Том 3. Повести и рассказы. Фронтовые записи

Гайдар Аркадий Петрович

Прохожий *

 

Пьеса в двух картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Крестьянин

Старуха

Прохожий

Дубов, командир партизанского отряда

Офицер белой армии

Вахромеев, его ординарец

Писарь

Партизаны

Действие происходит во времена гражданской войны.

Картина первая

Внутренность крестьянской избы. Русская печь, стол, скамейка. За столом писарь, сидит, склонившись над бумагами. Офицер стоит рядом, опершись рукой на стол.

Офицер. Донеси: я с эскадроном в шестьдесят клинков занял без боя деревню Туманово. Партизанский отряд красных под командой шахтера Дубова пока не обнаружен.

Под окном голоса, шум.

Ищу оружие. Веду обыск, допрос, разведку. Всё! Можешь идти.

Писарь уходит. Входит ординарец.

Офицер. Почему шум? Что там? Базар? Свадьба?

Ординарец. Народ для допроса пригнали, ваше благородие. Люди, я прямо скажу, вредные. Мне одна старуха нахально в личность плюнула. Прикажите ввести, ваше благородие?

Офицер. Давай по очереди. Стой! Почему у тебя сапоги известкой заляпаны?

Ординарец. Сметана, ваше благородие! Как, значит, бывши на поисках оружия, раздавил я впотьмах крынку. Она же, старая ведьма, подняла тревогу и плюет на меня, как из пулемета. Вы с ней поаккуратнее, ваше благородие: она и на вас плевнуть может.

Офицер (спокойно). Застрелю на месте. Давай пропускай по очереди. (Садится за стол, подвигает бумагу и пишет.)

Отворилась дверь. Втолкнули мужика, и он летит прямо к столу.

Офицер (отшатываясь и вынимая наган). Стой! Куда прешь? Отойди к порогу!

Мужик. Солдат пинком тыркнул, ваше благородие… А то нешто я сам как войти не знаю?

Офицер. Ну и что же, что тыркнул! А ты входи прямо, спокойно. Здесь тебе не цирк и не танцы. (Пауза.) Нам донесли, что в вашей деревне есть оружие, которое вы прячете, чтобы передать партизанскому отряду Дубова. Отвечай: где спрятаны винтовки, пулеметы, бомбы? Да смотри, мы всю землю перероем, а все равно разыщем.

Мужик. Ваше благородие! Да зачем зря силу тратить? И мы и деды наши вокруг этого места, почитай, двести лет землю роем, а про такое и не слыхали. Плиту чугунную на пашне однажды выворотили, это было. Яму под оврагом нашли. Там – горшки, черепки, камень и скелет старинного вида! А чтобы пушка, аэроплан или хотя бы ружье попалось – этого в нашей почве нету.

Офицер (ударив мужика нагайкой). Я с тобой поговорю! Я тебе прикажу всыпать шомполами, так ты у меня и сам превратишься в скелет старинного вида! (Кричит.) Вахромеев!

Ординарец (входит). Здесь, ваше благородие!

Офицер. Отведи этого мужика и прикажи запереть (смотрит в окно) вот сюда, в церковь. Там и двери тяжелые и решетки железные. С ним допрос будет особый!

Ординарец уводит мужика и сейчас же выталкивает из-за двери старушку с клюкой.

Офицер. Это ты, убогая, на моего солдата плюнула? Да, тебя дожидаючись на том свете, черти семь крюков наточили, а ты все еще безобразничаешь!

Старуха. Я, батюшка! Я! Такой солдат окаянный! Лезет в погреб. Какую-то ружье спрашивает, а сам сапожищем как в крынку сметаны двинет! Ну, я и согрешила, батюшка. Прямо так в морду ему и плюнула!

Офицер. Поп тебе батюшка, а я – офицер. Наши солдаты ищут оружие. Говори: где спрятаны винтовки, патроны, бомбы?

Старуха. Бомб у меня нет, батюшка. В той-то кадушке, что под лесенкой, огурцы малосольные. А в другой капуста. Ты б его наказал, батюшка! Такой солдат непутевый! Дазай в огурцы саблей тыкать. Мать моя! Гляди, чуть кадку не продырявил. Ты уж, если такой приказ вышел, ищи аккуратно. Ты спроси у меня ложку, половник, сядь и перебирай в мисочку. А он же, ваше благородие, схватил железу и давай тыкать.

