Свобода в изгнании. Автобиография Его Святейшества Далай Ламы Тибета.

Гьяцо Тензин

Свобода в изгнании

Автобиография Его Святейшества Далай Ламы Тибета

 

 

Предисловие

Для различных людей "Далай Лама" означает разное. Для одних это значит, что я — живой Будда, земное воплощение Авалокитешвары, Бодхисаттвы Сострадания. Для других это значит, что я "Бог-царь". В конце 50-х годов это значило, что я вице-президент Постоянного комитета Китайской Народной Республики. А когда я ушел в изгнание, меня назвали контрреволюционером и паразитом. Но все это не то, что я думаю сам. Для меня "Далай Лама" — это лишь титул, обозначающий занимаемую мной должность. Сам я просто человек и, в частности, тибетец, решивший быть буддийским монахом.

Именно как обычный монах я и предлагаю читателю историю своей жизни, хотя это отнюдь не книга о буддизме. У меня есть две основные причины для этого: во-первых, все большее число людей проявляют интерес к тому, чтобы узнать что-либо о Далай Ламе. Во-вторых, существуют определенные исторические события, о которых я хочу рассказать как их непосредственный свидетель.

По недостатку времени я решил вести повествование прямо по-английски. Это не было легким делом, так как мои способности выражать свои мысли на этом языке ограничены. К тому же я сознаю, что некоторые оттенки смысла могут не совсем точно соответствовать тому, что я имел в виду. Но то же самое могло бы случиться и при переводе с тибетского. Должен также добавить, что в моем распоряжении нет источников, которые могут быть доступны другим лицам, а моя память так же подвержена ошибкам, как и память всякого человека. В заключение хочу принести благодарность за помощь членам тибетского правительства в изгнании и г-ну Александру Норману, моему редактору.

 

Глава первая Держатель Белого Лотоса

Я бежал из Тибета 31 марта 1959 года, и с тех пор живу в изгнании в Индии. В период 1940 — 50 годов Китайская Народная Республика совершила вооруженное вторжение в мою страну. На протяжении почти десятилетия, оставаясь политическим, духовным лидером своего народа, я пытался восстановить мирные отношения между нашими двумя государствами. Но эта задача оказалась невыполнимой, и я пришел к печальному выводу, что извне смогу лучше служить своему народу.

Вспоминая то время, когда Тибет еще был свободной страной, я понимаю, что это были лучшие годы моей жизни. Сейчас я определенно счастлив, но теперешняя моя жизнь, конечно же, весьма отличается от той, к которой меня готовили. И хотя, разумеется, нет смысла предаваться ностальгии, но, думая о прошлом, каждый раз я не могу не испытывать печали. Я вспоминаю об ужасных страданиях моего народа. Старый Тибет не был совершенным, но, тем не менее, можно по праву сказать, что наш образ жизни представлял собой нечто весьма примечательное. Несомненно, существовало многое, что было достойно сохранения и что ныне утрачено навсегда.

Я уже сказал, что слово "Далай Лама" означает разное для разных людей, и что для меня оно всего лишь название должности. "Далай" — это монгольское слово, означающее "океан", а "лама" — тибетский термин, соответствующий индийскому слову "гуру", то есть учитель. Вместе слова "Далай" и "лама" иногда вольно переводят как "Океан Мудрости". Но мне кажется, это следствие недоразумения. Первоначально "Далай" было частичным переводом "Сонам Гьяцо", имени третьего Далай Ламы: "Гьяцо" по-тибетски значит "океан". Далее, досадное недоразумение происходит вследствие перевода на китайский язык слова "лама" как "хо-фо", что подразумевает "живой Будда". Это неверно. Тибетский буддизм не признает таких вещей. В нем только признается, что определенные существа, одним из которых является Далай Лама, могут выбирать способ своего перерождения. Такие люди называются "тулку" (воплощения).

Конечно, пока я жил в Тибете, быть Далай Ламой значило очень и очень многое. Это значило, что я жил жизнью, далекой от тяжелого труда и невзгод огромного большинства своего народа. Куда бы я ни отправлялся, всюду меня сопровождала целая свита слуг. Я был окружен министрами правительства и советниками, разодетыми в роскошные шелковые одеяния, людьми из самых высокопоставленных и аристократических семей страны. Моими постоянными собеседниками были блестящие ученые и достигшие высочайшего духовного уровня религиозные деятели. А каждый раз, когда я покидал Поталу, величественный, тысячекомнатный зимний дворец Далай Лам, за мной следовала процессия из сотен людей.

Во главе колонны шествовал "Нгагпа", человек, несущий символическое "колесо жизни". За ним следовал отряд "татара", всадников, одетых в красочные национальные костюмы, и держащих флаги. За ними носильщики, переносившие моих певчих птиц в клетках и мое личное имущество, завернутое в желтый шелк. Затем шли монахи из Намгьела, личного монастыря Далай Ламы. Каждый из них нес знамя, украшенное священными текстами. За ними следовали конные музыканты. Потом еще две группы чиновников монахов, сначала подчиненные, выполняющие функции носильщиков, следом монахи ордена "Цедрунг", являвшиеся членами правительства. Затем грумы вели коней из собственных конюшен Далай Ламы, красиво убранных и оседланных.

За этими шествовал другой строй коней, везших государственные знаки. Меня несли в желтом паланкине двадцать человек — офицеры, одетые в зеленые плащи и красные шляпы. В отличие от самых старших чиновников, носивших свои волосы подобранными кверху, у этих волосы были заплетены в одну косу и спускались на спину. Сам паланкин, который был желтого цвета (как признак монашества), поддерживали еще восемь человек в длинных одеяниях из желтого шелка. По бокам ехали верхом четыре члена Кашага, внутреннего кабинета Далай Ламы, в сопровождении "кусун-дэпон" — главы телохранителей Далай Ламы, и "макчи" — главнокомандующего армии Тибета. Оба они маршировали, салютуя своими грозно поднятыми мечами, на них была военная форма, состоящая из синих брюк и желтого кителя, обшитых золотым галуном, на головах шлемы с султанами. Окружал главную процессию эскорт монашеской полиции — "синггха". Эти мужчины устрашающего вида были по крайней мере шести футов ростом, и тяжелая одежда на вате придавала им еще более внушительный вид. В руках они держали хлысты, которые пускали в ход не мешкая.

За паланкином следовали два моих наставника, старший и младший (первый из них был Регентом Тибета, пока я не достиг совершеннолетия). Затем шли мои родители и другие члены моей семьи, а за ними большая группа чиновников-мирян, знатных и простых вместе, располагавшихся по чинам.

Неизменно почти все население Лхасы, нашей столицы, приходило, чтобы попытаться увидеть меня, когда бы я ни выходил из дворца. Стояла благоговейная тишина, и часто в глазах людей были слезы, когда они склоняли головы или простирались передо мной.

Эта жизнь очень отличалась от той, которую я знал, когда был маленьким мальчиком. Я родился 6 июля 1935 года и получил имя Лхамо Тхондуп. Буквально это значит "Исполняющая Желания Богиня". Тибетские имена, названия местностей и предметов часто очень образны. Например, Цангпо, название одной из важнейших рек Тибета, дающей начало могучей Брахмапутре, — означает "Очищающая". Наша деревня называлась Такцер: "Рычащий Тигр". Это было небольшое бедное поселение, расположенное на холме над широкой долиной. Ее луга долгое время не заселялись и не возделывались, лишь кочевники пасли там скот. Причиной этому было то, что погода непредсказуема в тех краях. Во время моего раннего детства наша семья была одной из примерно двадцати, рисковавших добывать средства к существованию трудом на этой земле.

Такцер расположен в провинции Амдо, на крайнем северо-востоке Тибета. На северо-западе лежит Чангтанг, область ледяных пустынь, простирающихся с востока на запад более чем на восемь миль. Там почти ничего не растет, и только немногие стойко переносившие морозы кочевники живут среди этого безмолвия. К югу от Чангтанга лежат провинции У и Цанг. Эта область окаймлена с юга и юго-запада могучими Гималаями. К востоку от У-Цанга лежит провинция Кхам, наиболее плодородный и потому более населенный регион страны. К северу от Кхама расположен Амдо. По восточным границам Кхама и Амдо проходит государственная граница Тибета с Китаем. Незадолго до моего рождения мусульманский военачальник Ма Буфэн добился учреждения в Амдо регионального правительства, лояльного по отношению к Китайской Республике.

Мои родители были мелкими фермерами: я не называю их крестьянами, потому что они не были связаны с каким-либо хозяином; но они никоим образом не относились к знати. Они арендовали небольшой участок земли и обрабатывали его сами. Главными зерновыми культурами в Тибете являются ячмень и гречиха, их и выращивали мои родители, да еще картофель. Но случалось, что их труд за целый год шел насмарку из-за сильного града или засухи.

Кроме того, они держали некоторое количество животных, которые были более надежным источником существования. Помню, у нас было пять или шесть "дзомо" (помесь яка с коровой), от которых получали молоко, и сколько-то кур-несушек. Имелось смешанное стадо примерно из восьмидесяти овец и коз, а у моего отца почти всегда была одна-две или даже три лошади, которых он очень любил. И, наконец, моя семья держала яков.

Як — один из даров природы человечеству. Он может жить на любой высоте более 10000 футов, и поэтому идеально подходит для Тибета. Ниже такой высоты яки легко гибнут. И как вьючное животное, и как источник молока (в том случае, если это самка, которую называют "дри") и мяса, як поистине является основой высокогорного сельского хозяйства. Ячмень, который выращивали мои родители, это вторая основа сельскохозяйственного производства в Тибете.

Поджаренный и смолотый в тонкую муку он становится "цампой". В Тибете редко подается еда, в которую не входила бы цампа, и даже в изгнании я продолжаю употреблять ее каждый день. Едят цампу, конечно, не в виде муки, но сначала муку надо смешать с жидкостью и, как правило, это чай, но пойдет и молоко (которое я предпочитаю) или простокваша, или даже "чанг" (тибетское пиво). Затем вы скатываете ее пальцами по стенкам чашки в небольшие шарики. Кроме того, цампу можно использовать для приготовления каши. Для тибетца цампа очень вкусна, хотя, по моим наблюдениям, мало кому из иностранцев она нравится. Китайцы, в частности, совершенно не любят ее.

Большая часть того, что выращивали в своем хозяйстве мои родители, шло исключительно на нужды нашей семьи. Но порой отец сбывал зерно или несколько овец проходящим мимо кочевникам или внизу в Силинге, ближайшем к нам городе и столице Амдо, расположенном в трех часах конного пути. В такой глуши деньги не в ходу, и сделки проходили обычно в виде обмена. Так отец мог обменять сезонные излишки на чай, сахар, хлопчатобумажную ткань, иногда на какие-нибудь украшения или железную утварь. Порой он возвращался с новой лошадью, что очень его радовало. Он хорошо разбирался в них и слыл в округе лошадиным лекарем.

Дом, в котором я родился, был типичным для нашей части Тибета. Он был построен из камня и глины в виде буквы "П" и имел плоскую кровлю. Единственной необычной его чертой являлся водосток из ветвей можжевельника, выдолбленных так, что получалась канавка для дождевой воды. Прямо перед домом, между двумя его "крыльями" помещался небольшой дворик, посреди которого стоял высокий флагшток с флагом, на котором были написаны бесчисленные молитвы.

Загон для животных находился за домом. В доме было шесть комнат: кухня, в которой мы проводили большую часть времени, когда бывали дома; молитвенная комната с небольшим алтарем, где все мы собирались в начале дня для совершения подношений; комната родителей; дополнительная комната, предназначавшаяся для гостей; кладовая для провизии и, наконец, коровник для скота. Спальни для нас, детей, не было. Младенцем я спал с матерью, затем на кухне у очага. Что касается мебели, то стульев или кроватей мы не имели, но в комнате моих родителей и в комнате для гостей были возвышения для постелей. Имелось также несколько посудных шкафов, сделанных из ярко раскрашенного дерева. Полы тоже были деревянными, из аккуратно настланных досок.

Мой отец был человеком среднего роста, с очень вспыльчивым характером. Помню, однажды я потянул его за ус и хорошо получил за это. Тем не менее, он был добряком и никогда не держал зла. Мне рассказали интересную историю, происшедшую с ним во время моего рождения. Несколько недель он был болен и не вставал с постели. Никто не знал, что с ним такое, начали уже опасаться за его жизнь. Но в день, когда я родился, он без видимых причин вдруг пошел на поправку. Это нельзя было объяснить возбуждением из-за того, что он стал отцом, ведь моя мать дала жизнь уже восьми детям, хотя выжило лишь четверо. Деревенские семьи, как наша, по необходимости считали нужным иметь большую семью, и моя мать родила в общей сложности шестнадцать детей, из которых выжило шестеро. Когда я пишу эти строки, уже нет в живых Лобсан Самтэна, младшего из моих старших братьев, и Церинг Долмы, старшей сестры, но два моих старших брата, младшая сестра и младший брат живы и здоровы.

Моя мать, без сомнения, была из самых добрых людей, которых я когда-либо знал. Она являлась поистине замечательным человеком, и я совершенно уверен, что ее любили все, кто ее знал. Она была исполнена сострадания. Помню, мне рассказывали, что однажды в соседнем Китае случился ужасный голод. Множество китайских бедняков двинулось через границу в поисках пищи. Как-то раз к нашим дверям подошла пара с мертвым ребенком на руках. Они попросили мою мать дать им еды, что она с готовностью сделала. Затем она указала на ребенка и спросила, не хотят ли они, чтобы им помогли его похоронить. Когда они поняли, о чем она спрашивает, то замотали головами и дали понять, что собираются его съесть. Мать пришла в ужас, пригласила их в дом и опустошила всю кладовую, прежде чем горестно проводила их в путь. Она не отпускала ни одного нищего с пустыми руками, даже если для этого приходилось отдать еду, необходимую для нашей семьи, так что мы оставались голодными.

Церинг Долма, самая старшая из детей, была на восемнадцать лет старше меня. Когда подошло время моего рождения, она помогала матери по хозяйству и взяла на себя роль повитухи. Приняв меня, она заметила, что один глаз у меня открыт не полностью. Не колеблясь, большим пальцем руки она заставила непослушное веко широко открыться — к счастью, все обошлось благополучно. Церинг Долма давала также мне мою первую пищу, которая по традиции представляла собой напиток, приготовленный из коры особого кустарника, росшего в нашей местности. Считалось, что это обеспечит ребенку здоровье. И, по крайней мере, в моем случае, так и случилось. Когда я подрос, спустя годы сестра говорила мне, что я был большим замарашкой. Не успевала она взять меня на руки, как я тут же ее пачкал.

Со своими тремя братьями я общался совсем мало. Тхуптэн Джигмэ Норбу, старший, был уже признан воплощением высокого ламы — Такцера Ринпоче (Ринпоче — это духовный титул, буквально означает "драгоценный") — и находился в Кумбуме, знаменитом монастыре, расположенном в нескольких часах конного пути. Следующий брат Гьело Тхондуп был старше меня на восемь лет и ко времени моего рождения обучался в школе в соседней деревне. Только самый младший из старших братьев Лобсан Самтэн еще оставался дома. Он был на три года старше меня. Но затем и его тоже отправили в Кумбум, и я почти не знал его.

Конечно, никто не думал, что я могу быть чем-то иным, нежели обычным ребенком. Было почти немыслимым, чтобы в одной и той же семье могли родиться больше одного "тулку", и, конечно же, родители никак не предполагали, что я буду провозглашен Далай Ламой. Выздоровление моего отца явилось благоприятным знаком, но ему не придали большого значения. Сам я тоже не имел ни малейшего представления о том, что ждет меня впереди. Самые ранние мои воспоминания совершенно заурядны. Некоторые считают, что первые воспоминания имеют большое значение, но я так не думаю. Среди моих воспоминаний есть такая сцена, как я наблюдаю за группой дерущихся детей и бегу, чтобы помочь слабой стороне. Еще помню, как в первый раз увидел верблюда. В некоторых районах Монголии это вполне обычные животные, и иногда их переводили через границу. Верблюд казался огромным, величественным и очень страшным. Помню, как однажды обнаружилось, что у меня глисты — болезнь на востоке общераспространенная.

Одно воспоминание доставляет мне особое удовольствие — как маленьким мальчиком я ходил со своей матерью в курятник собирать яйца и там оставался. Мне нравилось сидеть в курином гнезде и кудахтать. Другим любимым занятием в детстве у меня было укладывать в сумку вещи, как будто собираюсь отправляться в далекое путешествие. "Я еду в Лхасу, я еду в Лхасу,", — приговаривал я. Присоединяя сюда факт, что я всегда настаивал, чтобы мне разрешалось сидеть во главе стола, позже говорили, что это указывало на то, что я, наверное, знал о своем великом предназначении. В детстве у меня было несколько снов, которые подверглись такому истолкованию, однако я не могу с уверенностью утверждать, что всегда знал о своем будущем. Позже мать рассказала мне несколько случаев, которые могли быть поняты как знаки высокого рождения. Например, я никогда не разрешал никому, кроме нее, трогать свою чашку. Кроме того, я никогда не выказывал страха перед незнакомыми людьми.

Прежде чем перейти к рассказу о том, как обнаружили, что я Далай Лама, нужно сказать несколько слов о буддизме и его истории в Тибете. Основателем буддизма было историческое лицо, Сиддхарта, которого признали Буддой Шакьямуни. Он родился более 2500 лет назад. Его учение, известное теперь как Дхарма, или буддизм, было введено в Тибете в четвертом веке нашей эры. Понадобилось несколько столетий, чтобы оно вытеснило исконную религию Бон и прочно закрепилось, однако в конце концов - страна настолько полно обратилась в буддизм, что буддийские принципы стали управлять обществом на всех уровнях. И хотя тибетцы по своей природе народ весьма агрессивный и воинственный, рост их интереса к религиозной практике был главным фактором, приведшим к изоляции страны. До этого Тибет являлся обширной империей, которая господствовала в Центральной Азии. На юге ее территории охватывали большую часть Северной Индии, Непал и Бутан. Она также включала в себя многие китайские территории. В 763 году нашей эры тибетские войска фактически захватили китайскую столицу, где добились обещания платить дань и прочих уступок. Однако, по мере того как росла приверженность тибетцев к буддизму, отношения Тибета с соседями приобретали скорее духовный, нежели политический характер. Особенно верно это было в отношении Китая, с которым у Тибета установилась связь как у священнослужителя с мирским покровителем — милостынедателем. Маньчжурские императоры, которые были буддистами, почитали Далай Ламу как "Царя Проповеди Буддизма".

Основополагающий закон буддизма — это взаимообусловленность, или закон причины и следствия. Он прост и утверждает, что все переживаемое индивидуумом происходит благодаря его же действиям, обусловленным побуждением. Таким образом, побуждение есть корень и действия и переживаемого, из такого понимания проистекают буддийская теория сознания и теория перерождения.

Первая утверждает, что, так как причина порождает следствие, в свою очередь становящееся причиной следующего следствия, сознание должно быть непрерывным. Оно течет, накапливая опыт и впечатления с каждым мгновением. Из этого следует, что в момент физической смерти сознание существа содержит отпечаток всех этих прошлых переживаний и впечатлений, а также действий, которые им предшествовали. Это называется "карма", что означает "действие". Таким образом, именно сознание с сопутствующей ему кармой "перерождается" в новом теле: животного, человека или божества.

Итак, чтобы привести простой пример, посмотрим на человека, который в течение своей жизни плохо обращался с животными. Он вполне вероятно может переродиться в следующей жизни собакой, принадлежащей тому, кто жесток к животным. Подобным же образом достойное поведение в этой жизни будет способствовать благоприятному перерождению в следующей жизни.

Далее, буддисты полагают, что, поскольку коренная природа сознания нейтральна, возможно выйти из нескончаемого круговорота рождения, страдания, смерти и перерождения, присущего жизни, но лишь тогда, когда устранена вся отрицательная карма и все мирские привязанности, считается, что когда это достигнуто, сознание сначала обретает освобождение, а затем, в конечном счете, состояние Будды. Однако, согласно буддизму тибетской традиции, существо, которое достигает состояния Будды, хотя и свободно от сансары, "колеса страданий" (так называется феномен бытия), будет продолжать возвращаться туда, чтобы действовать на благо всех других существ до тех пор, пока каждое из них не освободится подобным образом.

Что же до меня, то я считаюсь воплощением каждого из предшествующих тринадцати Далай Лам Тибета (первый из них родился в 1351 году н. э.), которые, в свою очередь, рассматриваются как воплощение Авалокитешвары, или Чэнрэзи, Бодхисаттвы Сострадания, Держателя Белого Лотоса. Считается, таким образом, что я тоже воплощение Авалокитешвары, фактически, семьдесят четвертый в той линии преемственности, которая восходит к мальчику-брахману, жившему во времена Будды Шакьямуни. Меня часто спрашивают, действительно ли я верю в это. Не так просто ответить на этот вопрос. Но теперь, когда мне пятьдесят шесть лет, обращаясь к опыту своей текущей жизни и буддийской веры, я не испытываю затруднений в том, чтобы признать, что я духовно связан и с тринадцатью предшествующими Далай Ламами, и с Авалокитешварой, и с самим Буддой.

Когда мне не исполнилось еще трех лет, в монастырь Кумбум прибыла поисковая группа, посланная правительством, чтобы найти новое воплощение Далай Ламы. Сюда ее привел ряд знамений. Одно из них выло связано с бальзамированным телом моего предшественника — Тхуптэна Гьяцо, Тринадцатого Далай Ламы, который умер в 1933 году в возрасте пятидесяти семи лет. Его тело было помещено на трон в сидячем положении, и через какое-то время обнаружилось, что его голова повернулась лицом с юга на северо-восток. Вскоре после этого, Регент, сам, являясь высоким ламой, имел видение. Глядя в воды священного озера Лхамой Лхацо в южном Тибете, он ясно увидел тибетские буквы "Ах", "Ка" и "Ма". За ними последовало изображение трехэтажного монастыря с бирюзово-золотой крышей, от которого к горе шла тропа. Наконец, он увидел небольшой дом с водостоками странной формы. Он был уверен, что буква "Ах" означает Амдо, северо-восточную провинцию, поэтому поисковая группа была послана именно сюда.

Прибыв в Кумбум, члены поисковой группы почувствовали, что находятся на правильном пути. Они предположили, что, если буква "Ах" относится к Амдо, то буква "Ка" должна обозначать монастырь Кумбум — который, и в самом деле, был трехэтажным и с бирюзовой крышей. Теперь осталось лишь найти гору и дом с необычными водостоками, и они стали обследовать близлежащие деревни. Когда члены группы увидели странные стволы можжевельника на крыше дома моих родителей, то наполнились уверенностью, что новый Далай Лама где-то недалеко. Тем не менее, прежде чем открыть цель своего визита, они просто попросили остаться на ночлег. Глава группы, Кевцанг Ринпоче, выдал себя за слугу и провел большую часть вечера, наблюдая за самым маленьким ребенком в семье и играя с ним.

Ребенок узнал его и закричал: "Сера-лама, Сера-лама". Сера — назывался монастырь, из которого был Кевцанг Рин-поче. На следующий день они уехали — но через несколько дней вернулись в качестве официальной делегации. На этот раз они захватили с собой некоторые вещи, принадлежавшие моему предшественнику, и несколько похожих вещей, но ему не принадлежавших. Во всех случаях ребенок правильно определил вещи, которые принадлежали Тринадцатому Далай Ламе, говоря: "Это мое. Это мое". Поисковая группа почти уверилась, что нашла новое воплощение. Но был еще другой кандидат, на которого следовало взглянуть, прежде чем выносить окончательное решение. Однако не прошло много времени, как новым Далай Ламой признали мальчика из Такцера. Этим ребенком был я.

Нет нужды говорить, что об этих событиях я помню не очень много. Я был слишком мал. Хорошо запомнился мне только человек с проницательным взглядом. Оказалось, это был взгляд Кенрап Тэнзина, который стал моим Хранителем Одежд и позже учил меня писать.

Как только поисковая группа пришла к выводу, что ребенок из Такцера — истинное воплощение Далай Ламы, об этом было сообщено в Лхасу Регенту. Официальное утверждение должно было придти через несколько недель. До тех пор мне полагалось оставаться дома. Тем временем местный губернатор Ма Буфэн стал чинить нашей семье неприятности. Однако в конце концов, родители отвезли меня в монастырь Кумбум, где я был торжественно принят на церемонии, которая происходила на рассвете. Я запомнил это прежде всего потому, что удивился, когда меня разбудили и одели до восхода солнца. Еще помню, что я сидел на троне.

Так начался довольно безрадостный период моей жизни. Родители пробыли со мной недолго, и вскоре я остался один в новом незнакомом окружении. Нелегко маленькому ребенку быть отлученным от родителей. Однако, в этой жизни в монастыре у меня имелось два утешения. Во-первых, там уже находился самый младший из моих старших братьев, Лобсан Самтэн. Несмотря на то, что он был только тремя годами старше меня, Лобсан взял на себя заботу обо мне, и вскоре мы крепко подружились. Вторым утешением являлось то, что его учителем был очень добрый старый монах, который часто брал меня на руки под свою накидку. Помню, однажды он дал мне персик. Но все же большей частью мне было довольно грустно. Я не понимал, что значит быть Далай Ламой. Насколько я знал, я был лишь одним из многих маленьких мальчиков. Не было ничего необычного в том, что дети поступали в монастырь в самом раннем возрасте, а обращались со мной точно так же, как и со всеми другими. Самое неприятное воспоминание — об одном из моих дядей, который был монахом в Кумбуме. Однажды вечером, когда он сидел, читая молитвы, я уронил его книгу с текстами. Книга, как принято до сих пор, не была переплетена, и страницы разлетелись во все стороны. Брат моего отца схватил меня и хорошенько отшлепал. Он очень рассердился, а я был в ужасе. После этого случая меня буквально преследовало его почти черное рябое лицо и свирепые усы. Да и позже, когда мне доводилось встречать его, я очень пугался.

Когда стало ясно, что в конце концов я вновь окажусь с родителями и мы вместе отправимся в Лхасу, я стал смотреть на будущее с большим воодушевлением. Как и всякий ребенок, я дрожал от восторга, предвкушая путешествие. Ждать, однако, пришлось около восемнадцати месяцев, потому что Ма Буфэн за разрешение взять меня в Лхасу затребовал большой выкуп. Получив его, он потребовал еще больше, но желаемого не достиг. Таким образом, я поехал в столицу только летом 1939 года.

Когда этот великий день наконец наступил, что случилось спустя неделю после моего четвертого дня рождения, я был преисполнен радости и оптимизма. Отряд собрался большой. В него входили, кроме моих родителей и брата Лобсан Самтэна, члены поисковой группы и какое-то количество паломников. Было еще несколько сопровождающих правительственных чиновников, а также масса погонщиков и проводников. Эти люди всю свою жизнь обслуживали караванные пути Тибета и были незаменимы во всяком долгом путешествии. Они точно знали, где переправиться через реки и сколько времени занимают переходы через горные перевалы.

Через несколько дней пути мы покинули область, которой правил Ма Буфэн, и тибетское правительство официально объявило о признании моей кандидатуры. Мы вступили в одну из самых безлюдных и прекрасных местностей в мире: гигантские горы, окаймляющие необъятные равнины, пробираясь через которые, мы выглядели ползущими мошками. Иногда встречались ледяные потоки талой воды, через которые мы с плеском переправлялись. Каждые несколько дней пути попадались крошечные поселения, разбросанные среди ярко-зеленых пастбищ или словно вцепившиеся пальцами в склон горы. Иногда вдали показывался монастырь, как будто чудом вознесшийся на вершину скалы. Но большей частью кругом расстилалось бесплодное необитаемое пространство, и лишь свирепые пыльные ветры и жестокие градоносные бури напоминали о жизненных силах природы.

Путешествие в Лхасу продлилось три месяца. Я мало что помню, кроме огромного чувства удивления перед всем, что видел: огромными стадами диких яков (дронг), передвигающимися по равнинам, и не столь многочисленными табунами диких ослов (кьянг), перед внезапным промельком небольших оленей (гова и нава), которые так легки и быстры, что могли показаться призраками. Еще мне нравились громадные стаи перекликающихся гусей, которые время от времени попадались нам на глаза.

Большую часть пути мы ехали с Лобсан Самтэном в особом паланкине, называемом "дрелжам", запряженном парой мулов. Частенько мы спорили и ссорились, как все дети, и нередко доходили до драки, так что наше транспортное средство то и дело подвергалось опасности перевернуться. Тогда погонщик останавливал животных и звал мою мать. Заглядывая внутрь, она всегда заставала одну и ту же картину: Лобсан Самтэн в слезах, а я сижу с лицом победителя. Несмотря на то, что он был старше, я действовал более решительно. Хотя в действительности мы были лучшими друзьями, вместе вести себя хорошо мы не могли. То один, то другой говорил что-нибудь такое, что приводило к спору и в конце концов к драке и слезам — но плакал всегда он, а не я. Лобсан Самтэн был настолько добрым по природе, что не мог использовать против меня свою превосходящую силу.

Наконец, наш отряд стал приближаться к Лхасе. К тому времени уже наступила осень. Когда оставалось несколько дней пути, группа высокопоставленных правительственных чиновников встретила нас и сопроводила до равнины Догутханг, в двух милях от ворот столицы. Здесь был поставлен огромный палаточный лагерь. Посередине находилось бело-голубое сооружение, называемое "Мача Ченмо" — "Великий Павлин". Мне оно показалось огромным, внутри него находился искусно вырезанный деревянный трон, который выносился для приветствия лишь тогда, когда ребенок Далай Лама возвращался домой.

Последовавшая за этим церемония, в ходе которой на меня возложили духовное руководство моим народом, продолжалась целый день. Помню я ее смутно. Запомнилось только охватившее меня сильное чувство того, что я вернулся домой и бесконечные толпы людей: я никогда не думал, что их может быть так много. По общему мнению, для четырехлетнего возраста я вел себя хорошо, это признали даже два очень высокопоставленных монаха, которые явились, чтобы убедиться, что я действительно являюсь воплощением Тринадцатого Далай Ламы. Затем, когда все закончилось, меня вместе с Лобсан Самтэном отвезли в Норбулингку (что означает Драгоценный Парк), которая расположена к западу от самой Лхасы.

Обычно она используется только как летний дворец Далай Ламы. Но Регент решил отложить официальное возведение меня на трон в Потале, резиденции тибетского правительства, до конца следующего года. До этого мне не было нужды жить там. Это оказалось просто подарком, так как Норбулингка гораздо более приятное место, нежели Потала. Окруженная садами, она состояла из нескольких небольших зданий, в которых было светло и просторно. В Потале же, которая виднелась вдали, величественно возвышаясь над городом, напротив, внутри было темно, холодно, и мрачно.

Таким образом, целый год я наслаждался свободой от всяких обязанностей, беззаботно играя с братом и довольно регулярно встречаясь с родителями. Это была последняя мирская свобода, которую я когда-либо знал.

 

Глава вторая

Львиный трон

Эту первую зиму я помню очень мало. Но одна вещь крепко врезалась в мою память. В конце последнего месяца года монахи монастыря Намгьел по традиции исполняли цам, ритуальный танец, символизирующий изгнание злых сил уходящего года. Однако из-за того, что я еще не был официально возведен на трон, правительство посчитало неудобным для меня приехать в Поталу, чтобы на него посмотреть, Лобсан Самтэна же взяла с собой моя мать. Я страшно ему завидовал. Когда поздно вечером он вернулся, то замучил меня подробнейшими описаниями прыжков и бросков причудливо разодетых танцоров.

Весь следующий, то есть 1940, год я оставался в Норбулингке. В весенние и летние месяцы я часто виделся с родителями. Когда меня провозгласили Далай Ламой, они автоматически получили статус высшей знати, а с этим и значительное состояние. Кроме того, каждый год на этот период в их распоряжение отводился дом на территории дворца. Почти ежедневно вместе с сопровождающим я потихоньку выбирался из дворца, чтобы провести время с ними. В действительности, это не разрешалось, но Регент, который за меня отвечал, предпочитал не замечать таких прогулок. Особенно я любил убегать в обеденное время. Это объяснялось тем, что мальчику, которого определили в монахи, запрещалось есть яйца и свинину, и только в доме своих родителей я мог отведать такой пищи. Помню, однажды Гьоп Кэнпо, один из моих старших чиновников, застиг меня за поеданием яиц. Он был потрясен, и я тоже. "Уходи!" — закричал я во весь голос.

В другой раз, помню, я сидел рядом с отцом и, словно собачка, смотрел, как он ест свинину с поджаристой корочкой, надеясь, что он даст мне немножко — что он и сделал. Было так вкусно! Итак, мой первый год в Лхасе был, в общем, очень счастливым временем. Я еще не являлся монахом, и учеба была еще впереди. Лобсан Самтэн, в свою очередь, радовался тому, что этот год он был свободен от школы, в которую начал ходить в Кумбуме.

Зимой 1940 года меня привезли в Поталу, где я был официально введен в должность духовного главы Тибета. Мне не запомнилось ничего особенного в церемонии, сопровождавшей это событие, за исключением того, что я впервые сидел на Львином троне — огромном, инкрустированном драгоценными камнями и украшенном резьбой деревянном сооружении, которое стояло в зале "Сиши-пунцог" (Зале Всех Благих Деяний Духовного и Земного Мира), главном парадном покое восточного крыла Поталы.

Вскоре меня отвезли в храм Джокханг, в центре города, где я был посвящен в монахи. Состоялась церемония, называемая "тапху", что означает "отрезание волос". Отныне я должен был брить голову и носить темно-бордовую монашескую одежду. И об этой церемонии я почти ничего не помню, только то, что, увидев ослепительно яркие одежды исполнителей ритуальных танцев, я совершенно забылся и возбужденно крикнул Лобсан Самтэну: "Смотри сюда!".

Прядь волос мне символически срезал Регент, Ретинг Ринпоче, который, кроме того, что занимал должность главы государства до достижения мной совершеннолетия, также был назначен моим Старшим Наставником. Сначала я относился к нему сдержанно, но вскоре очень полюбил. Помнится, самой примечательной его особенностью был постоянно заложенный нос. Он был человеком с богатым воображением, очень гибким умом и ко всему относился легко. Он любил пикники и лошадей, из-за чего крепко подружился с моим отцом. К сожалению, за годы своего регентства он стал довольно противоречивой фигурой, да и само правительство к этому времени совершенно коррумпировалось. Продажа и покупка высоких должностей, например, стали обычным делом.

Во время моего посвящения в монашеский сан ходили слухи, что Ретинг Ринпоче недостоин выполнять церемонию обрезания волос. Подозревали, что он нарушил обет целомудрия, и потому больше не является монахом. Открыто критиковали и за то, как он расправился с одним чиновником, который выступил против него в Национальном Собрании. Тем не менее, согласно древнему обычаю, я лишился своего имени Лхамо Тхондуп и принял его имя, Джампэл Еше, а также несколько других, так что мое полное имя стало теперь Джампэл Нгаванг Лобсан Еше Тэнзин Гьяцо.

Кроме Старшего наставника, Ретинга Ринпоче, мне был назначен Младший наставник, Татхаг Ринпоче, который являлся человеком в высшей степени духовным, а кроме того, очень сердечным и добрым. После наших уроков он часто беседовал и шутил со мной, что я очень ценил. Кроме того, пока я был еще мал, глава поисковой группы Кевцанг Ринпоче получил неофициальную должность третьего наставника. Он подменял первых, когда кто-нибудь из них был в отъезде.

Кевцанга Ринпоче я особенно любил. Он, как и я, происходил из Амдо. Ринпоче был так добр, что я не мог воспринимать его всерьез. Во время наших занятий, вместо того, чтобы повторять наизусть заданный текст, я частенько повисал у него на шее и говорил: "Ты сам повтори!" Позже он советовал Триджангу Ринпоче, который стал Младшим наставником, когда мне было около девятнадцати лет, воздерживаться от улыбки, потому что иначе я непременно буду злоупотреблять его добротой.

Однако такое распределение должностей просуществовало недолго, потому что вскоре после принятия мною монашества Ретинг Ринпоче отказался от регентства, главным образом по причине своей непопулярности. Хотя мне было всего шесть лет, меня спросили, кто, по моему мнению, должен заменить его. Я назвал Татхага Ринпоче. Впоследствие он стал моим Старшим наставником, а Младшим наставником вместо него сделался Линг Ринпоче.

В противоположность Татхагу Ринпоче, который был человеком очень мягким, Линг Ринпоче оказался крайне сдержан и суров, вначале я просто панически его боялся. Я пугался даже при виде его слуги и быстро научился распознавать звук его шагов — при котором сердце мое замирало. Но в конце концов мы стали друзьями и между нами установились очень хорошие отношения. Он оставался моим самым близким доверенным лицом вплоть до своей смерти в 1983 году.

Кроме наставников в мою личную свиту были назначены еще три человека, все монахи. Это — "Чойпон Кхэнпо", Мастер Ритуала, "Солпон Кхэнпо", Мастер Кухни", и "Симпон Кхэнпо", Хранитель Одежд. Последним стал Кенрап Тэнзин, тот член поисковой группы, чьи пронзительные глаза произвели на меня такое впечатление.

Будучи совершенным ребенком, я очень привязался к Мастеру Кухни. Эта привязанность была так сильна, что он все время должен был находиться в моем поле зрения, чтобы виднелся хотя бы краешек его одежды в дверях или под занавесками, которые использовались в тибетских домах вместо дверей. К счастью, он терпимо относился к моему поведению. Он был очень добрый и простой человек, и почти совершенно лысый. Он не был ни хорошим рассказчиком, ни веселым товарищем по играм, но это совершенно ничего не значило.

С тех пор я часто задавал себе вопрос о природе наших взаимоотношений. Теперь я понимаю, что они были похожи на узы, связывающие котенка или какое-то другое маленькое животное с человеком, который его кормит. Иногда я думаю, что акт приношения пищи есть один из основных корней любых взаимоотношений.

Сразу после посвящения в монахи началось мое образование. Оно поначалу состояло исключительно в том, что меня учили читать. Лобсан Самтэн и я учились вместе. Я очень хорошо помню наши классные комнаты (одну в Потале и другую в Норбулингке). На противоположных стенах висели две плетки: одна из желтого шелка, а другая кожаная. Нам сказали, что первая предназначалась для Далай Ламы, а вторая — для брата Далай Ламы. Эти орудия пыток нас обоих приводили в ужас. Один только взгляд учителя на ту или другую из этих плеток заставлял меня дрожать от страха. К счастью, желтую так никогда и не употребили, но кожаную раз или два снимали со стены. Бедный Лобсан Самтэн! На его горе он был не таким прилежным учеником, как я. Я подозреваю к тому же, что били его по старинной тибетской пословице: "Бей козу, чтобы овца боялась". Ему приходилось страдать ради меня.

Хотя ни Лобсан Самтэну, ни мне нельзя было иметь друзей нашего возраста, мы никогда не испытывали недостатка в товарищах. И в Норбулингке, и в Потале имелся обширный штат комнатной прислуги (лакеями назвать их нельзя). По-преимуществу это были люди средних лет, малообразованные или совсем не образованные, некоторые из них пришли на эту работу после службы в армии. Их обязанность состояла в том, чтобы поддерживать в комнатах чистоту и следить, чтобы полы были натерты. К последнему я был особенно неравнодушен, так как любил кататься по полу, как на коньках. Когда в конце концов Лобсан Самтэна забрали домой, потому что вдвоем мы плохо себя вели, эти люди стали единственными моими товарищами. И какими товарищами! Несмотря на свой возраст, они играли как дети. Мне было около восьми лет, когда Лобсан Самтэна отправили учиться в частную школу. Конечно же, это меня опечалило, ведь он являлся единственной моей связью с семьей. Теперь я виделся с ним только вовремя его школьных каникул в периоды полнолуния. Помню, что всякий раз, как брат уезжал, я стоял у окна и с печалью в сердце смотрел, как он исчезает вдали.

Помимо этих ежемесячных встреч время от времени меня навещала мать. Она приезжала обычно вместе с моей старшей сестрой Церинг Долмой. Их посещениям я особенно радовался, так как они неизменно привозили что-нибудь вкусненькое. Мать была чудесной кухаркой и славилась своей замечательной выпечкой и пирожными.

Когда мне перевалило за десять, мать стала брать с собой Тэнзин Чойгьела, самого младшего моего брата. Он на двенадцать лет младше меня, и если есть более непослушный ребенок, чем был я, то это может быть только он. Одна из его любимых игр состояла в том, чтобы заводить пони на крышу родительского дома. Еще хорошо помню, как однажды, будучи еще совсем маленьким, он бочком подошел ко мне и сказал, что мама только что заказала у мясника свинину. Это запрещалось, потому что, хотя и не возбраняется покупать мясо, заказывать его нельзя, ведь в таком случае животное могут забить специально, чтобы выполнить ваш заказ.

Отношение тибетцев к вегетарианской еде довольно любопытно. Буддизм не запрещает есть мясо категорически, однако говорится, что не следует убивать животное для еды. В тибетском обществе допустимо есть мясо — оно действительно необходимо, так как кроме цампы часто нет ничего другого, но никоим образом нельзя заниматься убоем. Это предоставляется другим. Отчасти этим занимались мусульмане, которые составляли процветающую общину со своей собственной мечетью в Лхасе. Во всем Тибете насчитывалось несколько тысяч мусульман, Около половины из них пришли из Кашмира, остальные — из Китая.

Однажды, когда мать принесла мне в качестве гостинца мясное (колбаски, фаршированные рисом и фаршем — Такцер ими славился), помню, я съел все в один присест, потому что знал: если рассказать кому-нибудь из прислуги, придется с ними делиться. На следующий день я был совершенно болен. Из-за этого случая Мастер Кухни чуть не лишился своего места. Татхаг Ринпоче решил, что это он виноват в моей болезни, и я вынужден был рассказать всю правду. Это явилось хорошим уроком.

Хотя Потала очень красива, жить в ней не слишком приятно. Она была возведена на голой скале, называемой "Красная Гора" на месте прежней небольшой постройки в конце правления Великого Далай Ламы Пятого, который правил в семнадцатом веке по христианскому календарю. Когда в 1682 году он умер, до окончания строительства было еще далеко, поэтому Дэси Сангьей-Гьяцо, его верный премьер-министр, в течение пятнадцати лет скрывал факт смерти до тех пор, пока здание не было завершено, и сообщал лишь, что Его Святейшество удалился в длительное затворничество.

