ниобеи, — Что́ изведала она!

 

«Поэт, привыкший к нищете…»

Поэт, привыкший к нищете, Не расточитель и не скряга, Он для себя не ищет блага. Привыкший к горькой нищете, Он верен сладостной мечте, Везде чужой, всегда бродяга, Поэт, привыкший к нищете, Не расточитель и не скряга.

3 мая 1913 г. Венден.

 

«Люди вежливы и кротки…»

Люди вежливы и кротки, Но у всех рассудок туп, В голове не мозг, а суп. Да, и вежливы, и кротки, Но найдите в околотке Одного хоть, кто не глуп. Что же в том, что люди кротки, Если весь народ здесь туп!

 

«Спозаранку две служанки…»

Спозаранку две служанки Шли цветочки собирать И веночки завивать. На полянку две служанки Принесли четыре банки Незабудок накопать. Спозаранку две служанки Ходят цветики сбирать.

18 июня 1913 г. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Я ничего не знаю, какая радость есть…»

Я ничего не знаю, какая радость есть. Я тихо умираю, одна среди людей. Моя дорога к раю — по остриям гвоздей. Я ничего не знаю, какая радость есть. Я только ожидаю, придет ли с неба весть, Я только созерцаю небесных лебедей. Я ничего не знаю, какая радость есть. Я тихо умираю, одна среди людей.

25 июня 1913 г. Тойла.

 

«Цветными шелками по беглому шелку я вышила милый…»

Цветными шелками по беглому шелку я вышила милый и сложный узор Карминных, шарлаховых, вишнево-алых, пунцовых, златистых и палевых роз. Что может быть краше, что слаще волнует, в смарагдовой зелени брошенных роз! По беглому шелку цветными шелками я вышила сложный и милый узор. Пусть милый, далекий, меня позабывший, хоть раз поглядел бы на этот узор. О скорби моей и о слезах пролитых ему разсказали-б сплетения роз. Цветными по беглому шелку шелками я вышила милый и хитрый узор Пунцовых, шарлаховых, вишнево-алых, карминных, златистых и кремовых роз.

13 сент. 1913 г. Спб.

 

«Твоя душа — немножко проститутка…»

Твоя душа — немножко проститутка. Ее друзья — убийца и палач, И сутенер, погромщик и силач, И сводня старая, и проститутка. Когда ты плачешь, это — только шутка, Когда смеешься, смех твой словно плач, Но ты невинная, как проститутка, И дивно-роковая, как палач.

11 окт. 1913 г. Вагон. Орел — Тула.

 

«Кто же кровь живую льет…»

Кто же кровь живую льет? Кто же кровь из тела точит? Кто в крови лохмотья мочить? Кто же кровь живую льет? Кто же кровь из тела пьет И, упившийся, хохочет? Кто же кровь живую льет? Кто же кровь из тела точить?

11 окт. 1913 г. Вагон. Тула — Серпухов.

 

Я и ты

 

«Ни человека, ни зверя…»

Ни человека, ни зверя До горизонтной черты, — Я, и со мною лишь ты. Ни человека, ни зверя! Вечно-изменчивой веря, Силой нетленной мечты Буду губителем зверя Я до последней черты.

24 марта 1913 г. Ново-Алексеевка — Сальково.

 

«По неизведанным путям…»

По неизведанным путям Ходить не ты ль меня учила? Не ты ль мечты мои стремила К еще не пройденным путям? Ты чародейный фимиам Богам таящимся курила. По неизведанным путям Ходить меня ты научила.

11 июня 1913 г. Тойла — Иeвe. Дорога.

 

«Я верен слову твоему…»

Я верен слову твоему, И всё я тот же, как и прежде. Я и в непраздничной одежде Всё верен слову твоему. Гляжу в безрадостную тьму В неумирающей надежде, И верю слову, твоему И в этот день, как верил прежде.

11 июня 1913 г. Тойла — Иeвe. Дорога.

 

«Святых имен твоих не знаю…»

Святых имен твоих не знаю, Земные ж все названья — ложь, Но ты пути ко мне найдешь. Хотя имен твоих не знаю, Тебя с надеждой призываю, И верю я, что ты придешь. Пусть я имен твоих не знаю, — Не все-ль слова на свете — ложь!

11 июня 1913 г. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Ночь, тишина и покой. Что же со мной? Кто же со мной…»

Ночь, тишина и покой. Что же со мной? Кто же со мной? Где ты, далекий мой друг? Изредка бросишь мне бедный цветок, И улыбаясь уйдешь, нежно-застенчив иль нежно-жесток. В дремной истоме ночной кто же со мной? Что же со мной? Как мне мой сон разгадать, чудный и трудный, безумно-земной? Как перебросить мне мост через поток на желанный восток? Ночь, тишина и покой, вы безответны, но снова со мной, А предо мной на столе брошенный другом увядший цветок.

27 июня 1913. Тойла.

 

«Ласкою утра светла…»

Ласкою утра светла, Ты не умедлишь в пустыне, Ты не уснешь, не остынешь. Ласкою утра светла, Ладан росы собрала Ты несказанной святыне. Ласкою утра светла, Ты не умедлишь в пустыне.

13 июля 1913. Иеве — Тойла. Дорога.

 

Цветы

 

«Ландыши, ландыши, бедные цветы…»

Ландыши, ландыши, бедные цветы! Благоухаете, связанные мне. Душу сжигаете в радостном огне. Ландыши, ландыши, милые цветы! Благословенные, белые мечты! Сказано светлое вами в тишине. Ландыши, ландыши, сладкие цветы! Благоухаете, связанные мне.

8 апреля 1913 г. Вагон. Супса — Нотаюба.

 

«Цвети, безумная агава…»

Цвети, безумная агава, Цветеньем празнуй свой конец. Цветочный пышный твой венец Вещает смерть тебе, агава. Твоя любовь тебе отрава, Твой сахар — жесткий леденец. Цвети, безумная агава, Цветеньем празднуй свой конец.

10 апреля 1913 г. Около Батума. Зеленый Мыс.

 

«Слова так странно не рифмуют…»

Слова так странно не рифмуют, — Елена, роза, ландыш, ты. Обыкновенной красоты Слова хотят и не рифмуют, Когда тревожат и волнуют Слова привета и мечты Слова так странно не рифмуют, — Елена, ландыш, роза, ты.

11 anреля 1913 г. Вагон.

 

«Приветом роз наполнено купе…»

Приветом роз наполнено купе, Где мы вдвоем, где розам две купели. Так радостно, что розы уцелели И в тесноте дорожного купе. Так иногда в стремительной толпе Есть голоса пленительной свирели. Шептаньем роз упоено купе, И мы вдвоем, и розам две купели.

11 апреля 1913 г. Вагон. Сангачан — Эйбат.

 

«Обдувайся, одуванчик…»

Обдувайся, одуванчик, Ты, фиалочка, фиоль, Боль гони ты, гоноболь, Развевайся, одуванчик, Ландышь дай росе стаканчик, Мак, рассыпься, обезволь. Разлетайся, одуванчик, Ты, фиалочка, фиоль.

2 июня 1913 г.

 

«Венок из роз и гиацинтов…»

Венок из роз и гиацинтов Мне сплел великодушный маг, Чтоб светел был мой путь и благ. В венок из роз и гиацинтов Цветы болот и лабиринтов Вплести пытался хитрый враг. Венок из роз и гиацинтов Оберегает мудрый маг.

12 июня 1913 г. Тойла.

 

«Незабудки вдоль канавки…»

Незабудки вдоль канавки Возле дома лесника. Загоревшая слегка, К незабудкам у канавки Уронила в зелень травки Пальцы узкая рука, — К незабудкам вдоль канавки Перед хатой лесника.

18 июня 1913 г. Тойла — Еeвe. Дорога.

 

«Перванш и сольферино…»

Перванш и сольферино В одежде и в цветках, В воде и в облаках. Перванш и сольферино, — Вершина и долина, Всё в этих двух тонах. Перванш и сольферино В улыбках и в цветках.

15 июля 1913. Тойла.

 

«Как на куртине узкой маки…»

Как на куртине узкой маки, Заря пылает. Сад расцвел Дыханьем сладким мaтиoл. Прохлады росной жаждут маки, А за оградой сада злаки Мечтают о лобзаньях пчел. Заря пылает. Дремлют маки. Сад матиолами расцвел.

19 июля 1913. Тойла.

 

Мечта

 

«Я был в лесу, и сеял маки…»

Я был в лесу, и сеял маки В ночном саду моей сестры. Чьи очи вещи и остры? Кто хочет видеть эти маки, Путеводительные знаки В ущелья дремные горы? Я был в лесу, я сеял маки В ночном саду моей сестры.

25 мая 1913 г. Спб.

 

«Пурпуреа на закате расцвела…»

Пурпуреа на закате расцвела, Цвет багряный и надменный, лишь на час, В час, как Демон молвит небу ярый сказ. Пурпуреа на закате расцвела, Прижимаясь к тонкой пыли у стекла. Яркий призрак, горний отблеск, ты для нас. Нам ты в радость, пурпуреа, расцвела, Будь нам в радость, пурпуреа, хоть на час.

27 мая 1913 г. Тойла.

 

«Лес и в наши дни, как прежде…»

Лес и в наши дни, как прежде, Тайны вещи хранить. Та же песня в глубине Летом солнечным поется. Леший кружит и обходит Там и нынче, как и встарь. Лес не все, что знает, скажет, Тайну вещую храня.

11 июля 1913 г. Иeвe — Тойла. Дорога.

 

«Та святая красота…»

Та святая красота Нам являлась по равнинам, Нам смеялась по долинам. Та святая красота, Тайнозвучная мечта, Нам казала путь к вершинам. Та святая красота Нам являлась по равнинам.

13 июля 1913. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Я иду, печаль тая…»

Я иду, печаль тая. Я пою, рассвет вещая. Ясень в песнях облик мая. Я иду, печаль тая. Я устал, но светел я, Яркий праздник призывая. Я иду, печаль тая. Я пою, рассвет вещая.

13 июля 1913. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«О ясных днях мечты блаженно строя…»

О ясных днях мечты блаженно строя И яркоцветность славя бытия, И явь приму, мечты в нее лия. О ясных днях мечтанья нежно строя, О, ясная! мне пой о днях покоя, И я приду к тебе, венок вия, О ясных днях мечты блаженно строя, И яркоцветность славя бытия.

13 июля 1913. Тойла — Иeвe. Дорога.

 

«Луна взошла, и дол вздохнул…»

Луна взошла, и дол вздохнул Молитвой рос в шатре тяжелом. Моя любовь в краю веселом. Луна взошла, и дол вздохнул. Лугам приснится грозный гул, Хорям — луна над тихим долом. Луна взошла, и дол вздохнул Молитвой рос в шатре тяжелом.

14 июля 1913. Тойла.

 

Земная свобода

 

«Господь прославил небо, и небо — благость Божью…»

Господь прославил небо, и небо — благость Божью, но чем же ты живешь? Смотри, леса, и травы, и звери в темном лесе, все знают свой предел, И кто в широком мире, как ты, как ты, ничтожный, бежит от Божьих стрел? Господь ликует в небе, все небо — Божья слава, но чем же ты живешь? Отвергнул ты источник, и к устью не стремишься, и всё, что скажешь — ложь. Ты даже сам с собою в часы ночных раздумий бессилен и не смел. Всё небо — Божья слава, весь мир — свидетель Бога, но чем же ты живешь? Учись у Божьих птичек, узнай свою свободу, стремленье и предел.

10 июня 1913 г. Тойла. Дорога.

 

«В очарованьи здешних мест…»

В очарованьи здешних мест Какой же день не встанет ясен? И разве путь мой не прекрасен В очарованьи здешних мест? Преображаю все окрест, И знаю, — подвиг не напрасен. В очарованьи здешних мест Какой же день не будет ясен!

12 июня 1913 г. Тойла.

 

«Рождает сердце в песнях и радость и печаль…»

Рождает сердце в песнях и радость и печаль. Земля, рождай мне больше весельем пьяных роз, Чтоб чаши их обрызгать росою горьких слез. Рождает сердце в песнях и радость и печаль. Я рад тому, что будет, и прошлого мне жаль, Но встречу песней верной и грозы и мороз. Рождает сердце в песнях и радость и печаль. Земля, рождай мне больше весельем пьяных роз!

14 июня 1913 г. Тойла — Иеве. Дорога.

 

«Я возвращаюсь к человеку…»

Я возвращаюсь к человеку, К его надеждам и делам. Душа не рвется пополам, — И весь вернусь я к человеку. Как тот, кто бросил тело в реку И душу отдает волнам, Так возвращаюсь к человеку, К его надеждам и делам.

11 июля 1918 Иеве — Toйла. Дорога

 

«Но не затем к тебе вернуся…»

Но не затем к тебе вернуся, Чтобы хвалить твой тусклый быт. Я не над щелями корыт К тебе, согодник мой, вернуся, И не туда, где клювом гуся Давно весь сор твой перерыт. Я лишь затем к тебе вернуся, Чтобы сжигать твой темный быт.

11 июля 1918 Иеве — Тойла. Дорога

 

«Давно создать умел я перлы…»

Давно создать умел я перлы, Сжигая тусклой жизни бред. В обычности пустынных сред Без счета рассыпал я перлы, Смарагды, яхонты и шерлы. Пора настала, — снова пред Собой рассыплю лалы, перлы, Сжигая тусклой жизни бред.

11 июля 1913. Иевe — Тойла. Дорога.

 

Нежити

 

«Неживая, нежилая, полевая, лесовая, нежить горькая…»

Неживая, нежилая, полевая, лесовая, нежить горькая и злая, Ты зачем ко мне пришла, и о чем твои слова? Липнешь, стынешь, как смола, не жива и не мертва. Нежилая, вся земная, низовая, луговая, что таишь ты, нежить злая, Изнывая, не пылая, расточая чары мая, темной ночью жутко лая, Рассыпаясь, как зола, в гнусных чарах волшебства? Неживая, нежилая, путевая, пылевая, нежить темная и злая, Ты зачем ко мне пришла, и о чем твои слова?

10 июня 1913 г. Тойла.

 

«Две лесные старушки и лесной старичок…»

Две лесные старушки и лесной старичок Поболтать полюбили с проходящими там, Где дорога без пыли залегла по лесам. Две лесные старушки и лесной старичок На холме у опушки развели огонек, И к костру пригласили легкомысленных дам. Две лесные старушки и лесной старичок Щекотать полюбили заблудившихся там.

