Та самая Татьяна

Поделиться с друзьями:

Блестящая литературная стилизация! Неожиданное продолжение гениального пушкинского романа «Евгений Онегин»! Анна и Сергей Литвиновы провели свое расследование и пришли к совершенно неожиданному выводу: Онегин вовсе не убивал Ленского на дуэли! Одновременно с выстрелом Евгения раздался еще один, от которого и погиб молодой поэт. Но кто стрелял? Выяснить это и взялся Евгений, когда Татьяна все же ответила ему взаимностью… Все, кто гадал и строил предположения, как дальше сложились судьбы героев романа, наконец-то узнают об этом!

1. Незримая связь

– Куда ты лезешь? Сумасшедшая? Ты себя в зеркале видела? – кричал мужчина.

Девушка растерялась:

– С утра видела. Ну, бледная немного – так горняшка же.

– Какая горняшка?! У тебя уже лицо посинело! Отек легких развивается! Очень быстро!

– Но у меня ничего не болит! Даже голова прошла!

Несколько лет тому назад

Наталья Васильевна была одной из пациенток, на которой держался весь оздоровительный центр. Побольше бы таких, как она: любопытных, доверчивых, а главное, богатых! Обязательно опробует каждую новую процедуру, массажи, протестирует на себе кремы, сыворотки, скрабы… Девочки с рецепции над пожилой дамой посмеивались, называли ее – между собой –

всеядная бабка.

Но Влада Симонова, директор оздоровительного центра, относилась к Наталье Васильевне с подчеркнутым уважением. Чувствовались в пожилой женщине неприкаянность, доброе сердце, беззащитность. А что денег не считает – радоваться надо. Что смогла бабуля к шестидесяти годам найти (или сохранить)

спонсора,

кто оплачивает все ее излишества.

Влада несколько раз – в знак особого расположения! – приглашала богатую клиентку к себе в кабинет выпить кофе. В отличие от девиц с рецепции (те даже между собой соревновались: кто Наталье Васильевне как можно больше процедур навяжет), никогда даму не «разводила». Наоборот, просила ее соблюдать чувство меры, больше увлекаться здоровым образом жизни, а не ботоксом. Считала своим личным достижением, что отговорила клиентку от липосакции – зато убедила посещать классы йоги.

И гордилась, что – с ее помощью! – женщина в свои шестьдесят два выглядела, от силы, на сорок восемь.

Наталья же Васильевна, в свою очередь, смотрела на Владу восхищенными, преданными глазами. И доченькой называла.

Наши дни. Таня Садовникова

Любимейший читатель Таниного блога выступал под ником

Толстяк,

а в реале – приходился ей отчимом.

Полковник Ходасевич, пусть любил поворчать, что виртуальный мир подменяет реальную жизнь, сам в Интернете бродил частенько. Записи падчерицы читал исправно, а иногда даже на них откликался. Как сейчас, лапидарно: «

утка с гречневой кашей».

Конечно же, Таня ответила: «

Приеду!»

И уже через час входила в скудно, по-холостяцки обставленную квартирку. Впрочем, запахи здесь витали – лучшим ресторанам такие не снились.

– Утка фермерская, с утра еще крякала, – гордо оповестил Валерий Петрович, – начинил черносливом, на гарнир гречка, пышненькая, как ты любишь.

В то же самое время

Он не любил риска и в быту слыл человеком осторожным (дочка даже смеялась, что папа – трусишка). Машину водил подчеркнуто аккуратно, боялся высоты, огня, молний, толпы.

Но по профессии он был врачом – и поэтому рисковать ему приходилось. Привык и смирился. В операционной умел принять любое, если нужно, нетривиальное решение и взять всю ответственность на себя.

Но когда его назначили лететь за донорским костным мозгом для Юлечки Ларионовой, доктор откровенно расстроился. Однако увильнуть не получилось: другие врачи уже по много раз работали курьерами. К тому же японская виза оказалась только у него.

Рано утром доктор вылетел в Токио. В Японии шел вечер того же дня. На десять ноль-ноль на завтра была назначена операция по изъятию части костного мозга у безвозмездного донора. Задачей курьера являлось: получить в клинике биоматериал и как можно скорее доставить его в Москву. Для Юлечки.