Сама Потала была не только дворцом. В ее стенах находились не только правительственные учреждения и бесчисленные кладовые, но и монастырь Намгьел (что означает "Победоносный") с 175 монахами и множеством молитвенных помещений, а также школа для молодых монахов, которым предстояло занять должности в "Цэдрунге".

Мне, ребенку, предоставили личную спальню Великого Далай Ламы Пятого, находившуюся на седьмом (верхнем) этаже. Она была ужасно холодная и сумрачная, и я сомневаюсь, чтобы ею пользовались со времен Пятого Далай Ламы. В ней все было древним и обветшавшим, а за драпировками, свисавшими вдоль всех четырех стен, лежали скопления многовековой пыли. В одном конце комнаты стоял алтарь. На нем помещались небольшие масляные светильники (чашки с прогорклым маслом "дри", куда вставляется фитиль) и тарелочки с едой и водой, поставленные в подношение Буддам. Каждый день они опустошались мышами. Я очень полюбил этих маленьких тварей. Они были такие красивые и совершенно не боялись, поглощая свое ежедневное пропитание. Ночью, лежа в постели, я слышал, как эти мои товарищи бегали туда-сюда. Иногда они забирались на мою кровать. Помимо алтаря, это был единственный крупный предмет обстановки в моей комнате. Кровать представляла собой большой деревянный ящик, наполненный подушками и окруженный длинными красными занавесями. Мыши вскарабкивались и на них, и их моча капала на одеяло, под которым я лежал, свернувшись калачиком.

Моя повседневная жизнь была одинакова и в Потале, и в Норбулингке, хотя в последней распорядок дня передвигался на час раньше, поскольку дни летом длиннее. Но это не составляло проблемы. Мне никогда не нравилось вставать после восхода солнца. Помню, однажды я проспал и, встав, обнаружил, что Лобсан Самтэн уже играет во дворе. Я очень рассердился.

В Потале я обычно вставал около шести часов утра. После одевания примерно час отводился на молитвы и медитацию. Затем в начале восьмого приносили завтрак. Он неизменно состоял из чая и цампы с медом или карамелью. Потом начинались утренние занятия с Кенрап Тэнзином. С того времени как я научился читать, и до тринадцати лет это всегда были занятия по каллиграфии. В тибетском языке существуют два основных варианта письма: "у-чен" и "у-мэ". Один для книг, а другой для документов и личной переписки. Мне необходимо было знать только "у-мэ", но я самостоятельно довольно быстро выучил и "у-чен".

Не могу удержаться от смеха, вспоминая эти утренние уроки. Дело в том, что, сидя под бдительным оком Хранителя Одежд, я слышал, как за дверью Мастер Ритуала нараспев читает молитвы. "Классная комната" примыкала к моей спальне и являлась на самом деле обычной верандой с рядами растений в горшках. Часто бывало довольно холодно, но зато светло, и можно было без помех рассматривать маленьких черных птичек с ярко-красными клювами, называемых "дун-гкар", которые имели обыкновение строить свои гнезда под крышами Поталы. Тем временем Мастер Ритуала сидел в моей спальне. К несчастью, он имел привычку засыпать во время чтения своих утренних молитв. Когда это случалось, звук его голоса начинал плыть, как у граммофона, у которого кончается электрическое питание, пение переходило в невнятное бормотание и наконец затихало. Наступала пауза, потом он просыпался, и все начиналось заново. Зачастую он сбивался, так как не помнил, где остановился, и поэтому повторял одно и то же по несколько раз. Это было очень смешно. Но здесь имелся и положительный момент. Когда впоследствии я сам начал учить эти молитвы, то уже знал их наизусть.

После каллиграфии шло запоминание. Оно заключалось в простом заучивании какого-либо буддийского текста с тем, чтобы потом повторять его в течение дня. Мне это казалось очень скучным, потому что заучивал я быстро. Нужно заметить, однако, что часто настолько же быстро и забывал.

В десять часов наступал перерыв после утренних занятий, и в это время происходило собрание членов правительства, на котором несмотря на свой юный возраст я должен был присутствовать. С самого начала меня готовили к тому дню, когда кроме положения духовного руководства я приму на себя и светское управление Тибетом. Зал в Потале, где проходили эти собрания, находился за стеной моей комнаты. Чиновники поднимались в него из правительственных учреждений, расположенных на втором и третьем этаже здания. Сами эти собрания были довольно формальными мероприятиями — во время которых распределялись текущие поручения — и, конечно же, часть этикета, касающаяся меня, соблюдалась очень строго. Мой гофмейстер, "Доньэр Ченмо", должен был заходить в мою комнату и вести меня в зал, где сначала меня приветствовал Регент, а затем четыре члена "Кашага", каждый в соответствии со своим рангом.

После утренней встречи с правительством я возвращался в свою комнату для дальнейших наставлений. Теперь со мной занимался Младший наставник, которому я читал наизусть отрывки, выученные утром во время урока запоминания. Затем он прочитывал мне текст на следующий день, сопровождая его подробными разъяснениями. Это занятие продолжалось примерно до полудня. В этот момент звонил колокольчик (он звонил каждый час — и только однажды звонарь забылся и прозвонил тринадцать раз!). Кроме того, дули в раковину. Затем следовал самый важный пункт в расписании юного Далай Ламы: игры.

Мне посчастливилось иметь прекрасный набор игрушек. Когда я был маленьким ребенком, один чиновник из Дромо, деревни на границе с Индией, частенько посылал мне импортные игрушки, а также ящики с яблоками, когда они были доступны. Еще мне дарили подарки различные иностранные деятели, приезжавшие в Лхасу. Одной из любимых игрушек у меня был конструктор, подаренный руководителем Британской торговой миссии, имевшей офис в столице. Становясь старше, я получал все новые и новые конструкторские наборы, и к тому времени как мне исполнилось пятнадцать, у меня была полная коллекция конструкторов, начиная с простейших и кончая самыми сложными.

Когда мне было семь лет, в Лхасу прибыла делегация из двух американских официальных лиц. Они привезли с собой кроме письма президента Рузвельта пару прекрасных певчих птиц и великолепные золотые часы. Оба эти подарка я принял с большим удовольствием. Дары же, которые поднесли приезжавшие китайские деятели, не произвели на меня такого впечатления. Рулоны шелка — вещь совсем неинтересная для маленького мальчика.

Другой любимой игрушкой была заводная железная дорога. И еще у меня имелся замечательный набор оловянных солдатиков, которых, став постарше, я научился переплавлять в монахов. В их первоначальном виде я играл с ними в войну. Я проводил, бывало, целую вечность, расставляя их. Когда же начиналась битва, тот прекрасный порядок, в котором я их располагал, разрушался в считанные минуты. То же самое происходило в другой игре, в которой использовались маленькие танки и самолетики, сделанные мной из цампового теста, или "па", как оно называется.

Прежде всего я устраивал соревнование среди моих взрослых друзей, чтобы узнать, кто делает самые лучшие модели. Каждому давалось одинаковое количество теста и отводилось, к примеру, полчаса, чтобы вылепить армию. Затем я оценивал результаты. На этом этапе проиграть никакой опасности для меня не было, так как лепил я сам очень проворно. Иногда я дисквалифицировал участников за то, что они делали плохие модели. Потом я иногда продавал противникам часть своих моделей за двойное количество теста, шедшее на их изготовление. Таким путем я ухитрялся собрать гораздо больше сил и в то же время получал удовольствие от обмена. Затем мы начинали сражаться. До сих пор все делалось по-моему, и когда я постепенно начинал в пух и прах проигрывать, то пытался все обернуть в свою пользу. Однако мои соперники ни в каких состязаниях не давали мне пощады. Часто я пытался использовать свое положение Далай Ламы, но это было бесполезно. Я старался выиграть изо всех сил, довольно часто выходил из себя и пускал в ход кулаки, но они все равно не сдавались. Иногда они даже доводили меня до слез.

Другим моим любимым занятием была строевая подготовка, в которой меня наставлял Норбу Тхондуп, мой любимый товарищ из уборщиков, отслуживший в армии. Как у всякого мальчика у меня было столько энергии, что я обожал все, что связано с физической активностью. Особенно мне нравилась одна игра с прыжками — официально она была запрещена, — состоявшая в том, чтобы как можно быстрее взбежать по доске, поставленной под углом 45°, и спрыгнуть вниз. Однако моя склонность к агрессии однажды чуть не довела меня до беды. Среди вещей моего предшественника я нашел трость с железным набалдашником и взял ее себе. Однажды я вертел тростью над головой, она вырвалась из моей руки и со всего размаха, вращаясь, полетела Лобсан Самтэну прямо в лицо. Он рухнул на пол. В первое мгновение я был уверен, что убил его. Спустя несколько невыносимых секунд он встал, обливаясь слезами и кровью, которая струилась из ужасной глубокой раны на левой брови. Потом она загноилась и долго не заживала. Бедный Лобсан Самтэн остался с этой отметиной на всю жизнь.

Вскоре после часу дня наступало время легкого полдника. Потала была расположена так, что теперь, после полудня, когда кончались мои утренние занятия, комнату заливал солнечный свет. Но к двум часам дня он начинал угасать, и комната снова погружалась в тень. Я терпеть не мог этот момент: когда комната вновь погружалась в полумрак, мое настроение тоже мрачнело. Вскоре после полдника начинались дневные занятия. Первые полтора часа отводились на общее развитие под руководством моего Младшего наставника. Он делал все, чтобы привлечь мое внимание. Я учился безо всякого энтузиазма и не любил все предметы в равной степени.

Программа, по которой я учился, была та же, что и у всех монахов, претендующих на степень доктора буддийских наук. Она была очень несбалансированна и во многих отношениях не подходила для главы государства во второй половине двадцатого столетия. Учебная программа включала в себя пять главных и пять второстепенных предметов; к первым относились: логика, тибетское искусство и культура, санскрит, медицина, буддийская философия. Последний предмет был самым важным (и самым трудным) и распадался, в свою очередь, на пять разделов: "Праджняпарамита" — совершенство мудрости; "Мадхьямика" — философия Срединного пути; "Виная" — устав монашеской дисциплины; "Абхидхарма" — метафизика; "Прамана" — логика и эпистемология.

Пять "малых" предметов — это поэзия, музыка и драматургия, астрология, метрика и композиция, синонимы. На деле докторская степень присуждается только на основе буддийской философии, логики и диалектики. По этой причине до середины семидесятых годов я не занимался санскритской грамматикой, а некоторые предметы, такие как медицина, никогда не изучал иначе, чем неформальным образом.

Основу тибетской системы монашеского образования составляет диалектика, искусство диспута. Два участника диспута поочередно задают вопросы, сопровождая их стилизованными жестами. Задавая вопрос, спрашивающий поднимает правую руку над головой и затем хлопает ею по вытянутой левой руке, топая при этом левой ногой. Затем он медленно убирает правую руку с левой, поднося ее к голове своего оппонента. Человек отвечающий сохраняет пассивность и сосредоточивается на том, чтобы постараться не только ответить, но и побить оппонента его же оружием, а оппонент при этом все время ходит кругами вокруг него. Важным элементом этих диспутов является находчивость, и большой заслугой считается умение с юмором обратить постулаты противника в свою пользу. Все это делает диалектику популярной формой развлечения даже среди необразованных тибетцев, которые, хотя могут и не понимать интеллектуальных хитросплетений, тем не менее способны оценить юмор и зрелищную сторону. В старые времена можно было увидеть кочевников и других сельских жителей, приехавших в Лхасу издалека, которые проводили время, наблюдая за учеными диспутами на монастырском дворе.

Способность монаха к этой уникальной форме диспута является критерием, по которому судят о его интеллектуальных достижениях. Поэтому, будучи Далай Ламой, я должен был не только получить хорошую подготовку в буддийской философии и логике, но и овладеть искусством диспута. Таким образом, в возрасте десяти лет я начал очень серьезно изучать эти предметы, а в двенадцать мне назначили двух "ценшапов", знатоков, которые тренировали меня в искусстве диалектики. Следующий час после первого из дневных занятий мой наставник посвящал объяснению того, как дискутировать на тему, которую мы проходили сегодня. Затем в четыре подавался чай. Если кто-то пьет чая больше, чем британцы, то это тибетцы. Согласно китайским статистическим данным, которые попались мне недавно, Тибет импортировал из Китая до вооруженного вторжения десять миллионов тонн чая ежегодно. Это никак не может быть правдой, так как получается, что каждый тибетец потребляет почти две тонны чая в год. Очевидно, эти цифры должны были доказывать экономическую зависимость Тибета от Китая. Но они все-таки отражают и нашу любовь к чаю.

Впрочем, хотя я так говорю, сам я не совсем разделяю любовь к нему моих соотечественников. В Тибете чай по традиции пьют подсоленным и с маслом "дри" вместо молока. Получается очень хороший и питательный напиток, конечно, если он правильно приготовлен, но вкус его очень зависит от качества масла. Кухни Поталы регулярно снабжались свежим сливочным маслом, и чай заваривался великолепный. Только там я действительно наслаждался тибетским чаем. Сейчас я обычно пью чай по-английски, утром и вечером. Днем пью чистую горячую воду, эту привычку я приобрел в Китае в пятидесятых годах. Может прозвучать банально, но это действительно очень полезно. Горячая вода считается первейшим средством в тибетской медицине.

После чая приходили два монаха "ценшапа", и следующий час с лишним мы проводили в обсуждении таких абстрактных вопросов, как, например, природа сознания. Приблизительно в половине шестого дневные мучения наконец подходили к концу. Я не могу указать точного времени, поскольку тибетцы, в отличие от многих других людей, не придают большого значения смотрению на часы, и все начинают и заканчивают тогда, когда это удобно. Спешки всегда избегают.

Если это происходило в Потале, то едва только уходил наставник, я мчался на крышу со своим телескопом. Благодаря ему открывалась великолепная панорама Лхасы от медицинской школы Чакпори близ Священного Города — той части столицы, которая окружает храм Джокханг — и дальше. Однако меня больше интересовала деревня Шол, которая лежала далеко внизу у подножия Красной Горы, потому что именно там находилась государственная тюрьма, и это было время прогулки заключенных по тюремному дворику. Я считал заключенных своими друзьями и пристально следил за их движениями. Они это знали и всегда, когда замечали меня, простирались ниц. Я знал их всех в лицо, всегда был в курсе, если кто-то освобождался или если прибывал новенький. Еще я любил пересчитавать штабеля дров и кучи кормов, лежавшие во дворе.

После этой инспекции у меня оставалось время еще немножко поиграть в доме или порисовать, пока не наступало время вечерней еды, которую мне приносили вскоре после семи. Еда состояла из чая (неизменно), супа, иногда с небольшим количеством мяса и простокваши, или "шо", а также представлявшего мне возможность выбора разнообразного хлеба, выпеченного моей матерью и присылаемого каждую неделю. Моим любимым был хлеб по-амдосски: это небольшие круглые хлебцы с твердой корочкой и воздушные внутри.

Довольно часто мне приходилось есть вместе с одним или несколькими моими уборщиками. Они все как один были прожорливыми едоками. У них были такие большие чашки, что в каждую могло поместиться все содержимое чайника. Иногда я ел вместе с монахами из монастыря Намгьел. Однако обычно я разделял трапезу только с тремя прислуживающими мне монахами, к которым временами присоединялся Чикьяп Кенпо, Руководитель Персонала. В отсутствие последнего у нас всегда было шумно и весело. Особенно мне запомнились наши вечерние зимние трапезы, когда мы сидели у огня и ели горячий суп при трепещущем свете масляных светильников, слушая, как на улице завывает вьюга.

После еды я спускался по лестнице из семи пролетов во двор, где мне полагалось гулять, повторяя тексты и молитвы. Но пока я был юн и беззаботен, вряд ли я когда-либо это делал. Вместо этого я проводил время в придумывании историй или предвкушал те, которые мне расскажут перед сном. Очень часто они были о сверхъестественном, поэтому в девять часов вечера в свою темную, населенную вредными тварями спальню прокрадывался совершенно перепуганный Далай Лама. В одной из самых жутких историй рассказывалось о гигантских совах, которые хватали маленьких мальчиков после наступления темноты. В основе таких историй лежали древние фрески в храме Джокханг. Это заставляло меня очень точно соблюдать правило находиться в доме с наступлением ночи.

Моя жизнь и в Потале, и в Норбулингке была очень монотонной. Ее течение нарушалось только во время больших праздников или тогда, когда я уходил в затворничество. Во время последнего около меня находился один из моих наставников, а иногда и оба, или же это были другие старшие ламы монастыря Намгьел. Обычно я совершал одно затворничество в год, зимой. Оно продолжалось три недели, в это время у меня был всего лишь один короткий урок, и мне не разрешалось играть на улице — только долгие молитвы и медитации, проводимые под присмотром. Когда я был мал, мне не всегда это нравилось. Я проводил много времени, глядя то в одно, то в другое окно моей спальни. Через окно, смотревшее на север, на фоне гор виднелся монастырь Сера. Южное окно выходило в большой зал, где проводились утренние встречи с правительством.

Этот зал был увешан коллекцией бесценных старинных "танка", обрамленных шелками и изображавших жизнь Миларепы, одного из самых любимых духовных мастеров Тибета. Я часто рассматривал эти прекрасные картины. Хотел бы я знать, что с ними стало.

Во время моих периодов затворничества вечера были еще хуже, чем дни, потому что именно в это время мальчишки моего возраста гнали коров домой в деревню Шол у подножия Поталы. Я хорошо помню, как сидел неподвижно в тишине сумерек, произнося мантры, и слышал песни, которые они пели, возвращаясь с близлежащих пастбищ. Не раз мне хотелось поменяться с ними местами. Но постепенно я стал понимать ценность затворничества. Сейчас я бы очень хотел иметь побольше для этого времени.

В основном я неплохо продвигался в учебе у всех моих наставников, поскольку схватывал быстро. Я довольно неплохо соображал, что и обнаружил с некоторым удовольствием, когда меня свели с некоторыми из лучших тибетских ученых. Но большей частью я работал только до такой степени, чтобы не было неприятностей. Однако пришло время, когда наставники стали беспокоиться об уровне моих успехов. Поэтому Кенрап Тэнзин устроил поддельный экзамен, в котором я должен был соревноваться с Норбу Тхондупом, моим любимым уборщиком. Втайне от меня Кенрап Тэнзин предварительно его проинструктировал, и соревнование я проиграл. Меня это совершенно убило прежде всего потому, что унижение было публичным.

Хитрость удалась, и некоторое время я усердно трудился из одной только злости. Но в конце концов мои добрые намерения иссякли, и все снова пошло по-старому. Только достигнув совершеннолетия, я понял, как важно для меня получить образование, и стал относиться к занятиям с подлинным интересом. Сейчас я жалею о своей лености в ранние годы и всегда занимаюсь по крайней мере четыре часа в день. Я думаю, только одно могло изменить мое отношение к учебе в ранние годы — какое-либо настоящее соревнование. Поскольку у меня не было одноклассников, мне не с кем было себя сравнивать.

Когда мне исполнилось примерно девять лет, я обнаружил среди имущества моего предшественника два старых, с ручным приводом, кинопроектора и несколько коробок с фильмами. Сначала не нашлось никого, кто знал бы, как они работают. В конце концов оказалось, что хорошим механиком был старый китайский монах, которого еще мальчиком родители подарили Тринадцатому Далай Ламе во время визита в Китай в 1908 году и который теперь безвыездно жил в Норбулингкс. Он был очень добрым и искренним человеком, глубоко преданным своему религиозному призванию, хотя, как многие китайцы, имел очень плохой характер.

Один из фильмов оказался кинохроникой коронации короля Георга. Она поразила меня бесконечными шеренгами солдат в роскошной форме. В другом были занимательные комбинированные съемки, показывающие, как танцовщицы каким-то образом вылупляются из яиц. Но самым интересным из всех был документальный фильм о добыче золота. Из него я узнал как опасна работа горняков, в каких трудных условиях они работают. Позже слыша об эксплуатации рабочего класса, (а мне часто пришлось об этом слышать в последующие годы), я всегда вспоминал этот фильм.

К сожалению, тот старый монах-китаец, с которым я быстро подружился, умер вскоре после моего важного открытия. Хорошо, что к тому времени я уже освоил работу с проектором и, разбираясь с ним, приобрел начальный опыт обращения с электричеством и динамо. Это оказалось очень полезным, когда я получил в подарок, кажется от королевской семьи Британии, современный электрический проектор со своим генератором. Он был доставлен через Британскую торговую миссию, и помощник торгового уполномоченного Реджинальд Фокс пришел показать мне, как им пользоваться.

Вследствие того, что Тибет расположен на большой высоте, многие болезни, распространенные в других частях мира, в нем неизвестны. Однако одна болезнь подстерегала всюду — оспа. В возрасте примерно десяти лет мне назначили нового, довольно упитанного, доктора, который, применив импортное лекарство, сделал мне прививку от оспы. Это была очень болезненная процедура, которая кроме того, что оставила мне четыре заметных рубца на руке, причинила и немалые страдания, вызвав жар, который держался почти две недели. Помню, что я очень жаловался на "этого толстого доктора".

Другим моим личным врачом являлся врач по прозвищу Доктор Ленин, которое появилось из-за его козлиной бородки. Он был небольшого роста с огромным аппетитом и превосходным чувством юмора. Особенно я ценил его за талант рассказчика. Оба этих врача имели подготовку в традиционной системе тибетской медицины, о которой я еще расскажу подробнее в следующей главе.

В этом же году закончилась мировая война, свирепствовавшая последние пять лет. Я знал о ней очень мало, только то, что, когда она кончилась, мое правительство послало делегацию с подарками и поздравлениями британскому правительству в Индии. Члены делегации были приняты Вице-королем Лордом Уэйвелом. На следующий год в Индию снова была послана делегация, которая должна была представлять Тибет на конференции по азиатским связям.

Вскоре после этого, ранней весной 1947 года произошел очень печальный инцидент, который явился ярким примером того, как эгоистическое преследование личного интереса теми, кто находится в высшем руководстве, может иметь последствия, затрагивающие судьбу всей страны.

Однажды, наблюдая какой-то диспут, я услышал звуки выстрелов. Шум доносился с северной стороны, в направлении монастыря Сера. Я выскочил наружу, возбужденный возникающей перспективой использовать свою подзорную трубу в настоящих целях. Но вместе с тем я был и сильно обеспокоен, так как понимал, что стрельба еще означает и убийство. Выяснилось, что Ретинг Ринпоче, который шесть лет назад объявил о своей политической отставке, снова решил провозгласить себя Регентом. В этом его поддержали некоторые монахи и чиновники-миряне, которые организовали заговор против Татхага Ринпоче. Дело кончилось арестом Ретинга Ринпоче и смертью значительного числа его последователей.

Ретинг Ринпоче был впоследствии приведен в Поталу, где подал прошение о том, чтобы ему разрешили со мной встретиться. К несчастью, ему отказали от моего имени, и вскоре после этого он умер в тюрьме. Когда я был несовершеннолетним, у меня, естественно, не было почти никакой возможности участвовать в судебных делах, но оглядываясь на прошлое, я иногда спрашиваю себя, не мог ли я что-нибудь сделать в ходе этого разбирательства. Если бы я каким-то образом вмешался, возможно, разрушение монастыря Ретинг, одного из самых старых и красивых в Тибете, можно было бы предотвратить. Все получилось очень глупо.

Все же, несмотря на его ошибки, я питаю глубокое личное уважение к Ретингу Ринпоче как к моему наставнику и гуру. После смерти его имя не упоминалось, пока я не восстановил его много лет спустя по совету оракула.

Через некоторое время после этих печальных событий я отправился с Татхагом Ринпоче в монастыри Дрейпунг и Сера (которые расположены соответственно примерно в пяти милях к западу и в трех с половиной милях к северу от Лхасы). В то время Дрейпунг являлся самым большим монастырем мира, в нем находилось больше семи тысяч монахов. Сера был несколько меньше: пять тысяч монахов. Эти поездки ознаменовали мой публичный дебют в качестве диалектика. Я должен был диспутировать с настоятелями каждого из трех колледжей Дрейпунга и двух колледжей Сера. Из-за недавних беспорядков были приняты особые меры по обеспечению безопасности, и я чувствовал себя неуютно. Кроме того, перед своей первой в этой жизни поездкой в столь великие оплоты учености я очень нервничал. Однако оба они оказались мне знакомы, и я убедился в наличии некоторой связи с моими предыдущими жизнями. Эти диспуты, которые проводились перед аудиторией, состоявшей из сотен монахов, прошли достаточно благополучно, несмотря на то, что я очень волновался.

Приблизительно в это же время я получил от Татхага Ринпоче особое учение Пятого Далай Ламы, которое считается специально предназначенным для самого Далай Ламы. Великий Пятый (как до сих пор его называют тибетцы) получил это учение в видении. В последующие недели у меня было несколько необычных переживаний, как правило, в виде снов, которым тогда я не придал особенного значения, но которые теперь представляются мне весьма важными.

Одной из положительных сторон Поталы было то, что в ней находилось множество кладовых. Для маленького мальчика они казались куда интереснее, чем те комнаты, где хранилось серебро, золото или бесценные религиозные реликвии, интереснее даже огромных инкрустированных драгоценными камнями гробниц всех моих предшественников в склепах внизу. Мне гораздо больше нравились оружейные склады с их коллекцией старинных мечей, кремневых ружей и доспехов. Но даже это было ничто по сравнению с невообразимыми сокровищами комнат, где хранилось имущество моих предшественников. Там я нашел старое духовое ружье с комплектом мишеней и патронов и телескоп, который уже упоминал, не считая залежей иллюстрированных книг на английском языке о первой мировой войне. Они заворожили меня, из них я брал образцы для своих моделей, танков и самолетов. Когда я стал постарше, кое-что из этих книг перевели для меня на тибетский.

Еще я нашел две пары европейской обуви. Хотя мои ноги были намного меньше, я взял их носить, набив в носки кусочки ткани, так что они стали более или менее пригодны.

Меня приводил в трепет тот звук, который они производили своими тяжелыми каблуками со стальными набойками.

В детстве одним из моих любимых занятий было разобрать какую-нибудь вещь, а потом пытался собрать ее заново. Я хорошо набил в этом руку. Но вначале у меня не всегда получалось. Одним из предметов, которые я нашел среди имущества моего предшественника, была старинная музыкальная шкатулка, подаренная ему русским царем, с которым он находился в дружеских отношениях. Она не работала, и я решил ее починить. Я обнаружил, что главная пружина перекручена и зажата. Когда я ткнул в нее отверткой, механизм освободился, и пружина стала безудержно раскручиваться, извергая из себя тонкие пластинки металла, которые производили музыку. Я никогда не забуду той дьявольской симфонии, с которой эти пластинки разлетались по всей комнате. Вспоминая этот случай, я понимаю, что только чудом не лишился глаза. Возясь с механизмом, я держал его у самого лица. Потом меня могли бы принимать за Моше Даяна!

Я был от души благодарен Тхуптену Гьяцо, Тринадцатому Далай Ламе, за то, что он оставил так много чудесных подарков. Многие из потальских уборщиков служили еще при нем, и от них я узнавал о его жизни. Я узнал, что он был не только совершенным духовным мастером, но и могучим и дальновидным светским вождем. Еще я узнал, что из-за вторжения иноземцев ему дважды приходилось уходить в изгнание: сначала это были британцы, которые в 1903 году послали армию под командованием полковника Янг-хасбэнда, а второй раз в 1910 году — маньчжуры. В первом случае британцы ушли добровольно, а во втором маньчжурская армия была изгнана в течение зимы 1911—12 года. Мой предшественник проявил большой интерес к современной технике. Среди вещей, которые он ввез в Тибет, была электростанция, оборудование для чеканки монет и для печатания первой тибетской бумажной валюты и три автомобиля. Для Тибета это было сенсацией. В то время в стране почти не существовало колесного транспорта. По существу, были неизвестны даже повозки. Об их существовании, конечно, знали, но консервативные по своей природе тибетцы полагали, что единственным практичным средством перевозки являются вьючные животные.

Тхубтен Гьяцо был провидцем и в других отношениях. После второго изгнания он послал для получения образования четырех молодых тибетцев в Британию. Эксперимент оказался успешным, юноши проявили себя хорошо и были даже приняты королевской семьей, но, к сожалению, это начинание заглохло. Если бы практика посылать детей получать образование за границей осуществлялась на регулярной основе, как он задумал, я совершенно уверен, что сегодняшняя ситуация в Тибете была бы другой. Подобным образом обстояло дело и с предпринятой Тринадцатым Далай Ламой реформой армии, что он считал жизненно важным делом. Она также была успешной, но не получила поддержки после его смерти.

Еще он задумал усилить авторитет правительства Лхасы в Кхаме. Он понимал, что из-за отдаленности от Лхасы Кхам практически игнорируется центральной администрацией. Поэтому он предложил, чтобы сыновья местных вождей приезжали учится в Лхасу, а затем посылались обратно, получив правительственные посты. Он хотел также поощрить местный призыв в армию. Но, к сожалению, вследствие инерции ни один план не был осуществлен.

Политическая интуиция Тринадцатого Далай Ламы тоже была поразительной. В своем последнем письменном завещании он предостерегал, что если не произойдет радикальных перемен, "может случится, что здесь в Тибете религия и правительство будут атакованы и извне, и изнутри. Если мы не защитим нашу страну, может случиться, что Далай Лама и Панчен Лама — отец и сын — и все почитаемые защитники веры исчезнут и станут безымянными. Монахи и монастыри будут уничтожены. Власть закона ослабеет. Земли и имущество членов правительства будут захвачены. Их самих заставят служить своим врагам или блуждать по стране, как нищих. Все будут ввергнуты в великие бедствия и всеподавляющий страх, медленно будут тянуться дни и ночи, полные страданий" В этом тексте упомянут Панчен Лама, самый высокий после Далай Ламы духовный авторитет в тибетском буддизме. По традиции, их резиденция находится в Шигадзс, втором по величине городе Тибета.

Сам Тринадцатый Далай Лама был очень простым человеком. Он отверг многие старые обычаи. Например, было принято, что когда Далай Лама выходил из своих покоев, всякий слуга, случайно оказавшийся поблизости, должен был немедленно удалиться. Далай Лама сказал, что эта процедура доставляет людям ненужное беспокойство и отбивает у него всякое желание выходить. Поэтому он отменил это правило.

В детстве я слышал множество рассказов о своем предшественнике, которые наглядно показывали его человечность. Один из них, поведанный мне дряхлым стариком, сын которого был монахом в монастыре Намгьел, относился к тому времени, когда на территории Норбулингки закладывалось новое здание. Как обычно, на закладку первого камня пришло много народу, чтобы выразить свое почтение и благопожелания. Однажды один кочевник (отец человека, рассказавшего мне эту историю) приехал издалека, чтобы внести свой вклад. У него был очень взбалмошный мул, который, как только хозяин отвернулся, чтобы сделать приношение, умчался на волю. К счастью, кто-то шел в противоположном направлении. Кочевник окликнул этого человека и попросил его поймать убежавшего мула. Незнакомец выполнил его просьбу и привел мула. Сперва кочевник обрадовался, а потом изумился, потому что его спаситель оказался никто иной, как сам Далай Лама.

Однако Тринадцатый Далай Лама отличался также большой строгостью. Так он запретил курение табака в Потале и на территории Норбулингки. Тем не менее, прогуливаясь однажды, он встретил нескольких каменщиков, делающих свою работу. Они не видели его и разговаривали между собой. Один громко сетовал на то, что табак запрещен, говоря, что он очень помогает, когда человек устал и голоден. Он собирался все равно пожевать его. Услышав это, Далай Лама повернулся и ушел, ничем не обнаружив своего присутствия.

Это не означает, что он всегда был снисходителен. Если я и должен сказать о нем что-либо критическое, так это, что он, по-моему, был чересчур автократичен. Он проявлял крайнюю суровость к высшим должностным лицам и обрушивался на них за малейшую ошибку. Его великодушие распространялось только на простых людей.

Наибольшие достижения Тхуптен Гьяцо в духовной области связаны с его неустанной заботой о повышении уровня образования в монастырях, которых во всем Тибете насчитывалось тогда более шести тысяч. Осуществляя это дело, он отдавал предпочтение наиболее способным, даже если они были младше. Кроме того, он лично посвятил в монашеский сан тысячи послушников. Вплоть до семидесятых годов большинство старших монахов имели посвящение в бхикшу от него.

В Норбулингке я начал жить постоянно после того, как мне исполнилось двадцать лет. До этого я перебирался туда каждый год ранней весной и возвращался в Поталу с началом зимы примерно через шесть месяцев. День, когда я покидал свою сумрачную комнату в Потале, был, без сомнения, моим самым любимым днем в году. Он начинался с церемонии, длившейся два часа (которые казались мне вечностью). Затем отправлялась большая процессия, которая меня нисколько не интересовала. Я предпочел бы идти пешком, любуясь природой, свежесть и красота которой только начинала проявляться в нежных зеленых побегах.

Развлечений в Норбулингке было множество. И прежде всего, прекрасный парк, окруженный высокой стеной. В нем находились здания для персонала. Внутри была еще одна стена, называемая Желтой Стеной, за которой мог находиться только Далай Лама, его непосредственная прислуга и некоторые монахи. По другую ее сторону располагался еще ряд зданий, включая личную резиденцию Далай Ламы, окруженную ухоженным садом.

В парке я с радостью проводил целые часы, гуляя по его прекрасным уголкам и глядя на животных и птиц, которые водились там во множестве. Там было стадо диких мускусных оленей; шесть "догши", огромных тибетских мастиффов; китайский мопс, присланный из Кумбума; несколько горных козлов; обезьяна; несколько верблюдов, присланных из Монголии; два леопарда и очень старый и довольно печальный тигр (эти последние, конечно, за оградой); несколько попугаев; полдюжины павлинов, несколько журавлей; пара золотистых гусей и около тридцати очень несчастных канадских гусей, которым подрезали крылья, чтобы они не улетели: мне было очень их жалко.

Один из попугаев чрезвычайно дружелюбно относился к Кенрап Тэнзину, моему Хранителю Одежд. Тот часто кормил его орехами. Когда попугай клевал с руки, Кенрап Тэнзин гладил его по голове, и тогда птица, казалось, впадала в экстаз. Я тоже хотел так подружиться с попугаем и несколько раз попытался добиться ответного чувства, но все бесполезно. Потому я взял палку, чтобы наказать его. Конечно же, после этого, только завидев меня, он улетал прочь, и это явилось хорошим уроком того, как обретают друзей: не силой, но состраданием.

У Линга Ринпоче подобным образом сложились хорошие отношения с обезьяной. Она дружила только с ним. Он часто кормил ее из кармана, и обезьяна, завидев его, неизменно подбегала и начинала рыться в складках его одежды.

Чуть больше я преуспел в завязывании дружбы с рыбами, которые жили в большом, изобилующем живностью озере. Я становился на берегу и звал их. Если они приплывали, я награждал их кусочками хлеба и "па". Однако, у них была склонность к непослушанию, и иногда они не обращали на меня никакого внимания. В таком случае я очень сердился и открывал по ним артиллерийский огонь — швырял камешки. Когда же рыбы подплывали, я очень заботливо следил, чтобы маленькие получили свою долю. Чтобы отогнать больших, приходилось прибегать к палке. Как-то раз, когда я стоял на берегу озера, на глаза мне попалась плывущая недалеко от берега коряга. Я стал топить ее своей палкой для отгона рыб. После этого помню только, что лежал на траве, а из глаз сыпались искры. Оказывается, я упал и начал тонуть. К счастью, один из моих уборщиков, отставной солдат из западного Тибета, присматривал за мной и пришел на помощь.

Другой привлекательной чертой Норбулингки была близость притока реки Кьичу, который струился в нескольких минутах ходьбы за внешней стеной. Мальчиком я довольно часто выходил наружу инкогнито в сопровождении кого-либо из взрослых и шел на берег реки. Сначала на это смотрели сквозь пальцы, но в конце концов Татхаг Ринпоче положил этому конец. К сожалению, этикет, касающийся Далай Ламы, был очень строг, и мне приходилось прятаться, как сове. Консерватизм тибетского общества в то время был таков, что считалось неприличным, чтобы видели, как министры правительства смотрят на улицу.

Как и в Потале, в Норбулингке я проводил много времени с уборщиками. Даже в самом раннем возрасте я не любил этикет и формальности, предпочитая компанию слуг обществу, скажем, членов правительства. Особенно мне нравилось бывать со слугами родителей, с которыми я проводил много времени всякий раз, когда приходил в дом моей семьи. Большинство из них приехало из Амдо, и я очень любил слушать истории о моей родной деревне и соседних с ней деревнях. Также славно было находиться в их компании, когда мы совершали набеги на продуктовые кладовые моих родителей. И слуги тоже бывали довольны мной в этих случаях по понятным причинам: выгода от подобных мероприятий была обоюдной. Лучшее время для таких набегов выдавалось поздней осенью, когда мы неизменно находили свежие запасы вкуснейшего сушеного мяса, которое поедали, обмакивая в соус чилли. Я так любил это, что однажды объелся и вскоре почувствовал сильную дурноту. Когда я стоял, мучительно корчась, согнувшись в три погибели, то попался на глаза Кенрап Тэнзину, и тот, решив ободрить меня, сказал что-то вроде: "Вот так. Давай-давай его все наружу. Это тебе полезно". Я чувствовал себя очень глупо и не поблагодарил его за внимание.

Хотя я и был Далай Ламой, слуги моих родителей обращались со мной точно так же, как с любым другим мальчишкой, что, впрочем, делали и все остальные, за исключением торжественных случаев. Никто не обращался со мной по-особому и не боялся высказать мне свое мнение. Поэтому я в раннем возрасте узнал, что жизнь моего народа не всегда легка. Мои приятели уборщики тоже откровенно рассказывали мне о себе и о несправедливостях, которые они терпели от чиновников и высших лам. Они также держали меня в курсе всех новостей дня. Часто это принимало форму песен и баллад, которые люди пели во время работы. Поэтому, хотя по временам мое детство было довольно одиноким, и хотя в возрасте двенадцати лет Татхаг Ринпоче запретил мне навещать впредь дом родителей, мои ранние годы ничуть не были похожи, на детство принца Сиддхартхи или Пу И, последнего императора Китая. К тому же, по мере того, как я становился старше, я знакомился со многими интересными людьми.

В годы моего детства в Лхасе жило в общей сложности около десяти европейцев. Многих из них я не видел, и случай познакомиться с "инчи", как называют жителей Запада тибетцы, представился только когда Лобсан Самтэн привел ко мне Генриха Харрера.

Среди тех, кто жил тогда в столице, были сэр Бэсил Гоулд, глава британской миссии, и его преемник Хью Ричардсон, который впоследствии написал несколько книг о Тибете и с коим уже после изгнания я имел несколько полезных бесед. Кроме уже упомянутого Реджинальда Фокса был еще один британский врач, имя которого я не могу вспомнить. Но я никогда не забуду случай, как этого человека пригласили в Норбулингку для лечения павлина, у которого была опухоль под глазом. Я самым внимательным образом следил за ним и с изумлением слушал, как он успокаивал павлина, разговаривая с ним, употребляя и лхасский диалект, и почтительный стиль (являющиеся, по существу, двумя разными языками). Меня поразило как нечто совершенно сверхъестественное, что этот странный человек обращался к птице: "Достопочтенный павлин"!

Генрих Харрер оказался приятным человеком с белокурыми волосами, каких я раньше не видел. Я прозвал его "Гопсе", что означает "желтая голова". Будучи европейцем, он оказался интернирован британцами как военнопленный в Индии во время Второй мировой войны. Но каким-то образом ему удалось бежать вместе с другим пленным по имени Петер Ауфшнайтер. Вместе они добрались до Лхасы. Это было великим достижением, так как Тибет считался закрытым для всех иностранцев, за исключением нескольких имевших особое разрешение. Около пяти лет им пришлось прожить как кочевникам, прежде чем они достигли столицы. Когда эти люди появились в городе, их смелость и упорство произвели такое впечатление, что правительство разрешило им остаться. Естественно, я одним из первых узнал об их появлении, и мне было очень любопытно увидеть, как они выглядят, особенно Харрер, так как он быстро завоевал репутацию интересного и общительного человека.

Он прекрасно говорил на разговорном тибетском языке и обладал чудесным чувством юмора, оставаясь вместе с тем чрезвычайно почтительным и вежливым. Когда мы познакомились, он отбросил формальности и стал совсем откровенным, но, конечно, когда не было моих приближенных. Я очень ценил это качество. Впервые мы встретились в 1948 году, и в течение полутора лет, пока он не покинул Тибета, я виделся с ним регулярно, обычно раз в неделю. От него мне удалось узнать кое-что о внешнем мире и особенно о Европе и закончившейся недавно войне. Он помогал также мне и в английском языке, который я недавно начал изучать с одним из чиновников. Я уже узнал английский алфавит, который мне пришлось соотнести с тибетской фонетикой, и жаждал учиться дальше. Харрер также помог мне освоить некоторые практические вещи.

Например, он помог разобраться с генератором, который мне подарили вместе с электрическим проектором. Генератор оказался очень старым и слабым, Я часто подумывал, не присвоили ли британские деятели генератор, предназначавшийся для меня, а свой старый отдали мне!

Большой энтузиазм в то время вызывали у меня и три автомобиля, которые Тринадцатый Далай Лама импортировал в Тибет. Хотя настоящих дорог не было, он иногда использовал их как транспорт в самой Лхасе и ее окрестностях вплоть до самой своей смерти. После они не использовались и пришли в негодность. Теперь машины стояли в каком-то из помещений Норбулингки. Одна из них была американским "доджем", а две другие — марки "бэби остин", все выпуска конца двадцатых годов. Был еще джип — "виллис", приобретенный тибетской торговой миссией во время поездки в Америку в 1948 году, но он использовался редко.