21 июня 1913 г. Тойла.

 

«Защекочут до смеха, защекочут до дрожи…»

Защекочут до смеха, защекочут до дрожи, Защекочут до корчи, защекочут до смерти. Старичку и старушке вы не верьте, не верьте. Бойтесь нежной щекотки и пленительной дрожи, Закрестите с молитвой неумытыя рожи, — Это — злые, лесные, подколодные черти. Защекочут до смеха, защекочут до дрожи, Защекочут до корчи, защекочут до смерти.

21 июня 1913 г. Тойла.

 

«В пути, многократно измеренном…»

В пути, многократно измеренном И пройденном множество раз, Есть некий таинственный лаз. В пути, многократно измеренном, Пройдешь под задуманным деревом, И видишь таящийся глаз. В пути, многократно измеренном, Встречаешь чужое не раз.

5 июля 1913. Тойла.

 

«Гулял под зонтиком прекрасный кавалер…»

Гулял под зонтиком прекрасный кавалер, И черт ему предстал в злато-лиловом зное. Подставил кресло черт складное, расписное. На кресло черта сел прекрасный кавалер, И порт его умчал в кольцо своих пещер, Где пламя липкое и тление сквозное. Так с зонтиком погиб прекрасный кавалер, Гулявший по полям в злато-лиловом зное.

19 июля 1913. Тойла.

 

Поэты

 

«Стихия Александра Блока…»

Стихия Александра Блока — Метель, взвивающая снег. Как жуток зыбкий санный бег В стихии Александра Блока. Несемся — близко иль далеко? — Во власти цепенящих нег. Стихия Александра Блока — Метель, взвивающая снег.

28 декабря 1913 Петербург

 

«Розы Вячеслава Иванова…»

Розы Вячеслава Иванова — Солнцем лобызаемые уста. Алая радость святого куста — Розы Вячеслава Иванова! В них яркая кровь полдня рдяного, Как смола благовонная, густа. Розы Вячеслава Иванова — Таинственно отверстые уста.

29 декабря 1913 Петербург

 

«Мерцает запах розы Жакмино…»

Мерцает запах розы Жакмино, Который любит Михаил Кузмин. Огнем углей приветен мой камин. Благоухает роза Жакмино. В углах уютных тихо и темно. На россыпь роз ковра пролит кармин. Как томен запах розы Жакмино, Который любит Михаил Кузмин!

28 декабря 1913 Петербург

 

«Зальдивши тайный зной страстей, Валерий…»

Зальдивши тайный зной страстей, Валерий, Ты назвал сам любимый свой цветок. Он ал и страстен, нежен и жесток. Во всем тебе подобен он, Валерий. И каждый день одну из криптомерий Небрежно ты роняешь на песок. Сковавши тайный зной страстей, Валерий, Ты назвал сам любимый свой цветок.

29 декабря 1913 Петербург

 

«Дарованный тебе, Георгий…»

Дарованный тебе, Георгий, Ночной, таинственной тайгой, Цветок, для прелести другой Ты не забыл его, Гeopгий? Но в холоде эфирных оргий С тобой сопутник твой благой, Цветок ночей, тебе, Георгий, Во мгле взлелеянный тайгой.

29 дек. 1913 г. Спб.

 

Творчество

 

«Будетлянка другу расписала щеку…»

Будетлянка другу расписала щеку, Два луча лиловых и карминный лист, И сияет счастьем кубо-футурист. Будетлянка другу расписала щеку, И, морковь на шляпу положивши сбоку, Повела на улицу послушать свист, И глядят дивясь прохожие на щеку, — Два луча лиловых и карминный лист.

7 окт. 1913 г. Вагон. Жлобин — Гомель.

 

«На щеке прекрасной будетлянки…»

На щеке прекрасной будетлянки Ярки два лиловыя пятна, И на лбу зеленая луна, А в руках прекрасной будетлянки Три слегка раскрашенных поганки, Цель бумажной стрелки шалуна. На щеке прекрасной будетлянки Рдеют два лиловые пятна.

7 окт. 1913 г. Вагон. Жлобин — Гомель.

 

«Позолотила ноготки…»

Позолотила ноготки Своей подруге Маргарите. Вы, проходящие, смотрите На золотые ноготки, И от завистливой тоски В оцепенении замрите, Иль золотите ноготки, Как будетлянка Маргарите.

7 окт. 1913 г. Вагон. Жлобин — Гомель.

 

«Пусть будет все не так, как было…»

Пусть будет все не так, как было, Пусть будет все, как я хочу. Я дам по красному лучу Всему, что прежде белым было. Все яркоцветное мне мило, Себе я веки золочу, Чтоб было все не так, как было, Чтоб было все, как я хочу.

7 октября 1918 Жлобин — Гомель. Вагон

 

«Кто увидит искру? Виден только след…»

Кто увидит искру? Виден только след. Как ее напишешь? Начерти черту. Пусть она разрежет лунную мечту, Пусть горит кроваво, точно рана, след. В этом зыбком мире острых точек нет. Я из лент горящих ткань мою плету. Я не вижу искры, вижу только след, Огненную в черном, быструю черту.

7 окт. 1913 г. Вагон. Жлобин — Гомель.

 

Разные стихотворения 1913 года

 

«Малыш, Отцу послушный…»

Малыш, Отцу послушный, Зеленый шар несет, — На нитке равнодушной Порывный газолет. Шалун, махнувши ручкой, Пускает красный шар, Чтоб скрылся он за тучкой, На тусклом небе яр. А девочка на синий Уставила глаза, — Над пестрою пустыней Мечта и бирюза.

15 янв. 1913.

 

«И этот день такой же будничный…»

И этот день такой же будничный, Такой же серый и безрадостный. Засыпан мелкой пылью уличной Короткий стебель травки радостной. И только есть одно различие, Что я бежал приюта малого В снега, где бело безразличие К трудам и радостям усталого. Короткий срок мне сердце тешило Небес безоблачных молчание. Оно парчой снегов завышало Мою печаль, мое молчание. Прошли минуты слишком краткие, Предстали снова будни серые, Но сердце кроткое обрадую Привычкой к вам, о будни серые.

17 февр. 1913.

 

«Лиловато-розовый закат…»

Лиловато-розовый закат Нежно мглист и чист в окне вагона. Что за радость нынче мне сулят Стенки тонкие вагона? Унесусь я, близко ль, далеко ль, От того, что называю домом, Но к душе опять все та же боль Приползет путем знакомым. В день, когда мне ровно пятьдесят Лет судьба с насмешкой отсчитала, На пленительный смотрю закат, И все то же в сердце жало. То, о чем сказать не смею сам, Потому что слово слишком больно, Пусть заря расскажет небесам. Ей не трудно и не больно.

17 февраля 1913

 

«Не надо скорби, не надо злости…»

Не надо скорби, не надо злости. Живи под солнцем, цвети утрами В нерукотворном Господнем храме. Счастливый путник не сломит трости, Уже надломленной ветрами. Пусть будет в жизни всё переменно, Всё ненадёжно, как сон мгновенный, — Счастливый путник в стране невинной Поёт в дороге пустой и длинной Беззаботно и вдохновенно. Белеют ночью в полях туманы, И к небу всходят, как облак горний, И улетают в иные страны, И вновь дымятся росой поляны. Кто счастливей, и кто покорней? Цветёт и вянет цветок умильный На радость людям, на пользу пчёлам. Медвяны росы в стране обильной. Счастливый путник, в пути весёлом Цветам и травам ты — свой, ты — сильный. Росою травной омывши ноги, Счастливый странник, слагай же песни Про облак горний, про пыль дороги, И про лачуги, и про чертоги. Что слаще песни, и что чудесней? Любовь, ты скажешь? Любовь земная, Счастливый путник, тебе услада, Как за оградой гроздья винограда, Как в сенях сада плеск водопада, Как после зноя тень лесная. Но не печалься, когда покинет, Когда устанет, когда остынет. Счастливый путник, твой дом далеча, Но путь твой верен, — тебя не минет Твоя награда, святая встреча.

27 июня 1913 года. Тойла

 

«Волна морская — веселый шум…»

Волна морская — веселый шум. Еще ль мне надо каких-то дум? Опять ли буду умнее всех? Ужель забуду, что думать — грех?

27 июня 1913. Тойла.

 

«Иду, цветы сбираю…»

Иду, цветы сбираю. Зачем же их гублю? Цветущими играю, Которых так люблю. Сорвал немного веток, И бросил в поле. Нет, Губить цветущих деток Не должен ты, поэт. Цветите в ясном поле, Невинные цветы, В моей и в Божьей воле Возникшие мечты.

27 июня 1913 г. Тойла.

 

«Жизни, которой не надо…»

Жизни, которой не надо, Но которая так хороша, Детски-доверчиво рада Каждая в мире душа. Чем же оправдана радость? Что же нам мудрость дает? Где непорочная сладость, Достойная горних высот? Смотрим в горящие бездны, Что-то хотим разгадать, Но усилья ума бесполезны — Нам ничего не узнать. Съевший в науках собаку Нам говорит свысока, Что философии всякой Ценнее слепая кишка, Что благоденствие наше И ума плодотворный полет Только одна простокваша Нам несомненно дает. Разве же можно поверить В эту слепую кишку? Разве же можно измерить Кишкою всю нашу тоску?

20–21 июля 1913 Тойла

 

«Мудрец мучительный Шакеспеар…»

Мудрец мучительный Шакеспеар, Ни одному не верил ты обману. Макбету, Гамлету и Калибану Во мне зажег ты яростный пожар, И я живу, как встарь король Леар. Лукавых дочерей моих, Регану И Гонерилью, наделять я стану, Корделии отвергнув верный дар. В мое труду послушливое тело Толпу твоих героев я вовлек, И обманусь, доверчивый Отелло, И побледнею, мстительный Шейлок, И буду ждать последнего удара, Склонясь над вымыслом Шакеспеара.

24 июля 1918 Тойла

 

«По дорожке солнечного сада…»

По дорожке солнечного сада Вкруг лужайки медленно иду. Вянут маки. Желтая досада Угнездилась в солнечном саду, И пчела жужжать уже не рада, И уж горечь есть в её меду, И дрожать незримо капли яда, Растворясь в лазоревом бреду. Сердце ноет. Ах, счастливый жребий Мне игра полночная дала! И от зависти в безумном небе Стала Венус мраморно-бела, И, пролив таинственные слезы, Сходит долу исполнять угрозы.

31 июля 1913 г. Тойла.

 

«Беден дом мой пасмурный…»

Беден дом мой пасмурный Нажитым добром, Не блестит алмазами, Не звенит сребром, Но зато в нем сладостно Плакать о былом. За мое убожество Милый дар мне дан Облекать все горести В радужный туман И целить напевами Боль душевных ран. Жизнь влача печальную, Вовсе не тужу. У окошка вечером Тихо посижу, Проходящим девушкам Сказку расскажу. Под окном поставил я Длинную скамью. Там присядут странницы, — Песню им спою, Золото звенящее В души их пролью. Только чаще серая Провлечется пыль, И в окно раскрытое На резной костыль Тихо осыпается — Избитая быль.

4 сентября 1913 Тойла

 

«Березка над морем…»

Березка над морем На высокой скале Улыбается зорям, Потонувшим во мгле. Широко, широко Тишина, тишина. Под скалою глубоко Закипает волна. О волны! о зори! Тихо тающий сон В вашем вечном просторе Над скалой вознесен.

сент. 1913 г. Тойла.

 

«Путь над морем вдруг обманет…»

Путь над морем вдруг обманет, Он сползет немного вниз, И на выступ скал он станет, — Зеленеющий карниз. Только с краю, точно срезан, Ряд уже непрочных плит С диким скрежетом железа На морской песок слетит. Ты замрешь в неловком жесте, Но за их паденьем вслед Полетит с тобою вместе Прыткий твой велосипед.

5 сент. 1913 г. Тойла.

 

«Только забелели поутру окошки…»

Только забелели поутру окошки, Мне метнулись в очи пакостные хари. На конце тесемки профиль дикой кошки, Тупоносой, хищной и щекатой твари. Хвост, копытца, рожки мреют на комоде. Смутен зыбкий очерк молодого черта. Нарядился бедный по последней моде, И цветок алеет в сюртуке у борта. Выхожу из спальни, — три коробки спичек Прямо в нос мне тычет генерал сердитый, И за ним мордашки розовых певичек. Скоком вверх помчался генерал со свитой. В сад иду поспешно, — машет мне дубинкой За колючей елкой старичок лохматый. Карлик, строя рожи, пробежал тропинкой, Рыжий, красноносый, весь пропахший мятой. Всё, чего не надо, что с дремучей ночи Мне метнулось в очи, я гоню аминем. Завизжали твари хором, что есть мочи: «Так и быть, до ночи мы тебя покинем!»

6 сентября 1913 Тойла

 

«Две проститутки и два поэта…»

Две проститутки и два поэта, Екатерина и Генриета, Иван Петрович Неразумовский И Петр Степаныч Полутаковский, Две проститутки и два поэта Сошлись однажды, — не странно-ль это? — У богомолки княжны Хохловой В ее уютной квартире новой. Две проститутки и два поэта Мечтали выпить бокал Моэта, Но богомолка их поит чаем, И ведь не скажут: «Ах, мы скучаем!» Две проститутки и два поэта, Как вам противна диета эта! Но что же делать? Княжна вам рада, В ее гостиной скучать вам надо. Две проститутки и два поэта, Чего вы ждете? Зачем вам это? Зачем в гостиной у доброй княжны Вы так приличны и тошно-важны? Две проститутки и два поэта, И тот и этот, и та и эта, Вновь согрешите в стихах и в прозе, И в ресторане, и на морозе.

15 сент. 1913 г. Спб.

 

«По силе поприще едино…»

По силе поприще едино Пройди со мной В пути, где яркая кручина И темный зной. Хотя одно пройди со мною, А сможешь, два. Юдолью бедственной земною Иду едва. А может быть, с тобой прошли бы До склона дней Мы вместе жесткие изгибы Моих путей Навстречу пламенному Змеею Рука с рукой? Но разве я просить посмею Любви такой! Не я ли выбрал эту долю И этот страх? Не я ли девственную волю Повергнул в прах? Пройди ж со мною хоть немного, Хоть малый круг, И это я, как милость Бога, Приму, мой друг.

15 сент. 1913 г. Спб.