В распоряжении врача были максимум сутки – дольше, хоть ты самый современный контейнер используй, сохранить костный мозг в безопасности невозможно. И организовывай злосчастные двадцать четыре часа, как знаешь. Умести в них: длительный перелет туда-обратно, неизбежные задержки в клинике и в аэропорту, волокиту на таможне, пробки – неизвестно, где еще хлеще, в Японии или у нас.

Пять лет назад

С тех пор как он стал пить не

после работы, а во время ее,

заказы ему давали все реже и реже.

И больше всего Григорий боялся, что Влада тоже его бросит. Зачем он ей нужен, безработный, жалкий?

Тем более что дела у гражданской жены – в отличие от его собственных – шли прекрасно. Хрупкая, нежная, светловолосая, с тихим голосом, но сумела свой оздоровительный центр раскрутить. Офис с евроремонтом, пальмы в кадушках, аквариумы с золотыми рыбками, куча богатых клиенток. Завела платиновую кредитную карточку, ездит на машине бизнес-класса, одевается в бутиках. Только мужа, такого же яппи, не хватает, и румяных, будто с глянцевой странички спрыгнули, детишек.

Но Влада оказалась терпеливой. Или просто очень любила его? Когда он запивал, забывала и о работе, и о премьерах в лучших театрах. Отменяла все встречи, таскала его по врачам – самым маститым и дорогим. Успех иногда ей сопутствовал: Гриша мог не пить неделями, однажды целых два месяца продержался. Но потом обязательно следовал

повод.

Любой – хандра или радость, редкий в последнее время профессиональный успех или обидная придирка заказчика – и Григорий снова срывался. Уходил в запой – традиционно, на неделю. Потом мучительно трезвел, каялся, обещал взять себя в руки, покорно кодировался, посещал собрания анонимных алкоголиков – но вскоре срывался все равно.

И даже его собственная мать (некогда безответно преданная сыну) сказала Владе:

2. Та самая Татьяна

Рукопись на русском языке, таинственным образом найденная Татьяной Садовниковой в Тибете в октябре 2012 года

Предисловие

Писано в Санкт-Петербурге в 1872 году

В ночь под Рождество позапрошлого, 1870 года в своем доме на Фонтанке скончалась княгиня Татьяна Ртищева. Она покинула сей мир в почтенном возрасте, пережив трех мужей, многочисленных обожателей, подруг и сверстников – да и весь свой век. Последние годы свои проживала она в полном одиночестве, окруженная лишь верными слугами, не пожелавшими, несмотря на дарованную вольность, покинуть барыню до самого ее смертного часа. Прямых наследников у княгини не было, и все состояние оказалось завещано мне, ее внучатому племяннику. Впрочем, в наследство мне достались едва ли не одни только долги. Дела княгини оказались расстроены. Петербургский дом, а также имение в О-ском уезде П-ской губернии, перезаложены. Заимодавцы наперебой принялись атаковать меня. Весь прошедший год потратил я на то, чтобы урегулировать отношения с кредиторами – коих явилось передо мной гораздо более, чем могло привидеться в ночном кошмаре.

Вынужденно проживая в столице и улаживая новые дела свои, досуг я коротал за разбором бумаг, оставшихся от княгини. Занятие сие немало меня развлекало. После кончины от бабуленьки остались альбомы, в коих она записывала по дням едва ли не всю жизнь свою. Тетради in quarto в сафьяновых переплетах она начала вести в девичестве; насчитывалось их, по годам, более пяти десятков, и обнимали они едва ли не всю ее жизнь. Впрочем, в альбомах последних двух десятков лет записи личного характера почти отсутствуют, не считая замечаний о погоде. Велись лишь скрупулезные заметки хозяйственного порядка; последняя запись гласила: «Крепкий морозец, снежок. Наградные к Рождеству дворнику – 1 рубль; Наташке – 1 ½ рубля; Наташке на провизию – 5 рублей с полтиною». Даже удивительно, как при подобной въедливости можно было настолько расстроить денежные дела свои!

Однако далеко не всегда тетради бабушки были столь же скучны; в альбомах, относящихся к баснословно далеким временам молодости – последним годам правления императора Александра Павловича, – заметки княгини легки, свежи и остроумны. И вот долгими зимними вечерами, в свете одинокой свечи, в огромном доме я зачитывался ее записками. Писала бабушка, естественно, по-французски, ибо по-русски, как истинное дитя прошлой эпохи, она в те дни изъяснялась с трудом. Слог имела несколько тяжеловесный, но откровенный и живой. В альбомах содержалось немало сведений, рисующих эпоху и нравы тех баснословных лет.