Как и в случае с проектором, прошло немало времени, прежде чем я нашел кого-нибудь, кто понимал бы в автомобилях. Но я решил, что их нужно починить во что бы то ни стало. Наконец нашли водителя Таши Церинга, очень вспыльчивого человека, он был родом из Калимпонга, расположенного к югу от границы с Индией. Мы вместе трудились над этими автомобилями и, наконец, разобрав один из "остинов" на части, заставили работать второй. "Додж" и джип были в лучшем состоянии, их надо было только немного подправить.

Конечно же, как только автомобили были починены, мне не разрешили даже подходить к ним. Но это было уж слишком, и однажды, узнав, что моего водителя нет поблизости, я решил взять одну из машин покататься. У "доджа" и джипа были ключи зажигания, которые находились у водителя. Но в "бэби остине" зажигание производилось при помощи магнето, и его можно было завести поворотом ручки.

Я осторожно вывел этот автомобиль из гаража и поехал вокруг сада. К несчастью, парк в Норбулингке полон деревьев, и спустя совсем немного времени я столкнулся с одним из них. К ужасу своему, я увидел, что фара разбита. Если не починить до завтра, водитель разоблачит меня как угонщика, и тогда мне достанется.

Я сумел, не сломав ничего больше, поставить автомобиль обратно и сразу же стал пытаться восстановить разбитое стекло. Но тут — и это повергло меня в смятение — я обнаружил, что это было не обычное стекло, а цветное. Так что хотя и удалось найти кусок, которому я смог придать нужную форму, передо мной встала задача: как сделать, чтобы это стекло не отличалось от старого? В конце концов я добился хорошего результата, намазав его сахарным сиропом. Закончив свое рукоделие, я был вполне удовлетворен им. Но несмотря на это, когда на следующий день я увиделся со своим водителем, мне было очень стыдно. Я был уверен, что он наверняка знает или потом обнаружит, что произошло. Но он никогда не сказал мне ни слова об этом. Никогда не забуду Таши Церинга. Он еще жив и живет теперь в Индии, и хотя я редко с ним вижусь, продолжаю все же считать его своим добрым другом.

Тибетский календарь довольно сложен. Он базируется на лунном месяце. Кроме того, вместо столетий мы придерживаемся шестидесятилетнего цикла, каждый год цикла обозначен одним из пяти элементов в таком порядке: земля, воздух, огонь, вода и железо, а также одним из двенадцати животных: мышь, бык, тигр, заяц, дракон, змея, лошадь, овца, обезьяна, птица, собака и свинья. Каждый из элементов повторяется два раза подряд: сначала идет его мужской аспект, затем женский. Таким образом, они кончаются за десять лет. Затем первый элемент присоединяется к одиннадцатому и двенадцатому животному знаку, второй к тринадцатому и четырнадцатому и так далее. Например, 2000 год н. э. будет годом Железа-дракона.

В течение столетий, предшествовавших вооруженному вторжению Китая в Тибет, наступление сезонов отмечалось многочисленными праздниками. Обычно они имели религиозное значение, но праздновались одинаково монахами и мирянами. Последние во время праздников ели, пили, пели, танцевали и участвовали в играх, и все это перемежалось молитвами.

Одним из наиболее важных событий такого рода был праздник Нового года (или Лосар), который приходится на февраль — март по западному календарю. Для меня особенное значение этого праздника состояло в моей ежегодной публичной встрече с Нэйчунгом, государственным оракулом. Об этом я расскажу в следующей главе, но главное, мне и правительству представлялась возможность получить через медиума (или "кутэна"), советы от Дорже Дракдэна, божества-покровителя Тибета, по поводу наступающего года.

Был один праздник, который вызывал у меня самые разноречивые чувства. Это был "Монлам" — Праздник Большой Молитвы, начинавшийся сразу же после "Лосара". Причина моего двойственного отношения состояла в том, что как Далай Лама я должен был, несмотря на свой юный возраст, участвовать в самой главной церемонии. Кроме того, во время Монлама я неизбежно испытывал еще и сильный приступ инфлюэнцы, что и сейчас случается со мной каждый раз, когда приезжаю в Бодхгайю, — из-за пыли. Тогда это происходило потому, что моей резиденцией в это время являлись комнаты в храме Джокханг, которые были даже еще более запущенными, чем моя комната в Потале.

Эта церемония (или "пуджа"), которой я так страшился, происходила в послеполуденное время в конце первой из двух недель, посвященных Монламу. Она следовала после длинной лекции Регента о жизни Будды Шакьямуни. Сама пуджа длилась более четырех часов, а после этого я должен был читать наизусть длинный и трудный отрывок из Канона. Я так волновался, что не понимал ни слова из того, что говорилось до этого. Мой Старший Наставник — Регент, Младший Наставник и Мастера Ритуала, Одежд и Кухни — все были взволнованы в равной степени. Главная причина их тревоги заключалась в том, что во время церемонии я сидел высоко на троне и никто не мог подсказать мне, если я вдруг запнусь.

Но вспомнить свой текст было только половиной дела. Эта процедура длилась так долго, что у меня появлялся еще один повод для страха: я боялся, что мочевой пузырь может не выдержать. В конце концов все проходило благополучно, даже в самый первый раз, когда я был совсем юн. Но помню, что был ни жив ни мертв от страха. Мои чувства были скованы до такой степени, что я не замечал ничего из происходящего вокруг. Я не замечал даже голубей, которые воровали подношения с блюд. Начинал замечать их я только на второй половине своей речи.

Когда все это оставалось позади, я бывал безумно счастлив. И не только потому, что следующие двенадцать месяцев оказывались свободными от этого страшного дела, но еще и потому, что затем следовал один из наилучших моментов жизни Далай Ламы в течение года. После этой церемонии мне разрешалось ходить по улицам, чтобы я мог увидеть "торма", огромные, ярко раскрашенные скульптуры из масла, которые по традиции в этот день подносились Буддам. Разыгрывались кукольные представления, военные оркестры играли музыку, и повсюду люди были совершенно счастливы.

Храм Джокханг является самым почитаемым храмом Тибета. Он был построен во времена правления царя Сонгцэн Гампо в седьмом веке н. э. специально для того, чтобы поместить в нем статую, которую привезла с собой одна из его жен, Бхрикути Деви, дочь непальского царя Аншуриаруама. (Сонгцэн Гампо имел еще четырех жен, три из которых были тибетянками, а одна китаянкой, принцессой Вангчен Конгджо, дочерью второго императора танской династии). В течение столетий этот храм расширяли и украшали. Одной из достопримечательностей Джокханга является каменный монумент, который еще стоит у его входа как свидетельство былого могущества Тибета. Надписи на нем, высеченные на тибетском и на китайском языках, заключают в себе бессрочный договор, заключенный Тибетом и Китаем в 821—822 годах:

"Великий царь Тибета, Чудесный Божественный Владыка, и великий царь Китая, китайский Правитель Хуан-ди, находясь в родстве как племянник и дядя, заключили союз своих государств. Они совершили и скрепили печатями великое соглашение. И боги и люди знают о нем и свидетельствуют, что оно не может никогда быть изменено; а запись о соглашении была выбита на этом каменном столбе, чтобы знали будущие века и поколения.

Чудесный Божественный Владыка Трисонг Дрецэн и китайский царь Вэнь У Сяо-дэ Хуан-ди, племянник и дядя, прибегнув к своей великой мудрости, дабы предотвратить любые случаи нанесения вреда благосостоянию их стран ныне или в будущем, ко всем проявили беспристрастно свою благую волю. С единственным желанием действовать ради мира и блага своих подданных они пришли к согласию относительно высшей цели обеспечения прочного мира: они заключили сей великий договор во исполнение своего решения восстановить прежнюю старинную дружбу и взаимоуважение, а также стародавние добрососедские отношения.

Тибет и Китай будут придерживаться тех границ, в которых они располагаются ныне. Все, что к востоку, — есть страна Великого Китая, а все, что к западу, — есть, безусловно, страна Великого Тибета. Отныне ни одна сторона не должна ни вести войну, ни захватывать территорию. Любой человек, вызвавший подозрения, будет арестован; его занятие будет расследовано, и он будет препровожден обратно.

Ныне, когда два государства связали себя этим великим договором, необходимо, чтобы вновь посылались по стародавним путям вестники для поддержания связи и обмена дружественными посланиями о гармоничных взаимоотношениях между племянником и дядей. Согласно древнему обычаю, смена лошадей должна осуществляться у подножия перевала Чиан-Чун, на границе между Тибетом и Китаем. У заставы Суиюн китайцы должны встречать тибетских представителей и снабжать их всеми необходимыми средствами отсюда и далее. У Цин-Шуи тибетцы должны встречать китайских представителей и снабжать их всеми средствами. С обеих сторон к ним должны относиться с подобающим почтением и уважением в соответствии с дружественными отношениями между племянником и дядей.

Между двумя странами не должно быть видно ни дыма, ни пыли. Не должно быть никаких внезапных сигналов тревоги, и само слово "враг" не должно произноситься. Даже пограничная стража не должна иметь ни тревог, ни страха и должна по своему усмотрению заниматься своей землей и отдыхать. Все должны жить в мире и разделять благодать счастья десять тысяч лет. Пусть весть об этом распространится по всем странам, которые только освещаются солнцем и луной.

Это торжественное соглашение знаменует великую эпоху, когда тибетцы счастливы на земле Тибета, а китайцы на земле Китая. В том, что оно никогда не может быть изменено, призываются в свидетели Три Великие Драгоценности, Собрание Святых, Солнце и Луна, Планеты и Звезды. В том дана торжественная клятва с жертвоприношением животных; соглашение скреплено печатями.

Если стороны не будут действовать в соответствии с этим соглашением или нарушат его, кто бы это ни был, Тибет или Китай, все, что ни совершила бы другая сторона в порядке возмездия, не будет рассматриваться как нарушение договора с ее стороны.

Цари и министры Тибета и Китая дали соответственную клятву об этом, и соглашение записано подробно. Оба царя оттиснули свои печати. Министры, специально уполномоченные исполнять это соглашение, поставили свои подписи, а копии помещены в государственные архивы обеих сторон".

Моя комната в Джокханге была на втором этаже, иначе говоря, на плоской крыше. Отсюда я мог рассматривать не только большую часть самого здания внизу, но и рыночную площадь. Из выходящего на юг окна открывался вид на главный зал, где были видны монахи, целый день распевающие молитвы. Эти монахи всегда отличались хорошим поведением и были прилежны в своих занятиях.

Однако вид из восточного окна был совершенно другим. Через него я мог видеть нижний двор, где собирались монахи-новички вроде меня. Я с изумлением наблюдал, как они прогуливали занятия, а иногда даже дрались друг с другом. Когда я был еще мал, то украдкой спускался вниз по лестнице, чтобы получше разглядеть их. Я не мог поверить своим ушам и глазам. Прежде всего, они не распевали молитвы, как полагалось. Они пели их как обыкновенные песни, если вообще давали себе труд раскрывать рот. Довольно многие из них, казалось, никогда не делали и этого, а только все время играли. То и дело завязывалась потасовка, тогда они вытаскивали свои деревянные чашки и трахали ими друг друга по голове. Такие сцены вызывали у меня любопытную реакцию. С одной стороны, я говорил себе, что эти монахи крайне глупы, с другой стороны, не мог им не завидовать. Казалось, что у них совершенно нет никаких забот. Но когда они дрались слишком уж отчаянно, мне становилось страшно, и я уходил.

На западе я мог видеть рыночную площадь. Мне, конечно, больше всего нравилось смотреть именно туда, но приходилось скорее подглядывать украдкой, чем смотреть открыто, когда кто-нибудь мог видеть меня, ведь если меня замечали, каждый норовил подбежать и простереться ниц. Я мог только выглядывать из-за занавесок, чувствуя себя преступником. Помню, что когда я жил в Джокханге в первый или второй раз в возрасте семи или восьми лет, я ужасно опозорился. При виде множества людей внизу я не смог удержаться и нагло выставил свою голову из-за занавеса. Но мало того, я помню, что на головы людей, бросившихся на землю далеко внизу, полетело несколько плевков! И рад сказать, что впоследствии юный Далай Лама научился некоторой самодисциплине.

Я любил разглядывать сверху прилавки на базаре и, помню, однажды увидел маленькое деревянное игрушечное ружье. Я послал кого-то купить его для меня. Я заплатил за него из тех денег, которые были пожертвованы паломниками. Иногда я тратил их на себя, потому что официально мне не разрешалось иметь дело с деньгами. Действительно, даже сейчас я непосредственно их не имею. Вес мои расходы находятся в руках моего личного секретариата.

Еще одним удовольствием жизни в Джокханге была возможность завести новых друзей среди тамошних уборщиков. Обычно все свободное время я проводил в их компании, и, наверное, когда я уезжал, они были так же опечалены, как и я. Однако вспоминаю один год, когда людей, с которыми я так крепко подружился во время предыдущего праздника, там не оказалось. Я хотел знать, почему их нет, так как очень ждал новой встречи с ними, и выспросил,, что произошло, у единственного оставшегося. Он рассказал мне, что остальные уволены за кражу. После того, как я уехал последний раз, они залезли в мои апартаменты через потолочное окно и взяли вещи — золотые масляные светильники и тому подобное. Хорошая же у меня была компания!

Последний день праздника Монлам посвящался уличным шествиям. Сначала процессия, во главе которой несли большую статую Майтреи, грядущего Будды, обходила по периметру старый город. Этот маршрут назывался "Лингхор". Я слышал, что он больше не существует благодаря китайской перестройке столицы, но все еще существует "Бархор", или внутренний обход, идущий прямо вокруг Джокханга. В прежние времена благочестивые паломники считали своим долгом обойти весь Лингхор только путем простираний телом.

Вскоре после того, как статуя завершала свой круг, все вокруг приходило в движение, потому что всеобщее внимание переключалось на спортивные состязания. Они включали в себя скачки лошадей и соревнования в беге участников из публики и служили для всех большой забавой. Скачки лошадей были довольно необычными, так как лошади были без всадников. Их выпускали под монастырем Дрейпунг, а конюхи и зрители направляли их к центру Лхасы. Перед прибытием лошадей начиналось соревнование претендентов на звание чемпионов по легкой атлетике: они бежали на более короткое расстояние, но тоже к центру города. Те и другие прибывали одновременно, и это часто приводило к забавной неразберихе. Но однажды произошел злополучный случай, когда некоторые бегуны ухватились за хвосты пробегавших лошадей и шли на буксире. Сразу после окончания забегов Гофмейстер обвинил в этом "преступлении" тех, кто в нем, по его мнению, участвовал. Большинство из них были моими служащими. Я был огорчен, когда услышал, что их, наверное, накажут. Но в конце концов мне удалось заступиться за них, хоть раз в жизни.

Некоторые моменты праздника Монлам затрагивали непосредственно все население Лхасы. В соответствии с древней традицией, светская власть в городе осуществлялась настоятелем монастыря Дрейпунг. Он, в свою очередь, назначал из своих монахов администрацию и полицейских для поддержания законности и порядка. Это соблюдалось строго, и всякие проступки наказывались довольно большими штрафами. Предметом особенных забот была чистота, и, как результат, — в это время года каждое здание заново белилось, а улицы выметались до последней соринки.

Когда я был ребенком, в празднике Лосар одним из самых важных моментов для меня была традиция печь "кхабсе", или новогоднее печенье. Ежедневно во время праздников мой Мастер Кухни замешивал тесто для вкуснейшего печенья, и, придавая ему причудливую форму, обжаривал в масле. Один раз я решил попытаться собственноручно заняться выпечкой. Все шло хорошо, и я был вполне доволен моим рукоделием, поэтому сказал Мастеру Кухни, что приду попечь еще на следующий день.

Но на другой день, к несчастью, налили свежего масла, которое не успело как следует прокипеть. В итоге, когда я бросил свое тесто в сковороду, произошло нечто вроде извержения вулкана. Кипящее масло облило мою правую руку, и она сразу же покрылась пузырями. Однако из этого события мне в основном запомнился один повар, пожилой невозмутимый человек, который только что принял большую понюшку табаку. Он подскочил ко мне с чем-то похожим на взбитые сливки и стал накладывать на мою руку. Обычно он отличался беспечностью, но в этот раз страшно переволновался. Помню, что я думал, как он смешно выглядит с крошками табака и соплями, выскочившими из носа, и с самым серьезным выражением своего покрытого оспинами лица.

Из всех празднеств мне больше всего нравился фестиваль оперного искусства, который начинался в первый день седьмого месяца каждого года и продолжался неделю. Он включал в себя представления, которые давали труппы танцоров, певцов, музыкантов и актеров со всего Тибета. Представления проходили на вымощенной площадке, у внешней стороны Желтой Стены. Сам я наблюдал представления из временной ложи, сооруженной наверху одного из зданий, примыкающих к стене с внутренней стороны. В числе зрителей были все члены правительства со своими женами, которые пользовались случаем посостязаться между собой в украшениях и нарядах. Однако соревновались друг с другом не только придворные дамы. Случай покрасоваться представлялся также и уборщикам в Норбулингке. В дни перед праздниками они тратили много времени и энергии, чтобы одолжить и взять напрокат одежду и украшения, предпочтительно коралловые, в которых должны были показаться публике. Их момент наступал, когда они выносили вазы с цветами на конкурс садоводов, который проводился во время этого фестиваля.

И никогда не забуду одного из моих уборщиков, появлявшегося в особенной шляпе, которой он безмерно гордился. У этой шляпы был длинный, красный шелковый султан, и он артистично драпировал этот султан вокруг шеи и плеч.

Публика тоже приходила посмотреть на представления, хотя, в отличие от правительственных чиновников и аристократии, у нее не было особых мест для сидения. Люди шли не только на просмотр представления, но также для того, чтобы подивиться на вельмож в их церемониальном убранстве. Народ также пользовался возможностью обойти вокруг Желтой Стены с молитвенным барабаном в руке. (Молитвенный барабан представляет собой цилиндр, в котором находятся молитвы, и его вращают, читая при этом мантры).

Приходили не одни только жители Лхасы; но и высокие, задиристые кхампинцы с востока с длинными волосами, экстравагантно завязанными красными лентами; непальские и сиккимские торговцы с юга; и, конечно же, мелькали щуплые фигурки крестьян-кочевников. Люди от души предавались забаве — тибетцы на это большие мастера. Мы большей частью совсем простые люди, которые ничто так не любят, как хорошее зрелище и добрую вечеринку. Даже некоторые монахи участвовали в веселье, хотя тайком и переодевшись.

Это было такое счастливое время! В период представления люди сидели и разговаривали: песни и танцы были настолько знакомы, что они знали все эпизоды наизусть. Почти все приносили закуски, чай и чанг, приходили и уходили как кому вздумается. Молодые женщины кормили грудью своих младенцев. Дети бегали туда-сюда со смехом и воплями, останавливаясь только на секунду, чтобы вытаращить глаза на выход нового исполнителя, одетого в фантастический красочный костюм. При этом каменные лица одиноко сидевших стариков просветлялись, а старухи на мгновение прекращали свою болтовню. Затем все продолжалось, как и раньше. И все это время солнце проливало на нас свои щедрые лучи, а горный воздух кругом был чист и свеж.

Единственно, когда можно было быть уверенным в полном внимании всех присутствующих — это во время исполнения сатир. Тогда актеры появлялись одетые как монахи и монахини, вельможи и даже как государственные оракулы и высмеивали известных деятелей.

Одним из других важных праздников, проводимых в течение года, был праздник Махакалы, который приурочивался к восьмому дню третьего месяца. В этот день официально начиналось лето, и все члены правительства переодевались в летнюю одежду. Именно в этот день я переселялся из Поталы в Норбулингку. В пятнадцатый день пятого месяца проводился "Дзамлинг Чисанг", Всеобщий День Молитвы, который отмечал начало продолжавшегося неделю праздника, когда большинство жителей Лхасы, которые не были монахами, монахинями или членами правительства, поселялись в палатках на равнине за Лхасой, чтобы проводить время в пикниках и других совместных развлечениях. Я совершенно уверен, что некоторые люди, которые, казалось бы, никак не должны были участвовать в таких вещах, все-таки участвовали, но тайно, переодевшись. Затем, - в двадцать пятый день десятого месяца, день смерти Цзонхавы, великого реформатора буддизма в Тибете и основателя традиции Гелугпа, проводилось особое празднество. Оно включало в себя факельные шествия и зажжение бесчисленных масляных светильников по всей стране. Это событие также знаменовало официальное начало зимы, когда чиновники переодевались в зимние одежды, а я с неохотой перебирался обратно в Поталу. Я мечтал о том времени, когда буду достаточно взрослым, чтобы последовать примеру своего предшественника, который, приняв участие в этой процессии, обычно возвращался в Норбулингку, предпочитая ее Потале. В году было также и несколько светских мероприятий, например, лошадиная ярмарка, которая проводилась в течение первого месяца. Также особое время года наступало осенью, когда кочевники приводили яков, чтобы продать их мясникам. Для меня это было всегда очень печальное время, Я не мог перенести мысли о том, что эти бедные создания идут на смерть, и когда только замечал, как их ведут на базар позади Норбулингки, всегда старался купить, посылая кого-нибудь действовать от моего имени. Таким образом, я мог спасти им жизнь. Спустя годы мне представляется, что я должен был избавить от гибели, по крайней мере, десять тысяч животных, а, возможно, и намного больше. И думая об этом, я понимаю, что тот несусветный озорник все же сделал что-то доброе.

 

Глава третья

Вторжение: начало бури

В день накануне оперного фестиваля летом 1950 года я как раз выходил из ванной комнаты в Норбулингке, когда почувствовал, что земля под моими ногами заколебалась. Был поздний вечер, и я, болтая с одним из слуг, умывался перед сном. Удобства тогда были расположены в небольшом строении в нескольких ярдах от моего жилища, так что я находился вне здания, когда это произошло. Сначала я подумал, что у нас случилось еще одно землетрясение, так как Тибет подвержен сейсмической активности. И в самом деле, войдя вовнутрь, я заметил, что несколько картин висят криво. Сразу после этого вдали послышался оглушительный грохот. Я выскочил наружу, а за мной несколько уборщиков. Пока мы вглядывались в небо, последовал еще один удар и за ним еще один. Это было похоже на артиллерийский залп — что, как мы предположили, было причиной шума и вибрации: такого рода испытания проводились тибетской армией. Всего последовало тридцать-сорок взрывов.

На следующий день мы узнали, что это были совсем не военные испытания, а на самом деле, природное явление особого характера. Некоторые люди сообщили даже, что видели странное красное зарево в небе в том направлении, откуда исходил шум. Постепенно выяснилось, что его видели по всему Тибету: и в Чамдо, около 400 миль на восток, и в Сакья, 300 миль к юго-западу. Я слышал даже, что это явление наблюдали в Калькутте. Когда масштабы такого странного события стали осознаваться, люди, естественно, начали говорить, что это было больше, чем простое землетрясение: это было предзнаменование.

С самого раннего возраста у меня был большой интерес к науке. Поэтому, естественно, я хотел найти научное объяснение этого необычайного события. Когда несколько дней спустя я увидел Генриха Харрера, я спросил его, каково, по его мнению, объяснение не только толчков, но, главное, странного небесного явления. Он выразил уверенность в том, что эти два явления связаны. Скорее всего, это был разлом земной коры, вызванный движением вверх всего горного массива.

На мой взгляд, это звучало правдоподобно, но маловероятно. Почему разлом земной коры сопровождался заревом в ночном небе и громовыми раскатами и, кроме того, как могло произойти, чтобы это явление наблюдалось на таком большом расстоянии? Тогда я считал, что теория Харрера не объясняет всего произошедшего. И даже теперь я остаюсь при этом же мнении. Возможно, научное объяснение существует, но, как я чувствую, случившееся выходит за пределы науки на настоящее время, это что-то воистину таинственное. В этом случае мне гораздо легче допустить, что я был свидетелем чего-то метафизического. Во всяком случае, было ли это предостережением свыше или просто голосом недр, но после этого ситуация в Тибете стала быстро ухудшаться.

Как я уже сказал, это событие произошло как раз перед оперным фестивалем. Спустя два дня предзнаменование, если это было оно, начало исполняться. Ближе к вечеру, во время представления, я увидел, что по направлению ко мне бежит гонец. Когда он добежал до моей ложи, его сразу же проводили к Татхагу Ринпоче, Регенту, который занимал другую половину. Я сразу понял: что-то произошло. В нормальных обстоятельствах правительственные дела должны были быть отложены до следующей недели. Естественно, я был почти вне себя от любопытства. Что бы это могло значить? Наверное, случилось что-то ужасное. Но так как я был еще совсем молод и не имел никакой политической власти, я должен был ждать, пока Татхаг Ринпоче не найдет нужным рассказать мне о том, что произошло. Однако, я давно уже обнаружил, что можно, встав на ящик, заглянуть в окно, находящееся высоко в стене между его комнатой и моей. Когда гонец вошел, я залез наверх и, затаив дыхание, стал подглядывать за Регентом. Пока он читал письмо, я довольно хорошо мог видеть его лицо. Оно стало очень серьезным. Через несколько минут он вышел, и я слышал, как он отдавал приказ созвать Кашаг.

В свое время я узнал, что письмо, которое получил Регент, было в действительности телеграммой от губернатора Кхама, резиденция которого находилась в Чамдо, и в ней сообщалось о нападении китайских солдат на тибетский гарнизон, в результате которого погиб дежурный офицер. Это была действительно печальная новость. Уже прошлой осенью имели место нарушения границы китайскими коммунистами, заявлявшими о своем намерении освободить Тибет от рук империалистических агрессоров — что бы это ни означало. И это несмотря на то, что все китайские чиновники, живущие в Лхасе, были высланы в 1949 году.

Походило на то, что теперь Китай собирается осуществить свою угрозу. В таком случае, как я теперь хорошо понимал, Тибет подвергался очень серьезной опасности, потому что наша армия насчитывала не более восьми с половиной тысяч офицеров и рядовых. Она никак не могла бы противостоять одержавшей недавно великие победы Народно-Освободительной Армии Китая (НОАК).

Я помню совсем мало об оперном фестивале того года, только наполнявшее меня чувство отчаяния. Мое внимание не могли привлечь даже магические танцы, исполнявшиеся под размеренный звук барабанов, их участники были облачены в причудливые костюмы (некоторые были наряжены скелетами, олицетворявшими Смерть) и двигались торжественно и ритмично, следуя канонам древней хореографии.

Спустя два месяца, в октябре, подтвердились наши худшие опасения. До Лхасы дошли сведения о том, что восемьдесят тысяч солдат НОАК переправились через реку Дричу к востоку от Чамдо. Китайское радио объявило, что в годовщину прихода к власти коммунистов в Китае началось "мирное освобождение" Тибета.

Итак, удар был нанесен. Вскоре должна была пасть Лхаса. Мы не имели никакой возможности противостоять такому натиску. Мало того, что тибетская армия была немногочисленной, она страдала и от недостатка современного вооружения и почти полной необученности. К армии не проявлялось никакого интереса на протяжении всего периода регентства. Несмотря на свою историю тибетцы, по существу, любят мир, а быть в армии означало находиться в низших слоях общества: солдаты считались кем-то вроде мясников. И хотя теперь по всему Тибету стали поспешно собирать дополнительные формирования и создали одно новое, все же качество войск, выступивших навстречу китайцам, было невысоко.

Бесполезно рассуждать о том, каковы были бы последствия, если бы положение вещей было иным. Нужно только сказать, что китайцы потеряли большое количество солдат при завоевании Тибета: в некоторых районах они встретили отчаянное сопротивление и кроме прямых военных потерь очень страдали от трудностей снабжения и сурового климата. Многие умерли от голода; другие не могли перенести горной болезни, которая всегда мучает, а иногда просто убивает иностранцев в Тибете. Но что касается исхода боев, то независимо от того, насколько велика или хорошо подготовлена была тибетская армия, в конце концов все ее усилия были бы тщетными. Ведь даже тогда китайское население более чем в сотню раз превышало наше.

Эта угроза свободе Тибета не осталась незамеченной в мире. Индийское правительство, поддержанное Великобританией, заявило протест Китайской Народной Республике и объявило, что это вторжение противоречит интересам мира. Седьмого ноября 1950 года Кашаг и правительство обратились в Организацию Объединенных Наций с просьбой выступить в нашу защиту. Но, к несчастью, Тибет, следуя своей политике изоляции от мира, никогда не выказывал желания стать членом ООН, поэтому никакого результата не последовало, не было пользы и от двух последующих телеграмм, отправленных до конца того года.

Приближалась зима, новости становились все хуже, и начали поговаривать о том, чтобы объявить о совершеннолетии Далай Ламы. Народ начал выступать за предоставление мне светской власти на два года раньше положенного. Мои уборщики докладывали, что в Лхасе расклеиваются листовки, в которых ругают правительство и призывают к немедленному возведению меня на трон, и что народ поет песни такого же содержания.

Люди разделились на две группы: в одной были те, кто возлагал надежды на мое руководство в этом кризисе; в другой — те, кто считал, что я слишком молод для такой ответственности. Я был согласен со второй группой, но, к сожалению, со мной не посоветовались. Вместо этого правительство вопросило оракула. Состоялась очень напряженная сцена, в итоге которой, наконец, Кутэн, пошатываясь под весом своего церемониального головного убора, подошел к тому месту, где сидел я, и положил ката, белый шелковый шарф для подношений, на мои колени со словами "Тхула бап" — "Его время пришло".

Дорже Дракдэн высказал свою волю. Татхаг Ринпоче сразу же приготовился уйти в отставку с поста Регента, хотя должен был оставаться моим Старшим наставником. Дело было за Государственным астрологом — назначить день возведения меня на престол. Они выбрали 17 ноября 1950 года как наиболее благоприятную дату до конца года. Меня же такое развитие событий скорее опечалило. Еще месяц назад я был беззаботным юношей, неторопливо ожидающим ежегодный оперный фестиваль. А теперь я оказался перед лицом перспективы возглавить свою страну в то время, как она готовится к войне. Но оглядываясь назад, я вижу что не должен был особенно удивляться, уже несколько лет оракул высказывал нескрываемое презрение к правительству, обращаясь в то же время ко мне с большим уважением.

В начале ноября, примерно за две недели до моего официального возведения [на трон], в Лхасу прибыл мой старший брат. Я почти не знал его. Будучи Такцером Ринпоче, он стал настоятелем монастыря Кумбум, где я провел те самые одинокие первые восемнадцать месяцев после моего обнаружения. Лишь взглянув на него, я понял, что он очень много перенес. Брат был в ужасном состоянии, крайне напряжен и встревожен. Он даже заикался, когда рассказывал мне свою историю. Так как Амдо, провинция в которой мы оба родились и в которой расположен Кумбум, находится в близком соседстве с Китаем, она быстро подпала под контроль коммунистов. Едва это случилось, он немедленно был взят под домашний арест. Деятельность всех монахов подверглась ограничениям, а сам он оказался, по существу, заключенным в своем монастыре. В то же время китайцы стали пытаться внушить ему коммунистический образ мыслей и обратить в свою веру. У них был план отпустить его в Лхасу, если бы он согласился убедить меня признать над собой власть Китая. А в случае, если бы я стал упорствовать, он должен был убить меня. За это обещалось вознаграждение. Дикое предложение. Во-первых, мысль об убийстве любого живого существа враждебна для всех буддистов. Поэтому предположение о том, что он мог бы действительно совершить убийство Далай Ламы в личных целях, показывает, что китайцы не имели никакого представления о характере тибетцев.

По прошествии года, в течение которого брат видел, как его общину громят китайцы, он постепенно пришел к выводу, что должен бежать в Лхасу, чтобы предостеречь меня об уготованной Тибету участи, если китайцы захватят нас. Единственным способом осуществить это было притвориться, что он принял их предложение. Потому брат наконец согласился на сделку с ними.

Я слушал его открыв рот. До сих пор я почти ничего не знал о китайцах. И еще меньшее представление я имел о коммунистах, хотя и слышал, что они принесли страшные бедствия народу Монголии. Кроме того, я знал только то, что собрал по крохам со страниц журнала "Лайф", номер которого попал в мои руки. Но теперь благодаря брату мне стало ясно, что они не только нерелигиозны, но на самом деле препятствуют религиозной практике. Я очень испугался, когда Такцер Ринпоче сказал, что наша единственная надежда заключается в том, чтобы добиться поддержки за рубежом и противостоять китайцам силой оружия.

Будда проповедовал отказ от убийства, но указал, что в определенных обстоятельствах оно может быть оправдано. По мнению моего брата, сейчас обстоятельства были именно таковы. Поэтому он откажется от своих монашеских обетов, снимет с себя монашескую одежду и поедет за границу в качестве тибетского эмиссара. Он попытается заключить соглашение с американцами и считает, что они обязательно поддержат идею свободного Тибета.

Я был потрясен всем услышанным, но прежде, чем смог возражать, он стал убеждать меня покинуть Лхасу. Хотя некоторые люди говорили мне то же самое, поддерживали эту точку зрения немногие. Но брат просил меня последовать его совету независимо от мнения большинства. Опасность велика, сказал он, и я ни в коем случае не должен попасть в руки китайцев.

После нашей встречи брат беседовал с разными членами правительства до своего отъезда из столицы. Я видел его еще один или два раза, но никак не смог изменить его решения. Страшные испытания, перенесенные в течение последнего года, убедили его в том, что другого пути нет. Впрочем, я не слишком много об этом думал, у меня хватало собственных забот. До церемонии возведения на трон оставалось несколько дней.

По этому случаю я решил объявить всеобщую амнистию. В день моего восшествия на трон все заключенные отпускались на свободу. Это означало, что тюрьма в Шоле теперь опустеет. Мне было приятно, что я имею возможность сделать это, хотя были моменты, когда я и жалел о том, что тюрьма опустела. У меня больше не было маленьких радостей нашей незамысловатой дружбы. Когда я направлял свою подзорную трубу на тюремный двор, он был пуст, если не считать нескольких собак, подбирающих объедки. Как будто бы ушла какая-то частица моей жизни.

Утром 17-го числа я встал на час или два раньше, чем обычно, было еще совсем темно. Когда я одевался, Мастер Одежд вручил мне кусок зеленой ткани, чтобы я обернул его вокруг талии. Это было сделано по совету астрологов, которые считали, что благоприятен будет зеленый цвет. Я отказался от завтрака, так как знал, что церемония будет долгой, и не хотел, чтобы меня отвлекал какой-нибудь "зов природы". Однако, астрологи поставили условие, что я должен съесть яблоко перед началом церемонии. Помню, что с трудом проглотил его. Покончив с этим, я отправился в храм, где на рассвете должно было состояться возведение на трон.

Это событие представляло собой, должно быть, блестящее зрелище: присутствовало целиком все правительство, а также различные иностранные представители в Лхасе, все были облачены в свои самые торжественные и красочные одеяния. К сожалению, было очень темно, и я не мог разглядеть многих деталей. Во время церемонии мне вручили Золотое Колесо, символизирующее принятие светской власти. Однако, кроме этого, я мало что помню — за исключением настоятельной и все возрастающей потребности опорожнить свой мочевой пузырь. Это астрологи были виноваты. Ясно, что причина проблемы состояла в их идее дать мне съесть яблоко. Я им всегда не слишком верил, а этот случай еще усилил мое нелестное о них мнение.

Я всегда считал, что поскольку самые важные дни в жизни человека — его рождение и смерть — не могут быть установлены по совету астрологов, то не стоит беспокоиться насчет каких-то других. Однако это лишь мое личное мнение. Оно не означает, что я хочу заставить тибетцев отказаться от использования астрологии. Астрология имеет большое значение с точки зрения нашей культуры.

Тем не менее мое положение в этой ситуации становилось все хуже. Наконец, я послал записку гофмейстеру, в которой просил его заканчивать побыстрее. Но наши церемонии длинны и сложны, и я стал бояться, что они никогда не кончатся.

Когда, наконец, процедура завершилась, я оказался неоспоримым лидером шестимиллионного народа, стоящего лицом к лицу с угрозой самой настоящей войны. А мне было только пятнадцать лет. Складывалась невероятная ситуация, но я видел свой долг в том, чтобы избежать подобного бедствия, если это хоть как-то осуществимо. Моей первой задачей было назначить двух новых премьер-министров.

Причина необходимости назначить двух заключалась в том, что в нашей правительственной системе каждая должность начиная от премьер-министра исполнялась мирянином и монахом. Это шло еще со времен Великого Пятого Далай Ламы, который был первым, кто принял светскую власть в дополнение к своему положению духовного главы государства. К сожалению, хотя такая система и хорошо работала в прошлом, она безнадежно устарела в двадцатом веке. Кроме того, как я уже упоминал, после почти двадцати лет регентского правления, правительство совершенно погрязло в коррупции.

Нечего и говорить, что почти никакие реформы не проводились, Даже Далай Лама не мог ничего сделать, потому что любое его предложение сначала представлялось премьер-министрам, затем Кашагу, затем каждому представителю исполнительной власти в порядке подчиненности и наконец Национальному Собранию. Если кто-либо возражал против его предложения, то было крайне трудно дать этому вопросу дальнейший ход.

То же самое происходило, когда реформы предлагались Национальным Собранием, но только в обратном порядке.

В случае, если какой-то законодательный акт в конечном итоге представлялся Далай Ламе, он мог пожелать внести поправки, тогда эти поправки записывались на пергаментных лентах, приклеивались к первоначальному документу, и тот затем посылался для одобрения обратно по нисходящей линии. Но главная трудность введения реформ заключалась в страхе религиозной общины перед иностранным влиянием, которое, по убеждению многих, могло бы повредить буддизму в Тибете.

На пост премьер-министра — монаха я избрал Лобсана Таши, а опытный светский администратор по имени Лукхангва стал его мирским коллегой.

После этого, посоветовавшись с ним и с Кашагом, я решил послать делегацию за рубеж — в Америку, Великобританию и Непал, в надежде убедить эти страны выступить в нашу защиту. Другая делегация должна была отправиться в Китай, чтобы попытаться провести переговоры о выводе войск. Эти миссии были отправлены в конце года. Вскоре после этого, когда китайцы сконцентрировали свои силы на востоке, мы решили, что я должен перебраться в южный Тибет вместе с самыми высокопоставленными членами правительства. В случае ухудшения ситуации я мог бы без труда найти убежище, перейдя границу с Индией. Тем временем Лобсан Таши и Лукхангва должны были оставаться в Лхасе и исполнять свои обязанности: государственные печати я брал с собой.

 

Глава четвертая

Убежище на юге

Надо было многое организовать, и на это ушло несколько недель перед тем, как мы покинули Лхасу. Кроме того, все приготовления должны были делаться тайно. Мои премьер-министры боялись, что если просочится хоть одно слово о приготовлениях Далай Ламы к отъезду, произойдет всеобщая паника. Но я уверен, многие люди наверняка понимали, что происходит, ведь предварительно уже были отправлены несколько караванов с багажом — среди которого, втайне даже от меня, находилось пятьдесят или шестьдесят сейфов с сокровищами, большей частью золотыми и серебряными слитками из хранилищ Поталы. Это была идея Кенрап Тэнзина, моего бывшего Мастера Одежд, недавно назначенного на должность Чикьяп Кенпо, Начальника персонала. Когда я узнал об этом, то очень рассердился. Не потому, что беспокоился за сокровища — здесь была задета моя юношеская гордость. Я считал, что Кенрап Тэнзин все еще относится ко мне как к ребенку, раз не сказал мне об этом.

День отъезда я ожидал со смешанным чувством тревоги и предвкушения чего-то нового. С одной стороны, для меня было несчастье оставить свой народ. Я осознавал всю свою ответственность перед ним. С другой стороны, я нетерпеливо ожидал путешествия. Мое возбуждение еще более усилил Гофмейстер, который решил, что я должен переодеться в платье мирянина. Он беспокоился, что народ действительно может помешать мне уехать, когда поймет, что происходит, и посоветовал мне оставаться инкогнито. Это привело меня в восторг. Теперь я не только смогу увидеть что-то в своей стране, но получу возможность делать это как обычный наблюдатель, а не как Далай Лама.

Мы покинули Лхасу глухой ночью. Помню, было холодно, но очень светло. Звезды в Тибете светят так ярко, как я не видел нигде в мире. Было очень тихо, и сердце мое замирало каждый раз, когда спотыкался один из пони в то время, как мы тайком пробирались по двору у подножия Поталы мимо Норбулингки и монастыря Дрейпунг. Но настоящего страха я не испытывал.

Конечным пунктом нашего путешествия был Дромо (произносится Тромо), расположенный на расстоянии 200 миль, на границе с Сиккимом. Путешествие должно было занять по крайней мере десять дней, если все будет благополучно. Недолгое время спустя, однако, мы уже попали в беду. Через несколько дней после отъезда из Лхасы мы прибыли в отдаленную деревню под названием Джанг, где на свои зимние диспуты собирались монахи из Гандэна, Дрейпунга и Сера. Как только они увидели размеры нашей процессии, они сразу поняли, что это не обычный караван. Нас было не меньше двухсот человек — и из них пятьдесят высокопоставленных лиц — плюс такое же число вьючных животных, так что монахи догадались, что я где-то здесь.

К счастью, я был в самом начале каравана, и меня не узнали переодетого. Никто не остановил меня. Но, проезжая мимо, я заметил, что монахи очень взволнованы. У многих на глазах были слезы. Через несколько секунд они остановили Линга Ринпоче, который ехал за мной. Я оглянулся и понял, что они упрашивают его вернуться со мной обратно. Момент был крайне напряженный. Переживания достигли апогея. Монахи так верили в меня как в своего Драгоценного Охранителя, что для них была невыносима мысль, что я их покидаю. Линг Ринпоче объяснил им, что я не намереваюсь отсутствовать долго, и монахи неохотно согласились позволить нам продолжить путь. Затем, бросившись на дорогу ничком, они молили, чтобы я вернулся как можно скорее.

После этого неудачного происшествия мы ехали без приключений, и я смог использовать ситуацию наилучшим образом: я ехал впереди, все еще в переодетом виде, и не пропускал ни одного случая остановиться и поговорить с людьми. Я понимал, что теперь мне представилась возможность узнать, какова же на самом деле жизнь моих земляков и землячек, и мне удалось пообщаться со многими людьми, не обнаруживая, кто я такой. Из этих бесед я узнал кое-что о тех мелких несправедливостях жизни, от которых страдает мой народ, и решил, как только смогу, совершить такие перемены, чтобы помочь ему.