 

«Еврей боится попасть в шеол, как христианин в ад…»

Еврей боится попасть в шеол, как христианин в ад. Сказать по правде, а я порой шеолу был бы рад. В докучной смуте, во тьме ночной, в мельканьи наших дней Напиток мерзкий и лжи и зла, хоть и не хочешь, пей. И разве горше или темней в безумных муках дна, Чем в этих жутких, немых на век силках земного сна?

16 сент. 1913 г. Спб.

 

«Ты живешь безумно и погано…»

Ты живешь безумно и погано, Улица, доступная для всех, — Грохот пыльный, хохот хулигана, Пьяной проститутки ржавый смех. Копошатся мерзкие подруги — Злоба, грязь, порочность, нищета. Как возникнуть может в этом круге Вдохновенно-светлая мечта? Но возникнет! Вечно возникает! Жизнь народа творчеством полна, И над мутной пеной воздвигает Красоту всемирную волна.

18 сентября 1918 Петербург

 

«Призрак моей гувернантки…»

Призрак моей гувернантки Часто является мне. Гнусные звуки шарманки Слышу тогда в тишине. Все уже в доме заснули, Ночь под луною светла; Я не пойму, наяву ли Или во сне ты пришла. Манишь ты бледной рукою В сумрак подлунный, туда, Где над холодной водою Тусклая тина пруда. Разве же я захотела, Чтоб разлюбил он тебя? В буйном неистовстве тела Что же мы знаем, любя? Помню, — захожий шарманщик Ручку шарманки вертел. Помню, — в беседке обманщик Милый со мною сидел. Мимо прошла ты, взглянула С бледной улыбкою губ… Помню смятение гула, Помню твой жалостный труп. Что же земные все реки? Из-за предельной черты В нашем союзе навеки Третья останешься ты.

18 сент. 1913 г

 

«Любви томительную сладость неутолимо я люблю…»

Любви томительную сладость неутолимо я люблю. Благоухающую прелесть слов поцелуйных я люблю. Лилею соловей прославить, — в прохладе влажной льется трель. А я прославлю тех, кто любит, кто любит так, как я люблю. Об утолении печалей взыграла легкая свирель. Легко, легко тому, кто любит, кто любит так, как я люблю. Плясуньи на лугу зеленом, сплетаясь, пляски завели. Гирлянды трель, влекомых пляской к лесным прогалинам, люблю. Улыбки, ласки и лобзанья в лесу и в поле расцвели. Земля светла любовью, — землю в весельи милом я люблю.

20 сент. 1913 г. Спб.

 

«Продукты сельского хозяйства…»

Продукты сельского хозяйства Не хуже поместятся в стих, Чем описанья негодяйства Нарядных денди и франтих. Морковки, редьки и селедки Годны не только для еды. Нам стих опишет свойства водки, Вина и сельтерской воды. Дерзайте ж, юные поэты, И вместо древних роз и грезь Вы опишите нам секреты Всех ваших пакостных желез.

22 сент. 1913 г.

 

«Не снова ли слышны земле…»

Не снова ли слышны земле Вещания вечно святые? Три девушки жили в селе, Сестрицы родные. И в холод, и в дождик, и в зной Прилежно работали вместе С другими над нивой родной, — Но вот, заневестясь, Оставили дом свой и мать, Босые пошли по дорогам, Отправились Бога искать В смирении строгом. Пришли в монастырь на горе В веселии тенистой рощи. Там рака в чеканном сребре, В ней скрыты нетленные мощи. Умильные свечи горят, И долгие служат молебны, Но девушки грустно стоять, — Ведь им чудеса непотребны. Обычность для них хороша, Весь мир непорочен для взора, Еще не возносить душа За скорбь и за слезы укора, Покров безмятежных небес Хранить их от вражеской встречи, — Зачем же им чары чудес, И ладан, и свечи! Покинули светлый чертог, Воскресшего Бога мы ищем. В тоске бесконечных дорог Откройся же странницам нищим! И долго скитались они В томленьях тоски вавилонской. Не в сени церковной, а вне Им встретился старец афонский. Он был неученый простец, Не слышал про Канта и Нитче, Но правда для верных сердец Открылася в старческой притче. И мир для исканий не пуст, И вот наконец перед ними В дыхании старческих уст Звучит живоносное имя, Которым в начале веков, В надмирном ликующем дыме Воздвиглись круженья миров, — Святейшее имя! Святейшее имя, в веках Омытое жертвенной кровью, Всегда побеждавшее страх И злобу любовью. И снова пред ними миры Воздвигнуты творческим словом В блаженном восторге игры, В веселии новом. И радостны сестры, — в пути Нашли воплощенного Бога. Домой бы идти, — Но нет, бесконечна дорога. Просторам воскресшей земли Вещают святые надежды. Склоняйтесь пред ними в пыли! Лобзайте края их одежды!

23 сент. 1913 г. Спб.

 

«Конь Аполлона…»

— Конь Аполлона! Я недостойна Твоих копыт. Вождь не такую Скует подкову Тебе Гефест. — Молчи, подкова! Тебя я выбрал, Тебя хочу. Я Аполлона Стремлю с Олимпа К земным путям.

25 сент. 1913 г. Спб.

 

«Бай, люби ребенка, баюшки баю…»

Бай, люби ребенка, баюшки баю! Беленькую рыбку, баюшки баю, Зыбко убаюкай моего бебе В белой колыбельке, баюшки баю. Будешь, будешь добрый, улыбнусь тебе. Позабудь про буку, баюшки баю. Бьется в колыбельку басня о судьбе. Зыбок твой кораблик, баюшки баю. Бури ты не бойся, белый мой бебе, Бури разбегутся, баюшки баю.

26 сент. 1913 г. Спб.

 

Жуткая колыбельная

Не болтай о том, что знаешь, Темных тайн не выдавай. Если в ссоре угрожаешь, Я пошлю тебя бай-бай. Милый мальчик, успокою Болтовню твою И уста тебе закрою. Баюшки-баю. Чем и как живет воровка, Знает мальчик, — ну так что ж! У воровки есть веревка, У друзей воровки — нож. Мы, воровки, не тиранки: Крови не пролью, В тряпки вымакаю ранки. Баюшки-баю. Между мальчиками ссора Жуткой кончится игрой. Покричи, дитя, и скоро Глазки зоркие закрой. Если хочешь быть нескромным, Ангелам в раю Расскажи о тайнах темных. Баюшки-баю. Освещу ковер я свечкой. Посмотри, как on хорош. В нем завернутый, за печкой, Милый мальчик, ты уснешь. Ты во сне сыграешь в прятки, Я ж тебе спою, Все твои собрав тетрадки: — Баюшки-баю! Нет игры без перепуга. Чтоб мне ночью не дрожать, Ляжет добрая подруга Здесь у печки на кровать, Невзначай ногою тронет Колыбель твою, — Милый мальчик не застонет. Баюшки-баю. Из окошка галерейки Виден зев пещеры той, Над которою еврейки Скоро все поднимут вой. Что нам, мальчик, до евреек! Я тебе спою Слаще певчих канареек: — Баюшки-баю! Убаюкан тихой песней, Крепко, мальчик, ты заснешь. Сказка старая воскреснет, Вновь на правду встанет ложь, И поверят люди сказке, Примут ложь мою. Спи же, спи, закрывши глазки, Баюшки-баю.

12 октября 1918 Петербург — Москва

 

«Восстановители из рая…»

Восстановители из рая В земной ниспосланы предел: Холодный снег, вода живая И радость обнаженных тел. Когда босые алы ноги И хрупкий попирают снег, На небе голубеют боги И в сердце закипает смех. Когда в пленительную воду Войдешь, свободный от одежд, Вещают милую свободу Струи, прозрачнее надежд. А тело, радостное тело, Когда оно обнажено, Когда веселым вихрем смело В игру стихий увлечено, Какая бодрость в нем и нега! Какая чуткость к зовам дня! Живое сочетанье снега И вечно-зыбкого огня!

12 нояб. 1913 г. Спб.

 

«Хорошо, когда так снежно…»

Хорошо, когда так снежно. Всё идешь себе, идешь. Напевает кто-то нежно, Только слов не разберешь. Даже это не напевы. Что же? ветки ль шелестят? Или призрачные девы В хрупком воздухе летят? Ко всему душа привычна, Тихо радует зима. А кругом все так обычно, И заборы, и дома. Сонный город дышит ровно, А природа вечно та ж. Небеса глядят любовно На подвал, на бельэтаж. Кто высок, тому не надо Различать, что в людях ложь. На земле ему отрада Уж и та, что вот, живешь.

10 декабря 1913 Чернигов

 

«Приходи, мой мальчик гадкий…»

Приходи, мой мальчик гадкий, К самой кроткой из подруг. Я смущу тебя загадкой, Уведу на светлый луг. Там узнаешь ты, как больно Жить рабыням бытия, Кто мечтает своевольно И безумно, так, как я. Расскажу я, что любила Я другого, не тебя, Что другому изменила, Всё-ж тебя не полюбя. Новый милый мой способен Оттолкнуть меня ногой. Мы с другой прекрасны обе, Но мечты его — другой. И твоей любви мне надо, Чтоб любимому отмстить, Чтобы горькая досада Стала грудь его томить. Ну, не плачь, мой мальчик. Делай Всё со мной, что хочешь ты, Разорви одежды смело, Брось нагую на цветы.

11 дек. 1913 г. Вагон. Жлобин — Орша.

 

«Люблю я все соблазны тела…»

Люблю я все соблазны тела И все очарованья чувств, Все грани дольнего предела И все создания искусств. Когда-нибудь в немом эфире Моя охолодеет кровь, Но Ты, Господь, живущий в мире, Благослови мою любовь. Прости грехи моей печали И муку страстную мою За то, что на Твои скрижали Порою слезы я пролью. И ныне, в этой зале шумной, Во власти смеха и вина, К Тебе, Отец, в мольбе бездумной Моя душа обращена.

Ночь на 1 января 1914 г.

 

Война (1915)

 

Гимн

Да здравствует Россия, Великая страна! Да здравствует Россия! Да славится она! Племён освободитель, Державный русский меч, Сверкай, могучий мститель, В пожаре грозных сеч. Да здравствует Россия, Великая страна! Да славится Россия! Да процветёт она! Не в силе Бог, не в силе, А только в правде Он. Мы правдой освятили Свободу и закон. Да славится Россия, Великая страна! Да здравствует Россия! Да славится она!

 

На начинающего Бог

На начинающего Бог! Вещанью мудрому поверьте. Кто шлёт соседям злые смерти, Тот сам до срока изнемог. На начинающего Бог! Его твердыни станут пылью, И обречёт Господь бессилью Его, зачинщика тревог. На начинающего Бог! Его кулак в броне железной, Но разобьётся он над бездной О наш незыблемый чертог.

 

Россия — любовь

Небо наше так широко, Небо наше так высоко, — О Россия, о любовь! Побеждая, не ликуешь, Умирая, не тоскуешь. О Россия, о любовь, Божью волю славословь! Позабудь, что мы страдали. Умирают все печали. Ты печалей не кляни. Не дождёшься повторений Для минувших обольщений. Ты печалей не кляни. Полюби все Божьи дни.

 

Марш

Барабаны, не бейте слишком громко, — Громки будут отважные дела. О них отдалённые вспомнят потомки В те дни, когда жизнь засияет, светла. Вспомнят угрозы нового Атиллы И дикую злобу прусских юнкеров, Вспомнят, как Россия дружно отразила Движущийся лес стальных штыков. Вспомнят, как после славной победы Нация стала союзом племён И бодро позабыла минувшие беды, Как приснившийся ночью тяжёлый сон.

 

Единение племён

Перед подвигом великим Единеньем многоликим Под святые знамена Призывай, страна родная, Все, от края и до края, Без различий племена. Загремят на славу бои, И возникнут вновь герои, И судьба дракона — пасть. Доблесть — смелым оборона. Поражайте же дракона Прямо в пламенную пасть. Крепки мужеством великим, В злой борьбе с драконом диким, В яром вое смертных сеч, Отражайте, поражайте, Побеждайте, — увенчайте Новой славой русский меч.

 

Светлый пир

  Пора скликать народы   На светлый пир любви! Орлов военной непогоды     Зови, В торжестве святого своеволья Развернуть пылающие крылья Над зеркальностью застойных вод, Унестись из мутной мглы бессилья   В озарённые раздолья,   Где уже багрян восход.

 

Невесте воин

Не десять солнц восходит здесь над нами,   А лишь одно, И лишь одну прожить под небесами   Нам жизнь дано. Но если враг наполнил содроганьем   Мой край родной, Не надо жизни с милым расцветаньем   Мне и одной. И как ни плачь, свой взор в часы разлуки   К земле клоня, Но не удержат ласковые руки   Твои меня. Когда к тебе вернусь, меня героем   Ты не зови: Исполнил я, стремясь к жестоким боям,   Завет любви. А если я паду за синей далью   В чужом краю, Ты говори, горда своей печалью:   «Сражён в бою».

 

Запасному жена

Милый друг мой, сокол ясный! Едешь ты на бой опасный, — Помни, помни о жене. Будь любви моей достоин. Как отважный, смелый воин Бейся крепко на войне. Если ж только из-под пушек Станешь ты гонять лягушек, Так такой не нужен мне! Что уж нам Господь ни судит, Мне и то утехой будет, Что жила за молодцом. В плен врагам не отдавайся, Умирай иль возвращайся С гордо поднятым лицом, Чтоб не стыдно было детям В час, когда тебя мы встретим, Называть тебя отцом. Знаю, будет много горя. Бабьих слёз прольётся море. Но о нас ты не жалей. Бабы русские не слабы, — Без мужей подымут бабы Кое-как своих детей. Обойдёмся понемногу, — Люди добрые помогут, Много добрых есть людей.

 

Обстрелян

Душа была тревогами томима До первого решительного дня, До первой пули, пролетевшей мимо, Пронзившей воздух где-то близ меня. Как будто в сердце мне она вонзилась, Лишь для меня свершая свой полёт, И странно всё во мне переменилось, И знаю я, что я уже не тот. И строй природы дивно перестроен, И стал иным весь образ бытия. И где же мирный я? Я — только воин. Всегда передо мною смерть моя. Ползёт ко мне за каждою горою, И стережёт меня за каждым пнём, И каждый раз я утренней зарёю Встречаюся как бы с последним днём. Всё то, что было прежде непонятно, Здесь понял я, склонившийся к ружью, И потому, сражённый многократно, Теперь врага бестрепетно убью. И никогда тоскующая совесть Не будет мне когтями сердце рвать, Хотя бы дел моих отважных повесть Мне правнукам пришлося рассказать.