Одна из историй, относящихся к двадцатым годам нынешнего XIX века, поразила меня более всего. Сначала она показалась мне любовной, однако вскоре предстала совсем в ином свете.

Замечу, что от бабушки, кроме ее журналов, осталось также огромное множество писем. Хранились они в необыкновенном порядке; каждому году соответствовала кипа, тщательно перевязанная голубой ленточкой. И вот однажды мне пришло в голову прочитать, параллельно с дневником, эпистолы, относящиеся к временам бабушкиной юности. Мысль оказалась плодотворной. Когда я сопоставил письма с рассказом в журнале, меня захватившим, я обнаружил, что история, каковую я сперва счел любовной, на деле является полной необыкновенных тайн – в духе новелл о преступлениях и расследованиях, написанных американцем Эдгаром По, французом Гастоном Леру и англичанином Г.К. Честертоном. Когда я читал слегка выцветшие письма, написанные летящим мужским почерком, и соотносил их с записями в альбоме, передо мной постепенно приоткрывалась завеса страшной и удивительной тайны.

Санкт Петербург, 8 марта 1825 года

Дорогая моя Татьяна!

Я посылаю это письмо с верным человеком, который скорее умрет, чем передаст его в неположенные руки, поэтому не беспокойтесь, что выражения моих чувств попадут на глаза людям, которым ведать о них ненадобно.

Итак, вы восхищаетесь тактом и великодушием вашего супруга, которые он проявил в тот вечер: он-де видел – не мог не видеть! – меня у ваших ног, однако ни словом, ни жестом не выказал своего неудовольствия. Он не прислал мне вызов, не устроил вам сцену, не стал упрекать вас или пенять на ваше поведение. Какой благородный человек, восклицаете вы! И я повторяю, не могу не повторить этого за вами: ах, как он великодушен! Как мил! Как широки его взгляды!

Он всем хорош – почему же не я нахожусь на его месте?! Почему он (а не я!) имеет право при всех говорить вам «ты»?! Почему он (но не я!) может открыто (а не украдкой), с небрежностью пресыщенного султана, целовать вам руку? Почему он может все – а я ничего?! Ему разрешена даже такая малость, воспрещенная мне, как касаться губами края вашей одежды! Но между прочим: часто ли вообще ваш супруг целует край вашего платья – как это делал я в тот вечер? Часто ли вы видели его у ваших ног? Нет? Отчего же он, безумец, не предается этому занятию бесконечно – как делал бы я, получив подобное соизволение?!

Он не влюблен в вас – в том и разница! Да и не любил никогда, добавлю я. Мне, человеку постороннему, хотя и родственнику (к счастью, дальнему) вашего супруга, это настолько же очевидно, как то, что Земля вращается вокруг Солнца, а после ночи непременно бывает рассвет. Вы для него – генерала, любимца двора, немолодого уже человека – блестящая партия. (А он все равно недостоин вас, хочется воскликнуть мне.) Свою гордость от того, что вы так красивы и умны, он принимает за любовь; свою привычку к спокойной, размеренной жизни – за верность. Он не хочет ничего менять – и не захочет никогда. Потому и делает вид, что не заметил меня у ваших ног. Потому и не стал вызывать меня. И даже не пустился с вами в объяснения. Он привык к тепло-хладному течению жизни. Его все устраивает. И даже если б я и вправду был вашим любовником… – не могу даже выговорить вслух эту мысль, меня сотрясает дрожь от своей фантазии: о, неужели?! Неужели это может оказаться реальностью?! Так вот, если бы исполнилась моя самая заветная мечта, вы бы стали моей… И он вдруг узнал об этом… Вряд ли даже тогда ему пришлась бы по душе мысль о каких бы то ни было переменах. Для него любые изменения – к худшему.

Из журнала княгини N: Санкт-Петербург, 22 апреля 1825 года

…Я не сдалась его притязаниям. Я сопротивлялась его настойчивости – и своим чувствам, – но они, взятые вместе, оказались выше меня. Я – уступила. В моей душе еще блуждала надежда на то, что, когда любовный порыв с его стороны будет удовлетворен, а я увижу ЕГО во всей наготе притязаний, чувство, о котором он столь возвышенно говорил, отступит. Что его высокая любовь не выдержит неизбежного столкновения с несовершенством человеческой плоти. Но в то же время бесенята желания нашептывали мне совет

попробовать

и отдаться – впервые в моей жизни – порыву любви. И это случилось.