Офицер медленно поднимает наган на старуху.

Да ты что, золотой, так на меня уставился? Я не икона.

Офицер. Дура! Это наган… Оружие. Я вот сейчас надавлю пальцем (показывает), отсюда огонь ударит, пуля выскочит – и ты… будешь мертвая.

Старуха. И, батюшка! Скажешь тоже, не подумавши! Да за что же она, пуля, в меня скакать будет? Твой солдат мне в погребе убыток наделал, да я ж еще виновата!

Входит ординарец и делает офицеру загадочные знаки.

Офицер. Тебе что?

Ординарец (тихо). Прохожий, ваше благородие. Имеет стремление к неотложному сообщению.

Офицер. Веди!

Ординарец. А эту? (Показывает на старуху.)

Офицер. Гони со двора нагайкой. Или нет: запри ее тоже в церковь. Пусть лучше убогая грехи замаливает, а то сейчас пойдет звонить по деревне.

Ординарец (старухе). Идем! (Опасливо заслоняет лицо ладонью.) Ишь ты! Так и глядит, так и глядит мне в личность. Это она, ваше благородие, еще плевнуть на меня хочет!

Уходит вместе со старухой. Осторожно входит прохожий с сумкой. Оглядывается и крестится на иконы.

Офицер(нетерпеливо). Ладно, ладно! Здесь тебе не обедня. Что за человек? И чего тебе надо?

Прохожий. Сирота, ваше благородие. Житель деревни Костриковой. Будучи изгнан с родного пепелища декретом красных, бежал искать пристанища и защиты.

Офицер. Гм! А велико ли было твое пепелище?

Прохожий. Две лавки да один трактир, ваше благородие! Лишен всего во мгновение ока.

Офицер. И что же ты, сирота, от меня хочешь? Уж не думаешь ли ты, что так и кинемся мы отбивать твой трактир и лавки? У нас дела поважнее: нам Москву занимать надо.

Прохожий. В добрый час, ваше благородие! Однако же Москва от вас пока далеко, а вот дубовские партизаны близко.

Офицер. Где близко? Говори коротко, ясно. Понятно?

Прохожий. Дитя малое и то поймет. Иду я по Синявской дороге…

Офицер показывает направление, прохожий повторяет жест.

Дай, думаю, искупаюсь. И свернул к мосту.

Офицер рукой показывает направление, прохожий повторяет движение офицера.

А тут такой ракитничек, кусточки, кусточки. Вдруг: «Стой!» Выходят три молодца при полном оружии, и стали они меня спрашивать: «Много ли на Тумашовой деревне вооружения? И какое там стоит войско?» Я им и говорю: «Войско стоит небольшое – человек двадцать. Вооружение обыкновенное. Пулемета не видел».

Офицер (подозрительно). А зачем сказал мало? Почему не соврал – триста… четыреста…

Прохожий. Ваше благородие, на четыреста Дубову не подняться, когда у него человек с полсотни, не больше, а так, проведавши про малую вашу силу, как хищные звери наскочат они к рассвету. Тут вы их всех и положите.

Офицер. Почему к рассвету? Разве они тебе это сказали?

Прохожий. Не сказали, но таков их закон природы, ваше благородие. Коршун бьет птицу из-под солнца. Волк ползет к загону под месяцем. А партизан вашего брата на заре губит. Иной солдат ночь не спал. Иной как раз загрустил с похмелья. А иному шибанет в голову какая-нибудь греза… сновидение. Вот тут-то они и ата-та-та, голубчики!

Офицер. Гм! Так ты хочешь, чтобы мы устроили им засаду? Хитер ты, я вижу, сирота, да не знаю, как тебе верить.

Прохожий. Ваше благородие, а вы возьмите к себе в залог мою душу и тело! Моя правда – мне почет, а нет – так делайте со мною что хотите.

Офицер. Ну смотри! Душа мне твоя не нужна, а уж с телом… в случае чего, мы разберемся. Я тебя запру. Там сидят уже двое, а ты около них вертись да потихоньку слушай, слушай… (Пауза.) Прячут здесь где-то оружие для Дубова… Крепко запрятали! (Пауза.) Эй, Вахромеев!

Ординарец (входит). Здесь, ваше благородие!

Офицер. Отведи этого человека и запри в церковь.

Ординарец. Слушаюсь, ваше благородие!