 

На подвиг

Какой я был бессильный! Никому я не мог помочь. На меня тоской могильной Веяла лютая ночь. Я вышел в ратное поле, Сражаюсь за святую Русь. Вся жизнь моя в Божьей воле, И я ничего не страшусь. В ратном поле не боится Тело моё трудных дней, И у сердца не гнездится, Не томит его тихий змей. Что мне Господь ни судит, Умру ли, домой ли вернусь, Сердце моё биться будет Любовью к тебе, моя Русь.

 

Вильгельм Второй

Он долго угрожал, безумно смел, Бренча мечом, он вызвал бурю мщенья. Вокруг своей страны сковать сумел Вильгельм кольцо холодного презренья. На землю падает кровавый дождь, И многих рек от крови темны воды. Жестокость и разбой! Безумный вождь! На что же он ведёт свои народы? В неправедно им начатой войне Ему мечтается какая слава? Что обещает он своей стране? Какая цель? Париж или Варшава? Для прусских юнкеров земля славян, И для германских фабрикантов рынки? Нет, близок час, — и он, от крови пьян, Своей империи свершит поминки.

 

Дух Берлина

  Ты ли, пасмурный Берлин, Хочешь, злобствуя неутомимо,   Притязать на блеск Афин И на славу царственного Рима?   О мещанская страна! Всё, что совершается тобою, —   Труд, наука, мир, война, Уж давно осуждено судьбою.   Принуждённость долгих дней, Плен души и скучные обряды,   Равнодушный блеск огней На задвижках и замках ограды, —   Божий гнев отяготел На твоих неправедных границах.   Сила — только сила тел. Правда — лишь в украшенных гробницах.   То, что было блеск ума, Облеклося тусклою рутиной,   И Германия сама Стала колоссальною машиной.

 

Фридрихштрассе

Здесь не надо мечтать, ни к чему размышлять   О тихом часе. Ни одна из богинь не сойдёт погулять   На Фридрихштрассе. И на что бы могла простереть свою власть   Мечта в Берлине? Нет, я даже готов и природу проклясть,   Идя in's Grüne.

 

Побеждайте

Побеждайте Сатану! Сатана безумства хочет, И порочит он войну, И бессилие пророчит. Правда, радость и любовь Не погибнут в лютом бое. Мы даём войне иное, Проливая нашу кровь. Что Господь нам заповедал? В ад сходил и сам Господь, И земле и казни предал Он божественную плоть. Кровь, и подвиг, и страданье, И дерзанье до конца, И тернового венца Опьянённое лобзанье.

 

Бельгиец

Я — мирный гражданин страны родной, Торгую в Конго я слоновой костью, Но дерзостно нарушен мой покой Тевтонскою воинственною злостью. Кирпичный дом, построенный отцом, Угрозами мрачат аэропланы, А на дорогах пыль стоит столбом, И нагло мчатся прусские уланы. Заклятье смерти снова разлито На веси и поля родного края, Но в чём же виноват я? сделал что? И в чём повинна сторона родная? Я не хочу войны, но воевать С презрителем границ я крепко буду, Хотя б его тьмочисленная рать Несла смятение и смерть повсюду. Бестрепетно я встречу дни тревог, Воинственных отцов я вспомню песни. Благослови мой труд, великий Бог! Ты, доблесть прадедов моих, воскресни!

 

Утешение Бельгии

Есть в наивных предвещаньях правда мудрая порой. То, чему поверит сердце, совершит народ-герой. Вот Сивилла развернула книгу тёмную судеб, И прочла одну страницу в книге той гадалка Тэб. «Прежде чем весна откроет ложе влажное долин, Будет нашими войсками взят заносчивый Берлин, И, награбленной добычей поживиться не успев, Злой народ, который грабит, испытает Божий гнев». О герой, народ бельгийский! Испытаний час настал. Вся земля взята врагами, и Антверпен крепкий пал, И спешат к союзным ратям утомлённые полки. Кто измерит, сколько в душах славных рыцарей тоски! А в Берлине ликованье, песни, смех, колокола, И толпа опять победой и пьяна, и весела. Но я знаю, не трепещет дух Альберта короля. Он свободными увидит скоро милые поля. Уж плетёт ему победа вечный лавровый венец. Он торжественно вернётся в свой разграбленный дворец. На полях, омытых кровью, розы мира расцветут, И к его державе светлой Кёльн и Ахен отойдут. Только правда — путь к победе, только верность — верный щит. Так наивность предвещаний, так и мудрость говорит.

 

Стансы Польше

Ты никогда не умирала, — Всегда пленительно жива, Ты и в неволе сохраняла Твои державные права, Тебя напрасно хоронили, — Себя сама ты сберегла, Противоставив грозной силе Надежды, песни и дела. Твоих поэтов, мать родная, Всегда умела ты беречь, Восторгом сердца отвечая На их пророческую речь. Не заслужили укоризны Твои сыны перед тобой, — Их каждый труд был для отчизны, Над Вислой, как и над Невой. И ныне, в год великой битвы, Не шлю проклятия войне. С твоими и мои молитвы Соединить отрадно мне. Не дли её страданий дольше, — Молю Небесного Отца, — Перемени великой Польше На лавры терния венца.

 

Братьям

На милый край, где жизнь цвела, До Вислы на равнины наши, Тевтонов ярость разлила Огонь и смерть из полной чаши. Как в день Последнего Суда, Сверкай огонь, гремели громы, Пылали наши города И разрушались наши домы. Когда ожесточённый бой К иным пределам устремлялся, На наших улицах разбой Тевтонской рати начинался. Презревши страх детей и дев, На слёзы отвечая смехом, В бесстыдство перешедший гнев К безумным тяготел потехам. И кровь струилася, и вновь Вставал угарный дым пожара, И пеплом покрывала кровь Родных и милых злая кара. Из милых мест нас гонит страх, Но говорим мы нашим детям: «Не бойтесь: в русских городах Мы все друзей и братьев встретим».

 

Олегов щит

Олег повесил щит на медные ворота Столицы цезарей ромейских, и с тех пор Олегова щита нам светит позолота, И манит нас к себе на дремлющий Босфор. Века бегут на нас грозящими волнами, Чтобы отбросить нас на север наш немой И скрыть от наших глаз седыми облаками Олегов светлый щит, блистающий звездой. Но не сдержать в горах движенья снежной лавы, Когда, подтаяв, вдруг она летит на дол, — И Русь влечёт на щит не звонкий голос славы, Но мощно-медленной судьбины произвол.

 

Имени твоему

Ещё сражаться надо много, И многим храбрым умирать, Но всё ж у нашего порога Чужая разобьётся рать. В победу мы смиренно верим Не потому, что мы сильней. Мы нашей верою измерим Святую правду наших дней. Когда над золотою рожью Багряные текли ручьи, Не опозорили мы ложью Дела высокие свои. Да, не одною сталью бранной Народ наш защититься мог: Он — молот, Господом избранный! Не в силе, только в правде Бог. Разрушит молот козни злые, Но слава Господу, не нам, — Он дал могущество России, Он даст свободу племенам.

 

Бой-скоуту

Двух отважных расстреляли Беспощадные враги. Голоса их замолчали, Отзвучали их шаги, И на мир уже не взглянет Смелый взор, но память их Сохранять историк станет И поэта верный стих. Так не бойся вражьей мести, Милой жизни не жалей Для победы и для чести Славной родины твоей. Чтобы ты, не зная страха, Светлой жизни не берёг, Вот зачем тебя из праха В наши дни восставил Бог, И послал на поле брани, Чтоб и наш увидел век, До какой высокой грани Может прянуть человек.

 

Ночная встреча

Поднимаются туманы Над болотом и рекой, И деревья-великаны Зачарованы тоской. Я один иду дорогой. Притворяться надо мне. Я — мальчишка босоногий, В здешней вырос я стране. Там, где вражья рать засела, Обойду я город весь. Повторять я буду смело: Старый дед остался здесь. Лунный свет струится ложный. Всё, что встречу, словно бред. Вижу я в пыли дорожной Чей-то странный, зыбкий след. Пронизал мне холод кости, — Мёртвый воин под кустом. Не на дедовском погосте Он нашёл свой вечный дом. Страшно мне, что я случайно Наступил на мёртвый след. Сердце мне пророчит тайно Завтра много зол и бед. Но удастся ли мне, нет ли, Я назад не побегу. Не боюсь я вражьей петли, Кончу дело, как смогу.

 

Ночной приказ

Шаг за шагом, осторожно Я в полях чужих иду, — Всё тревожно, всё возможно, Всё в тумане и в бреду. Росы холодны и белы, Дрёмны росные кусты. Все забылися пределы Пустоты и суеты. Нет в душе иной заботы, Как, найдя укрытый лаз, Принести в другие роты Мне доверенный приказ.

 

Часовой

Я один на перекрёстке. Ночь безмолвна и грустна. Подо мною камни жёстки, Надо мной луна бледна. Там, за лесом, враг таится. Зарядил и я ружьё. Близкой смерти не боится Сердце смелое моё. Резко крикнул ворон чёрный, Предвещающий беду. Я, спокойный и покорный, Чутко слушаю и жду. Слышу легкий, дальний шорох. Враг таится, знаю я. Вот в кустах он. Вспыхни, порох, В дуле меткого ружья!

 

Вражий страж

Он стережёт враждебный стан. Бесстрашный воин он и верный. В полях колышется туман. Часы скользят чредою мерной. Разведать путь приказ мне дан. Крадусь во мгле болотной и пещерной, Где запах злой, тяжёлый, серный. Ползу, как змей угарных стран. Вот близок он. Стоит. Заслышал шорох. Я весь прилёг к земле, в траву я вник. Я вижу блеск луны на вражьих взорах, Усы колючие и серый воротник. Вот успокоился. Идёт. Сейчас он ляжет. Но что пред смертью он мне скажет?

 

Осенняя могила

Осень холод привела. Листья на землю опали, Мгла в долинах залегла, И в лесу нагие дали. Долго бились и ушли, Там, где брошена лопата, Под бугром сырой земли, Труп бельгийского солдата. Безвременник луговой, Распускает цвет лиловый Стебель ломкий и нагой Над могилою суровой. Где-то плачет, плачет мать, И жена в тоске унылой. Не придут они сломать Цвет, возникший над могилой.

 

Лихорадка окопов

Томителен жар лихорадки. В окопах по горло вода. Под пологом серой палатки Приляжешь, — иная беда. Предстанет вечерняя нежить И станет обманчиво жить, То сладкою негою нежить, То горькой истомой томить. Нет, лучше скорее в штыки бы, Прогнать бы подальше врагов, Проникнуть туда б, за изгибы Врага укрывающих рвов.

 

Дождь и сон

Мы могучи и упрямы, Враг упорен и могуч. Как и он, копаем ямы Под дождём из серых туч. Так томительно сиденье Здесь в окопах под горой! Друг мой сладкий, сновиденье, Посети меня порой, Унеси от злобы бранной, От полей, где льётся кровь, В край весны благоуханной, Где увенчана любовь!

 

Бред в окопах

Огоньки за огоньками Золотыми мотыльками Задрожали в мутной мгле. Точно с неба угольками Кто-то сеет… Ты ошибся. Где ты видишь Огоньки и угольки? Это враг твой чары деет, Враг твой ходит по земле В несказанном, смутном виде, Шорох ног его ты слышишь На бессильных травах, Шум протянутой руки. Дольный воздух весь в отравах, — Ты отравой вражьей дышишь.

 

В огне

Лежу я в холодном окопе.   В какую-то цель   Враг дальний торопит     Шрапнель. Сражаюсь упорно и смело,   Врага не боюсь, —   За правое дело,     За Русь! Внезапным пыланием света   Пронизана твердь.   Я знаю, что это —     Ты, смерть. Подобно грозящей комете,   Ты мчишься ко мне   В немеркнущем свете,     В огне. Мой подвиг окончивши яркий,   Приму, наконец,   Сверкающий, жаркий     Венец.

 

Пылающий конь

  Там за рекою   Грозный огонь. Близко с грозой боевою Мчится пылающий конь.   В красной лампаде   Красный огонь. Что же молить о пощаде! Близок пылающий конь.   Грозные громы,   Грозный огонь. Вот, разрушающий домы, Мчится пылающий конь.   Блещет и льётся   Красный огонь. Сердце томительно бьётся, — Близок пылающий конь.

 

Святой Георгий Победоносец

  Святой Георгий   Победоносец Идолам не поклонился, Славу Господу воздал. Злой правитель разъярился, Палача с мечом призвал. Меч тяжёлый раздробился, И Георгий светел встал. Мечом тяжёлым Сражённый трижды, Воскрес трикраты Святой Георгий Победоносец! Слёзы льёт народ в восторге, Но тиран не вразумлён, И в четвёртый раз Георгий Умирает, поражён. Он Богом призван Для вечной жизни, Для вечной славы, Святой Георгий Победоносец! И нетлением венчанный, На горе небес стоит, И на каждый подвиг бранный, Ясно радуясь, глядит. День победы, день желанный Славным ратям он сулит,   Святой Георгий   Победоносец!

 

Восторги слёз

Вошла, вздыхая, в светлый храм, Устало стала на колени. Звучали царские ступени, Синел отрадный фимиам. Горели пред распятьем свечи, И благостно глядел Христос. Нe обещал он с милым встречи, Но утешал восторгом слёз. И Он терпел за раной рану, И был безумными убит. «Я биться головой не стану О тихий холод тёмных плит!» Стояла долго и молилась, Склонившись у пронзённых ног. Тоска в покорность претворилась: «Да будет так, как хочет Бог!»

 

В лазарете

Вынес я дикую тряску   Трудных дорог. Сделали мне перевязку.   Я изнемог. Стены вокруг меня стали,   С тьмою слиты, Очи твои засияли, —   Здесь, милосердная, ты. В тихом забвении жизни,   Зла и страстей, Рад я вернуться к отчизне   Вечной моей. Но от меня заслоняя   Муку и зной, Тихой улыбкой сияя,   Ты предо мной. Тихо шепнула три слова:   «Ты не умрёшь». Сердце поверить готово   В нежную ложь.