Почти через неделю пути мы прибыли в Гьянцзе, четвертый по величине город Тибета. Здесь стало невозможным сохранять секретность, и сотни людей вышли приветствовать меня. Отряд потрепанной, но полной энтузиазма индийской кавалерии, обеспечивавшей сопровождение Индийской торговой миссии, также взял "на караул". Но времени на формальности не было, и мы поспешили дальше, прибыв в Дромо в январе 1951 года после почти двухнедельного путешествия.

Все мы вымотались. Но лично я испытывал огромное чувство подъема. Сам город не представлял собой ничего особенного, фактически он состоял из нескольких смыкавшихся друг с другом деревень, но окружающий ландшафт был очень живописен. Город расположен как раз в том месте, где долина Амочу разделяется надвое на высоте около 9 тысяч футов над уровнем моря.

По дну долины протекает река, довольно близко к деревне, так что рев воды слышится день и ночь. Почти у самой воды возвышаются крутые склоны гор. В некоторых местах река зажата между скалами, вздымающимися прямо в кристально голубое небо. А невдалеке высятся могучие горные вершины, которые придают Тибету величественный и грозный вид. По зеленым пастбищам то там, то тут разбросаны группы сосен и заросли рододендрона. Климат, как оказалось, был довольно влажным. Так как Дромо расположен совсем близко от равнин Индии, он подвержен муссонным дождям. Но даже тогда часто светит солнце, пробиваясь сквозь нагромождения облаков и заливая долины небывалым сверкающим светом. Мне так хотелось обойти эти места и взобраться на ближайшие горы, когда они покрыты дикими весенними цветами, но оставалось еще несколько месяцев зимы.

По прибытии в Дромо я поселился сначала в доме местного представителя власти — того самого, который посылал мне игрушки и яблоки, — а потом перебрался в Дунгкар, небольшой монастырь, расположенный на холме, с которого открывается вид на всю долину Дромо. Вскоре мы обосновались, и опять началась моя привычная жизнь с молитвами, медитацией, затворничествами и учебой. И хотя я был бы не прочь иметь побольше свободного времени и скучал по некоторым своим обычным развлечениям в Лхасе, я почувствовал, как что-то во мне изменилось, может быть, из-за того чувства свободы, которое я ощутил, потому что теперь не надо было соблюдать строгий этикет и все формальности, составлявшие столь значительную часть моей жизни в Лхасе. И несмотря на то, что я скучал по компании моих друзей-уборщиков, это возмещалось повышенной ответственностью, которую я ощущал. Поездка на юг заставила меня усвоить одну вещь: я должен упорно учиться и знать как можно больше. Вера народа обязывала меня изо всех сил стремиться к его идеалу.

Вскоре после нашего приезда в Дромо произошло одно значительное событие — прибыли монахи из Шри Ланки с ценной реликвией, которую мне вручили во время очень волнующей церемонии.

Так как Лукхангва и Лобсан Таши остались в Лхасе, моими главными советниками были Кашаг, гофмейстер, Линг Ринпоче (теперь моим Старшим наставником был он) и Триджанг Ринпоче, старший "ценшап", который недавно был назначен Младшим наставником. Здесь находился также мой старший брат Такцер Ринпоче. Он прибыл за несколько недель до нас на пути в Индию.

Поступили первые плохие новости: только одна из наших делегаций, отправленных за границу до моего отъезда из Лхасы, достигла места назначения — это была делегация в Китай. Все другие оказались отосланы назад. Это было большим ударом. Тибет всегда поддерживал дружественные отношения с Непалом и Индией, ведь они наши ближайшие соседи. Что касается Великобритании, то благодаря экспедиции полковника Янгхасбенда в Тибете почти полвека существовала Британская торговая миссия. Даже когда Индия в 1947 году получила независимость, в первое время эту миссию продолжал возглавлять тот же самый англичанин, Хью Ричардсон. Поэтому невозможно было поверить в то, что британское правительство согласно с китайскими притязаниями на управление Тибетом. Казалось, они забыли о том, что в прошлом, например, когда Янгхасбенд заключил свой договор с тибетским правительством, они считали необходимым относиться к Тибету как к абсолютно суверенному государству. Такова же была их позиция и в 1914 году, когда они созвали конференцию в Симле (где была подписана Конвенция), на которую Тибет и Китай приглашались независимо друг от друга. Кроме того, англичане и тибетцы всегда имели хорошие взаимоотношения. Мои соотечественники высоко ценят англичан за их порядочность, справедливость и чувство юмора.

Что касается Америки, то в 1948 году Вашингтон приветствовал нашу торговую делегацию, которая даже имела встречу с вице-президентом. Так что и они тоже, по-видимому, изменили свои взгляды. Помню, что я испытал очень горькое чувство, когда понял, что это реально означает: Тибет должен готовиться встретиться один на один со всей мощью коммунистического Китая.

Дальше события развивались так: после возвращения обратно всех делегаций кроме одной всего через несколько недель от Нгабо Нгаванга Джигмэ, губернатора Чамдо, поступил большой доклад. Большая часть округа Чамдо была теперь в руках китайцев, и доклад смог доставить в Лхасу один из видных торговцев этого округа. Он благополучно вручил его Лобсану Таши и Лукхангве, которые, в свою очередь, переслали мне. В этом докладе излагалась суть китайской угрозы, причем приводились тягостные и мрачные подробности, и из него становилось ясным, что если только не будут достигнуты определенного рода соглашения, то скоро войска НОАК двинутся в Лхасу. Это неизбежно повлекло бы за собой гибель людей, и я хотел любой ценой избежать этого.

Нгабо предполагал, что у нас нет другого выбора кроме переговоров. Если это приемлемо для тибетского правительства и если мы дадим ему нескольких помощников, он предлагал лично отправиться в Пекин, чтобы попытаться начать диалог с китайцами. Я написал в Лхасу Лобсану Таши и Лукхангве, чтобы узнать их мнение. Они ответили, что считали бы целесообразным провести такие переговоры в Лхасе, но, поскольку положение безвыходное, они вынуждены согласиться, чтобы переговоры велись в Пекине.

Так как Нгабо без колебаний предложил свою кандидатуру для выполнения этой задачи, то я сделал вывод, что именно Нгабо, которого я знал как очень решительного администратора, должен поехать в китайскую столицу. Соответственно я послал двух человек из Дромо и двух из Лхасы сопровождать его. Я надеялся, что он ясно даст понять китайскому руководству: Тибету требуется не "освобождение", а сохранение мирных взаимоотношений с нашим великим соседом.

Тем временем наступила весна, а с ней и расцвет природы. Вскоре горы покрылись дикими цветами; трава приобрела совершенно новый, яркий оттенок зеленого цвета; воздух наполнился свежими изумительными ароматами — жасмина, жимолости и лаванды. Из своих комнат в монастыре я мог видеть реку, к которой крестьяне пригоняли пастись овец, яков и "дзомо". Я мог видеть, не без зависти, группы отдыхающих, которые приходили почти каждый день, чтобы разжечь костерок и приготовить еду на самом берегу реки. Все это для меня было так притягательно, что я набрался смелости и попросил у Линга Ринпоче немного свободного времени для себя. Он, должно быть, испытывал те же чувства и, к моему удивлению, дал мне выходные дни. Кажется, я никогда не был так счастлив, как в эти несколько дней, за которые облазил всю округу. В один из своих походов я посетил бонский монастырь. Мое настроение омрачало только то, что я знал: впереди тревожные времена. Вскоре мы должны были получить известия от Нгабо из Пекина. Я совсем не исключал того, что новости могут быть плохими, и, тем не менее, был совершенно потрясен, когда услышал, что произошло в Пекине.

В монастыре у меня был старый радиоприемник Буша, который работал от шестивольтовой батарейки. Каждый вечер я слушал передачи "Радио Пекина" на тибетском языке. Иногда при этом присутствовал кто-нибудь из чиновников, но чаще я слушал один. Большинство передач было заполнено пропагандой о "Славной Родине-Матери", но должен сказать, что многое из услышанного производило на меня большое впечатление. Постоянно велись беседы об индустриальном прогрессе и о равенстве всех граждан Китая. Все это выглядело как гармоничное сочетание материального и духовного прогресса. Но вот однажды вечером, когда я сидел один, радио вдруг заговорило совсем по-другому. Неприятный резкий голос объявил, что в этот день представители правительства Китайской Народной Республики и того, что они назвали "местным правительством", подписали "Соглашение из семнадцати пунктов о мирном освобождении Тибета".

Я не верил своим ушам. Я хотел вскочить и позвать кого-нибудь, но был так ошеломлен, что сидел как прикованный. Диктор описывал, как "за последние сто и более лет" агрессивные империалистические силы проникли в Тибет и "совершали всякого рода обманы и провокации". Он добавил, что "в таких условиях тибетская нация и народ были ввергнуты в пучину рабства и страдания". Мне стало физически плохо, когда я слушал эту невероятную смесь лжи и вычурных штампов.

Но дальше пошло еще хуже. В пункте первом этого "Соглашения" утверждалось, что "тибетский народ должен объединиться и изгнать империалистические агрессивные силы из Тибета. Тибетский народ возвратится в большую семью Родины-Матери — Китайскую Народную Республику". Что же это такое? Последняя иностранная армия, которая стояла на земле Тибета, была Маньчжурская армия в 1912 году. Насколько я понимал (а теперь знаю), в то время в Тибете было не больше горсточки европейцев. А идея о том, что Тибет "возвращается к своей Родине-Матери", была бесстыдным измышлением. Тибет никогда не был частью Китая. В действительности, как я уже упоминал, именно Тибет в прошлом имел притязания на обширную область Китая. В довершение всего, наши народы отличаются в этническом и расовом отношении. Наши языки совершенно различны, наша письменность не имеет ничего общего с китайской. Как впоследствии заявила в своем докладе Международная комиссия юристов:

"Положение Тибета по изгнании китайцев в 1912 году вполне может быть определено как состояние независимости де факто... Таким образом, мы утверждаем, что события 1911-1912 годов знаменуют восстановление Тибета как полностью суверенного государства, независимого фактически и юридически от китайского контроля."

Однако больше всего насторожило то, что Нгабо не были даны никакие полномочия подписывать что-либо от моего имени, но только вести переговоры. Государственные печати были при мне в Дромо, поэтому он никак не мог заверить документ. Значит, его принудили. И только через несколько месяцев я узнал правду о происшедшем. А тогда нам всем оставалось лишь слушать эту радиопередачу (повторенную несколько раз) в сочетании со всякими самодовольными разглагольствованиями о радостях коммунизма, славе Председателя Мао, чудесах Китайской Народной Республики и обо всех тех прекрасных вещах, которые ожидают тибетский народ теперь, когда наши судьбы объединились. Это было довольно глупо.

Детали "Соглашения из семнадцати пунктов" были удручающими. Пункт второй провозглашал, что "местное правительство" Тибета будет "активно помогать Народно-освободительной армии занять Тибет и консолидировать национальную оборону". Это означало, насколько я мог понять, что предполагается немедленная капитуляция наших вооруженных сил. Пункт восьмой продолжал эту тему, в нем говорилось, что тибетская армия должна войти в состав китайской армии — как будто такая вещь возможна. Затем в пункте четырнадцатом мы узнавали, что отныне Тибет должен быть лишен права вести свои внешние дела. Эти ключевые пункты перемежались с другими, в которых давались заверения в религиозной свободе Тибета, сохранении моего положения и существующей политической системы. Но несмотря на все эти общие места, было ясно одно: отныне Страна Снегов подчинена Китайской Народной Республике.

Когда вся горькая правда о нашем положении стала доходить до сознания, некоторые люди, особенно Такцер Рин-поче в своем длинном письме из Калькутты, стали убеждать меня немедленно уехать в Индию. Они доказывали, что единственная надежда для Тибета заключается в том, чтобы найти союзников, которые помогли бы нам бороться с Китаем. Когда я напомнил им, что наши делегации в Индию, Непал, Великобританию и Соединенные Штаты уже были возвращены, они возражали, что теперь, когда эти страны поняли серьезность ситуации, они, несомненно, предложат свою помощь. Они подчеркивали, что Соединенные Штаты непримиримо противостоят коммунистической экспансии и уже приняли участие в корейской войне по этой причине. Я понимал логику их аргументов, но тем не менее чувствовал, что сам факт участия Америки в войне на одном фронте уже уменьшает вероятность того, что она пожелает открыть еще другой фронт.

Через несколько дней пришла длинная телеграмма от делегации в Пекине. В ней в основном повторялось все то, что мы уже слышали по радио. Было очевидно, что Нгабо не мог сообщить правду. Недавно несколько членов этой делегации рассказали в своих мемуарах всю историю того, как их угрозами принудили подписать "Соглашение" и использовать поддельные государственные печати Тибета. Но по телеграмме Нгабо я мог только догадываться о том, что произошло. Однако он все-таки сообщил, что новый генерал-губернатор Тибета, генерал Чжан Дзинь-у находится на пути в Дромо через Индию.

Ничего не оставалось делать, как ждать. Тем временем я принял недавно приехавших настоятелей трех больших монастырей-университетов — Гандэна, Дрейпунга и Сера. Когда я рассказал им о "Соглашении из семнадцати пунктов", они стали убеждать меня как можно скорее вернуться в Лхасу. Тибетский народ очень хочет, чтобы я вернулся, сказали они. В этом их поддерживали и Лукхангва, и Лобсан Таши, которые передавали с ними послание.

Через несколько дней я получил еще одно сообщение от Такцера Ринпоче, который, очевидно, добился успеха в установлении контакта с американским консульством в Калькутте и получил разрешение посетить Соединенные Штаты. Он снова убеждал меня приехать в Индию, говоря, что американцы очень заинтересованы в установлении контакта с Тибетом. Он предполагал, что если я уйду в изгнание, то между нашими двумя правительствами могут быть проведены переговоры по поводу соглашения о помощи. Мой брат заканчивал свое письмо фразой о том, что мне необходимо как можно скорее приехать в Индию, добавив, что китайская делегация уже в Калькутте на пути в Дромо. В этом заключался намек на то, что если я не отправлюсь немедленно, то будет слишком поздно.

Примерно в то же время я получил письмо в таком же духе от Генриха Харрера, который уехал из Лхасы передо мною и находился теперь в Калимпонге. Он решительно высказывал свое мнение о том, что я должен эмигрировать в Индию — ив этом его поддерживали некоторые члены моего правительства. Однако Линг Римпоче был столь же непреклонен в том, что я не должен ехать.

Итак, передо мной стояла дилемма. Если руководствоваться письмом моего брата, то, по-видимому, все же была некоторая надежда заручиться поддержкой иностранцев. Но что это будет означать для моего народа? Нужно ли мне, действительно, уехать, даже не встретившись перед этим с китайцами? И если я уеду, то будут ли наши вновь обретенные союзники помогать нам при любых обстоятельствах? Когда я размышлял на эту тему, то постоянно приходил к двум соображениям: во-первых, для меня было очевидным, что наиболее вероятным результатом пакта с Америкой или кем-либо еще будет война. А война означает кровопролитие. Во-вторых, я думал, что хотя Америка и очень могущественная страна, но она расположена за тысячи миль. С другой стороны, Китай наш сосед и хотя материально менее мощен, чем Соединенные Штаты, имеет большое численное преимущество. Поэтому разрешение спора вооруженной борьбой может продолжаться много лет.

Кроме того, Америка — демократическая страна, и я не мог поверить, что ее народ будет мириться с неограниченными потерями своих людей. Легко было представить то время, когда мы, тибетцы, остались бы опять одни. Результат тогда был бы тот же самый, Китай добился бы своего, но только за это время были бы потеряны бесчисленные жизни тибетцев, китайцев, американцев, и все без толку. Поэтому я пришел к выводу, что лучшей линией поведения будет оставаться на месте и ждать прибытия китайского генерала. Человек же он, в конце концов.

16 июля 1951 года китайская делегация наконец прибыла в Дромо. В монастырь прибежал вестник, сообщивший о ее приближении. Услышав эту новость, я испытал волнение, смешанное с опаской. Как они выглядят, эти люди? Я был чуть ли не уверен, что у всех у них рога на голове. Я вышел на балкон и стал смотреть на долину в сторону города, пристально изучая здания в подзорную трубу. Я помню, был прекрасный день, хотя стоял в самом разгаре сезон дождей, и от согревающейся под летним солнцем земли поднимались струйки испарений. Вдруг я заметил какое-то движение. Группа моих чиновников направлялась к монастырю. Среди них я различил трех человек в невзрачных серых костюмах, они казались просто ничтожными по сравнению с тибетцами, одетыми в традиционные красные и золотистые шелковые одеяния чиновников высокого ранга.

Наша встреча была холодно-вежливой. Генерал Чжан Дзинь-у начал с вопроса, слышал ли я о "Соглашении из семнадцати пунктов". Я с величайшей сдержанностью отвечал, что слышал. Затем он вручил копию его вместе с двумя другими документами. При этом я заметил, что он носит золотые часы "ролекс". Из этих двух дополнительных документов один касался тибетской армии. В другом разъяснялось, что произойдет, если я приму решение эмигрировать. В нем выражалась надежда, что я быстро пойму: китайцы пришли с истинно дружескими намерениями. И тогда я, несомненно, захочу вернуться в свою страну.

Когда это произойдет, меня примут с распростертыми объятиями. Поэтому нет никакого смысла уезжать.

Затем генерал Чжан спросил меня, когда я намереваюсь возвратиться в Лхасу. "Скоро", — ответил я, не выказывая желания продолжать разговор и стараясь оставаться как можно более равнодушным. По его вопросу было видно, что он хочет ехать в Лхасу со мной, так, чтобы появиться в городе вместе, символически. В конце концов моим чиновникам удалось избежать этого, и он отправился через день или два после меня.

Первое мое впечатление соответствовало тому, что я ожидал увидеть. Невзирая на все подозрения и беспокойство, которые я испытывал перед этой встречей, когда она произошла, стало ясно, что этот человек, хотя он мой потенциальный враг, в действительности, обычное существо из плоти и крови, человек, как я сам. Это открытие произвело на меня глубокое впечатление. Это был очередной важный урок.

Теперь, когда я встретился с генералом Чжаном, перспектива возвращения в Лхасу стала для меня чуть более привлекательной. Началась подготовка к отъезду вместе с моими приближенными, и к концу месяца мы отправились в путь. На этот раз не было предпринято никаких попыток соблюдать секретность, и путешествие проходило более обстоятельно. Практически в каждой встречающейся на пути деревне я останавливался, чтобы дать прием и обратиться с краткой проповедью к местному населению. Тем самым мне предоставился случай лично рассказать людям о том, что происходит в Тибете, о том, как нас оккупировала иностранная армия, а китайцы в это время говорят о дружбе. Я также проводил краткие беседы по религиозным текстам, которые обычно выбирал в зависимости от того, что мне надо было сказать людям, для подтверждения своих слов. Я продолжаю практиковать такую форму и в настоящее время. И считаю это хорошим способом показать, что религия может многое дать нам, в какой бы ситуации мы ни оказались. Однако теперь я делаю это лучше, чем тогда. В те дни недоставало уверенности, хотя она и возрастала с каждым выступлением перед народом. Я обнаружил также, как это обнаруживает каждый учитель, что нет лучшего способа учиться, чем учить самому.

Я был доволен, что нашлось так много дел во время этого путешествия. Иначе у меня появилось бы время для грусти. Вся моя семья находилась за границей, за исключением отца, который умер, когда мне было двенадцать лет, и Лобсан Самтэна, сопровождавшего меня теперь, а моим единственным компаньоном по путешествию помимо домашних был Татхаг Ринпоче. Он приехал навестить меня в Дромо, чтобы преподать некоторые важные учения, и теперь возвращался назад в свой монастырь, расположенный рядом с Лхасой. Он заметно постарел с тех пор, как я последний раз видел его прошлой зимой, и теперь выглядел на все свои семьдесят с лишним лет. Я был счастлив еще раз оказаться в его обществе — потому что он был не только чрезвычайно добрым человеком, но еще являлся и высокосовершенным духовным мастером. Без сомнения, он был моим самым значительным гуру. Он даровал мне много посвящений различных традиций и тайных учений, которые были переданы ему самыми блестящими учителями его времени.

Из Дромо мы не спеша прибыли в Гьянцзе, где индийская кавалерия, как и в прошлый раз, опять выстроилась, чтобы взять "на караул". Но теперь мы не торопились, как тогда, и я смог остановиться здесь на несколько дней. Затем мы отправились в монастырь Самдинг, местопребывание Бодхисаттвы Дорже Пагмо. Монастырь этот один из красивейших в Тибете. Местность по дороге к нему очень живописна: кобальтово-синие озера окаймлены сочными зелеными пастбищами, на них паслись тысячи овец. Это зрелище было самым чудесным из всех, виденных мною прежде. Время от времени я замечал стаи оленей и газелей, которые в те дни в изобилии водились повсюду в Тибете. Мне нравилось смотреть, как они стоят, настороженно наблюдая за нашим приближением, а затем отпрыгивают, отталкиваясь своими длинными изящно изогнутыми ногами.

На этот раз мне нравилось ехать верхом, хотя обычно я побаиваюсь лошадей. И даже не знаю, почему бы это, ведь я способен иметь дело почти со всеми другими существами кроме гусениц. Я без колебания могу взять в руки паука или скорпиона и ничего не имею против змей, но не слишком люблю лошадей и равнодушен к гусеницам. Тем не менее на этот раз я от души наслаждался скачками по широким равнинам и все время подгонял своего коня. На самом деле это был мул по имени Серые Колеса, некогда принадлежавший Ретингу Ринпоче. Он имел прекрасную скорость и выносливость, и мы с ним подружились. Однако главный конюх не одобрял моего выбора. Он считал, что этот мул слишком мал и недостоин того, чтобы на нем ехал верхом Далай Лама.

Монастырь Самдинг расположен недалеко от небольшого городка Нангарцзе, который, в свою очередь, находится рядом с озером Ямдрок, одним из самых удивительных озер, какие я когда-либо видел. Из-за того, что у него нет постоянных притоков и истоков воды, оно имеет изумительный бирюзовый цвет, который просто поражает воображение. К сожалению, я услышал недавно, что китайцы планируют осушить его воды в соответствии с каким-то гидроэлектрическим проектом, хотя я совершенно не могу себе представить, какой долговременный эффект это может дать.

В то время Самдинг был процветающей общиной. Интересно, что главой этого монастыря была по традиции женщина. Это не столь удивительно, как может показаться, потому что в Тибете не было дискриминации женщин. Например, недалеко от Лхасы в уединенном месте жила прославленная женщина-учитель, которая во времена моего детства была известна во всем Тибете. И хотя она не была "тулку", ее почитают и по сей день. Существовало также много женских монастырей, но мужской монастырь, возглавлявшийся женщиной, был только один.

Может показаться любопытным, что Дорже Пагмо называется так по имени Ваджраварахи — женского божества, по имени " Алмазная Свинья". Согласно легенде, воплощение Ваджраварахи обладало телом женщины и лицом свиньи. Рассказывают, как в восемнадцатом веке, когда отряд монгольских всадников появился в Нангарцзе, их вожак потребовал, чтобы настоятельница предстала перед ним. Он получил вежливый отказ. Разгневавшись, он сразу же пошел приступом на монастырь. Ворвавшись внутрь со своими воинами, он очутился в зале собраний, полном монахов: и там на троне, возвышаясь над ними, сидела огромная дикая свинья.

Во время моего визита главой монастыря Самдинг была молодая девушка примерно моего возраста. Когда мы прибыли, она вышла, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Помню ее очень застенчивой молодой девушкой с длинными косами. Впоследствии она бежала в Индию, но затем по неизвестным мне причинам вернулась в Лхасу, где многие годы ее эксплуатировали наши новые хозяева. Трагично, что этот монастырь и все принадлежащие здания были разрушены, как и тысячи других в конце 1950-х годов, и его древняя традиция угасла.

Я пробыл два или три дня в Самдинге перед тем, как пройти завершающий этап путешествия в Лхасу. Прежде чем возвратиться в Норбулингку, я проводил Татхага Ринпоче до его монастыря, расположенного в нескольких часах пути от городских ворот. Он любезно предоставил мне свои комнаты и перебрался на покрытую травой площадку позади главного здания, где обычно проводились диспуты. В течение последующих дней у нас было несколько официальных встреч. Когда расставались, мне было очень грустно покидать его. Я высоко его ценил и уважал. Меня очень печалило, что его репутация была несколько подорвана во время нахождения на должности Регента. Даже теперь я думаю, не лучше ли было ему оставаться ламой, а не заниматься политикой. Ведь у него не было никаких знаний об управлении страной и абсолютно никакого административного опыта. Было безрассудным ожидать от него, что он хорошо справится с делом, которому никогда не учился. Но таков Тибет. Ринпоче настолько уважали за духовные познания, что казалось совершенно естественным, чтобы он был назначен на вторую должность в стране.

Это был последний раз, когда я видел Татхага Ринпоче живым. При нашей последней встрече он просил меня не сердиться за те запреты, которыми окружал меня, когда я был ребенком. Меня очень растрогало, что такой старый и почтенный учитель захотел мне это сказать. Конечно, я его понял.

Возвратился я в Лхасу в середине августа. В мою честь был устроен большой прием. Казалось, все население Лхасы вышло, чтобы увидеть меня и выразить свое счастье по поводу моего возвращения. Я был глубоко тронут и в то же время очень рад, что опять дома. Единственное, что я знал вполне определенно — это что с прошедшей зимы многое переменилось. Ничего не сохранилось в прежнем состоянии. И казалось, мой народ испытывал тс же чувства: хотя все были полны радости, в их энтузиазме проскальзывала какая-то нотка истерии. Во время моего отсутствия в столицу стали поступать сообщения о жестокостях против тибетцев в Амдо и Кхаме. Естественно, люди были очень обеспокоены будущим, хотя я знал, что некоторым казалось: теперь, когда я дома, все будет хорошо.

Что касается моих личных дел, я с большой грустью узнал, что мой любимый уборщик Норбу Тхондуп умер в начале года — он был самым моим страстным товарищем по играм. Все мое детство этот человек являлся преданным другом и постоянным источником моих забав. Когда я был мал, он пугал меня, строя страшные рожи; когда стал старше, он присоединялся ко мне в самых моих бурных играх. Мы часто доходили до драки во время игр в войну, и я помню, что бывал довольно жесток по отношению к нему, я даже царапал его до крови мечами моих оловянных солдат, когда он ловил меня во время наших сражений. Но он всегда умел дать сдачи и никогда не терял своего великолепного чувства юмора. Теперь, конечно, я ничего не мог сделать для него, мог только чем-то помочь его детям, сыну и дочери. Как буддист я знал, что нет никакого смысла горевать. Но в то же время я понимал, что смерть Норбу Тхондупа некоторым образом символизирует конец моего детства. Возврата назад нет. Через несколько дней я снова должен был встретить китайскую делегацию, и должен был делать все, что мог для своего народа, хотя бы совсем немногое, никогда при этом не забывая, что занятие религией — это одна из самых важных вещей в жизни. А мне было еще только шестнадцать лет.

Я принял генерала Чжана Дзинь-у в соответствии с традицией в штаб-квартире моей личной охраны. Это привело его в ярость, и он потребовал ответа, почему я встретил его там, а не в более неофициальном месте. Он же не иностранец, настаивал он, и не хочет, чтобы с ним обращались как с иностранцем. Очевидно, он не принимал во внимание тот факт, что не умеет говорить по-тибетски. Сначала я был ошеломлен видом его вытаращенных глаз и побагровевших щек, когда он кричал, брызгая слюной, и заикаясь, и при этом стуча кулаком по столу. Впоследствии я обнаружил, что на генерала часто находили такие вспышки гнева. В такое время я напоминал себе, что он, может быть, в глубине души хороший человек — каковым он, в действительности, и оказался и, кроме того, — очень честным.

Что же касается вспышек его гнева, то вскоре я обнаружил, что они довольно обычны среди китайцев. И думаю, именно по этой причине с ними так почтительно обращаются некоторые люди, в частности, европейцы и американцы, которые склонны лучше контролировать свои эмоции. К счастью, моя религиозная подготовка помогла мне правильно оценить его поведение: я понимал, что в некотором отношении хорошо, когда люди выражают свой гнев таким образом. Хотя это и не всегда приятно, но обычно лучше, чем притворная вежливость и скрытая злоба.

Хорошо, что мне не надо было слишком уж часто иметь дела с Чжаном. Я встречался с ним, может быть, раз в месяц в первые год-два китайской оккупации. Больше всех с ним встречался Лукхангва и Лобсан Таши, а также члены Кашага, которым сразу же пришлось не по душе его поведение. Они рассказывали мне, что он высокомерен, самодур и не испытывает никакого уважения к нашим, отличающимся от его собственных, взглядам на жизнь. Всякий раз, когда мы встречались, я и сам видел, как он и его соотечественники оскорбляют тибетцев на каждом шагу.

Теперь я понимаю, что первые пять-шесть недель после моего возвращения в Лхасу были просто медовым месяцем. Он резко оборвался 26 октября 1951 года, когда трехтысячный отряд китайской 18-й армии вошел в Лхасу. Эти солдаты принадлежали к той дивизии, которая нанесла поражение нашим силам в Чамдо в прошлом году. С ними прибыли генералы Тань Куан-сэнь и Чжан Го-хай, которые пришли на прием в сопровождении тибетца в национальном костюме и меховой шапке. Когда они вошли в комнату, этот человек проделал в соответствии с этикетом три простирания. Мне это показалось довольно странным, ведь он явно был членом китайской делегации. Оказалось, что это переводчик и верный приверженец коммунистов. Когда я позднее спросил, почему он не носит такой же маоистский френч, как и его спутники, он добродушно ответил, что я не должен ошибочно думать, будто великая Революция была революцией одежд — это революция идей.

Приблизительно в то же время в Лхасу вернулся мой брат Гьело Тхондуп. Он пробыл здесь недолго, но пока был в городе, несколько раз встречался с китайским руководством. Затем он объявил о своем намерении отбыть на юг, где моя семья владела имением, дарованным ей правительством во время моего возведения на трон. Однако его ссылка на необходимость проверить состояние имущества была только уловкой, и вскоре я узнал, что он тайно перешел границу с Ассамом (известным позднее, как СВПЗ — Северо-восточная пограничная зона). Он собирался сделать все возможное для организации иностранной поддержки, но мне ничего не сказал о своих планах, так как боялся, принимая в расчет мой возраст, что я по неосторожности могу выдать его тайну.

Вскоре в Лхасу прибыли дополнительные большие подразделения НОАК. Я хорошо помню их приход. Из-за того, что Тибет расположен на большой высоте, звуки распространяются на дальние расстояния, и поэтому я слышал медленный настойчивый бой военных барабанов в своей комнате в Потале задолго до того, как увидел солдат. Я выскочил на крышу с подзорной трубой и наблюдал их приближение: они продвигались длинной, извивающейся, как змея, колонной, окруженной облаками пыли. Когда они подошли к городским стенам, над ними разлилось целое море красных знамен и плакатов с изображением Председателя Мао и его заместителя Чжу Дэ. Затем шел духовой оркестр с трубами и фанфарами. Все это очень впечатляло. Солдаты тоже производили сильное впечатление, в их облике было определенно что-то демоническое.

Чуть позже, когда я преодолел чувство тревоги при виде их красных флагов (ведь это же в природе — цвет опасности), я заметил, что форма у них превратилась в лохмотья и выглядят они истощенными. Кроме того, лица их были покрыты слоем пыли тибетских плоскогорий. Все это и придавало им такой устрашающий вид.

В течение зимы 1951-52 годов я продолжал свои занятия почти как обычно, но более прилежно. Именно в этот период я начал медитации по "Ламриму". Они связаны с текстом, в котором излагается постепенный, ступень за ступенью, путь к просветлению посредством тренировки психики. Примерно с восьмилетнего возраста я начал получать параллельно монашескому образованию тантрийские учения, подобные этому. Кроме текстов они включают в себя тайные устные учения, которые передаются через посвящения. По прошествии месяцев я стал замечать некоторый прогресс в самом себе по мере того, как закладывал основы, пусть пока и незначительные, моего собственного духовного развития.

В это время, находясь в своем ежегодном затворничестве, я услышал, что Татхаг Ринпоче скончался. Я очень хотел присутствовать на его кремации, но не смог и поэтому совершил за него специальные молитвы.

Другое мое занятие в эту зиму состояло в том, чтобы делать все возможное для поддержки моих премьер-министров и Кашага. Я напоминал им буддийский тезис о непостоянстве и указывал, что теперешняя ситуация не может длиться вечно, даже если она будет продолжаться всю нашу жизнь. Но сам я следил за событиями со все возрастающим беспокойством. Единственным приятным событием был предстоящий визит Панчен Ламы, скорого приезда которого ожидали в Лхасе.

Тем временем после прибытия последней двадцатитысячной партии войск возникла серьезная проблема нехватки продовольствия. Население Лхасы почти удвоилось за какие-то недели, и через не такой уж долгий срок наши скудные ресурсы должны были подойти к концу. Поначалу китайцы более или менее придерживались условий "Соглашения из семнадцати пунктов", в котором утверждалось, что НОАК должна "соблюдать законность во всякой купле-продаже и не брать самовольно у населения даже иголки или нитки". Они платили за то зерно, которое давало тибетское правительство, и возмещали стоимость владельцам домов, реквизированных для расквартирования офицеров.

Однако вскоре эта система компенсаций развалилась. Деньги перестали выплачиваться, и китайцы начали требовать пищу и жилье бесплатно. Очень быстро наступил кризис. Разразилась инфляция. Такого у нас никогда не было, и люди не понимали, как может цена зерна возрасти вдвое за одну ночь. Они были возмущены беззаконием, и та пассивная неприязнь, которую они испытывали к захватчикам, резко переросла в активное высмеивание их. Применяя традиционный способ изгнания зла, они стали хлопать в ладоши и плевать всякий раз, когда видели группы китайских солдат. Дети бросали в них камни, и даже монахи брали в руку свободный край своего одеяния и хлестали им всякого проходившего мимо солдата.

Тогда же начали петь оскорбительные песни про генерала Чжана Дзинь-у, которого дразнили из-за его золотых часов. А когда узнали, что многие его офицеры под своими внешне одинаковыми мундирами носят дорогие меховые подкладки, презрение тибетцев перешло всякие границы. Это приводило китайцев в бешенство, я полагаю, главным образом потому, что хотя они и знали: над ними смеются, но не понимали ни слова. Это уязвляло их гордость. Такое было равносильно потере лица, а это самая страшная вещь, которая может случиться с китайцем. Результатом всего этого стала занимательная сцена с генералом Чжаном. Однажды он пришел ко мне и потребовал, чтобы я издал указ, запрещающий всякую критику китайцев, будь то в песнях или плакатах, поскольку это "реакционная деятельность".

Однако вопреки новым законам, запрещающим выпады против Китая, на улицах начали появляться листовки, осуждающие присутствие китайцев. Формировалось народное движение сопротивления. Наконец был составлен меморандум из шести пунктов, перечисляющий бедствия народа и требующий убрать гарнизон. Меморандум послали непосредственно генералу Чжану. Это привело его в ярость. Он предположил, что этот документ был делом рук "империалистов" и обвинил двух премьер-министров в тайном сговоре. Напряжение нарастало. Полагая, что они могут обойти Лобсана Таши и Лукхангву, китайцы стали обращаться непосредственно ко мне. Сначала я отказался принимать их в отсутствие министров. Но однажды, когда Лобсан Таши сказал что-то такое, что особенно взъярило Чжана, последний рванулся к моему премьер-министру, как будто хотел его ударить. Недолго думая я бросился между ними с воплем, чтобы они прекратили немедленно. Я был в ужасе. Никогда я не видел, чтобы взрослые так себя вели. После этого я согласился принимать две данные фракции отдельно.

Взаимоотношения между китайскими лидерами и моими двумя премьер-министрами продолжали ухудшаться по мере того, как больше и больше чиновников и бюрократов стало прибывать из Китая. Эти люди совершенно не собирались позволять тибетскому правительству заниматься своими собственными делами, как это было обусловлено "Соглашением из семнадцати пунктов", и постоянно вмешивались. Генерал Чжан устраивал бесконечные собрания с участием Кашага, главным образом для обсуждения устройства чиновников, своих солдат и многих тысяч верблюдов и других вьючных животных. Лобсан Таши и Лукхангва уже отчаялись объяснить ему, что такие требования не только чрезмерны, но просто невыполнимы.

Когда генерал попросил о предоставлении во второй раз 2 тысяч тонн ячменя, им пришлось объяснять, что такого количества продовольствия просто не существует. Тибетское население города уже жило в страхе перед нехваткой еды, и то малое количество зерна, которое оставалось в правительственных хранилищах, могло обеспечить армию самое большее еще на два месяца. Они говорили ему, что не может быть разумной причины для сохранения таких больших сил в Лхасе. Если их цель состоит в том, чтобы защищать страну, они должны быть отправлены на границы. В столице должны остаться только должностные лица и, может быть, один полк или около того для их сопровождения. Как мне сказали, генерал воспринял это спокойно и ответил вежливо, но ничего не сделал.

После своего предложения о выводе войск премьер-министры стали терять всякое понимание со стороны генерала Чжана. Для начала он обрушил свой гнев на Лобсана Таши, старшего из двоих премьер-министров, который немного знал китайский язык. Это раздражало генерала, и он взялся обвинять монахов во всех грехах, какие только можно было представить, одновременно при этом восхваляя Лукхангву, в котором он видел потенциального союзника.

Однако обнаружилось, что Лукхангва, несмотря на свою молодость, человек по характеру более глубокий, и он никогда не пытался скрыть от генерала своих истинных чувств. Он презирал генерала даже просто как личность. Помню, однажды мне рассказали, что Чжан спросил Лукхангву, сколько чая он выпивает обычно, "Это зависит от качества чая", — ответил Лукхангва. Когда я услышал это, то засмеялся, но понял, что взаимоотношения между этими двумя людьми очень плохие.

Кульминация сей драмы произошла вскоре, когда Чжан устроил собрание с участием двух премьер-министров, Кашага и всех своих чиновников. Едва собрание началось, он объявил, что они собрались, чтобы обсудить вхождение тибетской армии в состав НОАК. Для Лукхангвы это было уже слишком. Он открыто заявил, что такая идея неприемлема. Не имеет значения, что это условие записано в "Соглашении из семнадцати пунктов". Условия соглашения столько раз нарушались китайцами, что данный документ потерял всякий смысл. Немыслимо, сказал он, чтобы тибетская армия изменила своей присяге в пользу НОАК.

Чжан выслушал это спокойно. "В таком случае, — сказал он, — мы начнем ни с чего иного, как заменим тибетский флаг на китайский". "Его сорвут и сожгут, как только вы это сделаете, — ответил Лукхангва, — а вы окажетесь в глупом положении". Он продолжал говорить, что абсурдно ожидать, чтобы тибетцы имели дружественные отношения с китайцами, нарушившими целостность Тибета. "Вы уже проломили человеку голову, — сказал он, — и эта рана еще не зажила. Слишком быстро вы хотите, чтобы он стал вашим другом". На этом Чжан пулей вылетел с собрания. Через три дня должно было состояться следующее.

Естественно, я не присутствовал на этих собраниях, но меня информировали обо всем, что там происходило. И было похоже на то, что мне придется участвовать в этом более активно, если положение не улучшится.

Собрание состоялось, как было запланировано, через три дня. На этот раз председательствовал другой генерал, Фан Мин. Он начал с высказывания, что, без сомнения, Лукхангва желает принести свои извинения за последнее выступление. Лукхангва сразу же поправил его. Он не имел ни малейшего намерения извиняться. Он настаивал на том, что уже сказал, и добавил, что считает своим прямым долгом давать китайцам полную информацию о точке зрения тибетцев. Народ встревожен присутствием такого множества китайских солдат. Кроме того, он обеспокоен тем, что провинция Чамдо не возвращена под управление центрального правительства, и нет никаких признаков, чтобы где-либо в Тибете НОАК собиралась возвращаться в Китай. Если были бы приняты предложения, касающиеся тибетской армии, то, несомненно, последовали бы волнения.

Фан Мин был вне себя от ярости. Он обвинил Лукхангву в сговоре с иностранными империалистами и сказал, что потребует, чтобы Далай Лама освободил его от занимаемой должности. Лукхангва ответил, что если его попросит Далай Лама, то он с радостью расстанется не только со своим постом, но и с жизнью. Это привело в замешательство все собрание, которое на том и закончилось.

Вскоре я получил письменный доклад, в котором китайцы утверждали как неоспоримый факт, что Лукхангва является империалистическим реакционером, который не хочет улучшения отношений между Китаем и Тибетом, и просили удалить его с поста. Мне передали также устное предложение Кашага, в котором выражалось мнение, что, вероятно, было бы лучше, если я попросил бы премьер-министров уйти в отставку. Это очень огорчило меня. Оба они проявили такую преданность и убежденность, такую честность и искренность, такую любовь к народу, которому они служили!

Когда примерно через день они пришли ко мне, чтобы подать в отставку, в глазах у них были слезы. Я тоже не мог сдержать слез. Но я понимал, что если я не смирюсь с этой ситуацией, то их жизнь будет в опасности. Поэтому с тяжелым сердцем я принял их отставку, сознавая, что должен, насколько это возможно, стремиться улучшить отношения с китайцами, с которыми мне теперь предстояло иметь дело непосредственно. Впервые я понял истинный смысл слов "принудить угрозами".

Примерно в то же время в Лхасу прибыл Панчен Лама. К своему несчастью, он был возведен в это звание при активном участии китайцев и только теперь направлялся в монастырь Ташилхунпо, чтобы занять там свое законное место. Когда он прибыл из провинции Амдо, вместе с ним явилось одно большое подразделение китайских войск (его "личная охрана"), а также семья и наставники.

Вскоре после прибытия молодого Панчен Ламы я принял его в официальной обстановке, а затем мы встретились неофициально за завтраком в Потале. Помню, с ним был очень бесцеремонный китайский офицер безопасности, который пытался войти, когда мы находились наедине. Моя собственная (церемониальная) личная охрана бросилась остановить его, в результате чего инцидент едва не закончился трагически: этот человек был вооружен.