Прохожий (ординарцу). Ты, солдат, когда будешь вести меня мимо народа, дай мне раза два в шею, чтобы, значит, не было у людей на меня подозрения.

Ординарец (к офицеру). Дать, ваше благородие?

Офицер. Ну, дай, если человек просит.

Прохожий. Да ты смотри, голова, бей только для виду. Ты кулаком бей. А то еще долбанешь прикладом, так потом и не встанешь.

Уходит с ординарцем. Входит писарь с мешком. Вываливает на пол все содержимое мешка: сломанное ружье, ржавая, без ножен сабля, пустой стакан от снаряда, пустые обоймы.

Офицер. И это все?

Писарь. Все, ваше благородие. Оружие… конечно, боевого смысла не имеет. Разве вот… сабля.

Офицер. Выкинь, дурак, на помойку и позови ко мне остальных командиров… (Стукнул кулаком по столу.) Ничего! Дело будет!

Занавес

Картина вторая

Угол возле двери внутри церкви. Решетчатое окно. На стене намалеваны бесы, которые волокут в пекло упирающегося грешника. Перед стеной лампада и аналой. Мужик спит. Бабка зажигает свечные огарки. Прохожий нетерпеливо ходит взад и вперед. Он то заглядывает в окно, то голову задирает кверху. Наконец берет аналой, подтаскивает его к окошку и примеряет то одним, то другим боком.

Старуха. И что ты, неспокойный человек, ходишь, толчешься? Ну зачем ты аналой с места на место воротишь?

Прохожий. К свечам поближе, бабуся. Я сейчас «двенадцать апостолов» читать буду.

Старуха. И то, читай! Глядишь, ночь пройдет быстро.

Прохожий (смотрит в окно). Уже проходит! Заря близко. (Подходит и осматривает наружную дверь. Подумав, осторожно задвигает засов.)

Старуха (с тревогой). Ты почто, человек, засовом торкаешь? Солдат услышит – рассердится.

Прохожий. Молиться буду, бабуся. Не люблю, чтобы во время святыя молитвы лишний народ толкался. (Прислушивается и громко вопит.) Помилуй мя, господи, и во благости своей прости мне прегрешения!

В дверь стучат прикладом. Голос за дверью: «Эй, там! Я вот во благости своей пущу пулю, тогда замолкнешь!»

Старуха (сердито). Ты, прохожий, молись тихо! Ты скромно молись. А то, как бык, рявкаешь. Пустой ты, я на тебя посмотрю, человек. Так… все зря суетишься.

Прохожий вынимает из сумки длинную веревку и старательно завязывает петлю.

Ну почто ты, скажи, из мешка веревку вытянул? Здесь не лабаз, не чердак, а церьква, место тихое. Ой, смотри, если ты что плохое задумал! На том свете взыщется! (Показывает на стену.) Глянь-ка, как они, черти, грешника в пекло тянут. Иной черт за руки тянет, иной за волосья. А он, видишь, не идет, упирается..

Прохожий. Бабуся…

Старуха. Ну?

Прохожий. Сделай божескую милость, помолчи хоть немного. Здесь не базар, а церьква, место тихое. А ты тарахтишь, как сорока (показывает на спящего мужика), вон человеку спать мешаешь. (Взяв веревку, уходит куда-то в глубь церкви.)

Старуха (дергает за рукав сонного мужика). Василий, а Василий!

Мужик (сквозь сон). Ну?

Старуха. Поди, Василий, глянь на прохожего.

Мужик. А что на него глядеть? Не картина.

Старуха. А он, Василий, не в себе, что ли. Все ходит, ходит, а сам этак руками, руками. Вот теперь веревку из мешка вытянул, петлю завязал и ушел. Как бы, думаю, греха не было. Еще возьмет да в храме и удавится.

Мужик (равнодушно). Пусть давится. Все равно хорошего житья нету. (Трогает себя за плечо.) Эк офицер меня нагайкой срезал! (Опускает голову.) Спи, баба! Заря близко. (Засыпает.)

Старуха (встает, подходит к окошку). И то, светает! (Смотрит в окно.) Батюшки, а солдаты-то, солдаты! Коней ведут… седлают… запрягают… Унеси ты, господи, эту нечистую силу! (Отходит от окна. Становится на колени и молится.)