 

Генриетта

Генриетта, Генриетта! Я зову. Спряталась ли где-то Ты в траву? Стариков не видно, Сад их нем, Дом, — глядеть обидно! — Кем разрушен, кем? Генриетта, Генриетта, Где же ты? Помнишь это лето, Как с тобою мы гуляли В чистом поле и сбирали Там цветы? Где дорога Вдаль вела, У порога Ты меня ждала, Так светла и весела. Генриетта, Генриетта, Ты была легко одета, В белый шёлк одета. Жемчуг был на шее, Но твоя краса Жемчуга милее. Ты беспечно улыбалась, Звонко, звонко ты смеялась, И в ту пору развевалась За спиной твоя коса. Ты любила быть простою, Как весна, Так светла душою, Так ясна. Мы играли, Мы шутили, Мы друг друга догоняли, И ловили, И сбирали В это лето Мы цветы. Генриетта, Генриетта, Где же ты? Генриетта знала Все дороги, все пути. Где и как пройти, Генриетта знала. Ей пруссак сказал: «Веди!» Генриетта побежала Впереди, Путь пруссакам указала Под шрапнели, На штыки, Но убить успели Генриетту пруссаки. Генриетта, Генриетта, Если есть у Бога лето, Если есть у Бога рай, Ты в раю играй.

 

Небо голубое (1921)

 

«Измотал я безумное тело…»

Измотал я безумное тело, Расточитель дарованных благ, И стою у ночного предела, Изнурен, беззащитен и наг. И прошу я у милого бога, Как никто никогда не просил: «Подари мне еще хоть немного Для земли утомительной сил. Огорченья земные несносны, Непосильны земные труды, Но зато как пленительны весны, Как прохладны объятья воды! Как пылают багряные зори, Как мечтает жасминовый куст! Сколько ласки в лазоревом взоре И в лобзании радостных уст! И еще вожделенней лобзанья, Ароматней жасминных кустов Благодатная сила мечтаний И певучая сладость стихов. У тебя, милосердного бога, Много славы, и света, и сил. Дай мне жизни земной хоть немного, Чтоб я новые песни сложил!»

13 июня 1917 Княжнино, под Костромой

 

Утомительные дали

 

«Мне боги праведные дали…»

Мне боги праведные дали, Сойдя с лазоревых высот, И утомительные дали, И мед укрепный дольных сот. Когда в полях томленье спело, На нивах жизни всхожий злак, Мне песню медленную спело Молчанье, сеющее мак. Когда в цветы впивались жала Премудрых медотворных пчел, Серпом горящим солнце жало Созревшие колосья зол. Когда же солнце засыпало На ложе облачных углей, Меня молчанье засыпало Цветами росными полей, И вкруг меня ограды стали, Прозрачней чистого стекла, Но тверже закаленной стали, И только ночь сквозь них текла, Пьяна медлительными снами, Колыша ароматный чад. И ночь, и я, и вместе с нами Томились рои вешних чад.

 

«Я люблю весной фиалки…»

Я люблю весной фиалки Под смеющейся росой, В глубине зеленой балки Я люблю идти босой, Забывая пыль дороги И лукавые слова, Высоко открывши ноги, Чтоб ласкала их трава. Опустившись по ложбинкам, Через речку вброд брести, Выбираться по тропинкам На далекие пути, Где негаданны и новы, Как заветная земля, И безмолвные дубровы И дремотные поля.

26 мая 1888

 

«На свете много благоуханной и озаренной красоты…»

На свете много благоуханной и озаренной красоты. Забава девам, отрада женам — весенне-белые цветы. Цветов весенних милее жены, желанней девы, — о них мечты. Но кто изведал уклоны жизни до вечно темной, ночной черты, Кто видел руку над колыбелью у надмогильной немой плиты, Тому понятно, что в бедном сердце печаль и радость навек слиты. Ликуй и смейся над вещей бездной, всходи беспечно на все мосты, А эти стоны: «Дышать мне нечем, я умираю!» — поймешь ли ты?

4 мая 1916 Таганрог — Ялта

 

«Спокойно и просто…»

  Спокойно и просто Иду в неоглядную даль.   У каждого моста Ручейно проблещет печаль.   Но верную сладость Познал я в просторе дорог,   Где умная радость Таится в круженьи тревог.   И если морока Совьет перелетную пыль,   Я с властью пророка Подъемлю дорожный костыль.   Всю нечисть земную Сберет ли грохочущий гром,   Врага зачарую Моим кипарисным крестом

22 июня 1916 г.

 

«Дорожки мокрые бегут…»

  Дорожки мокрые бегут, Свиваяся по рыжеватым травам, И небеса о вечности не лгут,   Завешаны туманом ржавым   Глотая мимолетный дым Неторопливого локомотива,   Поля молчат, а мы скользим По неуклонным рельсам мимо,  мимо Как бессознателен их тусклый сон,   Так слепо и стремленье наше, Но если цели нет в дали времен,   То есть напиток в дивной чаше, Что опрокинута в творящий миг   Над милою землею нашей,   Которую сам Бог воздвиг Неистощимою любуясь чашей.

1 октября 1916 г.

 

«Улыбались, зеленея мило, сосенки…»

Улыбались, зеленея мило, сосенки   Октябрю и Покрову,   А печальные березыньки Весь убор сронили в ржавую траву Ах, зеленые, веселые бессмертники,   Позавидую ли вам?   Разве листья-кратколетники Наклонять не слаще к свежим муравам? И не слаще-ль вместе с нашей темной матерью   Умирать и воскресать?   Разве сердцу не отраднее О былом, о вешнем втайне помечтать?

2 октября 1916 г.

 

«Пробегают грустные, но милые картины…»

Пробегают грустные, но милые картины, Сотни раз увиденный аксаковский пейзаж.   Ах, на свете все из той же самой глины,   И природа здесь всегда одна и та ж! Может быть, скучает сердце в смене повторений, Только что же наша скука? Пусть печалит, пусть!   Каждый день кидает солнце сети теней,   И на розовом закате тишь и грусть. Вместе с жизнью всю ее докучность я приемлю, Эти речки и проселки я навек избрал,   И ликует сердце, оттого что в землю   Солнце вновь вонзилось миллионом жал.

5 октября 1916 Люблинская — Омск. Вагон

 

«Как ярко возникает день…»

  Как ярко возникает день В полях оснеженных, бегущих мимо! Какая зыбкая мелькает тень   От беглых белых клочьев дыма!   Томившая в ночном бреду,   Забыта тягость утомлений, И память вновь приводит череду Давно не мной придуманных сравнений. И сколько б на земле ни жить,   Но радостно над каждым утром Всё тем же неизбежным перламутром   И тою и бирюзою ворожить.   Людей встречать таких же надо снова, Каких когда-то знал Сократ, А к вечеру от счастия земного   Упасть в тоске у тех же врат, И так же заломивши руки, И грудью жадною вдыхая пыль, Опять перековать в ночные муки Земную сладостную быль.

4 февраля 1917 Бахмач — Гомель

 

«На все твое ликующее лето…»

На все твое ликующее лето Ложилась тень осенних перемен, И не было печальнее предмета, Чем ожидаемый подснежный плен. Но вот земля покрылась хрупким снегом, Покорны реки оковавшим льдам, И вновь часы земные зыбким бегом Весенний рай пророчествуют нам. А зимний холод? Сил восстановитель, Как нектар, полной грудью воздух пей. А снежный плен? Засеянных полей Он — верный друг, он — жизни их хранитель.

8 августа 1918 г.

 

«В норе темно и мглисто…»

В норе темно и мглисто, Навис тяжелый свод, А под норою чисто Стремленье горных вод. Нору мою оставлю, Построю крепкий дом, И не простор прославлю, Не светлый водоем, Прославлю я ограды И крепость новых стен, И мирные отрады, И милый сердцу плен. Тебя, оград строитель, Прославить надо мне. Ликующий хранитель, Живи в моем огне. Все ночи коротая В сырой моей норе И утром насекая Заметки на коре, Скитаяся в пустыне, В пыли дневных дорог, В безрадостной гордыне Я сердцем изнемог. Устал я. Сердцу больно. Построить дом пора. Скитаний мне довольно. Прощай, моя нора! Хочу я новоселья, Хочу свободных слов, Цветов, Огней, веселья, Вина, любви, стихов!

3 июля 1920

 

«Людская душа — могила…»

Людская душа — могила, Где сотворивший мирно спит. Жизнь живую земля покрыла, Травами, цветами она говорит. Приходи помечтать над могилой, Если сам не умер давно. Проснется с несказанною силой Всё, что казалось темно, И травы приклонятся к травам, Цветы улыбнутся цветам, И ветер зашепчет дубравам, Нивам, полям и кустам.

7 июля 1920 Княжнино

 

«Когда я стану умирать…»

Когда я стану умирать, Не запоет ли рядом птичка, И не проснется ли привычка В бессильи силы собирать? Мой вздох последний замедляя, Не встанет ли передо мной Иная жизнь, иной весной Меня от смерти откликая? Не в первый раз рожденный, я Смерть отклоню упрямой волей И отойду от смертных болей Еще послушать соловья,

30 июля 1920 Княжнино

 

«Пройдет один, пройдет другой…»

Пройдет один, пройдет другой, И перекресток снова пуст, Лишь взвеется сухая пыль Дыханием далеких уст,  И над пустынною душой Синея, тают небеса, И тучи переносят быль Томления за те леса, Где кто-то светлый и благой Благословляет нашу грусть. Безмолвная душа, не ты-ль Запомнила все наизусть, Как шел один, как шел другой, И как вокруг обычность вся Металася, степной ковыль Медлительным дождем рося.

17 ноября 1920 г.

 

«Снова саваны надели…»

Снова саваны надели Рощи, нивы и луга. Надоели, надоели Эти белые снега, Эта мертвая пустыня, Эта дремлющая тишь! Отчего ж, душа-рабыня, Ты на волю не летишь, К буйным волнам океана, К шумным стогнам городов, На размах аэроплана, В громыханье поездов, Или, жажду жизни здешней Горьким ядом утоля, В край невинный, вечно вешний, В Элизийские поля?

18 февраля 1921

 

«Порозовевшая вода…»

Порозовевшая вода О светлой лепетала карме, И, как вечерняя звезда, Зажегся крест на дальнем храме, И вспомнил я степной ковыль И путь Венеры к горизонту, И над рекой туман, как пыль Легко навеивал дремоту, И просыпалася во мне Душа умершего в Египте, Чтобы смотреть, как при луне Вы, люди нынешние, спите. Какие косные тела! И надо ли бояться смерти Здесь дым, и пепел, и зола, И вчеловеченные звери.

15 мая 1921 г.

 

Утешные ночи

 

«В прозрачной тьме прохладный воздух дышит…»

В прозрачной тьме прохладный воздух дышит, Вода кругом, но берег не далек, Волна челнок едва-едва колышет, И тихо зыблет легкий поплавок. Я — тот, кто рыбу ночью тихо удит На озере, обласканном луной. Мне дрозд поет. С чего  распелся? Будит Его луна? Иль кто-нибудь иной? Смотрю  вокруг. Как  весело! Как ясно! И берег, и вода, луне и мне Все улыбается, и все прекрасно. Да уж и мне не спеть ли в тишине?

22 июня 1914 г. Тойла. Эстония.

 

«Призрак ели с призраком луны…»

Призрак ели с призраком луны Тихо ткут меж небом и землею сны. Призрак хаты с призраком реки Чуть мерцающие зыблют огоньки. А над зыбко-ткущимися снами, И над тихо-зыблемыми огоньками, И над  призраками бедных хат Ночь развертывает чародейный плат, Опрокидывает черный щит, И о свете незакатном ворожит.

1 октября 1916 г.

 

«Как незаметно подступила…»

Как незаметно подступила Успокоительница-ночь! Но где же все твои светила? — Я тучею заворожила Мои светила, — шепчет ночь. Одна ты радоваться хочешь Тому, что есть, вещунья-ночь О чем же тьмой ты мне пророчишь? — Еще ты много стрел отточишь, Ликуй, но бойся, — шепчет ночь. Зачем и чем меня тревожишь Ты, предвещательница-ночь? Судеб ты изменить не можешь. — Ты сам томления умножишь, Но не печалься, — шепчет ночь. Ночным вещаньям чутко внемлю, И вопрошаю снова ночь: Какую радость я приемлю? — Свой жезл вонзи в родную землю Вновь расцветет он, — шепчет ночь. Мне внятен твой утешный шопот, Тебе я верю, верю, ночь, Но что же значит дальний топот? — Иди спокойно. Что твой ропот? Все в Божьей воле, — шепчет ночь.

1 октября 1916 г.

 

«Только мы вдвоем не спали…»

Только мы вдвоем не спали, Я и бледная луна. Я был темен от печали, А луна была ясна. И луна, таясь, играя Сказкой в зыблемой пыли, Долго медлила у края Тьмою дышащей земли. Но, восторгом опьяненный, Я взметнул мою луну От земли, в нее влюбленной, Высоко на крутизну. Что порочно, что безгрешно Вместе все луна сплела, Стала ночь моя утешна, И печаль моя светла.

7 октября 1916 г.

 

«Ты хочешь, девочка-луна…»

Ты хочешь, девочка-луна, Идущая с крутого неба, Отведать горнего вина И нашего земного хлеба. Одежды золотая сеть Пожаром розовым одела Так непривыкшее гореть Твое медлительное тело. Вкусив таинственную смесь Того, что в непонятном споре Разделено навеки здесь, Поешь ты в благодатном хоре Твой голос внятен только мне, И, опустив глаза, я внемлю, Как ты ласкаешь в тишине Мечтательною песней землю.

12 августа 1917 г.

 

«И это небо голубое…»

И это небо голубое, И эта выспренняя тишь! И кажется, — дитя ночное, К земле стремительно летишь, И радостные взоры клонишь На безнадежную юдоль, Где так мучительно застонешь, Паденья ощутивши боль. А все-таки стремиться надо, И в нетерпении дрожать. Не могут струи водопада Свой бег над бездной задержать, Не может солнце стать незрячим, Не расточать своих лучей, Чтобы, рожденное горячим, Все становиться горячей. Порыв, стремленье, лихорадка, Закон рожденных солнцем сил. Пролей же в землю без остатка Все, что от неба получил.

6 июня 1918 г.

 

«Пал на небо серый полог…»

Пал на небо серый полог, Серый полог на земле. Путь во мгле безмерно долог, Долог путь в туманной мгле. Веет ветер влажный, нежный, Влажно-нежный, мне в лицо. Ах, взошел бы, безмятежный, На заветное крыльцо Постоял бы у порога, У порога в светлый дом, Помечтал бы хоть немного, Хоть немного под окном, И вошел бы, осторожный, Осторожно в тот приют, Где с улыбкой бестревожной Девы мудрые живут

20 июля 1920 г.