В конце концов мне удалось провести некоторое время наедине с Панчен Ламой, и он произвел на меня впечатление очень честного и заслуживающего доверие молодого человека. Будучи на три года младше меня и не обладая положением, дающим власть, он сохранял простодушное выражение лица и был удивительно счастливым и приятным человеком. Я чувствовал к нему большое расположение. Оба мы еще не знали, какая трагическая жизнь предстоит ему.

Вскоре после визита Панчен Ламы меня снова пригласили в монастырь Татхага Ринпоче, где я очень тщательно и скрупулезно выполнял 15-часовую церемонию освящения "ступы" (памятника), посвященного моему гуру. Я чувствовал глубокую печаль, когда простерся перед ней во весь рост. После этого я совершил поход в горы и по окрестностям, чтобы отвлечься от тягот нашего бедственного положения.

Во время посещения монастыря мне показали кусок черепа Татхага Ринпоче, который сохранился после кремации. На нем ясно был виден отпечаток тибетской буквы, соответствующей его божеству-хранителю. Действительно, этот мистический феномен довольно обычен среди высоких лам. Когда таким образом обжигают кости, на них обнаруживаются буквы или изображения. Бывают случаи, как у моего предшественника, когда такие отпечатки наблюдаются на самом теле.

После вынужденной отставки Лукхангвы и Лобсана Таши ранней весной 1952 года последовал период тревожного перемирия с китайскими властями. Я использовал этот случай для создания Комитета по реформе, который я задумал еще во время поездки в Дромо больше года назад. Один из моих главных замыслов состоял в учреждении независимой системы судебных органов.

Как я уже упоминал в связи со случаем с Ретингом Ринпоче, я ничего не мог сделать, когда был несовершеннолетним, для того, чтобы помочь людям, которые вступали в конфликт с правительством, хотя мне часто этого хотелось. Я помню, например, случай с человеком, который, работая в администрации, был уличен в припрятывании золотого порошка, предназначенного для использования в создании икон "танка". Я наблюдал в свою подзорную трубу, как ему связали руки, посадили на мула задом наперед и изгнали из города. Это было традиционным наказанием за такие преступления.

Был и другой подобный случай, свидетелем которого я стал в Потале. С самого раннего возраста я знал несколько мест, откуда можно было, заглядывая через окна или световые люки, рассмотреть происходящее в тех комнатах, которые иначе я не мог увидеть изнутри. Один раз я таким образом наблюдал заседание секретариата Регента, который собрался, чтобы разобрать жалобу некоего арендатора на своего землевладельца. Я хорошо помню, каким несчастным выглядел этот человек. Он был совсем старым, маленького роста, сгорбленный, с седыми волосами и жидкими усами. К его несчастью, семья его хозяина и Регента (в то время еще Ретинга Ринпоче) были дружны между собой, и иск оказался отклоненным. Я всем сердцем был за него, но ничего не мог поделать. Поэтому теперь, когда я слышал о таких случаях несправедливости, я еще более убеждался в необходимости судебной реформы.

Также я хотел сделать что-нибудь в отношении образования. В то время еще не было системы всеобщего образования. Существовало несколько школ в Лхасе и горстка в сельской местности, но большей частью единственными центрами обучения были монастыри, а образование, которое они давали, было доступно только для членов монашеской общины. Соответственно, я дал указание Кашагу выдвинуть предложение для разработки хорошей программы по образованию.

Другой областью, в которой, как я считал, существовала настоятельная потребность в реформе, были коммуникации. В то время во всем Тибете не имелось ни одной дороги, и почти единственными колесными средствами передвижения были три автомобиля Тринадцатого Далай Ламы. Очевидно было, что множество людей получат огромную выгоду от системы дорог и транспорта. Но, как и образование, она требовала долговременной разработки, и я понимал, что должно пройти много лет, прежде чем здесь может быть достигнут прогресс.

Однако существовали вопросы, разрешение которых могло бы принести немедленные положительные результаты. Одним из них был вопрос отмены наследственных долгов. Эти долги были, как я узнал и от моих уборщиков и из бесед по пути в Дромо, настоящим бедствием для крестьян и сельских общин в Тибете. Было принято, что долги, причитающиеся землевладельцу от его арендатора, хотя бы они и происходили вследствие ряда неурожайных лет, передавались по наследству от одного поколения к другому. В результате многие семьи не могли обеспечить себе достойное существование, не говоря уже о надежде когда-нибудь расплатиться. Почти столь же пагубной была и система, по которой мелкие собственники земли могли делать займы у правительства во времена нужды. Здесь тоже долг был наследственным. Поэтому сначала я решил отменить принцип наследования долгов, а потом списать все долги по займам у правительства, которые не могли быть выплачены.

Зная, что эти реформы не могут быть очень популярны среди знати и богачей, я настоял, чтобы гофмейстер обнародовал эти декреты, но не обычным путем расклеивая плакаты в публичных местах. Вместо того я хотел, чтобы они были отпечатаны на бумаге при помощи деревянных пластин, как это делается при издании священных текстов. Так оставалось больше шансов, что информация будет широко распространена. Это помогло бы избежать вмешательства тех, кто мог захотеть помешать введению реформ, узнав о них заранее.

В условиях "Соглашения из семнадцати пунктов" было оговорено, что "местное правительство Тибета может проводить реформы по своему собственному усмотрению" и что эти реформы не будут объектом "давления со стороны властей (т. е. китайцев)". Но хотя эти первые попытки проведения земельной реформы сразу же принесли пользу многим тысячам людей, вскоре стало ясно, что наши освободители имеют совершенно противоположный подход к организации сельского хозяйства. Уже началась коллективизация в Амдо. Со временем она была навязана всему Тибету и вызвала повальный голод и смерти сотен тысяч тибетцев от голодного истощения. Хотя в дальнейшем власти и смягчили несколько "культурную революцию", последствия введения колхозного строя ощущаются до сих пор. Многие люди, посетившие Тибет, свидетельствуют, что в сельской местности из-за недоедания люди выглядят физически неразвитыми, щуплыми. Но тогда это было еще впереди. В то время я побуждал правительство сделать все возможное для искоренения старых и непродуктивных способов ведения хозяйства. Я был полон решимости приложить все силы к тому, чтобы продвинуть Тибет в двадцатое столетие.

Летом 1953 года, насколько я помню, я получил от Линга Ринпоче посвящение Калачакры. Это одно из самых значительных посвящений в тантрийской традиции, которое имеет особую важность для мира на земле. В отличие от других тантрийских ритуалов оно дается большим собраниям народа. Посвящение Калачакры очень сложно, и подготовка к нему занимает от недели до десяти дней, а само посвящение длится три дня. Одним из его элементов является сооружение из цветных порошков большой мандалы, то есть изображение в двух измерениях трехмерного символа. Когда я в первый раз увидел одну такую мандалу, я был просто вне себя, только взглянув на нее, настолько потрясающе красиво она выглядела.

Самой церемонии предшествует продолжающееся месяц затворничество. Я вспоминаю это посвящение как очень волнующее событие, которое сильно подействовало и на Линга Ринпоче, и на меня. Я понимал, что мне оказана огромная честь принимать участие в традиции, исполнявшейся бесчисленными поколениями последователей высочайших духовных мастеров. Когда я исполнял последнюю строфу молитвы-посвящения заслуг всем живым существам, я был так взволнован, что голос прервался от волнения; потом я стал считать, что это было благоприятным признаком, хотя тогда ничего такого не думал. Теперь мне кажется, то было предчувствием, что я смогу дать больше посвящений Калачакры, чем любой из моих предшественников, и во всех уголках земли. Это действительно так, несмотря на то, что я никоим образом не являюсь самым компетентным в этом человеком.

На следующий год, во время Монлама я получил полное посвящение в сан буддийского бхикшу перед статуей Авалокитешвары в храме Джокханг. Это тоже было очень волнующее событие, ритуал совершал Линг Ринпоче. Затем летом по просьбе группы женщин-мирянок я впервые в этой жизни исполнил церемонию посвящения Калачакры.

Я очень радовался этому периоду хрупкого перемирия с китайскими властями. Я использовал его, чтобы сосредоточиться на своих религиозных обязанностях, и начал давать регулярные проповеди перед малыми и большими группами людей. В результате у меня стали складываться личные взаимоотношения с моим народом. И хотя сначала я немного боялся обращаться к большой аудитории, уверенность в себе у меня быстро окрепла. Я понимал, конечно, что за пределами Лхасы китайцы создают невыносимую жизнь для моего народа. В то же самое время я мог видеть своими глазами, почему мои премьер-министры так презирали китайцев. Например, всякий раз, когда генерал Чжан Дзинь-у приходил ко мне, он выставлял личную охрану за дверьми — хотя наверняка знал, что святость жизни является одним из коренных правил буддизма.

Однако я отметил для себя в учении Будды такой момент, что в некотором смысле предполагаемый враг более полезен, чем друг, потому что враг учит терпению и другим подобным качествам, а друг — нет. К этому я присоединил свою твердую веру в то, что как бы ни было все плохо, в конце концов наступает улучшение. И в итоге свойственное всем людям стремление к истине, справедливости и взаимопониманию должно восторжествовать над невежеством и отчаянием. Поэтому когда китайцы подавляли нас, это лишь придавало нам силы.

 

Глава пятая

В коммунистическом Китае

Примерно через год после ухода с поста Лобсана Таши и Лукхангвы китайцы предложили нашему правительству послать в Китай нескольких представителей, чтобы они своими глазами увидели, насколько чудесна жизнь на Великой Родине. Эта группа была должным образом отобрана и отправлена в поездку по Народной Республике. Когда они через много месяцев вернулись назад, то представили отчет, полный восхваления, восхищения и лжи. Я сразу же понял, что этот документ был написан под контролем, так как к тому времени уже привык, что в присутствии наших новых хозяев зачастую невозможно говорить правду. Мне также пришлось научиться подобной форме общения: как напускать на себя притворный вид, когда имеешь дело с китайцами в сложных обстоятельствах.

Вскоре после этого, в начале 1954 года, мне самому предложили поехать в Китай. Я счел эту мысль прекрасной. Мне представилась возможность встретиться лично не только с Председателем Мао, но и случай увидеться с кем-либо из внешнего мира. Однако эта идея мало кому понравилась из тибетцев. Они боялись, что меня могут задержать в Пекине и не разрешить вернуться — некоторые даже считали, что моя жизнь подвергнется опасности, и делали все, чтобы отговорить меня от поездки. Сам я не чувствовал страха и решил ехать, что бы там ни говорили. Если бы я не был так решителен, сомневаюсь, что из этого предложения что-нибудь вышло.

В конце концов я отправился в путь в сопровождении свиты, в которую входила моя семья, два наставника, два моих "ценшапа" (один из них был назначен после того, как Триджанг Ринпоче стал Младшим наставником), Кашаг и великое множество других официальных лиц. Всего нас было человек пятьсот. Мы отправились в самый разгар лета. Утром на берегу реки Кьичу состоялась церемония прощания, собрались все государственные чиновники, играл оркестр. Пришли десятки тысяч людей, многие несли молитвенные флаги и курительные свечи, чтобы пожелать мне счастливого пути и благополучного возвращения.

В те времена еще не было моста через Кьичу, и мы переправлялись в лодках из шкур животных под аккомпанемент пения монахов Намгьела, расположившихся на той стороне. Когда я забрался в свое специальное судно, состоявшее из двух таких лодок, связанных вместе, и повернулся, чтобы помахать на прощание своему народу, я увидел, что люди были очень взволнованы. Многие плакали, а некоторые, казалось, готовы были броситься в воду, уверенные, что видят меня в последний раз. Сам я испытывал смешанное чувство печали и волнения, точно так же, как при отъезде в Дромо четыре года тому назад. Смятение среди людей представляло собой зрелище не из легких. Но в то же время, перспектива предстоящего предприятия была чрезвычайно захватывающа для молодого человека девятнадцати лет.

Расстояние между Лхасой и Пекином составляет около двух тысяч миль. В 1954 году еще не было дорог, связывающих две страны, хотя китайцы уже начали строить Цинхайское шоссе, используя принудительный труд тибетцев. Первый участок был закончен, это дало возможность проехать небольшой отрезок пути в "додже" Тринадцатого Далай Ламы. Машину тоже переправляли через реку.

Моя первая остановка была в монастыре Гандэн, примерно в тридцати пяти милях от Лхасы, где представилась, возможность задержаться на несколько дней. Здесь со мной произошел еще один волнующий случай. Гандэн является третьим по величине монастырем-университетом Тибета. Покидая его, чтобы продолжить свой путь в Китай, я заметил нечто очень странное. Со статуей одного из божеств-хранителей Тибета, который изображается с головой буйвола, явно произошла перемена. Когда я в первый раз увидел ее, она смотрела сверху вниз с довольно смиренным выражением лица. Теперь она была обращена на восток, и вид имела довольно свирепый. (Рассказывали и такой случай, что во время моего бегства из страны стены одного из храмов Гандэна сочились кровью).

Я продолжил свой путь на автомобиле. Но вскоре мне пришлось сменить этот солидный вид транспорта на мула: когда мы приехали в область Конгпо, оказалось, что дорога размыта, а многие мосты разрушены. Передвигаться быстро стало очень опасно. Дорогу часто затопляли горные потоки, несущие талые воды, то и дело встречались оползни. Сверху скатывались булыжники и обломки скал. Так как был конец лета, шли сильные ливни, и во многих местах грязь доходила человеку до середины голени. Мне было очень жалко пожилых людей, которые иногда изо всех сил старались не отставать от других.

Мы попали в трудное положение. Наши тибетские проводники тщетно пытались убедить китайцев, сопровождавших нас, изменить курс и пойти по традиционным высокогорным тропам, а не по проектируемой дороге, которая, как они считали, никуда не годилась. Но китайцы настаивали на своем, говоря, что на том пути нет никаких постов. Поэтому мы продолжали идти по этой дороге. Просто чудо, что погибло только три человека. Погибшими были ни в чем не повинные молодые китайские солдаты из числа тех, которых ставили бок о бок по краю дороги, чтобы они прикрывали нас от обвалов. Я чувствовал большую жалость к этим ребятам. У них не было выбора. Несколько мулов тоже сорвались в пропасть, пропоров брюхо.

Однажды вечером генерал Чжан Дзинь-у, который тоже находился здесь, пришел в мою палатку и объяснил, что на следующее утро будет еще хуже. Нам придется слезть с мулов и идти пешком. Поэтому в качестве представителя Центрального Народного правительства он лично возьмет меня под руку и будет вести всю дорогу. Когда он сказал это, мне пришло в голову, что у этого генерала сложилось впечатление, будто он не только может показать свою власть над моими премьер-министрами, но способен принудить угрозами и саму матушку природу.

Так следующий день по обязанности я провел в обнимку с Чжаном. Он был намного старше меня и очень неловок, так что его сопровождение стало довольно утомительным мероприятием. Кроме того, я беспокоился, что камни, которые постоянно падали с грохотом сверху на дорогу, могут и не различить нас в том случае, когда пробьет час для генерала!

Во время всего путешествия мы каждый раз останавливались на военных сторожевых постах, увешанных красными флагами, где проходили службу солдаты НОАК. Они всегда выходили и предлагали нам чай. Однажды мне так хотелось пить, что я не побеспокоился найти свой личный сосуд для питья. Утолив жажду, я заметил, что кружка, из которой я пил, была отвратительно грязной, с остатками пищи и засохшей слюной на стенках. Мне стало очень противно. Помню, каким разборчивым я был в детстве, а вот теперь при мысли о том случае всякий раз не могу удержаться от смеха.

Примерно через две недели мы добрались до маленького городка под названием Демо, где и остановились на ночь, разбив лагерь на берегу речки. Погода была превосходной, и помню, меня привел в восхищение вид речных берегов, заросших лютиками и лилово-розовыми примулами. Еще через десять дней мы достигли области Поюл. Отсюда уже начиналась автомобильная дорога, и мы смогли ехать на джипе и грузовике. Это было большим облегчением, так как я уже начал страдать от езды верхом, и в этом был не одинок. Никогда не забуду вида одного из моих чиновников. У него так болел зад, что он сидел на своем седле боком, таким образом приспособившись давать отдых сначала одной половинке, а затем другой.

На этом расстоянии от Лхасы китайцы гораздо более решительно хозяйничали на нашей земле. Они уже построили множество бараков для своих солдат и домов для чиновников. А в каждом городе и деревне были громкоговорители, которые играли китайские марши и призывали людей работать "во славу Родины-Матери".

Вскоре мы были в Чамдо, столице Кхама, где меня ожидал большой прием. Здесь по причине прямого правления китайцев в городе это мероприятие приобрело странный характер. Военные оркестры играли хвалебные гимны в честь Председателя Мао и Революции, а тибетцы стояли и размахивали красными флагами.

Из Чамдо я доехал на джипе до Чэнду, первого города, относящегося собственно к Китаю. По дороге мы пересекли гору, расположенную в местности, называемой Дхар Цзе-дхо. Эта гора является исторической границей между Тибетом и Китаем. Когда мы спустились в долину по другую сторону горы, я отметил про себя, как отличается здесь сельская местность от нашей. Окажется ли, что и китайский народ столь же отличен от моего народа?

В Чэнду мне не пришлось много увидеть, так как я простудился и пролежал в постели несколько дней. Как только я достаточно поправился, меня и самых значительных членов моего окружения отправили в Сяньян, где к нам присоединился Панчен Лама, который выехал из Шигацзе несколько месяцев назад. Затем мы вылетели в Сиань.

Самолет, на котором мы летели, был очень старым, и даже я мог бы сказать, что он видел лучшие времена. Сиденья в нем представляли собой очень неудобные стальные каркасы без какой бы то ни было обивки. Но я был так взволнован перспективой полета по воздуху, что не обращал внимания на явные недостатки и совсем не испытывал страха, но, правда, впоследствии я приобрел более осторожное отношение к самолетам. Сейчас я не очень люблю их и являюсь для соседей неважным собеседником. Я предпочитаю читать молитвы, а не поддерживать разговор.

В Сиане мы опять сменили средство передвижения и последний отрезок пути проделали на поезде. Это было еще одно чудесное переживание. Вагоны, предназначавшиеся для Панчен Ламы и меня, были оборудованы всеми мыслимыми удобствами, от кроватей и ванных до изысканного ресторана. Единственно, что омрачало мне путешествие, было все более возраставшее по мере приближения к китайской столице чувство тревоги. Когда мы, наконец, прибыли на Пекинский вокзал, мне было очень не по себе, хотя это чувство и смягчилось немного при виде огромной толпы молодых людей, собравшихся, чтобы приветствовать нас. Но спустя немного времени, я понял, что они действовали по приказу, после чего ко мне снова вернулась моя обеспокоенность.

Когда мы сошли с поезда, нас встречал Чжоу Энь-лай, премьер-министр, и Чжу Дэ, заместитель председателя Народной Республики, оба они казались настроенными дружественно. С ними был тот самый тибетец средних лет, которого я видел с генералом Тан Куан-сеном в Лхасе. Когда обмен любезностями закончился, этот человек, имя которого было Пунцог Вангьел, проводил меня в мою резиденцию, которая представляла собой бунгало с красивым садом, принадлежавшее раньше японской дипломатической миссии. Он изложил мне программу на последующие несколько дней. В свое время мы стали хорошими друзьями с Пунцог Вангьелом. Его убедили в правоте дела коммунизма много лет назад. Перед тем, как приехать в Китай, он действовал как коммунистический агент, преподавая в школе, открытой в Лхасе китайской миссией. Когда эта миссия была закрыта и члены были высланы в 1949 году, Пунцог Вангьел и его жена, которая оказалась тибетской мусульманкой, тоже уехали с ними. Сам он был родом из Кхама. Ребенком его взяли в школу христианской миссии в Батханге, родном городе Пунцога, где он выучился немного английскому языку. Ко времени нашего знакомства он прекрасно овладел китайским языком и был блестящим переводчиком между Мао Цзедуном и мной.

Пунцог Вангьел оказался очень способным человеком, выдержанным и благоразумным и к тому же еще философом. Кроме того, он был очень искренен и честен, и мне нравилось бывать в его обществе. Очевидно, он был чрезвычайно счастлив тем, что его назначили моим официальным переводчиком, главным образом потому, что это дало ему доступ к Председателю Мао, которого он боготворил. Впрочем, и ко мне он испытывал такую же глубокую симпатию. Однажды, когда мы беседовали о Тибете, он сказал, что полон оптимизма в отношении будущего, так как считает меня человеком широких взглядов. Он рассказал мне, как много лет назад был на публичной аудиенции в Норбулингке и видел маленького мальчика на троне. "А теперь вы уже не маленький мальчик, и вы здесь со мной в Пекине." Эта мысль очень трогала его, и он не скрывал слез. А через несколько минут он продолжал, говоря теперь уже как истинный коммунист. Он сказал мне, что Далай Лама не должен опираться на астрологию как на орудие, с помощью которого руководят страной. Он сказал также, что религия это не тот фундамент, на котором можно строить свою жизнь. Так как он был явно искренен, я внимательно слушал его. По поводу того, что он называл слепой верой, я объяснил, что сам Будда подчеркивал необходимость тщательного исследования, прежде чем принять что-либо за истину или ложь. Я рассказал ему, что убежден в необходимости религии, особенно для тех, кто занимается политикой. Под конец нашего разговора я почувствовал, что мы относимся друг к другу с большим уважением. Те различия, которые у нас имелись, были нашим личным делом, поэтому не существовало оснований для конфликта. В конечном счете, оба мы были тибетцами, глубоко обеспокоенными будущим нашей страны.

Через день-два после прибытия мне сказали, что все члены тибетской делегации приглашены на банкет. В этот день нас заставили провести генеральную репетицию вечернего события. Оказалось, что наши хозяева были очень щепетильны в вопросах этикета (что, как я потом обнаружил, было характерно для всех деятелей Народной Республики), и наши ответственные за контакты были страшно обеспокоены. Их приводило в ужас, что мы можем испортить все дело и поставить их в глупое положение, поэтому нас снабдили самыми строгими и подробными инструкциями о том, что делать, вплоть до того, сколько мы должны сделать шагов и сколько раз повернуться налево или направо. Это было похоже на военный парад. Существовал точный порядок выхода каждого. Я должен был идти первым, сопровождаемый Панчен Ламой, затем два моих наставника, калоны (четыре члена Кашага) по порядку старшинства, а затем все остальные в соответствии с рангом. Каждый из нас должен был нести подарки, и они тоже должны были соответствовать положению несущего их лица. Вся процедура казалось очень сложной, даже для нас, тибетцев, хотя наша аристократия тоже славится любовью к этикету. Но тревога наших хозяев передавалась всем, и вскоре вес тряслись, за исключением Линга Ринпоче, который не любил никаких формальностей. Он никогда не участвовал в этом.

На следующий день, насколько я помню, у меня состоялась первая встреча с Председателем Мао. Это было что-то вроде банкета, причем каждый из нас входил в соответствии со своим рангом. Когда мы вошли в зал, первое, что я заметил — это ряд осветительных ламп, которые были подняты целой армией официальных фотографов. Под ними стоял сам Мао, выглядел он спокойным и непринужденным. Он не производил впечатления особенно интеллигентного человека. Однако, когда мы пожали друг другу руки, я почувствовал как бы исходящую от него некую большую магнетическую силу. Он казался дружелюбно настроенным и непосредственным несмотря на официальную обстановку. Начинало походить на то, что мои дурные предчувствия были беспочвенными.

В общей сложности, у меня была по крайней мере дюжина встреч с Мао, большинство их них произошло на многолюдных собраниях, но несколько встреч мы провели наедине, не считая Пунцог Вангьела. При любых обстоятельствах, на банкете или на конференции, он всегда заставлял меня сидеть с ним рядом и однажды даже накладывал мне еду. Но это было несколько неприятно для меня, потому что я слышал, будто он страдает туберкулезом.

Мао произвел на меня впечатление яркой личности. Внешность его была необычной: цвет лица очень смуглый, но в то же время кожа казалась отполированной, как будто бы он употреблял какое-то притирание; у него были очень красивые руки с совершенной формы изящными пальцами, которые имели тот же удивительный блеск.

Я заметил, что дышал он с трудом и сильно пыхтел. Это, по-видимому, оказывало влияние на его речь, которая была всегда очень медленной и точной. Он любил употреблять короткие предложения, может быть, по той же причине. Его движения и манеры были также замедленные. Когда он поворачивал свою голову слева направо, это занимало несколько секунд, что придавало ему достойный и уверенный вид.

С безупречностью его манер контрастировала одежда, выглядевшая очень поношенной. У его рубашек всегда были обтрепанные манжеты, а кители, которые он носил, казались довольно потертыми. Эти кители были совершенно одинаковы с теми, которые носили все, за исключением слегка отличающегося оттенка того же самого грязноватого светло-коричневого цвета. Единственной частью одеяния, которая всегда была в порядке, являлись его ботинки, всегда хорошо начищенные. Но он не нуждался в роскошной одежде. Несмотря на небрежность в одежде его облик производил впечатление силы и прямоты. Одно его присутствие внушало уважение. Еще я тоже чувствовал, что он был предельно искренен, а также очень решителен.

В течение первых нескольких недель пребывания в Китае главной темой разговоров у нас, тибетцев, было, естественно, как лучше нам согласовать наши потребности с желаниями китайцев. Сам я действовал как посредник между Кашагом и коммунистическим руководством. Состоялось несколько предварительных встреч, которые прошли очень хорошо. Эти дискуссии получили дальнейший импульс, когда у меня произошла первая личная встреча с Мао. В ходе этой встречи он сказал, что пришел к заключению, будто еще слишком рано выполнять все статьи "Соглашения из семнадцати пунктов". Он считал, что одну из них в особенности можно без ущерба опустить в данное время. Эта была та статья, которая касалась создания в Тибете Комиссии по вооруженным силам и согласно которой страной фактически руководила бы Н0АК. "Было бы лучше создать Подготовительный Комитет "автономного района Тибета", — сказал он. Эта организация взяла бы на себя заботу о том, чтобы проведение реформы диктовалось бы желаниями самого тибетского народа. Он настойчиво повторял, что сроки вступления в силу "Соглашения" мы должны устанавливать сами, исходя из своих потребностей. Когда я сообщил эти новости членам Кашага, они вздохнули с большим облегчением. Создавалось такое впечатление, что мы действительно можем достигнуть реального компромисса теперь, когда имеем контакт с самым высоким лицом в стране.

На состоявшейся позднее личной встрече с Мао он высказал мне, как рад, что я приехал в Пекин. Он продолжал утверждать, что единственная цель присутствия Китая в Тибете состоит в том, чтобы помочь нам. "Тибет — это великая страна", — сказал он. "У вас удивительная история. Много лет назад вы даже завоевали большую часть Китая. Но теперь вы отстали, и мы хотим помочь вам. Через двадцать лет вы нас обгоните, и тогда будет ваша очередь помогать Китаю". Я не мог поверить своим ушам, но казалось, что он говорит не с целью произвести эффект, а с большой убежденностью.

У меня появился немалый энтузиазм относительно перспектив, открывающихся вследствие объединения с Китайской Народной Республикой. Чем больше я знакомился с марксизмом, тем больше он мне нравился. Я видел перед собой систему, основанную на всеобщем равенстве и справедливости по отношению ко всем людям, что провозглашалось панацеей от всех бед. С теоретической точки зрения, насколько я мог судить, его единственным недостатком было отстаивание чисто материалистического взгляда на человеческое существование. С этим я не мог согласиться. Мне не нравились также методы, которые использовали китайцы для достижения своих идеалов. Отталкивающее впечатление на меня производила их жестокость. Тем не менее я выразил желание стать членом партии. Я был уверен, — и до сих пор убежден в этом — что возможно

выработать синтез буддизма и чистого марксизма, который был бы на деле эффективным средством ведения политики.

В то же время я начал учить китайский язык, а также делать по предложению моего китайского офицера безопасности—ветерана корейской войны и человека, достойного восхищения — некоторые физические упражнения. Он обычно приходил и давал мне инструкции каждое утро. Однако он совсем не привык вставать рано, и не мог понять, почему я поднимаюсь молиться еще до пяти часов утра. Он часто появлялся со взъерошенными волосами и неумытый. Что же касается его системы, то она действительно дала определенный эффект. Моя грудная клетка, которая до того была довольно костлявой и плоской, стала заметно выравниваться.

Всего я провел в Пекине около десяти недель после нашего прибытия. Большую часть времени заняло присутствие на политических собраниях и конференциях, не говоря уже о бесчисленных банкетах. Я находил, что пища на этих гигантских трапезах была довольно хорошей в целом, хотя до сих пор содрогаюсь при мысли о столетней давности яйцах, которые считаются большим деликатесом. Их запах был совершенно непереносим. К тому же он был такой въедливый, что когда вы уже кончали с едой, то никак не могли бы сказать, ощущаете ли вы еще их вкус во рту или это просто запах: он заполнял все ваши чувства. Я заметил, что некоторые европейские сыры обладают таким же эффектом. Наши хозяева считали эти банкеты очень важным делом, по-видимому, они придерживались того мнения, что настоящая дружба может складываться только между людьми, сидящими вместе за обеденным столом. Это совершенно неверно, разумеется.

Когда приблизительно в это же время состоялся первый съезд коммунистической партии, меня назначили вице-президентом Постоянного Комитета Китайской Народной Республики. Это была символическая должность, которая давала определенный престиж, но никакой реальной политической власти. Постоянный Комитет обсуждал политические вопросы, прежде чем они выносились на Политбюро, обладавшее реальной властью.

Политические собрания и конференции Постоянного Комитета были намного более полезны, чем банкеты, хотя имели тенденцию длиться до бесконечности. Иногда оратор говорил по пять, шесть или даже семь часов без перерыва, что было крайне утомительно. Я проводил это время, прихлебывая горячую воду и дожидаясь конца. Однако те митинги, на которых присутствовал Мао, были совсем другое дело. Он умел увлечь аудиторию. Лучше всего получалось, когда он, закончив речь, предлагал аудитории высказать свое мнение. Он всегда старался выведать самые сокровенные чувства народа по каждому вопросу и был готов выслушать любое мнение. Он даже не раз заходил так далеко, что критиковал самого себя, а однажды, когда не удалось достичь тех результатов, которых он хотел, он зачитал письмо, присланное ему из родной деревни с жалобами на поведение местных партийных властей. Все это производило большое впечатление, но со временем я начал понимать, насколько неискренни были все эти собрания. Люди боялись высказывать свое мнение, особенно беспартийные участники, которые всегда готовы были угождать членам партии и проявлять к ним почтительность.

Постепенно до меня стало доходить, что политическая жизнь в Китае полна противоречий, хотя я не мог точно определить, какова причина этого. Каждый раз, когда я видел Мао, он снова воодушевлял меня. Я помню один случай, когда он без предупреждения появился в моей резиденции. Он хотел поговорить со мной неофициально по какому-то вопросу, не помню точно по какому, но в ходе нашей беседы очень удивил меня, благосклонно отозвавшись о Будде. Он хвалил его за то, что тот был "против каст, против коррупции и против эксплуатации". Также упомянул он богиню Тару, женщину-Будду, популярную среди народа. Мао вдруг оказался прорелигиозным.

В другой раз я сидел лицом к лицу с Великим Кормчим, как его называли, за длинным столом, у обоих концов которого помещались два генерала. Он указал мне на этих генералов и сказал, что назначает их в Тибет. Затем посмотрел на меня в упор и произнес: "Я посылаю этих людей служить Вам. Если они не будут Вас слушаться, Вы должны дать мне знать об этом, и я их отзову". Но несмотря на такие моменты, производившие благоприятное впечатление, я сам мог видеть ту паранойю, с которой партийные деятели принимались за свои повседневные дела. Они находились в постоянном страхе за свое место, если не за жизнь.

Кроме Мао я довольно много встречался с Чжоу Энь-лаем и Лю Шао-ци. Последний был человеком немногословным и неулыбчивым. Он был весьма суров. Один раз я присутствовал на встрече Лю Шао-ци и У Ну, премьер-министра Бирмы. Перед ее началом каждый из присутствующих получил задание освещать определенный круг вопросов. Моей темой была религия: если бирманский лидер захочет поговорить о религии, я должен был отвечать. Это было маловероятным, и, действительно, оказалось весьма далеким от того, что интересовало У Ну. Вместо религии он пожелал спросить у Лю Шао-ци о поддержке Китаем коммунистических мятежников в его стране. Но когда премьер говорил об этом, отметив, что партизаны создают угрозу его правительству, Лю Шао-ци просто смотрел в сторону. Он не пожелал участвовать в разговоре, и вопрос У Ну остался без ответа. Я был шокирован, но утешил себя тем, что, по крайней мере, Лю не лгал и не пытался хитрить. Чжоу Энь-лай, без сомнения, сумел бы как-нибудь ловко обойтись с этим вопросом. Чжоу являлся человеком совсем другого склада и там, где Лю был спокойным и серьезным, Чжоу оказывался полным обаяния, остроумия. В действительности, он был сверхвежлив, что неизменно является признаком человека, которому нельзя доверять. Также он отличался острой наблюдательностью. Помню, как на одном банкете, на котором я присутствовал, он провожал к столу высокого иностранного гостя, и тот вдруг споткнулся о небольшую ступеньку. У Чжоу одна рука не действовала, но, когда этот человек оступился, он сразу протянул здоровую руку, приготовившись удержать его. Он даже не прервал болтовни. И язык его был остер. После того, как У Ну уехал, Чжоу созвал на собрание более тысячи официальных лиц и не стесняясь делал пренебрежительные замечания о бирманском премьер-министре. Я нашел это очень странным, так как лично он всегда был исключительно вежлив и обходителен с этим человеком.

Во время пребывания в Пекине меня попросили дать некоторые учения буддистам. Моим переводчиком на этот случай был китайский монах, который, как мне сказали, учился в Тибете и получил посвящение от тибетского ламы. (В прежние времена многие китайские монахи должны были учиться в Тибете, особенно в области диалектики.) Этот человек произвел на меня очень хорошее впечатление: он поразил меня тем, что был глубоко верующим и искренним практиком.

Некоторые коммунисты, с которыми я встречался, также были чрезвычайно приятными людьми, беззаветно преданными служению другим и очень полезными для меня лично. Я многое узнал от них. Одним из таких людей был высокопоставленный чиновник министерства национальных меньшинств по имени Лю Ка-пин, которого назначили давать мне уроки по марксизму и Китайской Революции. Он оказался мусульманином, и я, бывало, приставал к нему с расспросами, ел ли он когда-нибудь в жизни свинину. Я помню, у него не хватало одного пальца. Лю Ка-пин был прекрасным человеком. Мы стали самыми добрыми друзьями. Его жена, которая была настолько младше, что годилась ему в дочери, также подружилась с моей матерью и старшей сестрой. Когда я собрался уезжать из Китая, он плакал, как ребенок.

В Пекине я пробыл до Октябрьских праздников включительно. В тот год отмечалась пятая годовщина образования Народной Республики, и ожидалось прибытие в столицу ряда высоких зарубежных гостей. Среди них были Хрущев и Булганин, которым меня также представили. Но ни один человек не произвел на меня такого впечатления, как Пандит Неру, который также посетил Пекин, когда я находился там. Он был почетным гостем на банкете, организованном Чжоу Энь-лаем, и, как обычно, другие гости по очереди проследовали к нему, чтобы представиться. Издали он казался очень приветливым и не считал за труд найти несколько слов для каждого подходившего. Однако, когда наступила очередь и я встал перед ним, пожимая руку, на него как будто напал столбняк. Его глаза оставались сфокусированными на чем-то в пространстве, и он не произнес ни слова. Я был очень смущен этим и нарушил молчание, сказав, что чрезвычайно рад встретиться с ним и что много о нем слышал, хотя Тибет и отдаленная страна. Наконец, он заговорил, но совершенно машинально.

Я был сильно разочарован, так как стремился поговорить с ним и спросить об отношении его страны к Тибету. Это была странная встреча.

Позднее я имел все же беседу с индийским послом по его просьбе, но она была почти такая же неудачная, как и моя встреча с Неру. Хотя у меня имелся переводчик, который прекрасно говорил по-английски, китайцы настояли, чтобы вместо него я взял с собой одного из их переводчиков. Это означало, что речь индийского посла должна была переводиться на китайский язык, а затем на тибетский. Вся встреча проходила крайне неловко. Из-за присутствия китайцев я не мог поднять некоторые вопросы, которые хотел обсудить. Лучший момент этого мероприятия подошел, когда слуга стал разливать нам чай и опрокинул большую вазу с экзотическими фруктами, стоившими, наверное, больших денег. При виде всех этих абрикосов, персиков, слив, раскатившихся по полу, мой весьма суровый китайский переводчик и его помощник (ни одно должностное лицо никогда не ходит в одиночку) встали и начали ползать по ковру, собирая их. Я делал все, чтобы не засмеяться.

С русским послом я провел время гораздо лучше, с ним я сидел рядом на банкете. В те дни Россия и Китай были верными друзьями, так что здесь не было опасности вмешательства. Посол выказал дружелюбие и интерес к моим впечатлениям о социализме. Когда я ответил, что вижу в нем большие возможности, он сказал, что я должен приехать посмотреть Советский Союз. Это была прекрасная мысль, и у меня сразу же возникло сильное желание совершить поездку в его страну — лучше в качестве рядового члена делегации. В таком случае я смог бы повсюду побывать с этой предполагаемой делегацией и, не имея никаких обязанностей, заниматься своими делами и просто знакомиться с окружающим. К сожалению, из этой идеи ничего не вышло. Только через двадцать с лишним лет я смог осуществить свои замыслы посетить СССР. И нет нужды говорить, что обстановка там очень отличалась от того, что я наивно воображал.

Китайские власти вообще неохотно разрешали мне встречаться с иностранцами. Я полагаю, что представлял для них некоторую помеху. Во время китайского вторжения в Тибет во всех странах мира росло осуждение коммунистов. Это было источником обеспокоенности китайских руководителей, и они делали все возможное, чтобы улучшить свой имидж и показать, что оккупация Тибета оправдана и исторически, и с точки зрения помощи великого народа более слабому. Но я не мог не замечать, как изменялось поведение наших хозяев, когда присутствовали иностранные гости. Обычно они выказывали уничижительное отношение к иностранцам, но в их присутствии становились кроткими и скромными.

Однако довольно много гостей Пекина выражали желание встретиться со мной, например, венгерская танцевальная группа, все члены которой хотели получить мой автограф — и которым я его дал. Кроме того, в китайскую столицу приехало несколько тысяч монголов, надеясь увидеть меня и Панчен Ламу. Это не понравилось китайским властям, возможно, потому что им было неприятно видеть вместе тибетцев и монголов, так как это напоминало о прошлом, когда дела обстояли совсем иначе. Не только тибетцы взимали дань с Китая в восьмом веке, но и Монголия фактически правила Китаем с 1279 по 1368 год н. э. после успешного похода Хубилай-хана, монгольского военачальника.

К тому времени относится интересный исторический факт. Хубилай-хан стал буддистом, и у него был тибетский гуру. Этот лама убедил монгольского вождя прекратить практику контролирования роста китайского населения, которая состояла в том, что тысячи китайцев бросали в море. Этим поступком тибетец спас множество жизней китайцев.

Зимой 1954 года, чтобы увидеть чудеса индустриального и материального прогресса, я отправился в длительную поездку по Китаю вместе со всеми сопровождающими лицами, включая мать и Тэнзин Чойгьела, моего самого младшего брата. Мне это очень нравилось, но многим моим тибетским сотрудникам было совершенно неинтересно все, что им предлагалось посмотреть, и они всегда вздыхали с облегчением, когда объявлялось, что в такой-то день "осмотра достопримечательностей" не будет. Больше всех в Китае не нравилось моей матери. Ее уныние еще усилилось, когда она простудилась и довольно серьезно заболела гриппом. К счастью, с нами находился мой личный врач, "толстый доктор" моего детства. Он был очень знающим человеком и большим другом моей матери. Он прописал ей лекарство, которое она сразу же приняла, но, к несчастью, неправильно поняла его указания и выпила за один раз две дневные порции. Это дало сильную реакцию, от чего ей действительно стало очень плохо. В течение нескольких дней она была крайне слаба, и я стал за нее бояться. Но через неделю мать начала поправляться и прожила потом еще больше двадцати пяти лет. Линг Ринпоче тоже тяжело заболел, но его выздоровление не было быстрым, и он восстановил силы уже только после ухода в изгнание.

Тэнзин Чойгьел, который на двенадцать лет младше меня, был постоянным источником восхищения и ужаса для всех, включая китайцев, которые очень любили его. Будучи крайне смышленым, он за какие-то месяцы выучился говорить на мандаринском наречии китайского языка, что было, с одной стороны, полезно, а с другой — совсем наоборот. Ему нравилось приводить взрослых в замешательство. Если когда-нибудь моя мать или кто-либо делал неодобрительное замечание относительно одного из наших гостей, мой братишка не задумываясь передавал ему все. Все мы должны были очень тщательно следить за тем, что говорили в его присутствии, хотя и в этом случае он всегда чувствовал, если кто-нибудь говорил намеками, избегая прямых определений. Но у него было такое обаяние, что только один человек мог быть строг с ним — это Триджанг Ринпоче, мой Младший наставник, и то, я думаю, главным образом потому, что Тензин Чойгьел любил прыгать по мебели, а Ринпоче беспокоился о том, как придется объяснять китайцам, почему она сломалась. Линг Ринпоче, наоборот, был азартным товарищем Тензина по играм. Сам я не очень много виделся со своим братом, хотя недавно он напомнил мне один случай, как я обнаружил, что он выловил всех карпов из декоративного пруда и аккуратно разложил их на траве. Он сказал, что я дал ему хорошую оплеуху.

Хотя многие мои чиновники не разделяли моего интереса к материальному развитию Китая, на меня произвели глубокое впечатление успехи, которых коммунистам удалось достигнуть в области тяжелой индустрии. Я очень хотел, чтобы и моя страна достигла такого же прогресса. Особенно захватывающее впечатление произвела гидроэлектростанция, которую нам показывали в Манчжурии. Не нужно было обладать большим воображением, чтобы понять, какие безграничные возможности были для такого типа производства энергии в Тибете. Но больше всего в этой поездке запомнилось выражение лица служащего, который показывал мне это сооружение, когда я задал ему несколько специальных вопросов об электроэнергии. Благодаря тому, что я работал с этим старым дизельным генератором в Лхасе, у меня было довольно хорошее представление об основных принципах, которые используются здесь. Полагаю, со стороны могло показаться странным, что молодой иностранец в монашеских одеждах расспрашивает о киловатт-часах и размерах турбины.