Издалека доносится ржание коней, негромкие голоса. Сверху на веревке тихо опускается к полу пулемет. Пулемет ударяется об пол. Старуха оглядывается. Увидев пулемет, бросается к мужику и будит его. Быстро входит прохожий. В правой руке он держит наган, в левой – две коробки пулеметных лент.

Прохожий. Отползите в угол. Ну, дальше. Дальше… Сидеть смирно! (Поднимает пулемет и ставит его на аналой у окна. Наводит, прицеливается.)

Старуха (тихо). Василий! Да что же это такое?

Мужик. Сошествие пресвятого пулемета с небес на землю. Терпи, баба, сейчас стрельба будет.

Резкий стук приклада в дверь. Прохожий кидается к двери. Голос: «Отворите, проклятые! Зачем заперлись?»

Прохожий. Сейчас, господин солдат! Засов заело. (Хватает конец веревки и заматывает наглухо засов.)

За дверью внезапный выстрел. Прохожий падает. Он лежит на полу, в руках его наган. Пробует встать и не может. В дверь стучат.

Прохожий (мужику). Встань и подойди к окну.

Мужик. Не пойду!

Прохожий (направляет на мужика наган). Ну!

Мужик (нехотя). Ну, подошел…

Прохожий. Что видно?

Мужик. Стоят в строю возле ограды солдаты… Вот офицер вышел.

Прохожий. Пора! (Хочет подползти к пулемету, но не может, падает.)

Мужик. Вот офицеру коня подводят. Сейчас и все, видать, на коней вскочат!

Прохожий (мужику). Послушай, возьми… подведи… подтащи меня к пулемету.

Мужик. Не буду! Да и что с тебя толку?

Прохожий поднимает наган.

Не буду!

За окном команда: «По коням!»

Прохожий. Так… бей же, бей тогда сам, коли не будешь!

Мужик (резко пригнувшись к пулемету). А вот бить их я всегда буду! (Обернулся.) Стой, баба, на подаче вторым номером! (Прицелился.) Ну… теперь все как на ладони. (Треск пулемета.)

Занавес закрывается и тотчас же опять открывается. Мужик у пулемета. Бабка в одной руке держит коробку с пулеметной лентой, другой крестится. За окном шум, одиночные выстрелы.

Мужик. Всё, баба! Вот они ворвались, партизаны. Теперь и закурить можно!

Старуха (яростно сует ему коробку с лентой). Вот еще! Храм табачищем поганить! Да ты стреляй! Нашел тоже место курить…

Мужик. Не в кого, баба, чисто, как после сенокоса. А где какой клок остался, так партизаны саблями подровняют.

Стук в дверь.

Кого надо? Служба окончилась.

Голоса: «Отворяй! Свои! Партизаны Дубова!»

Мужик отодвигает засов. Входит Дубов, с ним еще несколько партизан. Дубов бросается к прохожему.

Дубов. Семен? Убит?!

Прохожий (поднимая голову). Ранен.

Дубов. Голова цела! Сердце на месте! Эй там, носилки!

Мужик (обращается к партизану, показывая на прохожего). А это что же за человек будет?

Партизан. Семен Васильев, первый у Дубова помощник.

Входят партизаны, вносят носилки и вводят связанного офицера. Офицер злобно смотрит на окружающих и вдруг замечает старуху, которая все еще держит в руках коробку из-под пулеметной ленты.

Офицер. А это у тебя что же, старая ведьма? Тоже огурцы в корзинке? Вот погоди, поволокут тебя за такие дела черти в пекло!

Старуха. И, батюшка! А ваш брат нам и на этом хуже всякого черта.

Дубов (офицеру). Оружие искали, ваше благородие? (Партизанам.) Выносите оружие, товарищи!

В это время раненого Семена бережно укладывают на носилки. А за окном вдруг грянула под гармонику партизанская песня.

Дубов (в смятении). Отставить! Не надо! Что разорались?

Прохожий (приподнял голову). Пусть поют. От хорошей песни крепче жить хочется.

Носилки с раненым уносят. Партизаны с песней переносят из церкви на улицу оружие.

Занавес

Партизанская песня

В дыму, в боях прошли мы, Товарищи, друзья, Кубанские долины, Кавказские края.

Припев:

Дороженька очень крутая, Свет месяца голубой. Прощай, сторона родная, Мы в новый торопимся бой. Нам громы грохотали И ветер завывал, Когда мы занимали Грачевский перевал.

Припев.

1939 г.