 

«Час ворожбы и гаданья…»

Час ворожбы и гаданья. Солнце в далекой стране. Но не его ли сиянья На безмятежной луне? И не его ли очами Жизнь на земле зажжена? И не о нем ли ночами Томно мечтает она? В ясную ночь полнолунья Над колыханием трав Пляшет нагая колдунья, Золото кос разметав. Пан ли играет на флейте? Звучно-ль падение вод? Девушки резвые, рейте, Вейте за ней хоровод. Вкруг одинокой березы Дикого духа моля, Лейте горючие слезы, Смехом будите поля. Тело стихиям откройте. Пыль полуночных дорог Росами травными смойте С голых стремительных ног. Вот, под луною мелькая Длинной и светлой косой, В белом покрове Иная С вашей сплелась чередой Словно возникла из праха, Мчится, как вихорь легка. В зыбком томлении страха Веет от дивной тоска. Смейтесь, и плачьте, и рейте, Вместе одна за другой, Страх и тоску одолейте Буйной ночною игрой.

16 ноября 1920 г.

 

«Яро длился милый день…»

Яро длился милый день, И склонился под плетень. Тот, кто любит жить со мглой, Проводил его хулой. Страстным пьяная вином, Ночь маячит за окном, Шепчет ветру: — Помолчи! Потеряла я ключи, — Всходит томная луна, Как невольница бледна, Шепчет ветру: — Будет срок, Раскует мой брат замок. Что же делать ночью мне? Посидеть ли на окне, Помечтать ли о былом, Погадать ли об ином? Добрый день погас давно. Затворить пора окно, И тебе, хмельная мать, Доброй ночи пожелать.

5 февраля 1921 г.

 

Милая Волга

 

«Плыву вдоль волжских берегов…»

Плыву вдоль волжских берегов. Гляжу в мечтаньях простодушных На бронзу яркую лесов, Осенней прихоти послушных, И тихо шепчет мне мечта: — Кончая век уже недолгий, Приди в родимые места, И догорай над милой Волгой. И улыбаюсь я, поэт, Мечтам сложивший много песен, Поэт, которому весь свет Для песнопения стал тесен. Скиталец вечный, ныне здесь, А завтра там, опять бездомный, Найду ли кров себе и вес, Где положу мой посох скромный?

21 сентября 1915 г.

 

Царица Левкой

Левкой благоухала нежно Под стрекотание стрекоз И улыбалась безмятежно Дыханию усталых роз. И все, что вкруг неё дышало Вкушая сладостный покой. Хвалой согласною венчало Благоуханную Левкой. И уж не ты, о роза мая, Тогда царицею была, Когда, зарницами пылая, С востока поднималась мгла. Пускай пылающие бои Затмят высокую лазурь, Но в безмятежности Левкои Победа над безумством бурь.

 

«Кукушка кукует…»

  Кукушка кукует. Забавится сердце приметами.   Весна поцелует Устами, едва разогретыми,   Лесные опушки Цветеньем мечты обнесет, —   К чему же кукушки Протяжный, медлительный счет?   Зарею вечерней Поет соловей, заливается.   Душа суеверней. Светло и отрадно мечтается   Нездешняя радость Наполнила даль бытия.   К чему-ж эта сладость В призывной тоске соловья?

3 июля 1920 г.

 

Сонет триолето-октавный

Нисходит милая прохлада, В саду не шелохнется лист, Простор за Волгой нежно мглист Нисходит милая прохлада На задремавший сумрак сада, Где воздух сладостно-душист Нисходит милая прохлада, В саду не шелохнется лист. В душе смиряется досада, И снова облик жизни чист, И вновь душа беспечно рада, Как будто соловьиный свист Звучит в нерукотворном храме, Победное колебля знамя.

19 июля 1920 г.

 

«Узнаешь в тумане зыбком…»

Узнаешь в тумане зыбком Все, чем сердце жило прежде Возвращаешься к улыбкам И к мечтательной надежде. Кто-то в мочки пару серег, Улыбаясь, продевает, И на милый, светлый берег Тихой песней призывает Посидеть на куче бревен, Где тихонько плещут волны, Где песочный берег ровен, Поглядеть рыбачьи челны. Рассказать, чем сердце жило, Чем болело и горело, И кого оно любило, И чего оно хотело. Так, мечтаешь хоть недолго О далекой, об отцветшей. Имя сладостное Волга Сходно с именем ушедшей В тихий день воспоминанья Так утешны эти дали, Эти бледные мерцанья, Эти мглистые вуали.

11(24) июля 1920 г.

 

«Знойно туманится день…»

Знойно туманится день, Гарью от леса несет, Тучи лиловая тень Тихо над Волгой ползет. Знойное буйство, продлись! Длись, верховный пожар! Чаша земная, курись Неистощимостью чар Огненным зноем живу, Пламенной песней горю, Музыкой слова зову Я бирюзу к янтарю. Тлей и алей, синева, В буйном кружении вьюг Я собираю слова, Как изумруд и жемчуг.

1 августа 1920 г.

 

«Туман и дождь. Тяжелый караван…»

Туман и дождь. Тяжелый караван Лохматых туч влачится в неб мглистом. Лесною гарью воздух горько пьян, И сладость есть в дыхании смолистом, И радость есть в уюте прочных стен, И есть мечта, цветущая стихами. Печальный час, и ты благословен Любовью, сладкой памятью и снами.

24 июля 1920 г.

 

«Туманы над Волгою милой…»

Туманы над Волгою милой Не спорят с моею мечтой, И все, что блистая томило, За мглистою никнет чертой. Туманы над милою Волгой В забвении тусклых болот Пророчат мне счастья недолгий, Но сладостно-ясный полет.

3 августа 1920 г.

 

Свирель

 

«Амур — застенчивое чадо…»

Амур — застенчивое чадо. Суровость для него страшна. Ему свободы сладкой надо. Откроет к сердцу путь она. Когда ничто не угрожает, Как он играет, как он рад! Но чуть заспорь с ним, улетает И не воротится назад. И как ни плачь, и как ни смейся, Уже его не приманить. Не свяжешь снова, как ни бейся, Однажду порванную нить. Поймите, милые, что надо Лелеять нежную любовь. Амур — застенчивое чадо. К чему нахмуренная бровь?

19 апреля 1921

 

«Бойся, дочка, стрел Амура…»

— Бойся, дочка, стрел Амура. Эти стрелы жал больней. Он увидит, — ходит дура, Метит прямо в сердце ей. — Умных девушек не тронет, Далеко их обойдёт, Только глупых в сети гонит И к погибели влечёт. — Лиза к матери прижалась, Слёзы в три ручья лия, И краснея ей призналась: — Мама, мама, дура я! — Утром в роще повстречала Я крылатого стрелка И в испуге побежала От него, как лань легка. — Поздно он меня заметил, И уж как он ни летел, В сердце мне он не уметил Ни одной из острых стрел. — И когда к моей ограде Прибежала я, стеня, Он махнул крылом в досаде И умчался от меня. Цветков благоуханье, И птичье щебетанье, И ручейков журчанье, Всё нам волнует кровь И сказывает сказки Про радостные ласки, Про сладкую любовь. Прекрасна, как цветочек, Легка, как мотылёчек, Иди ко мне в лесочек, Иди ко мне смелей. Чего тебе бояться? Не долго улыбаться Весне в тени ветвей. Поспешно мчатся Оры. И дни, и ночи скоры. Замолкнут птичьи хоры, Всё милое пройдёт, Настанет час истомный, Увянет ландыш скромный, Фиалка отцветёт. К чему терять мгновения На ложные сомненья, На скуку размышленья? Целуй меня, целуй! Любви отдайся нежной И ласке безмятежной У этих звучных струй.

25 апреля 1921

 

«Вижу, дочь, ты нынче летом…»

— Вижу, дочь, ты нынче летом От Колена без ума, Но подумай-ка об этом, Что тебе сулит зима. — У Амура стрелы метки, Но ещё грозит беда: Был же аист у соседки, Не попал бы и сюда. — — Мама, я не унываю. Чтобы ту беду избыть, Я простое средство знаю: Надо аиста убить. — Что же мне тужить о ране! Как она ни тяжела, У Амура есть в колчане И на аиста стрела. —

20 апреля 1921

 

«Румяным утром Лиза, весела…»

Румяным утром Лиза, весела, Проснувшись рано, в лес одна пошла. Услышав пенье пташек по кустам, Искала гнёзд она и здесь и там, И что же взор прекрасной подстерёг? То был Амур, любви крылатый бог. Она дрожит, в огне жестоком кровь, Лицо горит, и к сердцу льнёт любовь. Корсаж Амуру сделавши тюрьмой, Она несёт его к себе домой, И говорит отцу, едва дыша: — Смотри, отец, как птичка хороша! — Ждала улыбки Лиза от отца. Отец ворчит: — Узнал я молодца! — Амуру крылья в миг обрезал он, И в клетке бог, попался в злой полон.

20 апреля 1921

 

«Скоро крылья отрастут…»

Скоро крылья отрастут У пленённого Амура, И фиалки зацветут В сладких песнях трубадура. Прутьев клетки не разбить Соловью иль робкой кенке, Но Амура полонить Разве могут эти стенки? Ах, придёт, придёт весна, Засмеются гибко ветки, И, проснувшийся от сна, Улетит Амур из клетки.

23 апреля 1921

 

«Весна сияла ясно…»

Весна сияла ясно, Фиалка расцвела. Филис, легка, прекрасна, Гулять в поля пришла. И думает фиалка: — О дева, ты — весна, И как мне, бедной, жалко, Что слишком я скромна! — Увы! мой венчик малый Что даст её мечте? Цвести бы розой алой На пышном мне кусте. — Она меня взяла бы, Мой аромат вдохнуть, И я тогда могла бы К её груди прильнуть. — Фиалкиным мечтаньям Не внемлешь ты, весна. Иным очарованьем Филис упоена. Мечтает о Филене. Филен сюда придёт И о любовном плене Ей песенку споёт. Она ступила белой И лёгкою ногой, Ещё не загорелой, На цветик полевой. На травке увядает Помятый стебелёк. Фиалка умирает. Увы! жестокий рок! Любовь неодолима, Проносится, губя. Филис проходит мимо, Мечтая и любя.

22 апреля 1921

 

«За цветком цветёт цветок…»

За цветком цветёт цветок Для чего в тени дубравной? Видишь, ходит пастушок. Он в венке такой забавный. А зачем, скажи, лужок? На лужке в начале мая Ходит милый пастушок, Звонко на рожке играя. Для чего растёт лесок? Мы в леску играем в прятки. Там гуляет пастушок. С пастушком беседы сладки. А песочный бережок? Он для отдыха годится. Там гуляет пастушок, В воды светлые глядится. А прозрачный ручеёк? Хорошо в ручье купаться. Близко ходит пастушок, Хочет милую дождаться.

22 апреля 1921

 

«Скупа Филис, но пыл мятежный…»

Скупа Филис, но пыл мятежный Сильвандру надо утолить. Баранов тридцать деве нежной Он дал, чтоб поцелуй купить. На утро согласилась рано, И к пастушку щедрей была, — Лобзаний тридцать за барана Пастушка милому дала. День ото дня Филис нежнее, Боится, — пастушок уйдёт. Баранов тридцать, не жалея, За поцелуй ему даёт. Потом Филис умней не стала, И всех баранов и собак На поцелуи променяла, А он целует Лизу так.

22 апреля 1921

 

«В лугу паслись барашки…»

В лугу паслись барашки. Чуть веял ветерок. Филис рвала ромашки, Плела из них венок.   Сильвандра   Она ждала.   Филис Сильвандру,   Сильвандру   Венок плела. А роще недалёкой Сильвандр один гулял. Для Лизы черноокой Фиалки он сбирал.   Сильвандра   с ждала.   Она Сильвандру,   Сильвандру   Венок плела. Вдруг видит, — Лиза входит Украдкою в лесок. Её к ручью выводит Коварный пастушок.   Сильвандра   Филис ждала.   Филис Сильвандру,   Сильвандру   Венок плела. Таясь в кустах ревниво, Увидела она, Как Лиза шаловлива И как она нежна.   Сильвандра   Филис ждала.   Она Сильвандру,   Сильвандру   Венок плела. К траве склонившись низко, И плачет и дрожит, Но утешенье близко, — К Филис Филен бежит.   Сильвандра   Она ждала.   Она Сильвандру,   Сильвандру   Венок плела. — Филис, к чему же слёзы? — Ей говорит Филен. — В любви не только розы. Бояться ли измен, —   Сильвандра   Филис ждала.   Но не Сильвандру,   Филену   Венок дала.

23 апреля 1921

 

«Нет, я тому не верю, что шепчет мне Колен…»

Нет, я тому не верю, что шепчет мне Колен, Как радостен для сердца любовный милый плен.   Перед Клименой отчего же     Климен в слезах,   И вечно всё одно и то же,     То ох, то ах! О нет, я не поверю, как ни шепчи Колен, Что сладостен для сердца любовный нежный плен.   Тогда зачем же все моленья     У милых ног,   И сколько горести, томленья,     Тоски, тревог? О нет, о нет, не верю, как ни шепчи Колен, Что для сердец отраден любовный хмельный плен!

24 апреля 1921

 

«Как мне с Коленом быть, скажи, скажи мне, мама…»

Как мне с Коленом быть, скажи, скажи мне, мама. О прелестях любви он шепчет мне упрямо. Колен всегда такой забавный, Так много песен знает он. У нас в селе он самый славный, И знаешь, он в меня влюблён, И про любовь свою он шепчет мне упрямо. Что мне сказать ему, ах, посоветуй, мама! Меня встречая у опушки, Он поднимает свой рожок, И кукованию кукушки Он вторит, милый пастушок. Он про любовь свою всё шепчет мне упрямо… Но что же делать с ним, скажи, скажи мне, мама. Он говорит: «Люби Колена. Душа влюблённая ясна, А время тает, словно пена, И быстро пролетит весна». Всё про любовь свою он шепчет мне упрямо. Что мне сказать ему, ах, посоветуй, мама! Он говорит: «Любви утехам Пришла пора. Спеши любить, И бойся беззаботным смехом Мне сердце томное разбить». Люблю ли я его, меня он спросит прямо. Тогда что делать с ним, скажи, скажи мне, мама…

24 апреля 1921

 

«В лес пришла пастушка…»

В лес пришла пастушка, Говорит кукушке: — Погадай, кукушка, Сколько лет пастушке Суждено прожить. — Кукушка кукует: раз, два, три, четыре, пять, шесть, — Кукует, кукует так долго, что Лизе не счесть. И смеясь, пастушка Говорит с кукушкой: — Что же ты, кукушка? Неужель старушкой Весело мне быть! — Кукушка кукует: раз, два, три, четыре, пять, шесть, — Кукует, кукует так долго, что Лизе не счесть. Вздумала пастушка Так спросить кукушку: — Погадай, кукушка, Сколько лет пастушку Будет друг любить. — Кукушка кукукнула раз, и молчит, и молчит, А Лиза смеётся: — Так что же, хоть год! — говорит.