Кульминационный момент этой поездки наступил в Манчжурии: меня взяли на борт военного корабля. Я пережил настоящий восторг. Ничего, что корабль был очень стар и я не мог ничего понять ни в одном приборе или циферблате. Для меня было достаточно уже того, что я нахожусь на борту этого огромного, серого металлического сооружения с его неповторимым запахом машинного масла и морской воды.

Отрицательной стороной этой поездки было то, что, как я стал понимать, китайские власти не имели ни малейшего намерения допускать, чтобы я общался с простым китайским народом. Каждый раз, когда я хотел отойти от программы или просто самостоятельно посмотреть какое-либо место, этого никогда не допускали сотрудники, приставленные следить за мной, и всегда под одним и тем же предлогом: "безопасность, безопасность" — моя безопасность была их постоянной отговоркой. Но не один только я был изолирован от простого народа; в таком же положении находились все китайцы из Пекина. Им тоже запрещалось делать что-либо самостоятельно.

Однако, Сэркон Ринпоче, один из моих "ценшапов", всегда ухитрялся выходить и бывать, где ему хотелось. Он никогда не слушал, что говорили ему китайцы, а просто делал то, что считал нужным. И возможно, потому что он был хромым и довольно неприметным, никто и не думал останавливать его. Таким образом, он был единственным, кому удалось получить глубокое представление о реальной картине жизни в прекрасной новой Народной Республике.

Я многое узнал от него, и он обрисовал довольно мрачную картину нищеты и страха среди населения.

Однако, и я сам имел один очень интересный разговор с носильщиком отеля, когда посещал индустриальную зону. Он сказал мне, что видел фотографии моего отъезда из Лхасы и был рад узнать, что тибетский народ так счастлив моей поездке в Китай. Когда я сообщил ему, что это далеко не так, он удивился. "Но так говорится в газете", — сказал он, на что я ответил, что газета вводит в заблуждение, так как правда состояла в том, что большинство людей были в высшей степени расстроены. Услышав это, мой друг был потрясен и изумлен. Я, со своей стороны, впервые понял, до какой степени искажаются факты в коммунистической печати: казалось, что потребность лгать — в крови у представителей власти.

Совершая поездку по Китаю, я оказался по ту сторону границы с Монголией, куда отправился с Сэрконом Ринпоче посетить его родные места. Впечатление было очень волнующим, потому что я увидел, как тесно связаны эта страна и моя собственная.

Мы вернулись обратно в Пекин в конце января 1955 года, как раз во время празднования "Лосара", тибетского Нового года. В ознаменование его я решил дать банкет, на который пригласил Председателя Мао и других членов "Большой Четверки", то есть Чжоу Энь-лая, Чжу Дэ и Лю Шао-ци. Все они приняли приглашение. На вечере Мао был очень дружелюбен. Увидев, как я бросаю вверх щепотку цампы, он спросил, что это я делаю. Я объяснил: это символическое подношение, после чего он тоже взял щепоть и сделал то же самое. А затем взял другую порядочную порцию и с озорным выражением лица бросил ее на пол.

Этот слегка саркастический жест был единственной неприятностью на этом во всех других отношениях достопамятной вечере, который, казалось, был выдержан в духе обещанного истинного братства между нашими двумя странами. Конечно, китайцы именно так освещали это событие. Под конец они выстроили обычную шеренгу фотографов, которые должны были увековечить его для потомков. Некоторые фотографии появились в газете через день или два, их сопровождала восторженная заметка, в которой придавалось особое значение речам, произнесенным тогда. Эти фотографии были также, наверное, переданы в Тибет, потому что, когда я возвратился в Лхасу, я увидел одну из них, воспроизведенную в издаваемой китайцами местной газете. Она изображала Председателя Мао и меня, сидящих вместе, причем моя голова была повернута к нему, а руками я делал какой-то непонятный жест. Тибетский редактор газеты сам домыслил, что на ней происходит, и дал такую подпись, что эта фотография изображает, как Его Святейшество Далай Лама объясняет Великому Кормчему процесс изготовления "кхабсе" (новогоднего печенья)!

За день до моего отъезда из Китая в Тибет, весной 1955 года, я присутствовал на собрании Постоянного Комитета. Лю Шао-ци, который председательствовал на нем, произнес уже половину своей речи, когда влетел мой офицер безопасности и подбежал ко мне. "Председатель Мао хочет видеть вас немедленно. Он ждет вас", — объявил он. Я не знал, что сказать. Я не мог тут же встать и уйти с собрания, а Лю не подавал никаких признаков того, что хочет передохнуть. "В таком случае, — ответил я, — вы должны пойти и извиниться за меня". Что он сразу и сделал.

Мы отправились прямо в офис Мао, где он, действительно, ждал меня. Предстояла наша последняя встреча. Он объявил, что хочет дать мне некоторые советы по управлению прежде, чем я уеду в Тибет, и начал объяснять, как организовать собрания, как добиться, чтобы люди высказывали свое мнение, и как решать ключевые вопросы. Это была превосходная информация, и я делал торопливые записи, как всегда, когда мы встречались. Он продолжал говорить, что коммуникации являются жизненно важной составной частью любой формы материального прогресса, и подчеркнул, что важно заботиться о том, чтобы как можно больше тибетцев обучалось в этой области. Он добавил, что хотел бы иметь возможность передавать свои послания мне и делать это через тибетца. Наконец, он придвинулся ко мне ближе и сказал: "Знаете ли, мне нравится ваш подход. Религия — это яд. Во-первых, она уменьшает население, потому что монахи и монахини не должны жениться, а во-вторых, она пренебрегает материальным прогрессом". При этих словах я почувствовал, что мое лицо вспыхнуло, и вдруг я ощутил страх. "Так, — подумал я, — ты еще и разрушитель Дхармы, кроме всего прочего".

Был уже поздний вечер. Когда Мао произнес эти роковые слова, я наклонился вперед, как будто бы что-то записываю, наполовину скрыв свое лицо. Я надеялся, что он не заметит того ужаса, который я чувствовал: это могло бы подорвать его веру в меня. К счастью, на этот раз Пунцог Вангьел не присутствовал в качестве переводчика. Если бы он был, я уверен, он обнаружил бы мои мысли — к тому же после встречи мы всегда обсуждали все между собой.

Несмотря на это, я не мог долго скрывать свои чувства. Хорошо, что всего через несколько минут Мао закончил беседу. Я почувствовал огромное облегчение, когда он встал и пожал мне руку. Удивительно, его глаза были полны жизни, в них не было никаких признаков усталости несмотря на поздний час. Мы вышли вместе, стояла ночная тишина. Мой автомобиль дожидался меня. Он открыл и закрыл за мной дверцу. Когда машина тронулась, я обернулся, чтобы помахать рукой. Мой последний взгляд на Мао запечатлел его стоящим на холоде без шляпы и без пальто и машущим рукой.

Страх и удивление уступили место замешательству. Как он мог составить такое неверное обо мне мнение? Как мог он подумать, что я не религиозен до самой глубины души? Что заставило его думать иначе? Я знал, каждый мой шаг фиксировался: сколько часов я сплю, сколько чашек риса я съел, что сказал на каждом собрании. Без сомнения, анализировался, а затем передавался Мао еженедельный отчет о моем поведении. Если это было так, то он, безусловно, не мог не знать, что я каждый день проводил по крайней мере четыре часа в молитве и медитации и, кроме того, все время, пока я был в Китае, получал религиозные наставления от моих учителей. Он также должен был знать, что я усердно готовился к последним экзаменам на высшую монашескую степень, до которых оставалось не так уже много лет, шесть или семь самое большее. Я не мог понять этого.

Единственным возможным объяснением было то, что он неверно истолковал мой большой интерес к научным вопросам и материальному прогрессу. Я, действительно, хотел модернизировать Тибет до уровня Китайской Народной Республики, и у меня, действительно, по существу научный склад ума. Так что это могло быть вызвано только тем, что Мао по своему незнанию буддийской философии не был знаком с наставлением Будды о необходимости для всякого практикующего Дхарму самостоятельно проверять ее правильность. По этой причине я всегда без предубеждения относился к истинам и открытиям современной науки. Вероятно, именно это и навело Мао на ложную мысль, что религиозная практика для меня не более чем ширма или привычка. Но каков бы ни был ход его мыслей, теперь я знал, что он составил обо мне совершенно неверное мнение.

На следующий день я отправился в обратный путь на родину. Теперь, когда было закончено строительство Цинхайского шоссе, передвигаться можно было быстрее, чем в прошлом году. Я использовал возможность останавливаться на два-три дня в разных местах, так что смог встретиться с большим числом соотечественников и рассказать им о своих впечатлениях от Китая и о надеждах на будущее. Несмотря на то, что мне пришлось пересмотреть свое мнение о Мао, я все еще считал его великим лидером и, самое главное, искренним человеком. Он не был обманщиком. Поэтому я твердо верил, что пока китайские чиновники в Тибете выполняют его указания, и в том случае, если он будет их четко контролировать, есть все основания для оптимизма. Кроме того, что касается меня, я считал, что единственным разумным подходом был бы положительный. В отрицательном не было никакого смысла: это только ухудшило бы ситуацию. Конечно, не многие из моего окружения разделяли такой оптимизм. Мало кто из них получил благоприятное впечатление от Китая, они боялись, что жесткие методы коммунистов приведут к репрессиям в Тибете. Кроме всего прочего, их еще встревожила история с высокопоставленным деятелем китайского правительства по имени Ган Кун. По слухам, он был настроен критически к Лю Шао-ци и за это убит самым зверским образом.

Вскоре и у меня самого появились новые сомнения. Когда я посетил Ташикел на самом крайнем востоке Тибета, там собралось очень много людей. Немало тысяч народу пришло сюда, чтобы получить возможность повидать меня и выразить свое уважение. Я был глубоко тронут их безграничной преданностью. Однако через некоторое время меня неприятно поразило известие, что китайские власти ввели людей в заблуждение, сказав, будто я приеду на неделю позже, чем это было на самом деле. Они солгали, назвав не ту дату, чтобы не дать людям увидеть меня. В результате, еще тысячи людей собрались, когда я уже уехал.

Другой неприятностью было параноидальное отношение китайцев к моей личной безопасности. При посещении моей родной деревни они настояли, чтобы я не принимал никакой пищи ни от кого кроме моих личных поваров. Это означало, что я не мог принять ничего из подношений моих земляков, даже если кто-то из них принадлежал к моей собственной семье, члены которой еще жили в Такцере. Как будто кому-нибудь из этих простых религиозных преданных людей могло когда-нибудь прийти в голову попытаться отравить Далай Ламу. Моя мать была очень огорчена. Она не знала, что им сказать. Когда я разговаривал там с тибетцами, спрашивая, как они живут, они отвечали: "Благодаря Председателю Мао, коммунизму и Китайской Народной Республике мы очень счастливы", — но на глазах у них были слезы.

На протяжении всего моего обратного пути в Лхасу я принимал столько людей, сколько было возможно. В отличие от Китая здесь это оказывалось нетрудно. Тысячи людей приходили, принося больных и старых, чтобы только взглянуть на меня. На этих встречах также присутствовало много китайцев. Это давало мне возможность высказать им пожелание с большим пониманием относиться к умонастроениям тибетцев. При том я старался отличать, кто был членом партии, а кто нет. По опыту я знал, что первые в целом более откровенны.

Отношение ко мне китайских властей в Тибете было довольно интересным. Однажды некий представитель власти сказал: "Китайский народ так не любит Председателя Мао, как тибетцы любят Далай Ламу". Другой раз один часовой, который держался очень развязно и грубо, подошел к моему джипу и потребовал ответа, где находится Далай Лама. Получив ответ: "Здесь", — он снял свой головной убор и попросил благословения. А когда я покидал Чэнду, многие китайские официальные лица, которые сопровождали меня во время всей поездки, при прощании плакали. И у меня к ним были такие же теплые чувства: несмотря на различие взглядов у нас сложились хорошие личные взаимоотношения.

Когда я впервые через столько месяцев увидел сельских жителей Тибета, это позволило по-новому взглянуть на различия между ними и такими же людьми в Китае. Для начала, только сравнив их лица, можно было сказать, что тибетцы выглядят намного более счастливыми. Полагаю, это обусловлено определенными культурными факторами. Во-первых, отношения между землевладельцами и крепостными были намного мягче в Тибете, чем в Китае, а положение бедных гораздо менее тяжелым. Во-вторых, в Тибете никогда не существовало ничего подобного варварским обычаям надевания колодок и кастрации, которые еще недавно были широко распространены по всему Китаю. Однако я думаю, эти моменты не учитывались китайцами, которые смотрели на нашу феодальную систему как на копию их собственной. Незадолго до прибытия в Лхасу я встретился с Чжоу Энь-лаем, который прилетел в Кхам, в местность, пострадавшую от землетрясения. Это была любопытная встреча, в ходе которой он высказал некоторые положительные замечания о религии. Я не мог понять, чем это вызвано, так как ему это было совершенно не свойственно. Возможно, он говорил по указанию Мао, пытаясь загладить обиду, нанесенную мне на нашей последней с ним встрече.

 

Глава шестая

М-р Неру сожалеет

Когда в июне 1955 года я прибыл обратно в Лхасу, меня как обычно приветствовали тысячи людей. Мое долгое отсутствие очень опечалило тибетцев, и они вздохнули с облегчением, когда Далай Лама оказался опять среди них. И для меня это было таким же облегчением. Китайцы явно вели себя здесь более сдержанно, чем в восточном Тибете. На обратном пути из Китая я принял кроме многих рядовых посетителей многочисленные делегации от местных старейшин, умолявших, чтобы я попросил наших новых хозяев изменить свою политику в этих местностях. Они видели, что китайцы угрожают самому образу жизни тибетцев и были очень обеспокоены.

В самом городе обстановка показалась мне относительно нормальной, за исключением того, что теперь было много легковых автомобилей и грузовиков, которые впервые в истории внесли в этот город шум и выхлопные газы. Нехватка продовольствия стала менее острой, а активные проявления народного гнева уступили место скрытому недовольству, смешанному с пассивным сопротивлением. Теперь, когда я вернулся, возродился даже некоторый оптимизм. Я со своей стороны ощущал, что мой статус среди местных китайских властей определенно возрос благодаря публичным проявлениям доверия ко мне Председателя Мао, и все-таки продолжал надеяться на лучшее будущее.

Однако я сознавал, что внешний мир повернулся к Тибету спиной. Хуже того, Индия, наш ближайший сосед и духовный наставник, косвенно признала притязания Китая на Тибет. В апреле 1954 года Неру подписал новый Китайско-Индийский договор, который включал в себя меморандум, известный как Панча Шила, где было зафиксировано соглашение о том, что Индия и Китай ни при каких обстоятельствах не будут вмешиваться во "внутренние" дела друг друга. Согласно этому договору Тибет являлся частью Китая.

Лето 1954 года, несомненно, было лучшим периодом из всего нелегкого десятилетнего сосуществования китайских властей и моей тибетской администрации. Но лето в Тибете коротко, и уже через несколько недель до меня стали доходить тревожные вести о деятельности китайских властей в Кхамс и Амдо. Они совершенно не собирались оставлять наш народ в покое и стали в одностороннем порядке внедрять всякого рода "реформы". Были введены новые налоги на дома, землю и скот, и в довершение всех беззаконий, для обложения налогом было оценено имущество монастырей. Большие поместья конфисковались, а землю местные китайские кадры перераспределили в соответствии с их собственной политической идеологией. Землевладельцев предали публичному суду и приговорили к наказанию за "преступления против народа"; к моему ужасу, некоторые были приговорены даже к смертной казни. Одновременно китайские власти стали проводить облавы на многие тысячи кочевых скотоводов, пасших свой скот в этих плодородных районах. Наши новые хозяева терпеть не могли кочевничество, так как видели в этом варварство. На самом деле китайское слово "манцзе", которым принято обозначать тибетца, буквально означает "варвар".

Столь же тревожными были и новости о том, что осуществляется грубое вмешательство в деятельность монастырей, а местному населению внушаются антирелигиозные идеи. Монахи и монахини подвергались издевательствам и публичному оскорблению. Например, их заставляли участвовать в мероприятиях по уничтожению насекомых, крыс, птиц и всякого рода червей, хотя китайские власти прекрасно знали, что лишение жизни всякого живого существа противоречит буддийскому учению. Если монахи отказывались, их избивали. Между тем в Лхасе китайцы продолжали вести себя как ни в чем ни бывало. Но не вмешиваясь в религиозную жизнь здесь в столице, они явно надеялись, что меня успокоит ложное чувство безопасности, в то время как они будут творить в других местах все, что им вздумается.

К концу 1955 года была проведена подготовительная работа для введения в действие Подготовительного Комитета Автономного Района Тибета (ПКАРТ) — альтернативы военному управлению, предложенной Председателем Мао. Но по мере того как приближалась зима, новости с востока становились все хуже. Люди народности кхампа, которые не привыкли к вмешательству извне, не так уж безропотно приняли китайские методы: из всего своего имущества больше всего они дорожили личным оружием. Поэтому, когда местные кадры начали конфисковывать его, кхампинцы ответили открытым сопротивлением. В течение зимних месяцев обстановка быстро ухудшалась. В Лхасу начали прибывать беженцы, подвергшиеся репрессиям китайцев, они рассказывали устрашающие истории о жестокостях и унижениях. Китайцы зверски расправлялись с сопротивлением кхампинцев: зачастую дети вынуждены были участвовать в публичных порках и казнях своих родителей. Введена была также "публичная критика", этот самый излюбленный метод китайских коммунистов. "Преступник" связывается веревкой так, что плечевые кости выходят из суставов. И вот, когда человек совершенно беспомощен и кричит от боли, людей из толпы — включая женщин и детей — заставляют выходить вперед и продолжать издевательства над ним. Очевидно, китайцы считали, что этого достаточно, чтобы заставить людей изменить свое мировоззрение, и что это помогает процессу приобретения политической грамотности.

В начале 1956 года во время тибетского Нового года у меня состоялась очень интересная встреча с оракулом из монастыря Нэйчунг, который объявил, что "свет Исполняющей Все Желания Драгоценности (одно из имен Далай Ламы у тибетцев) воссияет на Западе". Я принял это за указание на то, что в этом году поеду в Индию, хотя теперь понимаю, что предсказание имело более глубокий смысл.

Самой неотложной заботой было множество беженцев из Кхама и Амдо, которые недавно прибыли в Лхасу. Город бурлил. Впервые новогодний праздник приобрел политическую окраску. По всей столице ходили плакаты, обличающие китайцев, распространялись листовки. Люди собирались на митинги и выбирали народных лидеров. Никогда прежде Тибет не становился свидетелем таких событий. Естественно, китайцы были в ярости. Они срочно арестовали трех человек, которые, как было объявлено, привлекались к ответственности за подстрекательство к антидемократическим преступлениям. Но это отнюдь не уменьшило возмущения народа правлением китайцев.

Во время праздника Монлам крупнейшие дельцы Амдо и Кхама начали собирать деньги для церемонии "Сэтри Ченмо", которая должна была состояться позднее в этом же году. Церемония включает в себя подношение божествам-хранителям Тибета с просьбой даровать Далай Ламе долгую жизнь и благополучие. Сбор средств прошел настолько успешно, что это событие было отмечено передачей мне в дар великолепного усыпанного драгоценными камнями золотого трона. Однако, как я позднее обнаружил, эта деятельность имела и другой аспект. Ее результатом было образование союза, называемого "Чуши Гангдруг", что означает "Четыре реки, шесть горных цепей" — традиционное название, объединяющее две провинции: Кхам и Амдо. Этот союз впоследствии организовал широкое партизанское движение сопротивления.

После Монлама подготовка, к предстоящему открытию ПКАРТ продолжилась в быстром темпе. Всего за три месяца китайцы, используя труд тибетцев, построили три больших общественных здания: гостиницу для приезжающих китайских деятелей, баню и городской зал для общественных собраний. Последнее было современным двухэтажным строением с крышей из гофрированного железа, способным вместить около тысячи двухсот человек на сидячих местах перед приподнятой площадкой и еще триста человек на галерее вверху. Оно встало прямо напротив Поталы.

В апреле 1956 года маршал Чень И, заместитель премьер-министра и министр иностранных дел Китайской Народной Республики прибыл из Пекина вместе со своей женой и большой делегацией как представитель Председателя Мао. Я помнил Чень И по своему визиту в Китай. Как человек он был очень приятен, хотя его репутация оратора была просто устрашающей. Однажды он произнес речь, длившуюся целых семь часов. Маршал появился в Лхасе в галстуке, которым весьма гордился, хотя не знал толком, как его носить. А его гимнастерка еле-еле сходилась на брюшке. Однако все это маршала нисколько не трогало: он был весел, не лишен самомнения и любил жить на широкую ногу. Его прибытие в Лхасу послужило сигналом для начала впечатляющего представления. Китайцы устраивали ему расточительные приемы, в честь маршала было дано много банкетов и произнесено речей. Когда ПКАРТ официально приступил к работе на своем первом заседании, состоявшемся в новом городском зале, город был украшен множеством флагов и знамен с изображениями Председателя Мао и его ближайших соратников. Играл китайский военный оркестр, звучали коммунистические песни. Все это выглядело очень празднично. Затем Чень И произнес речь (сравнительно короткую), в которой провозгласил, что будут введены "необходимые реформы", чтобы "избавить Тибет от его отсталости", пояснив, что требуется поднять тибетцев до уровня "передовой" китайской нации. После этого китайцы, а также тибетцы произнесли немало подобострастных речей, причем все восхваляли социализм и партию и приветствовали присутствие китайцев в Тибете. Даже я вынужден был произнести речь, в которой подчеркнул свою уверенность в том, что китайская сторона будет соблюдать все гарантии проведения реформ приемлемыми для народа темпами и обеспечит свободу отправления религиозных обрядов.

Структура ПКАРТ предусматривала создание различных новых правительственных департаментов, например, финансов, образования, земледелия, коммуникаций, здравоохранения, религии и безопасности. Ими должны были руководить преимущественно тибетцы. Кроме того, администрация Чамдо должна была вернуться в Лхасу. Эта область включалась в состав так называемого Тибетского Автономного Района. Однако остальная часть Кхама и весь Амдо оставались под непосредственным контролем Пекина. Сам Комитет должен был состоять из пятидесяти одного регионального делегата. Только пять из них были китайцами. В то же время, предполагалось сохранение Кашага и Национального Собрания, хотя было ясно, что китайцы намереваются постепенно покончить со всеми остатками традиционного правительства.

Тогда как на бумаге провозглашалось, что ПКАРТ будет означать важный шаг к автономии, на самом деле все обстояло иначе. Когда Чень И объявил назначения, оказалось, что из этих пятидесяти одного делегата (ни один из которых не был выбран народом) почти все, кроме нескольких человек, обязаны своим положением китайцам: и власть, и имущество им разрешено было сохранить в обмен на безропотное послушание. Другими словами, это была сплошная липа.

Но обнаружилось и несколько сюрпризов. Одним из них стало назначение членом вновь созданного департамента безопасности Лобсан Самтэна, настолько доброго и мягкого человека, что нельзя было выбрать менее подходящего для такой работы, чем он. Я никогда не забуду выражение его лица, когда он вернулся после встречи со своим китайским коллегой. Все шло хорошо, пока этот человек не обратился к Лобсан Самтэну (который немного говорил по-китайски) с вопросом, как будет по-тибетски "убей его". Вплоть до этого момента мой брат считал этого нового работника очень приятным и откровенным человеком, но вопрос его ошеломил. Мысль убить даже насекомое настолько была чужда его убеждениям, что он не мог вымолвить ни слова. Когда он в тот же вечер появился в Норбулингке, его лицо выражало полное замешательство. "Что же мне делать?" — спрашивал он. Эта история представляет собой еще одну иллюстрацию отношения к жизни китайца и тибетца. Для одного убийство человеческого существа — дело житейское, а для другого — совершенно немыслимое.

Вскоре после открытия ПКАРТ я услышал, что китайские власти в Кхаме предприняли попытку склонить на свою сторону местных лидеров. Они собрали их всех вместе и попросили проголосовать за введение "демократических реформ", конкретно означавших организацию нескольких тысяч сельскохозяйственных кооперативов, в состав которых должны были войти более ста тысяч личных хозяйств в области, включающей Гарчу и Карзе. Из трехсот пятидесяти человек, которых они собрали, около двухсот согласились участвовать в реформах в том случае когда я и мой кабинет дадим согласие на их проведение. Сорок человек выразили готовность принять их сразу же, а остальные заявили, что они никогда не примут этих так называемых реформ. После этого всех отпустили по домам.

Месяц спустя опять собрали несогласных, на этот раз в крепости под названием Чомда Дзонг, которая находится на северо-востоке Чамдо. Как только они очутились внутри, здание было окружено пятью тысячами солдат НОАК, и пленникам было объявлено, что их не выпустят, пока они не согласятся принять реформы и не дадут обещание, что будут помогать их проведению. После двухнедельного заточения кхампинцы сдались. Казалось, выхода не было. Однако в ту ночь охрану крепости уменьшили и, увидев благоприятную возможность, все узники бежали и скрылись в горах. Так одним махом китайцы создали собственными руками ядро людей, стоящих вне закона, которые в ближайшие годы причинили им немало трудностей.

Инцидент в Чомда Дзонге произошел приблизительно в то же самое время, когда мне дали экземпляр газеты, издававшейся китайскими властями в Карзе, провинция Кхам. Не веря своим глазам, я увидел фотографию, на которой были изображены разложенные в ряд отрубленные головы. Подпись была примерно такого содержания, что эти головы принадлежат "реакционным преступникам". Это было первое конкретное доказательство зверств китайцев, которое я видел. Впоследствии я узнал, что все ужасы, которые я слышал о поведении новых хозяев, были правдой. Китайцы, со своей стороны, понимая, что эта газета может иметь отрицательное воздействие на людей, попытались помешать ее распространению — даже предлагая купить весь тираж. Имея эту новую информацию и к тому же поняв, что ПКАРТ — не что иное, как "цума" (очковтирательство), я стал искать хоть какую-то надежду на будущее. Предсказание моего предшественника начинало сбываться с большой точностью. У меня было тяжело на сердце. Однако внешне моя жизнь протекала во многом, как раньше: молился, медитировал, напряженно учился под руководством наставников, как и прежде, продолжал участвовать во всех религиозных праздниках и церемониях и время от времени получал различные учения. Иногда я использовал свое право на передвижение и уезжал из Лхасы, чтобы посетить монастыри. Одна из моих поездок была в монастырь Ретинг, резиденцию бывшего Регента, расположенный в нескольких днях пути к северу от Лхасы. Незадолго до отъезда я получил письмо от одного видного тибетца, который жил уже в эмиграции. Ситуация в Лхасе стала такой гнетущей, что даже я стал проявлять подозрительность и прежде, чем вскрыть письмо, держал его при себе, осторожно перекладывая на ночь под подушку, пока не уехал в Ретинг.

Каким облегчением было выехать из города и отвлечься от безумных попыток одновременно сотрудничать с китайскими властями и уменьшать вред, который они наносили. Как всегда, я путешествовал как можно более незаметно и старался оставаться инкогнито. Так я мог встречаться с местными жителями и слушать, что они говорят. Один раз недалеко от Ретинга у меня завязался разговор с одним пастухом. "Ты кто?" — спросил он. "Слуга Далай Ламы", — ответил я. Мы поговорили о его жизни в деревне, о его надеждах и опасениях. Он мало знал о китайцах и никогда не был в Лхасе. Он был слишком занят, добывая пропитание на своей бедной неплодородной земле, чтобы беспокоиться о том, что происходит в городах и во внешнем мире.

Но несмотря на всю простоту этого человека, я с радостью обнаружил, что у него была глубокая религиозная вера, и что Дхарма Будды процветает даже в его глухом краю. Он жил, как живут крестьяне во всем мире, в гармонии с природой и всем, что его окружает, но не проявляя большого интереса к миру, лежащему за пределами его непосредственного поля зрения. Я спросил, что он думает о местных правительственных чиновниках. Он сказал, что большинство из них справедливы, хотя есть несколько лезущих не в свое дело. Я был очень доволен нашей беседой, позволившей мне сделать много полезных открытий. Прежде всего, я узнал, что несмотря на то, что этот человек не получил совершенно никакого образования, он был удовлетворен и хотя у него не было материального достатка, он точно знал, что его жизнь нисколько не отличается от жизни бесчисленных поколений его предков и, несомненно, будет оставаться такой же для его детей и детей его детей. В то же время я понимал, что такой взгляд на мир уже недолговечен, что Тибет не может больше существовать в избранной им для своего спокойствия изоляции, независимо от того, как разрешатся взаимоотношения с китайскими коммунистами. Мы расстались с этим пастухом лучшими друзьями.

Но эта история имела продолжение. Случилось так, что на следующий день мне предстояло встретиться с населением следующей деревни, которая лежала на моем пути, и дать им свое благословение. Для меня соорудили что-то вроде трона, собралось несколько сотен людей. Сначала все шло хорошо, но затем, оглянувшись по сторонам, я увидел моего вчерашнего друга, стоявшего среди собравшихся с выражением крайнего замешательства на лице. Он не мог поверить своим глазам. Я улыбнулся ему в ответ, но он лишь бессмысленно на меня уставился. Я пожалел, что обманул его. Когда мы прибыли в монастырь Ретинг, я пошел поклониться главной статуе и вдруг без всякой особой причины ощутил сильное волнение. Меня пронизало чувство, что я каким-то образом был долго связан с этим местом. С тех пор у меня часто появляется мысль построить в Ретинге келью и провести там остаток своей жизни.

Летом 1956 года произошел инцидент, который огорчил меня больше, чем все события до или после. Союз борцов за свободу Кхама и Амдо стал одерживать значительные победы. К маю-июню было разрушено много участков китайской военной дороги, а также большое количество мостов. В результате НОАК вызвала сорок тысяч солдат подкрепления. Это было именно то, чего я боялся. Как бы успешно ни шло сопротивление, китайцы все равно подавили бы его в конце концов одним только численным перевесом и превосходством огневой мощи. Но я не мог предвидеть воздушной бомбардировки монастыря Литанг в Кхамс. Услышав об этом, я заплакал. Я не мог поверить, что люди способны на такую жестокость по отношению друг к другу. За этой бомбардировкой последовали безжалостные пытки и казни женщин и детей, отцы и мужья которых участвовали в движении сопротивления, и, что совершенно неслыханно, отвратительное оскорбление монахов и монахинь. После ареста этих простых, религиозных людей принуждали публично совершать друг с другом нарушение обета безбрачия и даже убивать людей. Я не знал, что мне делать, но делать что-то я был должен. Я немедленно потребовал встречи с генералом Чжаном Го-хай, которого поставил в известность, что намереваюсь написать лично Председателю Мао. "Как тибетцы могут доверять китайцам, если вы так поступаете?" — заявил я ему. Я решительно высказался, что они не имеют права делать такие вещи. Но это только вызвало ответные аргументы. Моя критика — это оскорбление Родины-Матери, которая хочет лишь одного: защитить мой народ и помочь ему. Если кто-то из моих соотечественников не хочет реформ — реформ, которые принесли бы благо массам, потому что защитили бы их от эксплуатации — тогда они должны быть готовы к тому, что их накажут. Его доводы были рассуждениями невменяемого. Я сказал, что это не может никоим образом оправдать пытки невинных людей, а тем более бомбардировку их с воздуха.

Разумеется, это было бесполезным занятием. Генерал твердо стоял на своем. Моя единственная надежда состояла в том, чтобы Председатель Мао понял, что подчиненные не подчиняются его указаниям.

Я отправил письмо немедленно. Ответа не было. Поэтому я послал еще одно, снова по официальному каналу. В то же самое время я убедил Пунцога Вангьела передать третье письмо лично Мао. Но и его судьба осталась неизвестной. Когда прошли недели, а я не получил никакого ответа из Пекина, я впервые стал сомневаться относительно намерений китайского руководства. Это потрясло меня. После визита в Китай, вопреки множеству неприятных впечатлений, полученных мною, мое отношение к коммунистам оставалось еще в своей основе положительным. Однако теперь я стал понимать, что слова Мао были похожи на радугу — красивые, но пустые.

Пунцог Вангьел прибыл в Лхасу во время открытия ПКАРТ. Я был очень рад увидеть его снова. Он оставался все так же привержен коммунизму. После апрельских праздников Пунцог сопровождал некоторых высокопоставленных китайских должностных лиц в поездке по отдаленным районам. По возвращении он рассказал мне забавную историю. Один из высокопоставленных китайцев спросил крестьянина, который жил в отдаленной сельскохозяйственной общине, что он думает о новом режиме. Крестьянин ответил, что он совершенно счастлив. "Только вот если бы не одна вещь — этот новый налог". "Какой новый налог?" — спросил чиновник. "Хлопательный налог. Каждый раз, когда к нам приезжает китаец, все мы должны собираться и хлопать".

Мне всегда казалось, что пока Пунцог Вангьел пользуется доверием Председателя Мао, Тибет еще может на что-то надеяться. Когда он в очередной раз отправился в Пекин, я обратился к генералу Чжану Дзинь-у с предложением, чтобы Пунцог Вангьел был назначен партийным секретарем в Тибете. Сначала эта идея была в принципе одобрена, но только много времени спустя я услышал об этом что-то еще. В конце 1957 года китайский сотрудник информировал меня, что Пунцог Вангьел больше не приедет в Тибет, потому что он оказался опасным человеком. Я слушал с изумлением, потому что знал, что Председатель Мао высоко ценит его. Этот сотрудник объяснил, что тому существует несколько причин, первая и самая главная — это то, что когда он жил в Кхаме перед приездом в Лхасу, он организовал отдельную Тибетскую Коммунистическую партию, в которую не принимались в качестве членов лица китайской национальности. За это преступление его сместили с должности и запретили возвращаться в Тибет. Мне было печально услышать это — и еще более печально было узнать на следующий год, что мой старый друг снят с работы и арестован. В конце концов его посадили в тюрьму, где он оставался, получив официальное обозначение "неличность", до конца 1970-х годов — и все несмотря на то, что, как мог заметить любой, он был искренним и преданным коммунистом. Это привело меня к выводу, что китайское руководство — не истинные марксисты, посвятившие себя борьбе за лучший мир для всех, а просто крайние националисты. На самом деле эти люди были никем иным, как китайскими шовинистами, представлявших себя коммунистами: сборище узколобых фанатиков.

Пунцог Вангьел еще жив, хотя теперь уже и очень стар. Я очень хотел бы увидеть его еще раз, пока он не умер. Я продолжаю глубоко уважать его как старого опытного тибетского коммуниста. Нынешние власти в Китае знают об этом, и у меня еще есть надежда, что мы встретимся.

Весной 1956 года Лхасу посетил желанный гость — Махарадж Кумар, наследный принц Сиккима, крошечного государства, расположенного вдоль части нашей границы с Индией недалеко от Дромо. Он был очень приятным человеком: высокий, сдержанный, мягкий и спокойный, с большими ушами. Принц привез с собой чудесную новость в письме от индийского общества Махабодхи, президентом которого он был. Эта организация, которая представляет буддистов всего субконтинента, приглашала меня участвовать в празднествах "Будда Джаянти", которыми отмечалась 2500-я годовщина со дня рождения Будды.

Я был вне себя от радости. Для нас, тибетцев, Индия — это "Арьябхуми", Страна Святости. Всю свою жизнь я мечтал совершить туда паломничество: больше всего я хотел посетить именно эту страну. Кроме того, поездка в Индию дала бы мне возможность говорить с Пандитом Неру и другими духовными наследниками Махатмы Ганди. Я отчаянно хотел установить контакт с индийским правительством, хотя бы только для того, чтобы увидеть путь, по которому развивается демократия. Конечно, была вероятность, что китайцы меня не отпустят, но я должен был приложить все силы. Поэтому я пошел к генералу Фан Мину, взяв с собой это письмо.

К сожалению, Фан Мин был, несомненно, самым неприятным человеком из всех местных представителей китайских властей. Он принял меня достаточно вежливо. Но когда я объяснил причину своего прихода, он стал отвечать уклончиво. Эта мысль не представлялась ему здравой. В Индии много реакционеров. Это опасная страна. Кроме того, у Подготовительного Комитета очень много работы, и он сомневается, что без меня смогут обойтись. "Во всяком случае, — сказал он, — это только приглашение от религиозного общества, совсем не то, что приглашение от самого правительства Индии. Поэтому не беспокойтесь, вы вовсе не обязаны принимать его". У меня опустились руки. Было очевидно, что китайские власти намереваются препятствовать мне даже в выполнении моих религиозных обязанностей.

Прошло несколько месяцев, о "Будда Джаянти" больше не было сказано ни слова. Затем где-то около середины октября Фан Мин обратился ко мне с вопросом, кого я хочу назначить главой делегации: индийцам надо знать это. Я ответил, что я послал бы Триджанга Ринпоче, моего Младшего наставника, добавив, что делегация готова ехать, как только он даст разрешение. Прошло еще две недели, и я уже стал забывать всю эту историю, как вдруг пришел Чжан Дзинь-у, который только что вернулся из Пекина, чтобы сообщить мне: китайское правительство решило, что было бы неплохо, если бы я поехал сам. Я был так рад, что не верил своим ушам. "Но будьте осторожны", — предостерег он меня. "В Индии много реакционных элементов и шпионов. Если вы попытаетесь иметь с ними какие-то дела, то я хочу, чтобы вы поняли: в Тибете произойдет то, что произошло в Венгрии и Польше. (Он намекал на жестокое подавление Россией восстаний в этих странах). Когда он кончил говорить, я понял, что должен скрыть свою радость и сделал все, чтобы показаться обеспокоенным. Я сказал, что глубоко удивлен и озабочен его информацией об империалистах и реакционерах. Это успокоило Чжана, и он перешел на более мирный тон. "Не надо так беспокоиться", — сказал он, — "Если у вас будут какие-то трудности, наш посол всегда придет на помощь". На этом встреча окончилась. Генерал встал и, соблюдая по своему обычаю все формальности, покинул меня. Как только он ушел, я выскочил и, улыбаясь до ушей, рассказал новость своему персоналу.

Через несколько дней я услышал интересную историю об этом повороте китайских властей на сто восемьдесят градусов. Стало известно, что индийское консульство в Лхасе запросило моих чиновников, собираюсь ли я в Индию, чтобы принять участие в празднествах. Получив отрицательный ответ, индийцы передали это известие своему правительству — в результате г-н Неру лично выступил в мою защиту. Однако, китайские власти все еще не хотели отпускать меня. И только когда Чжан приехал в Лхасу и обнаружил, что индийский консул рассказал некоторым людям о вмешательстве Неру, китайцы под угрозой повреждения китайско-индийским отношениям были вынуждены изменить свое решение.

В конце концов я выехал из Лхасы в конце ноября 1956 года, радуясь перспективе свободно передвигаться без постоянного надзора китайцев. Моя свита была довольно небольшой, и благодаря военным дорогам, которые пересекали теперь весь Тибет с севера на юг и с востока на запад, соединяя его с Китаем, мы почти весь путь до Сиккима проделали на автомобиле. В Шигацзе мы остановились, чтобы дать возможность присоединиться к нам Панчен Ламе, а затем продолжали путь на Чумбитханг, последнее селение перед перевалом Натху, через который проходит граница. Здесь сменили автомобили на лошадей, и я попрощался с генералом Динь Мини, который сопровождал нас из Лхасы. Он казался глубоко опечаленным расставанием со мной. Думаю, он был убежден, что моя жизнь подвергается опасности со стороны иностранных империалистов, шпионов, реваншистов и всех остальных демонов коммунистического пантеона. Он дал мне еще много напутствий в духе генерала Чжана и убеждал быть осторожным, добавив, что я должен объяснять всякому иностранному реакционеру, с которым встречусь, какой прогресс имеется в Тибете с тех пор, как произошло "Освобождение". Если они не поверят мне, сказал он, то могут приехать в Тибет и увидеть все собственными глазами. Я заверил его, что буду стараться, и на этом повернул моего пони в гору, начав длинное восхождение наверх, в пелену тумана.

На вершине перевала Натху находилась большая пирамида из камней, увешанная разноцветными молитвенными флагами. По обычаю каждый из нас добавил по камню в пирамиду, мы прокричали изо всех сил "Лха Гьел Ло!" ("Победа богам!") и начали спускаться в королевство Сикким. На другой стороне чуть ниже вершины перевала нас встретила в тумане группа приветствующих, которая состояла из военного оркестра, игравшего тибетский и индийский национальный гимны, и нескольких официальных лиц. Од ним из них был г-н Апа Б. Пант, бывший индийский консул в Лхасе, а ныне политический сотрудник в Сиккиме. Присутствовал также Сонам Топгьел Кази, сиккимец, который был моим переводчиком во время всего визита. И, конечно же, мой друг Тхондуп Намгьел, Махарадж Кумар, тоже был здесь.

От границы меня с эскортом проводили до небольшого поселения на самом берегу озера Цонго, где нам предстояло провести ночь. К тому времени стало уже очень темно и холодно, и снег покрывал землю толстым ковром. Прибыв в селение, я обнаружил прекрасный сюрприз: встретить меня туда приехал и Такцер Ринпоче и Гьело Тхондуп, их обоих я не видел уже несколько лет. Лобсан Самтэн и маленький Тэнзин Чойгьел ехали со мной, так что сейчас впервые в жизни встретились все пять братьев.

На следующий день мы отправились в Гангток, столицу Сиккима, сначала на пони, затем на джипе, а потом на последнем участке пути в автомобиле, принадлежащем Махарадже (королю) Сиккима. В этом месте меня встретил сам Махараджа Сиккима сэр Таши Намгьел. За этим последовал забавный, но красноречивый эпизод. Лишь только мы въехали в город, наш эскорт остановился посреди большой толпы собравшихся людей. Тысячи жителей города, включая множество веселых школьников, стеснили нас со всех сторон, бросая шарфы ката и цветы и не давая нам тронуться, как вдруг, откуда ни возьмись, появился неизвестный молодой китаец. Не говоря ни слова, он сорвал тибетский флаг, развевавшийся на одном крыле автомобиля симметрично сиккимскому государственному флагу, и заменил его китайским вымпелом.