…Наверное, опрометчиво и неосторожно с моей стороны вести столь откровенные записи. Однако я знаю своего мужа, он благородный человек, к тому же и впрямь, прав Е.О., его собственное спокойствие ему весьма дорого. Поэтому я ни секунды не сомневаюсь, что без моего позволения он не прочтет ни одной строки, написанной моею рукой, – даже если я положу журнал раскрытым на самой тайной странице на стол в его кабинете. Я так и вижу, как супруг протянет мне с оттенком брезгливости, словно бы речь шла о дезабилье, мою сафьяновую тетрадь: «Возьмите, мадам, вы забыли у меня ЭТО…»

Что касается возможных будущих читателей, моих потомков, – меня не слишком волнует их мнение. К тому же я надеюсь, что Господь не пошлет мне внезапной смерти, у меня достанет времени подготовиться к самому последнему акту в пьесе моей жизни, и я успею уничтожить неподобающие записи.

Итак, еще в марте свершилось то, о чем я грезила в своей девичьей спальне: я, наконец, увидела ЕГО у своих ног. Все мое самолюбие было удовлетворено. Все страдания по поводу Е.О. забыты. Меня преисполнило торжество, какого в жизни я еще не испытывала. Если бы Господь в ту минуту призвал меня к себе, я бы ушла из мира с радостью и со вздохом удовлетворения на устах – моя самая главная мечта свершилась! Но человек – существо слабое и несовершенное. И, по его слабости, ему всегда хочется большего. И даже после наиболее яркого момента судьбы он жаждет получать все новые эмоции. Новые и – увы нам, слабым! – более яркие.

В тот вечер я должна была изъясниться с ним. И хотя сердце мое кричало: «Ты – мой! Я – твоя навеки!» – я ответила ему только то, что могла в своем статусе. Я сказала, что раз несчастливая Судьба или Рок отдали меня не ему и выбор тот скреплен на Небесах, то мой союз с мужем нерушим и вечен, до гробовой доски, а также за нею. И я не могу унизить своего супруга и себя самое своей неверностью. Тогда ОН стал умолять, целовать мои колена…

Из журнала княгини N. 3 мая 1825 года

Я хотела оставить ЕГО. Бежать в Москву. Или за границу. Или даже к мужу на Кавказ. Неоднократно я бралась за решительное письмо к НЕМУ – но всякий раз у меня недоставало сил и решимости, чтобы навсегда покончить с нашей связью и приостановить собственное грехопадение. Тщетно. Я так и не смогла дописать до конца свое холодное послание. Многажды принималась – и рвала на мелкие кусочки.

А потом Е.О. снова явился ко мне. Я была решительна, холодна и хотела с ним объясниться – но ОН… Он опять перехитрил меня – своею лаской, сладкими речами… Снова последовали уговоры, блистающие взоры и нежные прикосновения… И они опять оказались сильней, чем моя добродетель: угрызений совести, стойкости и сознания собственной греховности. И вновь, как в первый раз, я замерла в его объятиях и на меня обрушился фейерверк радости и водопад чувств…

3-е письмо Онегина Татьяне. Санкт-Петербург, 22 мая 1825 года

Дорогая Татьяна Дмитриевна!

За прошедшее время вы стали мне так близки, так дороги, что я не могу представить своей жизни без вас – или вдали от вас. Я каждый день молю Бога, чтобы ваш супруг как можно долее не возвращался. Истинное мое наслаждение: говорить с вами, понимать вас, думать о вас. Мое сердце и моя жизнь переполнены вами, и я живу только ради вас.

Сегодня я хотел бы вам открыться. Я полагаю, что пришло время поведать вам тайну, которая мучает меня вот уже четыре года. Моя – да и ваша – судьба раскололась на две половины в тот момент, когда на злосчастной дуэли был убит мой бедный юный друг. Мы с вами расстались; я отправился в странствие, вы вышли замуж. И с тех пор не было ни единого дня, когда б я ни спросил у себя: «Почему же так вышло?» Не сомневаюсь, что и вы, в свою очередь, задавали себе вопрос: «Зачем же он, несчастный, убил Ленского?»

Но правда заключается в том, моя возлюбленная Таня, что Я ЕГО НЕ УБИВАЛ.

«Как?! – воскликнете вы пораженно. – Как может быть такое? Кто же тогда это сделал?!» Я отвечу вам: не знаю. И не пойму, как это случилось.