20 апреля 1921

 

«Небо рдеет…»

  Небо рдеет.   Тихо веет Тёплый ветерок.   Близ опушки   Без пастушки Милый пастушок.   Где ж подружка?   Ах, пастушка Близко, за леском,   Вдоль канавки   В мягкой травке Бродит босиком,   И овечки   Возле речки Дремлют на лужку.   Знаю, Лиза   Из каприза Не идёт к дружку.   Вот решился   И спустился К быстрой речке он.   Ищет тени,   По колени В струи погружён.   Еле дышит   Лиза, — слышит Звучный лепет струй.   Друг подкрался,   И раздался Нежный поцелуй.   Славит радость   Ласки сладость, Где найду слова?   До заката   Вся измята Мягкая трава.

28 апреля 1921

 

«Не пойду я в лес гулять одна…»

Не пойду я в лес гулять одна, — Тень лесная мне теперь страшна. Накануне повстречалась Там я с милым пастушком, Но лишь только обменялась С ним приветливым словцом, Уже он меня лобзает В щёки, в губы и в плечо, И о чём-то умоляет, Что-то шепчет горячо. Не пойду я больше в лес одна, — Мне страшна лесная тишина. Поняла, о чём он стонет, Что стремится он найти, И к чему он речи клонит. Как мне честь мою спасти? Уж смыкаются объятья, В бездну жуткую влача. Развязался пояс платья, Лямка падает с плеча. Нет, уж не пойду я в лес одна, — Мне лесная тишина страшна. Так бы я совсем пропала, Но на счастие моё В том лесу Филис гуляла. Мы увидели её, И в смущеньи, и в испуге Он умчался как стрела. Побежала я к подруге. — Хорошо, что ты пришла! — Не пойду вперёд я в лес одна, — Мне страшна лесная тишина.

27 апреля 1921

 

«Не знают дети…»

Не знают дети, Зачем весна, Какие сети Плетёт она. И я не знала, Зачем весна, И я срывала Цветы одна. Но наступила Моя весна, И разбудила Меня от сна. О чём, какою, — Скажи, весна, — Душа тоскою Упоена? О чём мечтаю? Скажи, весна. В кого, не знаю, Я влюблена. Ручей струится, — Тобой, весна, Он веселится, Согрет до дна. Иду я в воды К тебе, весна, И речь природы Мне вдруг ясна. Люблю Филена, — Узнай, весна! Мои колена Ласкай волна!

29 апреля 1921

 

«Солнце в тучу село…»

Солнце в тучу село, — Завтра будет дождь, Но пойду я смело Под навесы рощ. Стану для забавы У седой ольхи, Где посуше травы И помягче мхи. Хорошо, что дождик Вымочит весь луг, — Раньше или позже К роще выйдет друг.

28 апреля 1921

 

«Не дождь алмазный выпал…»

Не дождь алмазный выпал, То радугу рассыпал Весёлый Май в росу. Вдыхая воздух чистый, Я по траве росистой Мечты мои несу. Я не с высоких башен. Моим ногам не страшен Твой холодок, роса. Не нужны мне рубины, — Фиалками долины Осыпана коса. Не пышные, простые, Цветочки полевые, Но все они в росе, Как бриллианты, блещут, Сияют и трепещут В густой моей косе.

29 апреля 1921

 

«Соловей…»

  Соловей   Средь ветвей Для подружки трели мечет,   И ручей   Меж камней Ворожит, журчит, лепечет.   Не до сна!   Ах! весна И любовь так сладко ранят.   Тишина   И луна Лизу в рощу к другу манят.   Мама спит, —   И спешит Лиза выскочить в окошко,   И бежит,   И шуршит, И шуршит песком дорожка.   У ручья   Соловья Слушай, милому внимая.   — Жизнь моя! —   — Я — твоя! — О, любовь в начале мая!

30 апреля 1921

 

«Дождик, дождик перестань…»

Дождик, дождик перестань, По ветвям не барабань, От меня не засти света. Надо мне бежать леском, Повидаться с пастушком, Я же так легко одета. Пробежать бы мне лесок, — Близко ходит мой дружок, Слышу я, — кричит барашек. Уж давно дружок мой ждёт, И меня он проведёт Обсушиться в свой шалашик. И тогда уж дождик, лей, Лей, дождинок не жалей, — Посидеть я с милым рада. С милым рай и в шалаше. Свежий хлеб, вода в ковше, — Так чего же больше надо!

23 апреля 1921

 

«Посмотри, какие башмачки!..»

Посмотри, какие башмачки! Как удобно в них ходить и ловко! Высоки и тонки каблучки! Разве же не славная обновка, Чтоб совсем была нарядна я И тебе понравилась, дружочек, Набери цветочков у ручья, Подари мне свеженький веночек. А когда журчащий ручеёк Перед нами на дорогу прянет, Башмачки сниму я, а венок Сохраню, пока он не завянет.

27 апреля 1921

 

«Ах, лягушки по дорожке…»

Ах, лягушки по дорожке Скачут, вытянувши ножки. Как пастушке с ними быть? Как бежать под влажной мглою, Чтобы голою ногою На лягушку не ступить? Хоть лягушки ей не жалко, — Ведь лягушка — не фиалка, — Но, услышав скользкий хруст И упав неосторожно, Расцарапать руки можно О песок или о куст. Сердце милую торопит, И в мечтах боязни топит, И вперёд её влечёт. Пусть лягушки по дорожке Скачут, вытянувши ножки, — Милый друг у речки ждёт.

25 апреля 1921

 

«Погляди на незабудки…»

Погляди на незабудки, Милый друг, и не забудь Нежной песни, звучной дудки, Вздохов, нам теснивших грудь. Не забудь, как безмятежно Улыбался нам Апрель, Как зарёй запела нежно Первый раз твоя свирель. Не забудь о сказках новых, Что нашёптывал нам Май, И от уст моих вишнёвых Алых уст не отнимай, И, когда на дно оврага Убежишь от зноя ты, Где накопленная влага Поит травы и цветы. Там зашепчут незабудки: — Не забудь её любви! — Ты тростник для новой дудки, Подзывать меня, сорви.

26 апреля 1921

 

«Лизу милый друг спросил…»

Лизу милый друг спросил: — Лиза, не было ль оплошки? Не сеньор ли проходил По песочной той дорожке? Не сеньор ли подарил И цепочку, и серёжки? — Говорит она: — Колен, Мой ревнивец, как не стыдно! Отдала я сердце в плен, Да ошиблася я, видно. Ты приносишь мне в замен То, что слышать мне обидно. — Ревность друга победить Знаю я простое средство. Уж скажу я, так и быть: Старой бабушки наследство Не даёт мне мать носить. Это, видишь ли, кокетство. — Надела я тайком И цепочку, и серёжки, Чтоб с тобой, моим дружком, По песочной той дорожке Тихим, тёплым вечерком Прогуляться без оплошки. — Не люблю сеньоров я, Их подарков мне не надо. Рвать цветочки у ручья, Днём пасти отцово стадо, Ночью слушать соловья, — Вот и вся моя отрада. — На твоих кудрях венок, У тебя сияют взоры, Твой пленительный рожок Будит в рощах птичьи хоры. Я люблю тебя, дружок, — Так на что мне все сеньоры!

25 апреля 1921

 

«За кустами шорох слышен…»

За кустами шорох слышен. Вышел на берег сеньор. Губы Лизы краше вишен, Дня светлее Лизин взор. Поклонилась Лиза низко, И, потупившись, молчит, А сеньор подходит близко И пастушке говорит: — Вижу я, стоит здесь лодка. Ты умеешь ли гребсти? Можешь в лодочке, красотка, Ты меня перевезти? — С позволенья вашей чести, Я гребсти обучена. — И в ладью садятся вместе, Он к рулю, к веслу она. — Хорошо, скажу без лести. Как зовут тебя, мой свет? — С позволенья вашей чести, Имя мне — Елизабет. — — Имя славное, без лести. Кем же взято сердце в плен? — — С позволенья вашей чести, Милый мой — пастух Колен. — — Где же он? Ушёл к невесте? Знать, ему ты не нужна. — — Спозволенья вашей чести, Я — Коленова жена. — Стукнул он о дно ботфортом, Слышно звякание шпор. Наклонившися над бортом, Призадумался сеньор. — С позволенья вашей чести, Я осмелюся спросить, Мы причалим в этом месте, Или дальше надо плыть? — — Погулять с тобой приятно, Но уж вижу — ты верна, Так вези ж меня обратно, Ты, Коленова жена. — И, прощаяся, лобзает Лизу прямо в губы он, И, смеяся, опускает За ея корсаж дублон.

26 апреля 1921

 

«Тирсис под сенью ив…»

  Тирсис под сенью ив   Мечтает о Нанетте,   И, голову склонив,   Выводит на мюзетте: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.   И эхо меж кустов,   Внимая воплям горя,   Не изменяет слов,   Напевам томным вторя: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.   И верный пёс у ног   Чувствителен к напасти,   И вторит, сколько мог   Усвоить грубой пасти: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.   Овечки собрались, —   Ах, нежные сердечки! —   И вторить принялись,   Как могут петь овечки: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.   Едва он грусти жив   Тирсис. Где ты, Нанетта?   Внимание, кущи ив!   Играй, взывай, мюзетта: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.

10 июня 1921

 

Одна любовь (1921)

 

Amor

 

«Ты только для меня. На мраморах иссечен…»

Ты только для меня. На мраморах иссечен Двойной завет пути, и светел наш удел. Здесь наш союз несокрушимо вечен, Он выше суетных, земных, всегдашних дел. В веках-тебе удел торжественный и правый. Кто скажет, что цветы стихов моих умрут? Любовью внушены, и осиянны славой, Цветы бессмертные, нетленные цветут. Повсюду вел меня мой страннический посох, И в рай земной, и в ад, стремительно крылат, И я нашел цветы в неиспаримых росах, — Века не истощат их сладкий аромат. Ты только для меня. Судьба нам не лукава. Для светлого венца, по верному пути Подруги верные, любовь моя и слава, Нас радостно ведут. Не страшно нам итти. Ты только для меня. Таинственно отмечен Блистающий наш путь, и ярок наш удел. Бессмертием в веках союз наш будет встречен. Кто скажет, что венец поэта потускнел?

 

«В моем безумии люби меня…»

В моем безумии люби меня. Один нам путь, и жизнь одна и та же. Мое безумство манны райской слаже. Наш рдяный путь в метании огня, Архангелом зажженного на страже. В моем горении люби меня. Только будь всегда простою, Как слова моих стихов. Будь мне алою зарею, Вся обрызгана росою, Как сплетеньем жемчугов. В моем пылании люби меня, Люби в безумстве, и в бессильи даже. Всегда любовь нам верный путь укажет, Пыланьем вечным рай наш осеня. Отвергнут я, но ты люби меня. Нам путь один, нам жизнь одна и та же. Отворю я все дворцы, И к твоим ногам я брошу Все державы и венцы, — Утомительную ношу, — Все, что могут дать творцы.

 

«Не весна тебя приветит…»

Не весна тебя приветит, Не луна тебе осветит Полуночные мечты. Не поток тебя ласкает, Не цветок тебя венчает, Даришь радость только ты. Без тебя все сиротеет, Не любя все каменеет, Никнут травы и цветы. Вешний пир им не отрада, Здешней неги им не надо, Жизнь даруешь только ты. Не судьбе земля покорна, Лишь в тебе живые зерна Безмятежной красоты. Дочь высокого пыланья, В ночь земного пребыванья Льешь святое пламя ты.

 

«Твоя любовь — тот круг магический…»

Твоя любовь — тот круг магический, Который нас от жизни отделил. Живу не прежней механической Привычкой жить, избытком юных сил. Осталось мне безмерно малое, Но каждый атом здесь объят огнем. Неистощимо неусталое Пыланье дивное, — мы вместе в нем. Пойми предел, и устремление, И мощь вихреобразного огня, И ты поймешь, как утомление Безмерно сильным делает меня.

 

«Имя твое — воскресение…»

Имя твое — воскресение, Имя мое — Божий дар. Их роковое сплетение — Сладостный вешний угар. Божьи дары не растрачены, Я их ревниво сберег. Их разгораньем означены Все перекрестки дорог. Нет для огней угасания. Тают бессильные сны. Верные дни воскресания Верному сердцу даны.

 

«Снова покачнулись томные качели…»

Снова покачнулись томные качели. Мне легко и сладко, я люблю опять. Птичьи переклички всюду зазвенели. Мать Земля не хочет долго тосковать. Нежно успокоит в безмятежном лоне Всякое страданье Мать сыра Земля, И меня утешит на последнем склоне, Простодушным зельем уберет поля. Раскачайтесь выше, зыбкие качели! Вейте, вейте мимо, радость и печаль! Зацветайте, маки, завивайтесь, хмели! Ничего не страшно, ничего не жаль.

 

«Душа опять звучит стихами…»

Душа опять звучит стихами. Пришла весна, и в сердце вновь, Чаруя радостными снами, Воскресла милая любовь. Устал, устал я жить в затворе, То ненавидя, то скорбя. Хочу забыть про зло и горе, И повторять: — Люблю тебя! — Пойми, пойми, — пока мы живы, Пока не оскудела кровь, Все обещания не лживы, И не обманет нас любовь.

 

«Приди ты поздно или рано…»

Приди ты поздно или рано, Все усложни или упрость Словами правды иль обмана, Ты мне всегда желанный гость. Люблю твой взор, твою походку И пожиманье тонких плеч, Когда в мечтательную лодку Тебя стремлюся я увлечь, Чтобы, качаяся на влаге Несуществующей волны, Развивши паруса и флаги, На остров плыть, где реют сны, Бессмертно ясные навеки, Где радость розовых кустов Глубокие питают реки Среди высоких берегов, Где весело смеются дети, Тела невинно обнажа, Цветами украшая эти Твои чертоги, госпожа.