Мы провели в Гангтоке одну ночь, а рано утром выехали в аэропорт Багдогра. Помню, насколько это было малоприятное путешествие. Я очень устал за всю дорогу от Лхасы, а кроме того, накануне вечером состоялся пышный банкет. В довершение всего, на завтрак мне подали лапшу, а затем в автомобиле, когда мы спустились на индийскую равнину, стояла страшная духота.

Ожидавший нас самолет был намного комфортабельнее, чем тот, на котором я летал в Китае. На нем мы прилетели в Аллахабад, где сделали остановку на обед, а затем этим же самолетом прибыли в аэропорт Палам в Нью-Дели. Когда мы проносились на высоте тысяч футов над густонаселенными индийскими городами и сельскими районами, я думал о том, насколько по-разному воспринимаются Индия и Китай. Я еще никогда не был здесь, но уже чувствовал, какая огромная пропасть существует между укладами жизни в этих двух странах. Так или иначе, Индия была гораздо более открытой и свободной.

Это впечатление еще усилилось, когда мы приземлились в индийской столице. Был выстроен большой почетный караул, нас встречали г-н Неру, премьер-министр, и д-р Радхакришнан, вице-президент. Все это было гораздо красочнее и торжественнее, чем все, что я видел в Китае, но в то же время, каждое слово и в приветственной речи премьер-министра, и в частной беседе с деятелями не столь высокого ранга, носило оттенок искренности. Люди выражали свои чувства, а не проговаривали то, что, как они считали, обязаны говорить. Не было никакого притворства.

Из аэропорта я поехал прямо в Раштрапатхи Бхаван, чтобы встретиться с Президентом Индии д-ром Раджендрой Прасадом. Я увидел перед собой тихого старого человека, медлительного и очень скромного. Особенно неприметно он выглядел на фоне своего личного адъютанта, высокого блестящего офицера в форме, и в присутствии своей внушительной церемониальной личной охраны.

На следующий день я совершил паломничество к Радж-гхату на берегу реки Джамны, где произошла кремация Махатмы Ганди. Здесь было тихо и красиво, и я чувствовал счастье оттого, что пребываю здесь, что я гость народа, который, как и мой народ, страдал от иностранного господства; что нахожусь в стране, которая приняла принцип ахимсы, учение Махатмы о ненасилии. Когда я молился, стоя там, я ощущал одновременно и большую печаль, потому что не имел возможности встретится с Ганди лично, и великую радость, которую давал мне замечательный пример его жизни. Для меня он был — и продолжает оставаться — идеальным политиком, человеком, который поставил свою веру в альтруизм выше всяких личных соображений. Я был убежден также, что его преданность движению ненасилия — это единственный путь ведения политики.

Следующие несколько дней были посвящены празднованию "Будда Джаянти". Участвуя в нем, я говорил о своей вере в то, что учение Будды может вести не только к миру в душах отдельных людей, но и к миру между народами. У меня также была возможность участвовать в дискуссиях со многими последователями Ганди о том, как удалось Индии добиться независимости путем ненасилия.

Одно из главных моих открытий в этом отношении состояло в том, что в Индии, хотя банкеты и приемы, на которые меня часто приглашали, были гораздо менее утонченными, чем те, на которых я присутствовал в Китае, на них преобладала атмосфера чистосердечия, способствующая развитию искренних дружеских отношений. Это было прямо противоположно тому, что я испытал в Китайской Народной Республике, где существовало мнение, что возможно изменить мировоззрение людей, оказывая на них давление. Теперь у меня было с чем сравнивать, и я мог сам убедиться, что это ошибочное представление. Только путем развития взаимоуважения, в обстановке искренности может поддерживаться дружба. Только так можно изменить взгляды людей, но никак не силой.

В результате этих наблюдений и помня старую тибетскую пословицу, что узнику, которому удалось бежать, не стоит попадаться снова, я стал подумывать о том, чтобы остаться в Индии. Я решил воспользоваться возможностью и попросить о предоставлении мне политического убежища, когда встречусь с Пандитом Неру, — что я вскоре и сделал.

Я встречался с премьер-министром несколько раз. Это был высокий красивый человек, нордические черты которого еще больше подчеркивала маленькая гандистская шапочка. По сравнению с Мао он казался менее самоуверенным, и в нем не было ничего от диктатора. Он был правдивым человеком — вот почему позднее Чжоу Энь-лаю удалось ввести его в заблуждение. Во время нашей встречи я подробно изложил полную историю того, как китайцы захватили нашу миролюбивую страну, как мы были не подготовлены к встрече врага, как я отчаянно пытался сотрудничать с китайцами, поскольку осознавал, что никто во внешнем мире не готов признать наше законное право на независимость. Сначала он слушал и вежливо кивал. Но думаю, что моя страстная речь оказалась, может быть, слишком длинной для него, и через некоторое время стало видно, что его внимание ослабло: он почти перестал кивать. Наконец, он взглянул на меня и сказал, что понял, о чем я говорю. "Но вы должны уяснить", — продолжал он несколько раздраженно, — "что Индия не может поддержать вас". Когда он говорил на своем четком, прекрасном английском языке, его длинная нижняя губа вибрировала как бы в такт звукам его голоса. Это было плохо, но не совсем неожиданно. И хотя Неру уже ясно дал понять, какова его позиция, я продолжил разговор, сказав, что думаю попросить убежища в Индии. Он опять возразил: "Вы должны вернуться в свою страну и постараться работать с китайцами на основе "Соглашения из семнадцати пунктов". Я не согласился с ним, ответив, что уже пытался сделать все возможное, и добавил, что всякий раз, когда я думал, будто достиг понимания со стороны китайских властей, они обманывали мое доверие. А теперь обстановка в восточном Тибете настолько плоха, что я боюсь массовых насильственных выступлений, которые могут закончиться уничтожением целой нации. Как же я могу поверить, что "Соглашение из семнадцати пунктов" останется в силе? Наконец, Неру сказал, что он лично поговорит на эту тему с Чжоу Энь-лаем, который должен был прибыть в Индию как раз на следующий день, сделав остановку по пути в Европу. Он также обещал договориться о моей встрече с китайским премьер-министром.

Неру сдержал свое слово, и на следующее утро я поехал вместе с ним в аэропорт Палам, где он организовал мою встречу с Чжоу тем же вечером. Когда мы встретились, я увидел, что мой старый приятель все такой же, каким я помнил его: полон обаяния, приветливости и коварства. Но я не стал играть с ним в его хитрые игры и сказал совершенно откровенно, что озабочен тем, как ведут себя в восточном Тибете китайские власти. Я высказался также о том, что заметил значительную разницу между индийским парламентом и китайской государственной системой, заключающуюся в свободе народа Индии выражать свои истинные чувства и критиковать правительство, если они считают это необходимым. Как обычно, Чжоу внимательно выслушал, прежде чем начал отвечать, и его слова просто ласкали слух. "Вы были в Китае еще во время Первой Ассамблеи", — сказал он, — "с тех пор была уже проведена Вторая Ассамблея, и все значительно переменилось к лучшему". Я не поверил ему, но спорить было бесполезно. Затем он сказал, что до него дошел слух, будто я думаю остаться в Индии. Это было бы ошибкой, предостерег он. Я нужен моей стране. Возможно, это было верно, но у меня осталось чувство, что мы ничего не решили.

Два моих брата, Такцер Ринпоче и Гьело Тхондуи, также встречались с Чжоу Энь-лаем — "Чю энд Лай" (Замышляй и Лги): так назвала его одна индийская газета, когда он был в Дели. Они были даже еще более откровенны, чем я, и сказали ему, что не имеют никакого намерения возвращаться в Лхасу, хотя он настойчиво просил их сделать это. Тем временем я, наконец начал свое паломничество к святым местам Индии, во время которого постарался выбросить из головы всякую политику. К сожалению, оказалось совершенно невозможным стряхнуть с себя тревожные мысли о судьбе моей страны. Панчен Лама, который сопровождал меня повсюду, был постоянным напоминанием о нашем ужасном положении. Это был не тот добрый и скромный мальчик, которого я знал раньше: постоянное давление китайцев, которое испытывал на себе его незрелый ум, неизбежно сделало свое дело.

Но все же у меня было несколько моментов, когда я мог полностью отдаться глубоким чувствам радости и благоговения, пока совершал поездку по всей стране, от Санчи к Аджанте, затем в Бодхгайю и Сарнатх: я чувствовал, что вернулся на свою духовную родину. Все казалось необъяснимо знакомым.

В Бихаре я посетил Наланду, самый большой и наиболее знаменитый буддийский университет, который лежит в руинах уже сотни лет. Здесь учились многие тибетские ученые, и теперь, когда я смотрел на жалкие груды камней — все, что осталось от колыбели глубочайшей буддийской философии — я снова убеждался, насколько верно учение о непостоянстве.

Наконец я достиг Бодхгайи. Я чувствовал себя глубоко взволнованным тем, что нахожусь в том месте, где Будда достиг Просветления. Но мое счастье было недолговечным. Пребывая там, я получил записку от своих китайских сопровождающих, в которой говорилось, что Чжоу Энь-лай возвращается в Дели и желает видеть меня. Затем, уже в Сарнатхе, я получил телеграмму от генерала Чжана Дзинь-у, в которой мне предлагалось вернуться в Лхасу немедленно. Вероломные реакционеры и пособники империалистов замышляют переворот, и мое присутствие настоятельно необходимо — так было сказано в ней. Я приехал обратно в Дели, на вокзале меня встречал китайский посол. Он сказал, чтобы я отправился с ним в его автомобиле в посольство, чем были очень встревожены мой гофмейстер и телохранитель. В посольстве я встретился с Чжоу Энь-лаем. Так как эти двое боялись, что меня похитят, они приехали к посольству, и не будучи уверены, действительно ли я нахожусь там, попросили кого-то передать мне свитер, чтобы посмотреть, какая будет реакция. Тем временем у меня состоялся откровенный разговор с Чжоу. Он сообщил, что ситуация в Тибете ухудшилась, заметив, что китайские власти готовы использовать силу, чтобы подавить всякое народное восстание.

Здесь я вновь заявил, довольно резко, что обеспокоен той линией поведения, которую проводят китайцы в Тибете, заставляя нас принимать нежелательные реформы, несмотря на неоднократные недвусмысленные заверения в том, что не будут делать ничего подобного. Он отвечал, как всегда, с приятной улыбкой, что Председатель Мао объявил, будто никакие реформы не будут вводиться в Тибете по крайней мере еще шесть лет. А если и тогда мы будем еще не готовы, то они могут быть отложены хоть на пятьдесят лет, если это необходимо: Китай хочет только помочь нам. Видя, что не убедил меня, Чжоу продолжал, что понимает: я хочу нанести визит в Калимпонг. Это было правдой. Меня попросили дать некоторые учения многочисленному тибетскому населению, которое проживало там. Он убедительно советовал мне этого не делать, так как там "полно шпионов и реакционных элементов". Также добавил, что я должен доверять индийским деятелям с большой осторожностью: одни из них надежны, но другие опасны. Затем он переменил тему: не соглашусь ли я, — спросил он, — вернуться в Наланду и в качестве представителя Китайской Народной Республики вручить местной организации денежный чек и останки Тан-съена, китайского духовного мастера. Зная, что на этой церемонии будет присутствовать Пандит Неру, я согласился.

Когда я увидел индийского премьер-министра в очередной раз, при нем был экземпляр "Соглашения из семнадцати пунктов". Он снова убеждал меня вернуться в Тибет и сотрудничать с китайскими властями на основе "Соглашения". "Этому нет никакой альтернативы", — сказал он, добавив, что должен четко выразить свое мнение о невозможности предоставления Индией какой бы то ни было помощи Тибету. Он заявил мне также, что я должен поступить так, как посоветовал Чжоу Энь-лай, и вернуться в Лхасу, не задерживаясь в Калимпонге. Но когда я стал настаивать на поездке в Калимпонг, он вдруг изменил свое мнение. "Индия — свободная страна, в конце концов", — сказал он. "Вы не нарушите этим никаких ее законов". Затем он обещал сделать все необходимые распоряжения для этого визита.

Когда я поехал в Калькутту поездом с небольшим числом сопровождающих меня лиц, был февраль 1957 года. И помню, что по дороге моя мать, не признавая никаких условностей и чувствуя себя совершенно непринужденно, достала маленькую печку и приготовила вкуснейшую "тхугпу" (традиционный тибетский суп с лапшой). После прибытия в столицу Западной Бенгалии мы остановились там на несколько дней, а затем вылетели на север в Багдору, где жаркие просторы Индийской равнины сменяются начинающимися здесь скалистыми отрогами Гималаев. Последний участок пути мы проехали на джипе. Когда приехали в Калимпонг, я остановился в том же самом доме, принадлежащем бутанской семье, в котором останавливался и мой предшественник во время своего бегства в Индию. Они отвели мне ту же самую комнату, в которой жил он. Странным совпадением было попасть в этот дом в таких похожих обстоятельствах. Эта очень дружелюбная семья была семьей бутанского премьер-министра, позднее убитого. У них было три молодых сына, самый младший из которых проявлял большой интерес к гостю. Он заглядывал в мою комнату, как бы проверить, не надо ли мне чего, а затем со смехом скатывался вниз по перилам.

Вскоре после прибытия я встретился с Лукхангвой, моим бывшим премьер-министром, который недавно приехал из Лхасы под предлогом совершения паломничества. Я был очень рад видеть его, хотя мне стало сразу ясно, что он в высшей степени не одобряет моего возвращения домой. Два моих брата, которые тоже приехали в Калимпонг, были согласны с ним и теперь стали пытаться убедить меня остаться. Они втроем также просили Кашаг не разрешать мне возвращаться. Пока братья были в Бодхгайе, они установили контакт с некоторыми сочувствующими индийскими политиками, один из которых — Джая Пракаш Нараян — обещал при ближайшем благоприятном случае поднять голос Индии в защиту свободы Тибета. Мои братья, Лукхангва и некоторые другие считали, что когда это произойдет, Неру будет вынужден поддержать независимость Тибета. Кроме того, Индии совершенно не выгодно, что на ее северной границе находятся китайские войска. Но я не был в этом всем убежден. Я спросил Нгабо Нгаванга Джигмэ (главу той делегации, которую принудили подписать "Соглашение из семнадцати пунктов"), тоже сопровождавшего меня, что он думает. Его совет состоял в том, что был бы смысл остаться в случае, если бы существовала возможность выдвинуть определенный план. Но за неимением ничего конкретного он считает, что нет никакой альтернативы, кроме возвращения.

Я проконсультировался с оракулами. Далай Лама может спрашивать совета у трех основных оракулов. Двое из них, из Нэйчунга и Гадонга, присутствовали здесь. Оба они сказали, что я должен вернуться. Когда во время одной из консультаций вошел Лукхангва, оракул очень рассердился и приказал ему оставаться снаружи. Оракул, казалось, знал, что Лукхангва принял свое решение. Но Лукхангва не обратил на него внимания и сел. Позднее он подошел ко мне и сказал: "Когда люди приходят в отчаяние — они просят совета у богов. А когда боги приходят в отчаяние — они говорят неправду!".

Двое моих братьев были непреклонны в том, что я не должен возвращаться в Тибет. Оба они, как и Лукхангва, были сильными личностями и обладали даром убеждения. Никто из них не мог понять моей нерешительности. Они полагали, что когда само существование тибетского народа находится под угрозой, необходимо противостоять китайцам любым возможным способом. А для этого, считали они, было бы лучше всего, если бы я остался в Индии. Тогда стало бы возможным просить иностранной помощи, которую, как они были уверены, легко получить. По их убеждению, Америка обязательно должна была помочь нам. Хотя в то время не шло речи о вооруженной борьбе против китайцев, братья без моего ведома уже связались с американским

Центральным разведывательным управлением. Несомненно, американцы считали, что имеет смысл оказывать ограниченную помощь тибетским борцам за свободу — не потому, чтобы заботиться о независимости Тибета, но в качестве составной части их всемирной программы по дестабилизации коммунистических правительств. С этой целью они сбрасывали партизанам с самолетов некоторое количество легкого вооружения. Также американцы планировали, чтобы ЦРУ обучило некоторых из них технике ведения партизанской войны, а затем забросило их на парашютах в Тибет. Естественно, мои братья сочли благоразумным сохранить эту информацию в тайне от меня. Они знали, какова была бы моя реакция.

Когда я объяснил, что могу понять логику их доводов, но не могу принять их, Гьело Тхондуп стал проявлять признаки возбуждения. Он был и сейчас остается — самым рьяным патриотом из всех моих братьев. У него сильный характер, его целеустремленность иногда доходит до упрямства. Но у него доброе сердце: так на него сильнее, чем на кого-либо из нас, подействовала кончина нашей матери. Он сильно плакал. Такцер Ринпоче более мягок, чем Гьело Тхондуп, но под его спокойствием и внешней веселостью кроется твердый и непреклонный характер. На него можно положиться в критический момент, но тогда он был весьма раздражен. В конечном счете, им не удалось убедить меня, и я принял решение вернуться в Тибет, чтобы дать китайцам последний шанс выполнить свои обязательства, как советовал мне Неру и в чем заверял меня Чжоу Энь-лай.

Покинув Калимпонг, я был вынужден задержаться в Гангтоке на целый месяц, пока не открылся перевал Натху. Но я совсем не сожалел об этом и воспользовался случаем дать духовные учения местному населению.

Наконец, с тяжелым сердцем я отправился в обратный путь в Лхасу во второй половине марта 1957 года. Я был опечален еще и тем, что в последний момент Лобсан Самтэн принял решение остаться в Индии, поскольку плохо себя чувствовал после недавней операции аппендицита. Когда показалась граница и я попрощался с последними индийскими друзьями, — все они плакали, — я еще больше упал духом. Среди разноцветных тибетских молитвенных флагов развевались по крайней мере дюжина кроваво-красных знамен Китайской Народной Республики. И то, что генерал Дзинь Жао-жень приехал встретить меня, вовсе не было мне утешением. Так как несмотря на то, что он был хорошим и искренним человеком, я мог думать о нем только как о человеке в военной форме.

 

Глава седьмая

Уход в изгнание

Оказавшись на тибетской стороне, я ехал в Лхасу через Дромо, Гьянцзе и Шигацзе. В каждом из этих городов я выступал перед большими собраниями народа, на которые приглашал и тибетцев, и китайских деятелей. Как обычно, я читал небольшую духовную проповедь в сочетании с тем, что мне надо было сказать о мирских вещах. При этом я всячески подчеркивал, что обязанность всех тибетцев быть честными и справедливыми по отношению к китайским властям. Я настаивал на том, что долг каждого исправлять ошибки всякий раз, когда он видит их, независимо от того, кто их совершил. Я также убеждал свой народ строго придерживаться принципов "Соглашения из семнадцати пунктов". Я говорил им о моих беседах с Неру и Чжоу Энь-лаем и о том, как в этом году в первую неделю февраля сам Председатель Мао публично признал, что Тибет еще не готов для реформ. Наконец, я напомнил им о заявлении китайцев о том, что они находятся в Тибете, чтобы помогать тибетцам. Если кто-то из представителей власти отвергает сотрудничество, то он действует вопреки политике Коммунистической партии. Я добавлял, что пусть другие занимаются восхвалением, но мы, согласно собственному указанию Председателя Мао, должны быть самокритичными. При этом присутствующие китайцы чувствовали себя неловко.

Таким образом я пытался заверить народ своей страны, что делаю для них все, что только могу, и предостеречь наших новых иностранных хозяев о том, что отныне все случаи беззаконий будут выявляться без колебаний. Однако на каждой остановке в пути мой вынужденный оптимизм получал новые удары вследствие новостей и сообщений о широко развернувшейся борьбе на востоке. Затем ко мне как-то пришел генерал Тань Куан-сэнь, Политический комиссар, и попросил меня послать своего представителя, чтобы предложить борцам за свободу сложить оружие. Поскольку это отвечало и моему желанию, я согласился и послал одного ламу на переговоры с ними. Но они не согласились, и к тому времени, как я добрался до Лхасы, в апреле 1957 года я уже знал, что во всем Тибете ситуация вышла не только из-под контроля китайцев, но и из-под моего.

В середине лета открытые военные действия шли по всему Кхаму и Амдо. Борцы за свободу, руководимые человеком по имени Гомпо Таши, с каждым днем увеличивали свою численность и совершали все более дерзкие налеты. Китайцы со своей стороны тоже не проявляли сдержанности. Кроме того, что они использовали авиацию для воздушных бомбардировок городов и деревень, весь этот регион подвергался опустошительному артиллерийскому обстрелу. В результате тысячи людей из Кхама и Амдо бежали в Лхасу и разбивали свои лагеря в долине за городом. Они рассказывали такие ужасающие истории, что я не мог поверить им многие годы. Методы, которые использовали китайцы для устрашения населения, были настолько омерзительны, что не укладывались в моем воображении. Я полностью поверил тому, что слышал, только в 1959 году, когда прочитал отчет Международной комиссии юристов: обычным делом были распятие на кресте, вивисекция, вспарывание живота и отрубание конечностей. Использовались также обезглавливание, закапывание живьем, сжигание и забивание до смерти, не говоря уже о том, что людей привязывали к лошадиным хвостам, вешали вниз головой и бросали в ледяную воду со связанными руками и ногами. А чтобы они не кричали: "Да здравствует Далай Лама" на пути к казни, им протыкали языки мясницкими крюками.

Понимая, что надвигается беда, я объявил, что буду готов к своим последним экзаменам во время праздника Монлам в 1959 году, спустя восемнадцать месяцев. Я знал, что должен окончить обучение как можно раньше, не теряя времени. В то же время я очень ждал прибытия в Лхасу Пандита Неру, принявшего мое приглашение (которое любезно подтвердил китайский посол) посетить Тибет в следующем году. Я надеялся, что его присутствие принудило бы китайские власти вести себя цивилизованным образом.

Между тем жизнь в столице во многом оставалась такой, какой она была со времени первого появления китайцев шесть лет назад, хотя сами они стали значительно более агрессивными. Теперь генералы приходили ко мне только вооруженными. Но они не носили свои пистолеты открыто, а прятали их под одеждой. Поэтому, когда они садились, то были вынуждены принимать крайне неудобную позу, и все равно ствол оказывался очень заметен. Когда они говорили, то продолжали давать мне обычные заверения, но лица выдавали их, принимая цвет редиски.

Подготовительный Комитет также продолжал регулярно собираться, чтобы обсуждать бессмысленные поправки. Просто удивительно, как далеко пошли китайские власти в том, чтобы обеспечить себе фасад, за которым они могли совершать гнусные дела по всей стране. Я чувствовал, что если уйду в отставку (а я действительно это обдумывал) или прямо выступлю против китайцев, последствия будут самые опустошительные. Я не мог позволить, чтобы Лхаса и те области Тибета, которые пока еще не были охвачены кровопролитием, подверглись подобной участи. На востоке было уже по крайней мере 150000 хорошо обученных китайских солдат с отработанной техникой ведения боя, которым могли быть противопоставлены лишь неорганизованные группы всадников и горных бойцов. Чем больше я думал о будущем, тем меньше у меня оставалось надежд. Казалось, что бы ни делал я или кто-либо из моих соотечественников, рано или поздно Тибет превратится в вассальный штат новой Китайской Империи, лишенный всяких религиозных и культурных свобод, не говоря уже о свободе слова.

В Норбулингке, где я теперь жил постоянно, также во многом все оставалось по-прежнему. Тысячи позолоченных Будд, которые стояли в отблесках мягкого света бесчисленных масляных светильников, были острым напоминанием о том, что мы живем в мире Непостоянства и Иллюзии. Мое расписание сохранялось во многом таким же, что и всегда, хотя теперь я вставал раньше, обычно до пяти часов, чтобы молиться и изучать тексты самостоятельно в первой половине утра. Позднее приходил один из моих наставников, чтобы обсудить тексты, которые я читал. Затем к нам присоединялся ценшап (которых было теперь четверо), и я проводил большую часть дня в диспуте — потому что таким способом я должен был экзаменоваться. И, как обычно, в определенные дни я возглавлял проведение пуджи (церемонии подношения) в одном из многих молитвенных помещений дворца.

Однако, сама Лхаса очень заметно изменилась с тех пор, как произошло вторжение китайцев. Для размещения коммунистических деятелей и их подчиненных вырос целый новый район. Уже просматривались черты современного китайского города, который однажды поглотит древнюю столицу. Китайцы построили больницу и новую школу — хотя, к сожалению, должен сказать, что тибетскому населению от них было мало пользы — и несколько новых казарм. Кроме того, ввиду ухудшающейся ситуации военные начали копать траншеи вокруг своих кварталов и укреплять их мешками с песком. И теперь, когда они выходили наружу, то делали это только колонной, хотя раньше чувствовали себя в достаточной безопасности, если ходили парами (но никогда не по одиночке). Но я мало контактировал с этим миром, и большая часть моей информации происходила из мрачных докладов моих уборщиков и различных чиновников.

Весной 1958 года я переехал в новый дворец в Норбулингке, так как существовала традиция, по которой каждый последующий Далай Лама закладывал, свое собственное здание в "Драгоценном Парке". Подобно другим домам мой собственный был совсем небольшим и предназначался для использования не более, чем в качестве моего личного жилого помещения. Однако что его все-таки отличало, это современные удобства и устройства, которыми он был оборудован. У меня появилась современная железная кровать вместо старого деревянного ящика, ванная с водопроводом и канализацией. Были установлены также батареи водяного отопления, но, к сожалению, мое пребывание в Норбулингке оказалось прервано прежде, чем оно стало работать должным образом. Везде было проведено электрическое освещение, на обоих этажах. В моей комнате для приемов имелись кресла и столы вместо традиционных тибетских подушек (для удобства иностранных посетителей), а также большой радиоприемник, насколько я помню, подарок индийского правительства. Это был очень хороший дом. Снаружи располагался небольшой пруд и красивые альпийские горки, а также сад, за посадкой которого я следил лично. В Лхасе все росло хорошо, и вскоре он ярко зазеленел. В общем, я был очень счастлив здесь, но недолго.

Вооруженная борьба, охватившая Кхам и Амдо, а теперь и Центральный Тибет, продолжала набирать силу. К началу лета несколько десятков тысяч борцов за свободу объединили отряды и совершали теперь рейды все ближе и ближе к Лхасе несмотря на свое скудное обеспечение амуницией и легким оружием. Кое-что из этого было захвачено у китайцев, кое-что получено в результате налета на тибетский правительственный склад амуниции около Ташилхунло, а небольшая часть оказалась материализовавшейся в должное время любезностью ЦРУ, но все же они были безнадежно плохо экипированы.

Когда я ушел в изгнание, то услышал рассказ о том, как сбрасывались в Тибет с самолетов оружие и деньги. Однако эти вылеты принесли чуть ли не больше вреда тибетцам, чем китайским вооруженным силам. Вследствие того, что американцы вовсе не желали, чтобы стало известно, откуда исходит помощь, они побеспокоились о том, чтобы не снабжать тибетцев оружием, произведенным в США. Вместо него они сбросили только несколько плохо сделанных базук и небольшое количество старых британских винтовок, некогда бывших в ходу по всей Индии и Пакистану, и поэтому в случае захвата их происхождение не могло быть определено. Однако повреждения, которые они получили при сбрасывании с самолета, делали их почти бесполезными.

Естественно, я никогда не видел ни единого сражения, но в семидесятых годах старый лама, который недавно бежал из Тибета, рассказал о том, как однажды наблюдал из своей кельи, расположенной высоко в горах в отдаленной части Амдо, одну стычку. Небольшой отряд из шести всадников атаковал лагерь НОАК, который превышал их силы в сотни раз, прямо возле излучины реки. Результатом был полный хаос. Китайцы впали в панику и начали, ничего не соображая, стрелять во всех направлениях, убив много собственных солдат. Между тем эти всадники, которые ушли, переправились через реку, вернулись назад, приблизившись с другой стороны, и снова атаковали с фланга, а затем скрылись в горах. Мне было очень приятно слышать о такой храбрости.

Неизбежный момент наступил, наконец, во второй половине 1958 года, когда члены "Чуши Гангдруг", союза борцов за свободу, окружили крупный гарнизон в Цетханге, не далее чем в двух днях пути от стен самой Лхасы. В это время все чаще и чаще я начал лицезреть генерала Тан Куан-сэня. Он выглядел как крестьянин, у него были желтые зубы и коротко остриженные волосы. Теперь он стал приходить почти каждую неделю в сопровождении чрезвычайно заносчивого переводчика для того, чтобы убеждать, улещать и оскорблять меня. Раньше эти визиты были не чаще, чем раз в месяц. В результате мне опротивела новая комната для приемов в Норбулингке. Сам ее воздух был насыщен той напряженностью, которая сопровождала наши беседы, и я стал бояться ходить туда.

Для начала генерал потребовал, чтобы я мобилизовал тибетскую армию против "бунтовщиков". Он сказал, что мой долг сделать это, и пришел в ярость, когда я высказал, что если так сделаю, он может быть уверен, солдаты воспримут это как удобный случай перейти на сторону борцов за свободу. После этого он только бранился на неблагодарность тибетцев и высказывался в том духе, что все это для нас плохо кончится. Наконец генерал назвал Такцера Ринпоче и Гьело Тхондупа, а также нескольких моих бывших сотрудников (все они были за пределами страны) преступниками и приказал мне лишить их тибетского гражданства. Что я и сделал, полагая, что, во-первых, они находятся за границей и поэтому в безопасности, а, во-вторых, что в данное время лучше согласиться, чем провоцировать китайцев на открытую конфронтацию с самой Лхасой. Я хотел избежать этого почти любыми средствами. Я понимал, что если в борьбу включится население Лхасы, то не будет никакой надежды на восстановление мира.

Между тем борцы за свободу совершенно не были склонны к компромиссу. Они даже пытались заручиться моей поддержкой своих действий. Увы, я не мог поддержать их, несмотря на то, что как человек молодой и патриот к тому же, я был склонен тогда к этому. У меня вес еще оставалась надежда на приближающийся визит Неру, но в последний момент китайские власти отменили его. Генерал Тань Куан-сэнь заявил, что не может гарантировать безопасности индийского премьер-министра, и приглашение должно быть снято. Я понял, что это катастрофа.

В конце лета 1958 года я поехал в монастырь Дрейпунг и затем в монастырь Сера для того, чтобы пройти первую часть моего последнего монашеского экзамена. Она заключалась в продолжающемся несколько дней диспуте с самыми выдающимися учеными этих двух центров буддийской образованности. Первый день в Дрейпунге начался с чудесного гармоничного пения нескольких тысяч монахов в зале публичных собраний. Они пели хвалу Будде, его святым и последователям (многие из которых были индийскими мудрецами и учителями), и я растрогался до слез.

Перед тем как покинуть Дрейпунг, я совершил восхождение, как положено по традиции, на вершину самой высокой горы позади этого монастыря, с которой можно обозревать окрестности буквально на сотни миль. Она так высока, что даже для тибетцев здесь была опасность горной болезни, — но не слишком высока для красивых птиц, которые гнездятся высоко над плоскогорьем, и для обилия диких цветов, которые по-тибетски называются "упел". Эти живописные цветы были светло-голубыми, высокими и имели колючки, а по форме напоминали дельфиниум.

К сожалению, радость всей этой панорамы омрачалась тем фактором, что в горах для моей охраны необходимо было расставить тибетских солдат, потому что как раз напротив Дрейпунга располагался китайский гарнизон, окруженный заграждением из колючей проволоки и бункерами, откуда каждый день доносился шум тренировочной стрельбы из легкого оружия и артиллерии.

Вернувшись в Лхасу после окончания экзамена, я узнал, что пока все было хорошо. Один из настоятелей, самый ученый монах по имени Пэма Гьелцен, сказал, что если бы у меня была такая же возможность учиться, как у рядового монаха, то мое выступление на диспуте стало бы совершенно непревзойденным. Так что я был очень счастлив, что такой ленивый студент все-таки не опозорился.

Попав обратно в столицу после этого краткого периода нормальной жизни, я заметил, что обстановка значительно ухудшилась со времени моего отъезда. В Лхасу прибыли еще тысячи беженцев, спасающихся от жестокости китайцев, и разбили лагерь в ее окрестностях. К этому времени тибетское население города уже, наверное, почти удвоилось. Но все еще продолжалось тревожное затишье, и фактически никаких стычек не было. Тем не менее, когда осенью я поехал в Гандэн, чтобы продолжить свое участие в диспутах, некоторые из советчиков побуждали меня воспользоваться удобным случаем отправиться на юг, где большая часть территории была в руках "защитников Дхармы Будды". Предварительный план состоял в том, что я должен был затем отвергнуть "Соглашение из семнадцати пунктов" и восстановить свое правительство как законную власть в Тибете. Я хорошо обдумал их предложение, но снова вынужден был прийти к выводу, что ничего положительного я этим не достиг бы. Такая декларация только спровоцировала бы китайцев на проведение наступления по всем фронтам.

Поэтому я вернулся в Лхасу, чтобы продолжать в течение долгих холодных зимних месяцев свои занятия. Мне оставался один заключительный экзамен во время праздника Монлам в начале следующего года. Но трудно было сосредоточиться на работе. Почти каждый день я слышал новые сообщения о произволе, творимом китайцами по отношению к мирному населению. Иногда были благоприятные для Тибета новости, но это не успокаивало меня. Только мысли об ответственности за жизнь шести миллионов тибетцев заставляли меня держаться. И еще моя вера. Каждый день рано утром, когда я садился молиться в своей комнате перед древним алтарем, заставленным скульптурными изображениями, молчаливо благословляющими меня, я глубоко сосредоточивался на развитии сострадания ко всем живым существам. Я постоянно напоминал себе утверждение Будды о том, что наш враг есть в некотором смысле наш самый большой учитель. И хотя иногда трудно было так думать, я в действительности никогда не сомневался, что так оно и есть.

Наконец пришел Новый год, и я переселился из Норбулингки в Джокханг, чтобы принять участие в празднике Монлам, после которого должен был состояться мой последний экзамен. Как раз перед этим я принял генерала Чжана Дзинь-у, который пришел по своему обыкновению с новогодним посланием. Он также объявил о прибытии в Лхасу новой танцевальной труппы из Китая. Интересно ли мне будет посмотреть их? — Я ответил: "Да, интересно". Тогда генерал сообщил, что они могут дать представление где угодно, но поскольку в китайском военном штабе имеется подходящая сцена с рампой, то, может быть, лучше, если бы я смог прийти туда. В Норбулингке, действительно, не было подобных условий, поэтому я сказал, что с радостью приду.

Когда я прибыл в Джокханг, то заметил, как и ожидал, что людей собралось вокруг храма больше, чем когда-либо. Кроме мирян, прибывших из самых отдаленных областей Тибета, в огромной толпе было тысяч двадцать пять-тридцать монахов.

Каждый день беспрерывным потоком шли верующие, совершающие почтительный обход по большому и малому кругу: "Бархор" и "Лингхор". Одни шли с молитвенными барабанами в руках, произнося нараспев священные слова "Ом Мани Падме Хум", ставшие нашей почти национальной мантрой. Другие молча прикладывали сложенные ладони ко лбу, горлу и сердцу, а затем простирались во весь рост на земле. Базарная площадь напротив храма также до отказа была заполнена народом: там были женщины в длинных до земли одеждах, которые украшали разноцветные фартуки; бойкие кхампинцы с длинными волосами, перевязанными ярко-красным шнуром, и с винтовками, переброшенными через плечо; морщинистые кочевники с гор; вездесущие радостно возбужденные дети.

Никогда я еще не видел такой суматохи, как эта, которая открылась, когда я выглянул из-за занавески в окне моей комнаты. Только в этом году стояла такая атмосфера напряженного ожидания, что даже я в моей изоляции не мог ее не заметить. Казалось, будто все знали, что вот-вот должно произойти что-то очень серьезное.

Вскоре после того, как церемония Монлама завершилась (она включала в себя долгое чтение ритуальных текстов), без предупреждения пожаловали двое младших чиновников-китайцев и напомнили о приглашении генерала Чжана Дзинь-у посмотреть танцевальное представление. Они спросили меня также о дате, когда я смогу присутствовать на нем. Я ответил, что хотел бы пойти на представление, когда закончится праздник. Но в тот момент мне нужно было думать о куда более важных вещах, а именно о предстоявшем вскоре заключительном экзамене.

В ночь перед экзаменом я погрузился в молитву, ощущая при этом как никогда глубоко всю ту безмерную, вызывающую благоговейный трепет ответственность, которую влекло за собою мое положение. На следующее утро я предстал перед аудиторией, состоявшей из многих тысяч людей, чтобы участвовать в диспуте. До полудня объектом диспута были логика и эпистемология, а моими оппонентами являлись такие же выпускники, как и я сам. В середине дня предметами диспута были Мадхьямика и Праджняпарамита, а участниками были тоже выпускники. Затем вечером на меня обрушили все пять главных предметов, и на этот раз оппонентами являлись уже получившие ученые степени, все значительно старше меня по возрасту и гораздо более опытные.

Наконец примерно в семь часов вечера все было кончено. Я чувствовал себя совершенно измученным — но испытывал чувство облегчения и радости, оттого что весь состав судей единодушно признал: я достоин получить свою степень, а с ней и титул "геше", или — доктора буддийских наук.

5-го марта я отправился из Джокханга в Норбулингку, как обычно, в сопровождении величественной процессии. В последний раз все великолепие более чем тысячелетней беспрерывной традиции проходило перед глазами. Моя личная охрана, одетая в яркую, многоцветную церемониальную форму, окружала паланкин, в котором я сидел, а за ними располагались члены Кашага и аристократы Лхасы, пышно разодетые в шелковые ниспадающие наряды, их лошади шли важной поступью, как будто знали, что их удила сделаны из золота. Затем выступали самые выдающиеся настоятели монастырей и ламы страны, одни из них выглядели исхудавшими, аскетичными, другие были больше похожи на преуспевающих купцов, чем на достигших высоких степеней духовных мастеров, кем они были в действительности.

В довершение всего, по сторонам дороги стояли тысячи и тысячи горожан, нетерпеливые зрители заполняли ее на всем четырехмильном протяжении, от одного здания до другого. Не было только китайцев, которые впервые со времени прибытия в Лхасу не сочли нужным послать свою группу. Это никак не способствовало спокойствию ни моей личной охраны, ни армии. Представители армии послали солдат в ближайшие горы, под предлогом "охраны" меня от борцов за свободу. Но в действительности они имели в виду совсем другого врага. И моя личная охрана боялась того же. Несколько человек из личной охраны откровенно определили свою позицию и держали скорострельный пулемет направленным на китайский военный штаб.

Только через два дня китайские власти снова сделали запрос. Они желали знать определенно, когда я буду свободен, чтобы присутствовать на театральном представлении. Я ответил, что для меня подходит 10 марта. Еще через два дня, за день до представления, какой-то китаец вызвал к себе домой Кусун депона, начальника моей личной охраны, сказав, что имеется приказ доставить его в штаб бригадира Фу, военного советника, для получения инструкций по обеспечению моего визита следующим вечером.

Бригадир начал с того, что китайские власти хотят, чтобы мы обошлись без обычных формальностей и церемоний, сопровождающих мои визиты. Он настаивал особенно на том, чтобы меня не сопровождал ни один тибетский солдат; если уж так необходимо, то только два-три невооруженных члена личной охраны. Он добавил, что желательно, чтобы все событие было проведено в обстановке абсолютной секретности. Все эти требования казались странными, и потом мы долго обсуждали их с моими советниками. Тем не менее, все согласились, что я не могу отказаться, не нанеся серьезного урона всей дипломатии, а это могло бы иметь самые негативные последствия. Поэтому я дал согласие поехать, не привлекая никакого внимания и взяв с собой только несколько членов охраны. Тэнзин Чойгьел, мой младший брат, тоже получил приглашение. К тому времени он учился в монастыре Дрейпунг, поэтому ему предстояло ехать самостоятельно. Между тем было сообщено, что на следующий день движение транспорта к китайским штабам в окрестностях каменного моста, проложенного через прилегающую к реке территорию, будет ограничено.

Конечно же, было совершенно невозможно сохранить в тайне мое передвижение, и сам факт, что китайцы хотят сделать это, произвел сильное впечатление на тибетцев, которые уже и так крайне беспокоились за мою безопасность. Эта новость распространилась, как огонь по сухой траве.

Результат был катастрофический. На следующее утро после молитв и завтрака я вышел на свежий утренний воздух, чтобы пройтись по саду, и вдруг услышал встревожившие меня отдаленные крики. Я поспешил внутрь и дал указание нескольким слугам выяснить, что это за шум вокруг. Вернувшись, они объяснили, что народ вышел из Лхасы и направляется в нашу сторону. Народ решил прийти, чтобы защитить меня от китайцев. Все утро число людей возрастало. Некоторые сходились в группы у каждого входа в Драгоценный Парк, другие стали окружать его. К полудню собралось, наверное, тысяч тридцать людей. В течение утра три члена Кашага никак не могли пробиться через толпу у главного входа. Люди проявляли враждебность к каждому, кого они считали виновными в сотрудничестве с китайцами. Один государственный деятель, вместе с которым в автомобиле находился его телохранитель, получил удар камнем и был тяжело ранен, потому что люди приняли его за предателя. Они ошибались. (В восьмидесятые годы его сын, который был членом делегации, принужденной подписать "Соглашение из семнадцати пунктов", приехал в Индию, где написал подробный отчет о том, что в действительности произошло). Но позднее кто-то был действительно убит.

Эта новость привела меня в ужас. Надо было что-то делать, чтобы разрядить обстановку. По доносившимся голосам показалось, что толпа в порыве гнева может даже попытаться атаковать китайский гарнизон. Народ тут же выбрал из своих рядов несколько лидеров, раздавались выкрики, призывающие китайцев оставить Тибет тибетцам. Я молился о том, чтобы все успокоилось. В то же самое время я понимал, что, каковы бы ни были мои личные чувства, не может быть и речи о том, чтобы поехать этим вечером в китайский штаб. Поэтому гофмейстер позвонил по телефону, чтобы передать мои сожаления по этому поводу, добавив по моему указанию, что я надеюсь на скорое восстановление нормальной обстановки и что толпу можно убедить разойтись.