 

«Горит заря умильная…»

Горит заря умильная, Паденье дня тая. За нами вьется пыльная Лиловая змея. Тележка наша катится Дорогою пустой. Не жаль, что время тратится Лазурною мечтой. Смеется в небе алая На холмы, лес и луг, И тает тень усталая, Но ясно все вокруг. К чему тоске томительной Предался б ныне я? В закатный час медлительный Со мной любовь моя.

 

«Мы покидали милый дом…»

Мы покидали милый дом, Мы с тем приютом расставались, Где с утомленьем и трудом Минуты сладкие сплетались, И все, что оставалось там, Что было для тебя так мило, Все эти вещи, — старый хлам, — Смеясь и плача, ты крестила, Благословляя тот приют, Где радость нам дарило лето, Где духи мудрые живут, Очаровавшие поэта.

 

«Любви неодолима сила…»

Любви неодолима сила. Она не ведает преград, И даже то, что смерть скосила, Любовный воскрешает взгляд. Светло ликует Евридика, И ад ее не полонит, Когда багряная гвоздика Ей близость друга возвестит, И не замедлит на дороге, И не оглянется Орфей, Когда в стремительной тревоге С земли нисходит он за ней. Не верь тому, что возвестили Преданья темной старины, Что есть предел любовной силе, Что ей ущербы суждены. Хотя б лукавая Психея Запрету бога не вняла И жаркой струйкою елея Плечо Амуру обожгла, Не улетает от Психеи Крылатый бог во тьме ночей. С невинной белизной лилеи Навеки сочетался змей. Любви неодолима сила. Она не ведает преград. Ее и смерть не победила, Земной не устрашает ад. Альдонса грубая сгорает, Преображенная в любви, И снова Дон-Кихот вещает: — Живи, прекрасная, живи!— И возникает Дульцинея, Горя, как юная заря, Невинной страстью пламенея, Святой завет любви творя. Не верь тому, что возвестили Преданья, чуждые любви. Слагай хвалы державной силе, И мощь любви благослови.

 

«Две пламенные вьюги…»

Две пламенные вьюги В безумстве бытия, То были две подруги, Любовь и Смерть моя. Они кружились обе, Огонь и дым вия. Влеклась за ними в злобе Бессильная змея. Когда они теснее Сплетались предо мной, Душе моей яснее Являлся мир иной. Пространств холодных бремя Свивалось пеленой, И умирало время Для жизни неземной. Разбиты ледяные Оковы бытия. В обители иные Восхищен снова я. Ликуют две подруги, Любовь и Смерть моя, Стремительные вьюги В блаженстве бытия.

 

«С весною вновь приемлю…»

С весною вновь приемлю Я благостную весть: Росе лелеять землю, Цветам невинно цвесть, Зарытым в землю зернам Не пропустить свой срок В стремлении упорном На волю дать росток, И всякой малой твари Плодиться и любить, В пленительном угаре Самозабвенно жить, И мне крылатой песней, Весной воскресшей вновь, Все слаще, все чудесней Тебя хвалить, любовь!

 

«Пламеннее солнца сердце человека…»

Пламеннее солнца сердце человека. И душа обширней, чем небесный свод, И живет от века до иного века, Что в душе созреет в урожайный год. Как луна, печальна, как вода, текуча, В свете переменном зыблется мечта. Пусть ее закроет непогодой туча, — Сквозь века нетленна, светит красота

 

«Стремит таинственная сила…»

Стремит таинственная сила Миры к мирам, к сердцам сердца, И ты напрасно бы спросила, Кто разомкнет обвод кольца. Любовь и Смерть невинны обе, И не откроет нам Творец, Кто прав, кто нет в любви и в злобе, Кому хула, кому венец. Но все правдиво в нашем мире, В нем тайна есть, но нет в нем лжи. Мы — гости званные на пире Великодушной госпожи. Душа, восторгом бесконечным Живи, верна одной любви, И, силам предаваясь вечным, Закон судьбы благослови.

 

«Предвестие отрадной наготы…»

Предвестие отрадной наготы В твоей улыбке озаренной встречи. Но мне, усталому, пророчишь ты Заутра после нег иные речи. И я скольжу над вьюгой милых ласк Мечтой, привыкнувшей ко всем сплетеньям, И, не спеша войти в святой Дамаск, На перекрестке медлю за куреньем. Ты подожди, прелестница, меня, Займись хитросплетенною косою. Я в твой приют войду на склоне дня, Когда поля задремлют под росою. А ранним утром мне расскажешь ты, Смущенная, наивно хмуря брови, Что предвещают алые цветы, О чем пророчит знойный голос крови.

 

«О чем щебечут птицы…»

О чем щебечут птицы Так звонко по весне? Какие небылицы Рассказывают мне? Забавно, словно в сказке О чем звенят ручьи? Чьи шопоты и ласки Перепевают, чьи? Ответа мне не надо. Ответ я знаю сам. Душа беспечно рада Веселым голосам. Под всякою личиной Я узнавать привык Любви, всегда единой, Непостижимый лик.

 

«Насладился я жизнью, как мог…»

Насладился я жизнью, как мог, Испытал несказанные пытки, И лежу, изнемогши, у ног Той, кто дарит страданья в избытке. И она на меня не глядит, Но уста ее нежно-лукавы, И последнюю, знаю, таит, И сладчайшую чашу отравы Для меня. Не забудет меня, И меня до конца не оставит, Все дороги последнего дня Нежной лаской своей излукавит.

 

«Душа моя, благослови…»

Душа моя, благослови И упоительную нежность, И раскаленную мятежность, И дерзновения любви. К чему тебя влечет наш гений, Твори и в самый темный день, Пронзая жуть, и темь, и тень Сияньем светлых вдохновений. Времен иных не ожидай, — Иных времен и я не стою, — И легкокрылою мечтою Уродства жизни побеждай.

 

«Гори, гори, моя любовь!..»

Гори, гори, моя любовь! Я не боюсь твоих пыланий. Светлее воскресайте вновь Вы, сонмы яркие желаний! Ты погасай, моя тоска, Хотя б с моею вместе кровью, Стрелою меткого стрелка Сраженная. — моей любовью. Мне стала наконец ясна Давно томившая загадка. Как прежде, смерть мне не страшна, И жить, как никогда, мне сладко.

 

Amor

Тринадцать раз в году больная, Устала я от жизни этой. Хочу лежать в гробу нагая, Но не зарытой, не отпетой. И будет гроб мой — белый мрамор, И обовьют его фиалки, И надпись золотая: AMOR У ног на черном катафалке. Поставят гроб в высокой башне, В торжественном большом покое, И там ничто тоской вчерашней Мне не напомнит про былое. Аканты легких капителей И своды голубой эмали Меня закроют от мятелей И от тревожной звездной дали. Увижу в полночь сквозь ресницы На ступенях алмазных лестниц В одеждах алых вереницы Блаженных Элизийских вестниц, И отроков в крылатых латах, Превосходящих блеском солнцы, На страже у дверей заклятых Чеканенной тяжелой бронзы. И мне к челу с венчальным гимном Рубиновая диадема Прильнет, и фимиамом дымным Упьюсь я, как вином Эдема. Улыбкой слабой дрогнут губы, И сладко потеплеют чресла, Когда серебряные трубы Мне возвестят: Любовь воскресла! И запылает надпись: AMOR, Пасхальные зажгутся свечи, И встану я, и белый мрамор Покину для последней встречи.

 

Дон Кихот

 

«Бессмертною любовью любит…»

Бессмертною любовью любит И не разлюбит только тот, Кто страстью радости не губит, Кто к звездам сердце вознесет, Кто до могилы пламенеет,— Здесь на земле любить умеет Один безумец Дон-Кихот. Он видит грубую Альдонсу, Но что ему звериный пот, Который к благостному солнцу Труды земные вознесет! Пылая пламенем безмерным, Один он любит сердцем верным, Безумец бедный, Дон-Кихот. Преображает в Дульцинею Он деву будничных работ, И, преклоняясь перед нею, Ей гимны сладкие поет. Что юный жар любви мгновенной Перед твоею неизменной Любовью, старый Дон-Кихот!

 

«Порой томится Дульцинея…»

Порой томится Дульцинея, От темной ревности бледна, Но кто ей скажет: Дульцинея. Ты Дон-Кихоту не верна! — Изменит грубая Альдонса. Любой приманкою взята, Но кто же скажет ей: — Альдонса, Для Дон-Кихота ты свята!— Душою прилепляясь к многим, Одну прославил Дон-Кихот. Даруя милости убогим, Не изменяет Дон-Кихот.

 

«Кругом насмешливые лица…»

Кругом насмешливые лица,— Сражен безумный Дон-Кихот. Но знайте все, что есть светлица, Где Дон-Кихота дама ждет. Рассечен шлем, копье сломалось, И отнят щит, и порван бант, Забыв про голод и усталость, Лежит убитый Росинант. В изнеможении, в истоме Пешком плетется Дон-Кихот. Он знает, что в хрустальном доме Царица Дон-Кихота ждет.

 

Фимиамы (1921)

 

«На что мне пышные палаты…»

На что мне пышные палаты И шелк изнеженных одежд? В полях мечты мои крылаты, Подруги сладостных надежд. Они летят за мной толпами, Когда, цветам невинным брат, Я окрыленными стопами Иду, куда глаза глядят. Слагать стихи и верить смело Тому, Кто мне дарует свет, И разве есть иное дело, Иная цель, иной завет?

 

«В ясном небе — светлый Бог Отец…»

В ясном небе — светлый Бог Отец, Здесь со мной — Земля, святая Мать. Аполлон скует для них венец, Вакх их станет хмелем осыпать. Вечная качается качель, То светло мне, то опять темно. Что сильнее, Вакхов темный хмель, Или Аполлоново вино? Или тот, кто сеет алый мак, Правду вечную один хранит? Милый Зевс, подай мне верный знак, Мать, прими меня под крепкий щит.

 

«Бывают дивные мгновенья…»

Бывают дивные мгновенья, Когда насквозь озарено Блаженным светом вдохновенья Все, так знакомое давно. Все то, что сила заблужденья Всегда являла мне чужим, В блаженном свете вдохновенья Опять является моим. Смиряются мои стремленья, Мои безбурны небеса. В блаженном свете вдохновенья Какая радость и краса!

 

«В пути томительном и длинном…»

В пути томительном и длинном, Влачась по торжищам земным, Хоть на минуту стать невинным, Хоть на минуту стать простым, Хоть краткий миг увидеть Бога, Хоть гневную услышать речь, Хоть мимоходом у порога Чертога Божия прилечь! А там пускай затмится пылью Святая Божия тропа, И гнойною глумится былью Ожесточенная толпа.

 

«Скифские суровые дали…»

Скифские суровые дали, Холодная, темная родина моя, Где я изнемог от печали, Где змея душит моего соловья! Родился бы я на Мадагаскаре, Говорил бы наречием, где много а, Слагал бы поэмы о любовном пожаре, О нагих красавицах на острове Самоа. Дома ходил бы я совсем голый, Только малою алою тканью бедра объяв, Упивался бы я, бескрайно веселый, Дыханьем тропических трав.

 

«Благодарю тебя, перуанское зелие!..»

Благодарю тебя, перуанское зелие! Что из того, что прошло ты фабричное ущелие! Все же мне дарит твое курение Легкое томное головокружение. Слежу за голубками дыма и думаю: Если бы я был царем Монтезумою, Сгорая, воображал бы я себя сигарою, Благоуханною, крепкою, старою. Огненной пыткой в конец истомленному Улыбнулась бы эта мечта полусожженному. Но я не царь, безумно сожженный жестокими. Твои пытки мне стали такими далекими. Жизнь мне готовит иное сожжение. А пока утешай меня, легкое тление, Отгоняй от меня, дыхание папиросное, Наваждение здешнее, сердцу несносное, Подари мне мгновенное, зыбкое веселие. Благословляю тебя, перуанское зелие!

 

«Лежу и дышу осторожно…»

Лежу и дышу осторожно В приюте колеблемых стен. Я верю, я знаю, как можно Бояться внезапных измен. Кто землю научится слушать, Тот знает, как зыблемо здесь, Как стены нетрудно обрушить Из стройности в дикую смесь. И вот предвещательной дрожью Под чьей-то жестокой рукой Дружится с бытийскою ложью Летийский холодный покой.

 

«Все земные дороги…»

  Все земные дороги В разделениях зла и добра,   Всеблаженные боги,   Только ваша игра!   Вы беспечны и юны,   Вам бы только играть, И ковать золотые перуны,   И лучами сиять.   Оттого, что Вас трое, Между Вами раздор не живет.   И одно, и другое,   К единению Воля ведет.

 

«Когда с малютками высот…»

Когда с малютками высот Я ополчался против гадов, Ко мне пришел посланник адов. Кривя улыбкой дерзкой рот, Он мне сказал: «Мы очень рады, Что издыхают эти гады,— К Дракону сонм их весь взойдет. И ты, когда придешь в Змеиный, Среди миров раскрытый рай, Там поздней злобою сгорай,— Ты встретишь там весь сонм звериный. И забавляться злой игрой Там будет вдохновитель твой, Он, вечно сущий, Он единый.»

 

«При ясной луне…»

При ясной луне, В туманном сиянии, Замок снится мне, И в парчовом одеянии Дева в окне. Лютни печальной рыдания Слышатся мне в отдалении. Как много обаяния В их пении! Светит луна, Дева стоит у окна В грустном томлении. Песня ей слышится. Томно ей дышится. Вечно одна, Грустна, бледна, — Ни подруги, ни матери нет. Лунный свет Сплетает Чудные сны И навевает Жажду новизны. Жизнь проводит тени в скуке повторений, Грустно тени мрачные скользят. Песни старых бед и новых сожалений Загадочно звучат. Звучат загадочно Трепетные сны. Бьется лихародочно Жажда новизны. Желаний трепет, Страсть новизны И новизна страстей, — Вот о чем печальной песни лепет В сострадательном мерцании луны Говорит тихонько ей И в душе моей.

 

О.А. Глебовой-Судейкиной

Не знаешь ты речений скверных, Душою нежною чиста. Отрада искренних и верных — Твои веселые уста. Слова какие ж будут грубы, Когда их бросит милый рок В твои смеющиеся губы, На твой лукавый язычок!

 

«Я испытал превратности судеб…»

Я испытал превратности судеб, И видел много на земном просторе,   Трудом я добывал свой хлеб,   И весел был, и мыкал горе. На милой, мной изведанной земле Уже ничто теперь меня не держит,   И пусть таящийся во мгле