Однако толпа у ворот Норбулингки и не собиралась трогаться с места. Как считал народ и их лидеры, жизни Далай Ламы грозила опасность со стороны китайцев, и они не должны уходить, пока я не дам личных заверений в том, что не поеду этим вечером в китайский военный штаб. Я передал такие заверения через одного моего сотрудника. Но этого оказалось недостаточно. Затем они стали требовать, чтобы я никогда не ездил в район расположения китайцев. Я опять дал свои заверения, после чего большинство лидеров ушли и направились в город, где были продолжены демонстрации; но многие люди остались у Норбулингки. К несчастью, они не понимали, что их продолжающееся присутствие представляет гораздо большую угрозу, чем их уход.

В тот же день я послал трех занимавших самые высокие посты министров, чтобы встретиться с генералом Тань Куан-сэнем. Когда они наконец добрались до его штаба, оказалось, что там уже находился Нгабо Нгаванг Джигмэ. Сначала китайцы были вежливы. Но когда появился генерал, он почти не скрывал своей ярости. Он и еще два других высших офицера в течение нескольких часов обрушивали на тибетцев поток слов о вероломстве "империалистических мятежников", добавив обвинение в адрес тибетского правительства в том, что оно тайно организует агитацию против китайских властей. Кроме того, оно игнорирует приказы китайских руководителей и отказывается разоружить "мятежников" в Лхасе. Теперь они могут быть уверены, что будут приняты крутые меры, чтобы сокрушить эту оппозицию.

Когда в тот же вечер в комнате для приемов министры доложили мне обо всем, я понял, что китайцы поставили ультиматум. Тем временем примерно в шесть часов около семидесяти младших сотрудников правительства вместе с оставшимися народными лидерами и членами моей личной охраны провели митинг у Драгоценного Парка и одобрили декларацию, отвергающую "Соглашение из семнадцати пунктов", добавив к этому, что Тибет больше не признает власть Китая. Когда я услышал об этом, то передал им, что долг лидеров состоит в том, чтобы уменьшить существующее напряжение, а не обострять его. Но мой совет, казалось, пропустили мимо ушей.

Позже в тот же вечер пришло письмо от генерала Тань Куан-сэня, в котором предлагалось в подозрительно мягких тонах, чтобы я в целях собственной безопасности переселился в его штаб. Меня изумила такая его наглость. Нельзя было и думать сделать что-либо подобное. Однако, для того, чтобы попытаться выиграть время, я написал ему, не выразив прямого отказа.

На следующий день, 11 марта, лидеры толпы объявили правительству, что они выставят караул у правительственного здания, которое находилось внутри внешней ограды Норбулингки. Это должно было помешать министрам покинуть территорию дворца. Они опасались, что если не будут сами контролировать события, китайские власти могут принудить правительство пойти на компромисс. В свою очередь, Кашаг провел встречу с этими лидерами и попросил их прекратить демонстрацию, так как она грозила перерасти в открытую конфронтацию.

Сначала лидеры проявили, готовность слушать, но затем от генерала Тань Куан-сэня пришло еще два письма. Одно из них было адресовано мне, другое Кашагу. Что касается первого из них, то оно походило на предыдущее, и я ответил на него опять вежливо, соглашаясь с тем, что в толпе действительно находятся опасные элементы, которые пытаются подорвать отношения между Китаем и Тибетом. Я согласился также, что было бы неплохо, если бы я для собственной безопасности перебрался в его штаб. (Но это опять было неосуществимо).

В своем другом письме генерал приказывал министрам дать указание толпе разобрать баррикады, воздвигнутые на дороге за Лхасой, ведущей в Китай. К несчастью, это имело пагубные последствия. Лидерам толпы показалось, будто своим пожеланием убрать баррикады китайцы явно давали понять, что они планируют ввести подкрепления, которые будут использованы для нападения на Далай Ламу. Последовал отказ разбирать баррикады.

Услышав это, я решил, что должен сам поговорить с этими людьми. Я объявил им, что если народ не уйдет отсюда как можно скорее, то существует опасность, что китайские войска прибегнут к силе, чтобы разогнать толпу. Очевидно, моя настоятельная просьба была частично принята во внимание, так как после этого лидеры объявили, что перейдут в Шол, деревню у подножия Поталы, где впоследствии было проведено много гневных демонстраций. Но большинство людей осталось у Норбулингки.

Примерно на этом этапе я стал советоваться с оракулом из Нэйчунга, которого поспешно вызвали. Остаться ли мне или попытаться бежать? Что я должен делать? Оракул дал понять, что я должен остаться и продолжать открытый диалог с китайцами. На этот раз я не был уверен, что это наилучший вариант. Я помнил замечание Лукхангвы, что боги лгут, когда впадают в отчаяние, и поэтому провел все послеполуденное время, совершая ритуал "Мо" — другой вид гадания. Результат был тот же.

Следующий день прошел, как в зловещем тумане. Я стал получать сообщения о том, что китайцы начали стягивать войска, а настроение толпы сделалось почти истерическим. Я посоветовался с оракулом во второй раз, но его совет оставался тем же самым. Затем, 16-го марта, я получил третье и последнее письмо от генерала с сопроводительной запиской от Нгабо. Письмо генерала во многом повторяло то, что содержалось в последних двух письмах. Письмо Нгабо, наоборот, подтверждало то, о чем я и все другие только смутно догадывались, а именно, что китайцы планируют использовать против народа войска и подвергнуть Норбулингку артиллерийскому обстрелу. Он хотел, чтобы я обозначил на карте, где буду находиться — чтобы артиллеристы могли получить указание не подвергать обстрелу те здания, которые я укажу. В этот момент открылся весь ужас нашего положения. Была в опасности не только моя жизнь, теперь, по-видимому, были обречены на смерть тысячи и тысячи моих соотечественников. Если б только их можно было убедить разойтись по домам! Несомненно, они понимали, что продемонстрировали китайцам всю силу своих чувств. Но им было мало этого. Они испытывали такую ярость против незваных гостей с их жестокими порядками, что ничто не могло сдвинуть их с места. Они собирались остаться до конца и умереть, защищая своего Драгоценного Покровителя.

Я заставил себя ответить Нгабо и генералу Таню, написав что-то насчет того, что встревожен позорным поведением реакционных элементов среди населения Лхасы. Я заверил их, что по-прежнему одобряю предложение перейти под защиту китайского штаба, но что в данный момент это очень трудно; и я надеюсь, что они также наберутся терпения дождаться окончания беспорядков. Только бы выиграть время! В конце концов, толпа не может оставаться на одном месте до бесконечности. Я позаботился о том, чтобы не сообщать, где нахожусь, в надежде, что отсутствие этой информации послужит причиной неопределенности и промедления.

Отправив эти письма, я не знал, как поступить дальше. На следующий день я снова попросил консультации у оракула. К моему удивлению, он воскликнул: "Иди! Иди! Сегодня вечером!" Медиум, продолжая находиться в трансе, пошатываясь, прошел вперед и, схватив бумагу и ручку, записал довольно ясно и четко тот путь, которым я должен идти из Норбулингки до последнего тибетского города на индийской границе. Направление было неожиданным. Сделав это, медиум, молодой монах по имени Лобсанг Джигмэ потерял сознание, что было знаком ухода Дорже Дракдэна из его тела. Как раз вслед за этим, как бы подтверждая указание оракула, в болоте у северных ворот Драгоценного Парка разорвались две мины, выпущенные из миномета.

Оглядываясь на это событие по прошествии более чем тридцати одного года, теперь я испытываю уверенность: Дорже Дракдэн всегда знал, что я должен покинуть Лхасу 17-го числа, но не говорил этого, чтобы предсказание не стало известно другим. Если не строить планов, то никто о них и не узнает.

Однако я не стал тут же готовиться к бегству. Сначала я хотел получить подтверждение предсказанию оракула, проведя ритуал "Мо" еще раз. Ответ оказался тот же, но шансы успешно прорваться были, казалось, ужасно малы. Не только толпа не пропускала никого на территорию и с территории дворца, не допросив и не обыскав его сначала, но и китайцы, как это было видно из письма Нгабо, уже учитывали возможность моей попытки к бегству. Они наверняка приняли меры предосторожности. Но советы свыше совпадали с моим собственным рассуждением: я был убежден, что мой уход из дворца — единственный способ заставить толпу разойтись. Если меня во дворце не будет, то и у людей исчезнет причина к тому, чтобы оставаться здесь. Поэтому я решил принять совет оракула.

Так как ситуация была отчаянной, я понимал, что должен посвятить в свои планы как можно меньше людей, и сначала информировать только моего гофмейстера и "Чикьяб Кенпо". Они взяли на себя подготовку группы к бегству из дворца этой ночью, но так, чтобы никому не стало известно, кто будет среди них. Когда мы обсуждали, как приступить к этому делу, то определили также состав группы беглецов. Я брал с собой только моих ближайших советников, включая двух наставников, и тех членов семьи, которые находились здесь.

Позднее в тот же день мои наставники и четыре члена Кашага покинули дворец, спрятавшись под брезентом в кузове грузовика; вечером моя мать, Тэнзин-Чойгьел и Церинг Долма, переодевшись, чтобы не быть узнанными, вышли под предлогом того, что они идут в женский монастырь на южном берегу реки Кьичу. Затем я вызвал народных лидеров и рассказал им о своем плане, подчеркнув, что нужно действовать не только сообща (что, я знал, было гарантировано), но также абсолютно тайно. Я был уверен, что у китайцев среди толпы были свои шпионы. Когда эти люди ушли, я написал им письмо, в котором объяснял причины своего ухода и просил их не открывать огонь, если только не возникнет необходимость самообороны, и выражал надежду, что они передадут содержание этого письма народу. Оно должно было быть оглашено на следующий день.

Когда наступили сумерки, я пошел последний раз в храм, посвященный Махакале, моему личному божеству-хранителю. Я вошел в комнату через тяжелую скрипучую дверь и на мгновение остановился, чтобы всмотреться в то, что увидел перед собой. У подножия большой статуи Охранителя сидело несколько монахов, читавших нараспев молитвы. В этой комнате не было электрического света, она освещалась только десятками жертвенных масляных светильников, золотых и серебряных, которые стояли рядами. Стены покрывали многочисленные фрески. На блюде перед алтарем лежала небольшая порция цампы — жертвоприношение. Один служитель, его лицо было наполовину в тени, склонился над большим сосудом, из которого он разливал масло по светильникам. Никто не взглянул на меня, хотя я знал, что мое присутствие должно было быть замечено. В подтверждение этого один из монахов поднял свои музыкальные тарелки, а другой поднес к губам раковину и издал протяжный печальный звук. Первый монах ударил в тарелки, и они зазвенели. Их звучание действовало успокоительно.

Я выступил вперед и поднес божеству "ката", длинный кусок белого шелка. Это традиционный тибетский жест при прощании; он обозначает не только жертвоприношение, но и намерение вернуться. На мгновение я застыл в безмолвной молитве. Теперь монахи могли понять, что я ухожу, но я был уверен в их молчании. Прежде, чем выйти из комнаты, я присел на несколько минут и прочитал сутры Будды, остановившись на той, где говорилось, что нужно "развивать в себе веру и мужество".

Выйдя, я попросил кого-то притушить свет во всей остальной части здания, а потом спустился по лестнице вниз. Там оказалась одна из моих собак, я погладил ее и порадовался, что она никогда не была слишком привязана ко мне — наше расставание не было трудным. Намного больше я был опечален тем, что оставлял здесь свою личную охрану и уборщиков. Затем я вышел на свежий мартовский воздух. У главного входа находилась лестничная площадка, от которой в обе стороны расходились ступеньки, спускавшиеся до земли. Я пошел вокруг этой площадки и остановился на противоположной от двери стороне, чтобы мысленно представить себе благополучное прибытие в Индию. Вернувшись по кругу к двери, я мысленно представил возвращение в Тибет.

За несколько минут до десяти часов, одетый в непривычные брюки и длинное черное пальто, я перебросил через правое плечо винтовку и обернул старинную танку, принадлежавшую Второму Далай Ламе, вокруг левой руки. Затем, сунув свои очки в карман, я вышел наружу. Мне было очень страшно. Два солдата встретили меня и молча проводили до ворот во внутренней стене, где ко мне подошел Кусун депон. Вместе с ними я ощупью пробрался через парк, не видя абсолютно ничего. Когда мы дошли до наружной стены, нас встретил Чикьяб Кенпо, который, как я мог только догадываться, был вооружен мечом. Он обратился ко мне негромким успокаивающим голосом, чтобы я держался во что бы то ни стало возле него. Проходя через ворота, он решительно объявил собравшимся там людям, что совершает обход по расписанию. После этого нам разрешили пройти. Больше не было произнесено ни слова.

Я ощущал присутствие большой массы людей, так как иногда наталкивался на кого-нибудь, но никто не обращал на нас никакого внимания, и через несколько минут мы снова были одни. Мы успешно проделали свой путь через толпу, но теперь могли иметь дело уже с китайцами. Мысль быть схваченным страшила меня. Впервые в жизни я по-настоящему боялся — не столько за себя, сколько за миллионы людей, которые возлагали на меня свои надежды. Если меня схватят, все будет потеряно. Была еще некоторая опасность того, что борцы за свободу, не зная что происходит, примут нас за китайских солдат.

Первым препятствием на нашем пути явился приток реки Кьичу, на который я часто бегал ребенком, пока Татхаг Ринпоче не запретил мне это делать. Переходить его надо было по выступающим камням, которые мне оказалось очень трудно разглядеть без очков, и не раз я лишь чудом не оказывался в воде. Затем наш путь лежал к берегу самой реки Кьичу. Недалеко от берега повстречалась большая группа людей. Гофмейстер обменялся краткими фразами с их вожаками, и мы вышли к реке. Несколько кожаных лодок ждали нас, и при них небольшая группа лодочников.

Переправа прошла спокойно, хотя я и был уверен, что каждый всплеск весел обрушит на нас пулеметную очередь. В то время в Лхасе и вокруг нее находился не один десяток тысяч солдат НОАК, и они, несомненно, патрулировали местность. На другой стороне реки нас встретил отряд борцов за свободу, поджидавших там с несколькими пони. Здесь к нам также присоединились моя мать, брат, сестра и наставники. Затем подождали моих министров, которые должны были прибыть и пополнить нашу группу позже. Ожидая, мы воспользовались возможностью обменяться, очень тихим шепотом, замечаниями о чудовищном поведении китайцев, которое вынудило нас отправиться в этот путь. Я опять надел свои очки — больше не мог выносить эту незрячесть — но сразу же пожалел об этом, потому что теперь я мог различить лучи фонариков часовых НОАК, охраняющих гарнизон, расположенный всего в нескольких сотнях ярдов от того места, где мы находились. К счастью, луну закрывали низкие облака, и видимость была плохая.

Как только прибыли все остальные, мы пошли по направлению к горе и перевалу, называемому Чела, который отделяет долину Лхасы от долины Цангпо. Около трех часов утра мы остановились в простом крестьянском доме, первом из тех многих, что давали нам приют в течение последующих нескольких недель. Но мы не задерживались там и вскоре вышли, чтобы продолжить переход к перевалу, которого достигли около восьми часов. Рассвет застиг нас почти у самого перевала, и мы с изумлением увидели плоды нашей спешки: пони и их сбруя совершенно не соответствовали всадникам. Так как монастырь, который дал животных, не должен был почти ничего знать, и к тому же было темно, то на самых лучших пони оказались самые плохие седла, и дали их не тем людям, в то время как на самых старых и страшных мулах были прекрасная сбруя, и на них ехали самые важные лица!

На вершине перевала (Чела означает Песчаный Перевал) на высоте 16 тысяч футов погонщик, который вел моего пони, остановился и повернул его назад, сказав, что это последняя возможность на нашем пути увидеть Лхасу. С этой высоты древний город казался таким же безмятежным, как и всегда. Несколько минут я молился, а затем спешился и спустился пешком по песчаному склону, который дал название этому месту. Мы опять передохнули и тронулись к берегам Цангпо, прибыв к цели незадолго до полудня. Здесь была единственная переправа, и мы надеялись, что НОАК не опередит нас. Никого не было.

На противоположной стороне мы остановились в одной маленькой деревушке, обитатели которой вышли приветствовать меня, многие плакали. Теперь мы находились на окраине самой труднодоступной части Тибета: в этом регионе существует всего несколько удаленных друг от друга поселений. Именно этот район принадлежал борцам за свободу. Мы знали, что начиная отсюда нас невидимо окружают сотни партизан, которые были предупреждены о нашем скором прибытии и в задачу которых входило охранять нас во время пути.

Китайцам было бы трудно преследовать нас, но если бы у них была информация о нашем местонахождении, то они могли вычислить наш предполагаемый путь и стянуть силы, чтобы попытаться перехватить нас. Поэтому для нашей непосредственной охраны был собран эскорт, состоявший почти из трехсот пятидесяти тибетских солдат и еще около пятидесяти добровольцев. Сама группа беженцев к этому времени возросла почти до ста человек.

Почти все кроме меня были вооружены с головы до ног, даже такие люди, как мой личный повар, который имел при себе огромную базуку и носил пояс с ее смертоносными гранатами. Он был одним из молодых людей, обученных ЦРУ. Ему так хотелось использовать свое внушительное и грозное оружие, что один раз он залег и сделал несколько выстрелов по чему-то, напоминающему, по его мнению, позицию врага. Но чтобы перезарядить базуку, потребовалось так много времени, что я был уверен: реальный враг быстро разделался бы с ним. В общем, вооружение не внушало доверия.

В группе находился еще один агент ЦРУ — радист, который, очевидно, поддерживал связь со своим центром во время всего пути. Я до сего дня не знаю точно, кому он адресовал свои передачи. Знаю только, что у него был передатчик Морзе.

Этой ночью мы остановились в монастыре под названием Рамэ, где я написал торопливое письмо Панчен Ламе, сообщив ему о своем бегстве и советуя присоединиться к нам в Индии, если сможет. Я не имел от него никаких известий с середины зимы, когда он написал, чтобы выразить свои добрые пожелания на приближавшийся Новый год. В особом тайном послании он также говорил о том, что нам надо выработать стратегию на будущее, так как ситуация во всей стране ухудшается. Это был его первый намек на то, что он больше не является невольником наших китайских хозяев. К сожалению, моя записка не попала к нему, и он остался в Тибете.

Следующий перевал назывался Сабо-ла, мы добрались до него через два-три дня. Наверху было очень холодно и мела вьюга. Я сильно беспокоился за некоторых своих спутников. Я-то был молод и здоров, а некоторым пожилым людям из моего окружения идти было очень трудно. Но мы не могли позволить себе замедлить шаг, так как подвергались еще серьезной опасности быть перехваченными китайскими войсками. Особенно большая опасность заключалась в том, что нас могли взять в клещи войска, размещенные в Гьянцзе и в районе Конгпо.

Сначала я имел намерение задержаться в Лхунцзе Дзон-ге, недалеко от индийской границы, где я отказался бы от "Соглашения из семнадцати пунктов", восстановил свое правительство в его правах законной власти всего Тибета и попытался бы начать переговоры с китайцами. Однако примерно на пятый день нас нагнал отряд всадников, принесший ужасные новости. Через сорок восемь часов после моего ухода китайцы начали обстреливать Норбулингку из артиллерийских орудий и расстреливать из пулеметов безоружную толпу, которая все еще оставалась на том же месте. Подтвердились мои самые худшие опасения. Я понял, что невозможно вести переговоры с людьми, действующими таким жестоким и преступным образом. Теперь ничего уже нельзя было поделать, а нам надо было уходить как можно дальше, хотя до Индии оставалось много дней пути и впереди было еще несколько горных перевалов.

Когда спустя более недели мы достигли наконец Лхунцзе Дзонга, то остановились здесь на две ночи, только чтобы успеть официально отказаться от "Соглашения из семнадцати пунктов" и провозгласить формирование моего собственного правительства, представляющего единственную законную власть в стране. Около тысячи людей присутствовало на этой церемонии. Мне очень хотелось бы остаться здесь подольше, но поступала информация о том, что недалеко происходят передвижения китайских войск. Поэтому нам пришлось собираться в путь к индийской границе, которая была уже в шестидесяти милях отсюда по прямой, хотя по земле выходило все сто двадцать. Надо было пересечь еще одну горную цепь. Чтобы покрыть это расстояние, требовалось еще несколько дней, к тому же наши пони уже выдохлись, а корма для них было мало. Чтобы сохранить энергию, они должны были часто останавливаться. Перед нашим отъездом я послал вперед небольшую группу самых крепких людей, которые должны были как можно скорее добраться до Индии, найти ближайших должностных лиц и предупредить их, что я планирую попросить здесь убежища. Из Лхунцзе Дзонга мы прошли через небольшую деревню Джора и вышли к перевалу Карпо у самой границы. Как раз в тот момент, когда мы приближались к самой высокой точке перевала, мы испытали ужасное потрясение. Откуда ни возьмись, появился аэроплан, он летел прямо над головой и скрылся слишком быстро, чтобы кто-то мог рассмотреть его опознавательные знаки, однако не настолько быстро, чтобы люди на борту не могли бы обнаружить нас. Это был недобрый знак. Если самолет был китайский (а он наверняка был китайским) теперь скорее всего они знали, где мы находимся. Имея эту информацию, они могут вернуться, чтобы атаковать нас с воздуха, защититься мы никак не могли. Но какова бы ни была принадлежность этого самолета, он явился хорошим напоминанием о том, что ни в какой части Тибета я не находился в безопасности. Все сомнения, связанные с решением покинуть страну, исчезли, когда я окончательно убедился: Индия — наша единственная надежда. Немного позже отправленные мною вперед из Лхунцзе Дзонга люди вернулись с известием, что индийское правительство сообщило о готовности принять меня. Я услышал это с большим облегчением, так как не хотел вступать на территорию Индии без разрешения.

Свою последнюю ночь в Тибете я провел в крошечной деревушке под названием Мангманг. Как только мы добрались до этого последнего форпоста Страны Снегов, пошел дождь. Целую неделю непогода обрушивала на нас один за другим бураны и метели, а в довершение всего нас вымочил дождь. Все были измучены, и только этого нам не хватало, но дождь шел стеной всю ночь. Хуже всего, что моя палатка стала протекать, и куда бы я ни перетаскивал свою постель, нигде не мог спастись от воды, которая ручьями текла внутрь. В результате лихорадка, с которой я боролся последние несколько дней, за ночь обернулась самой настоящей дизентерией.

На следующее утро я был слишком болен, чтобы продолжать путь. Мои спутники перевели меня в небольшой домик поблизости, но он ненамного лучше спасал от дождя, чем моя палатка. Кроме того, угнетало зловоние, исходившее от скота, который помещался на первом этаже. В тот день я услышал по небольшому переносному приемнику, который был у нас, сообщение Всеиндийского Радио о том, что я нахожусь на пути в Индию, но упал с лошади и тяжело ранен. Это скорее ободрило меня, так как только этого несчастья мне еще удалось избежать, хотя я и знал, что мои друзья будут обеспокоены.

На следующий день я решил продолжать путь. Теперь предстояла нелегкая задача попрощаться с солдатами и борцами за свободу, которые сопровождали меня на протяжении всего пути от Лхасы. Пришло время им возвращаться и снова встретиться лицом к лицу с китайцами. Пожелал также остаться один из членов правительства. Он сказал, что не думает, чтобы мог принести много пользы в Индии, поэтому предпочел бы остаться и бороться. Я был искренне восхищен его решимостью и мужеством.

Со слезами попрощавшись с этими людьми, я с посторонней помощью взобрался на широкую спину дзомо, потому что был еще слишком слаб, чтобы ехать верхом на лошади. Это и был тот скромный вид транспорта, на котором я покинул свою родную землю.

 

Глава восьмая

Год отчаяния

Жалкое зрелище, должно быть, открылось группе индийских пограничников, которые встретили нас на границе: восемьдесят путников, прошедших тяжелое испытание и измученных телом и душой. Однако я был рад, что на место встречи прибыл один государственный деятель, который был мне знаком по визиту в Индию два года назад. Он объяснил, что ему поручено проводить меня до Бомдилы, большого города, расположенного на расстоянии еще недели пути, чтобы я мог там отдохнуть.

Наконец, после трехнедельного путешествия из Лхасы, мы попали в этот город, хотя нам этот период показался вечностью. По прибытии меня приветствовали г-н Менон и Сонам Топгьел Кази, соответственно — офицер связи и переводчик. Один из них вручил мне телеграмму от премьер-министра:

"Мои коллеги и я приветствуем Вас и поздравляем с благополучным прибытием в Индию. Мы будет рады предоставить Вам и Вашей семье, а также сопровождающим Вас лицам необходимые условия для проживания в Индии. Народ Индии, который глубоко почитает Вас, без сомнения, будет единодушен в традиционном уважении к Вашей личности. Наилучшие Вам пожелания. Неру".

Около десяти дней я оставался в Бомдиле, где семьей местного комиссара округа мне был предоставлен очень хороший уход. За это время я полностью выздоровел. Затем, в начале апреля 1959 года, меня отвезли в дорожный строительный лагерь под названием Футхилз, где по обеим сторонам расстеленной холщевой дорожки, заменявшей ковер и подводившей к дому сторожа лагеря, который стал моим пристанищем на это утро, был выстроен небольшой почетный караул. В доме мне подали завтрак, включавший свежие бананы, — которых я съел слишком много с нежелательными последствиями для пищеварительной системы — а г-н Менон кратко информировал меня о тех распоряжениях, которые были сделаны индийским правительством в связи с моим приездом.

Во второй половине дня я должен был отправиться в Тезпур, а оттуда начиналось мое путешествие в Массури, горную базу недалеко от Дели, где мне был предоставлен дом. Специальный поезд, на котором предстояло преодолеть расстояние в 1500 миль, уже был готов.

Когда я вышел из дома в Футхилзе и забрался в большой красный автомобиль, чтобы проехать тридцать миль до вокзала, я заметил большое количество фотографов. Мне объяснили, что это представители международной прессы. Они приехали, чтобы дать репортаж о "событии века". Следовало ожидать, что в городе их будет гораздо больше.

По приезде в Тезпур меня сразу же отвезли в Окружной дом, где уже ждали сотни писем, телеграмм и посланий, все они содержали приветствия и добрые пожелания от людей со всего мира. На какой-то момент я даже растерялся от нахлынувшей на меня благодарности, но сейчас надо было действовать. Самой настоятельной необходимостью было, как я понимал, подготовить краткое заявление, чтобы дать возможность многим людям, которые ждали от меня информации, послать сообщение в свои газеты. В нем я откровенно, но в очень сдержанном тоне кратко описал историю, которую изложил в этих главах. Затем после легкого завтрака мы поехали на поезд, который должен был отправиться в час дня.

По дороге сотни, если не тысячи людей окружали нашу, колонну, махали руками и выкрикивали приветствия. То же продолжалось во время всего пути до Массури. В некоторых местах требовалось освобождать железнодорожные пути от людей, желавших выразить свои добрые чувства. Новости в сельских общинах распространяются быстро, и казалось, что не было такого человека, который не знал бы о моем присутствии в этом поезде. Тысячи и тысячи людей выходили и кричали свои приветствия: "Далай Лама киджай! Далай Лама зинда-бад!" ("Привет Далай Ламе! Да здравствует Далай Лама!") Это было очень трогательно. В трех крупнейших городах на пути — Силигури, Бенаресе и Лакнау — мне пришлось выходить из вагона и обращаться к громадным импровизированным собраниям людей, а они забрасывали меня цветами. Все путешествие было похоже на необычайный сон. Вспоминая об этом, я безмерно благодарен народу Индии за проявленную им в то время доброжелательность.

Наконец, через несколько дней пути поезд подошел к перрону вокзала в Дехра Дун. Там опять меня приветствовало множество людей. Отсюда мы поехали на автомобилях в Массури, который расположен в часе езды. Затем меня пригласили в Бирла Хаус — зарезервированную для меня правительством Индии резиденцию одной семьи крупного индийского промышленника. Здесь я должен был оставаться до тех пор, пока не будут разработаны долгосрочные планы. Вышло так, что я прожил здесь один год.

Через день-два после прибытия я услышал сообщение агентства новостей "Новый Китай", в котором утверждалось, что мое заявление в Тезпуре было написано в третьем лице, и поэтому оно не может быть подлинным. Далее говорилось, что я был нагло похищен и попал в руки "бунтовщиков", а мое заявление называлось "грубо сработанным, с хромающей логикой, полным лжи и уверток". Эта китайская версия произошедшего описывала восстание тибетского народа как происки "реакционной клики представителей высших слоев". Однако, поясняли они, "с помощью патриотических тибетских монахов и мирян Народно-Освободительная Армия полностью разбила мятеж. В первую очередь, это произошло потому, что тибетский народ — патриотический, поддерживает Центральное Народное правительство, горячо любит Народно-Освободительную Армию и противостоит империалистам и предателям". Я по этому поводу выпустил другое краткое коммюнике, подтверждающее, что авторство первого заявления принадлежит лично мне.

24-го апреля в Массури прибыл сам пандит Неру. Мы беседовали с ним более четырех часов при участии одного только переводчика. Я начал с того, что произошло с тех пор, как я вернулся в Тибет, — в большой степени, как я напомнил ему, по его настоянию. Я продолжал рассказывать, что делал все, как он предлагал, и поступал по отношению к китайцам справедливо и честно, критикуя их, когда было необходимо, и стараясь выполнять условия "Соглашения из семнадцати пунктов". Затем я объяснил, что первоначально не намеревался воспользоваться гостеприимством Индии, но хотел учредить свое правительство в Лунцзе Дзонге. Только новости из Лхасы вынудили меня переменить решение. Этот момент вызвал его раздражение. "Индийское правительство не могло бы признать его, даже если бы вы это сделали", — сказал он. У меня стало складываться впечатление, что Неру считает меня юношей, который нуждается в том, чтобы его время от времени журили.

В некоторые моменты нашего разговора он стучал по столу. "Как это может быть?" — возмущенно спросил он раза два. Однако я продолжал, несмотря на растущую очевидность того, что он может проявлять резкость. Наконец я очень твердо высказал ему, что моя главная забота имеет два аспекта: "Я поставил себе целью добиться независимости Тибета, но непосредственное требование состоит в том, чтобы прекратить кровопролитие". Теперь он уже не мог себя сдерживать. "Это невозможно!" — сказал он очень эмоционально. "Вы говорите, что хотите независимости и тут же заявляете, что не хотите кровопролития. Невозможно!" Его нижняя губа дрожала от гнева, когда он говорил.

Я начал понимать, что премьер-министр оказался в крайне деликатном и затруднительном положении. В индийском парламенте после получения известий о моем бегстве из Лхасы прошли напряженные дебаты по тибетскому вопросу. Не один год многие политики критиковали его за подход к этой ситуации. И теперь, мне казалось, он проявляет признаки угрызений совести, потому что настоял на том, чтобы я вернулся в Тибет в 1957 году.

Но в то же самое время было ясно, что Неру хочет сохранить дружественные отношения Индии с Китаем и должен придерживаться принципов меморандума Панча Шила, несмотря на то, что индийский политический деятель Ачарья Крипалани называл этот меморандум "рожденным в грехе того, что мы скрепили печатью нашу причастность к уничтожению древней нации". Неру совершенно ясно дал понять, что правительство Индии еще не может позволить себе не согласиться с Китаем по вопросу о правах Тибета. В настоящее время я должен отдыхать и не составлять никаких планов на ближайшее будущее. У нас еще будет случай побеседовать в другой раз. Услышав это, я стал понимать, что мое будущее и будущее моего народа гораздо менее определенны, нежели я мог предполагать. Наша встреча закончилась довольно сердечно, но когда премьер-министр уехал, я испытывал чувство глубокого разочарования.

Однако вскоре стало ясно, что мы столкнулись с более насущными проблемами, чем вопрос о независимости Тибета. Едва прибыв в Массури, мы стали получать сообщения о большом количестве беженцев, прибывающих не только в Индию, но и в Бутан. Я немедленно послал одного из моих сотрудников, чтобы он принял их в лагерях, поспешно организованных индийским правительством.

От этих вновь прибывших я узнал, что после первой бомбардировки Норбулингки китайцы направили орудия на По-талу и Джокханг, убив и ранив тысячи людей. Оба здания получили большие повреждения. Медицинская школа Чак-пори полностью разрушена. Никто не знает, сколько людей было убито во время этого нападения, но документы НОАК, захваченные борцами за свободу Тибета в течение шестидесятых годов, гласили, что в период между мартом 1959 года и сентябрем 1960 года было зафиксировано 87 тысяч убитых в результате военных действий. (Эта цифра не включает всех тех, кто погиб вследствие самоубийств, пыток и голода).

В результате этого бессчетные тысячи моих соотечественников стали пытаться покинуть Тибет. Многие погибли или прямо от рук китайцев, или от ран, недоедания, холода и болезней. Те, кому удалось перейти через границу, были в жалком состоянии. И хотя здесь у них имелась пища и кров, безжалостное индийское солнце стало брать с них немилосердную дань. Было два главных транзитных лагеря, один в Миссамари, недалеко от Тезпура, а другой в Бьюкса-Двар, — бывшем британском лагере для военнопленных, расположенном близ бутанской границы на северо-востоке. Оба этих места расположены гораздо ниже над уровнем моря, чем Массури, который находится на высоте 6 тысяч футов, поэтому жара ничем не смягчалась. Хотя в Тибете летом бывает довольно жарко, но на высоте, к которой привыкли его жители, воздух очень сухой, в то время как на Индийской равнине жара сопровождается высоким уровнем влажности. Для беженцев это было не только непривычным, но зачастую и фатальным. В новой среде распространялись болезни, неизвестные тибетцам. Таким образом, к опасности умереть от ран, полученных при бегстве из Тибета, присоединялась также опасность умереть от теплового удара и таких заболеваний, как туберкулез, который свирепствовал в подобных условиях. Погибли многие.

Тем из нас, кто жил в Массури, посчастливилось гораздо больше, чем нашим соотечественникам. А так как в Бирла Хаусе были установлены вентиляторы, то я, наверное, страдал меньше всех — хотя вентиляторы создавали свои трудности, как обнаружилось. Мы все время оставляли их включенными на ночь, что создавало проблемы с пищеварением. Я вспоминал высказывание одного моего уборщика в Потале: "Зимой холодно, и вы укрываетесь на ночь. А летом тепло, и вы забываете".

В это время я сделал еще одно маленькое открытие, что в жаркую погоду хочется есть фрукты, а когда холодно, такого желания нет.

В тех случаях, когда мне приходилось спускаться в долину в летние месяцы, отчасти я и сам испытывал страдания, вызванные жарой, которым подвергались мои братья по изгнанию. Первый раз это было в июне, когда я поехал в Дели, чтобы встретиться с премьер-министром для обсуждения вопроса о растущем числе беженцев. Их было уже 20 тысяч, и эта цифра возрастала с каждым днем.

Я начал с ходатайства о том, чтобы вновь прибывших переселили куда-нибудь, где климат менее опасен, чем в Тезпуре и Бьюкса-Дваре. Люди прибыли в длинных одеждах и тяжелой обуви, совершенно не имея представления об ожидающей их жаре. Первые несколько тысяч беженцев, вырвавшихся из кровавых рук "освободителей" Тибета, были преимущественно мужчины, многие из Лхасы и прилегающих районов, но позднее стали прибывать целые семьи. Эти в основном из приграничных районов, где китайцы не могли установить абсолютного контроля.

Я выразил Неру свое убеждение в том, что большинство людей умрет, если останутся на прежнем месте. Сначала он проявил некоторые признаки раздражения. Он сказал, что я прошу слишком многого. Мне следует помнить, что Индия — бедная, развивающаяся страна. Но его гуманистические задатки скоро взяли верх. Кашаг уже вел переговоры с индийскими деятелями о плане размещения беженцев в лагерях в северной Индии, и теперь Неру сказал, что будет наблюдать за тем, чтобы размещение беженцев проводилось как можно быстрее. Это позволяло бы им зарабатывать на свое содержание и в то же время жить в более подходящем климате.

Затем он стал говорить о будущем образовании для детей беженцев, столь стремительно загораясь энтузиазмом, что в конце беседы, казалось, считал осуществление этого плана делом своей чести. Он сказал, что поскольку, как он считает, мы останемся гостями Индии в обозримом будущем, наши дети являются нашим наибольшим богатством. Все они должны получить хорошее образование. И для того, чтобы сохранить тибетскую культуру, необходимо иметь специальные тибетские школы. Поэтому должно быть учреждено независимое общество по тибетскому образованию в рамках индийского Министерства образования. Он добавил, что индийское правительство возьмет на себя вес расходы по открытию таких школ. (До настоящего времени оно продолжает финансировать большую часть нашей программы образования).

В конце он предупредил меня, что хотя и очень важно, чтобы дети получали основательные знания нашей собственной истории и культуры, но жизненно необходимо, чтобы они были знакомы с жизнью современного мира. Я искренне согласился с этим. Поэтому, сказал он, было бы разумно употреблять в качестве языка обучения английский, так как "он является международным языком будущего".

После нашей беседы состоялся завтрак, во время которого Неру сообщил, что пригласит доктора Шримали, министра образования. Это дало нам возможность продолжить беседу по этому вопросу. Затем в тот же день премьер-министр сказал мне, что правительство объявит о создании этого Общества сегодня же. Такая оперативность произвела на меня большое впечатление.

В течение всех этих лет народ и правительство Индии дали нам, тибетским беженцам, чрезвычайно много, как в плане финансовой помощи, так и во многих других отношениях — и это несмотря на большие собственные экономические трудности. Сомневаюсь, чтобы какие-либо другие беженцы получали такую же поддержку от своих хозяев. И когда бы тибетцы ни настаивали на том, чтобы попросить дополнительной финансовой помощи, я всегда вспоминаю, что, оказывая ее нам. Индия в то же самое время не может дать сотням и тысячам собственных детей лаже начального образования.

Однако в некотором смысле совершенно справедливо, что Индия должна была прийти к нам на помощь. Так как буддизм пришел в Тибет из Индии, и ее культура оказала на Тибет большое влияние, я не сомневался, что она имеет гораздо большие права на Тибет, чем Китай, влияние которого было незначительно. Я часто сравнивал отношения между Индией и Тибетом с отношениями учителя и ученика. Когда ученик испытывает трудности, долг учителя прийти к нему на помощь.

Щедрость индийского народа подкреплялась щедростью многих иностранных независимых организаций. Их помощь носила главным образом практический характер, особенно в области здравоохранения и образования. Немаловажной была также их помощь в организации мастерских по изготовлению различных изделий ручной работы и других производственных центров, которые дали людям много рабочих мест. Первой из них была ковровая мастерская в Дарджилинге, городке в высокогорной местности на границе с Непалом, известном своим производством чая, и в Далхауси, недалеко от Дхарамсалы. Все это было основано индийским правительством в конце 1959 года. Мастерские послужили образцом для нескольких других таких центров, образованных с помощью зарубежных организаций, некоторые из которых и по сей день продолжают оказывать свою поддержку. Теперь, много лет спустя, все эти организации, принявшие участие в нашей судьбе в начале изгнания, полностью удовлетворены тем прогрессом, которого достигли беженцы под их руководством.

Те достижения, какими тибетцы ответили на помощь, предоставленную им, являются лучшим выражением нашей огромной благодарности. Это важно тем более, что я понимаю: большая часть пожертвованных этими организациями денежных средств часто идет из кошельков людей, которые сами не имеют ничего лишнего.

По возвращении в Массури после визита в Дели я понял, что теперь настало время нарушить свое молчание, и 20 июня дал пресс-конференцию. В Массури все еще оставалось большое количество газетчиков, которые ждали услышать что-либо от меня. Несмотря на то, что эта "история" была уже более чем двухмесячной давности, присутствовало 130 корреспондентов, представлявших многие страны мира.

Я начал с того, что еще раз официально отверг "Соглашение из семнадцати пунктов". Я объяснил, что поскольку Китай сам нарушил условия своего собственного "Соглашения", то не существует больше никакой правовой основы для его признания. Затем я дополнил свое краткое заявление и подробно остановился на тех жестокостях, которые были совершены по отношению к тибетцам. Я был уверен, что люди поймут: мой рассказ ближе к истине, чем те неправдоподобные выдумки, которые распространяют китайцы. Несмотря на то, что мое последнее заявление было широко освещено в печати, я недооценивал силу воздействия на общественное мнение той пропагандистской кампании, которую смогло провести китайское руководство. Или же я, вероятно, переоценил готовность человечества посмотреть в лицо правде о самом себе. Я полагаю, что сначала потребовалось открыть для себя факты, имевшие место во время Культурной Революции, а затем увидеть в 1989 году на экранах своих телевизоров бойню на площади Тяньаньмэнь, прежде чем весь мир убедился в лживости и варварстве коммунистического Китая.

В тот же вечер было издано коммюнике от имени индийского правительства, в котором говорилось, что оно не признает правительства Далай Ламы в изгнании. Сначала я был несколько удивлен и обижен этим. Я достаточно хорошо знал, что Индия не поддерживает нас в политическом отношении, но такое отмежевание казалось излишним. И все же мои уязвленные чувства быстро уступили место огромной благодарности по мере того, как я стал постигать, поистине впервые, действительный смысл слова "демократия". Индийское правительство было настроено решительно против моей точки зрения, но оно не делало никаких попыток воспрепятствовать мне в выражении ее, не говоря уже о том, чтобы запретить.

Подобным же образом Дели совершенно не вмешивался в тот образ жизни, который вели я и все возрастающее число тибетцев. По просьбе народа я стал проводить еженедельные приемы на территории Бирла Хауса. Это давало мне возможность встречаться с разнообразными людьми и рассказывать им о реальной ситуации в Тибете. Кроме того, это помогло мне начать процесс устранения этикета, который во многом способствовал отделению Далай Ламы от своего народа. Я твердо понимал, что мы не должны цепляться за старые традиции, которые ныне являются неприемлемыми. Как я часто напоминал людям, мы теперь являемся беженцами.

С этой целью я настоял, чтобы все формальности постепенно были отменены, и дал ясно понять, что больше не хочу, чтобы люди сохраняли старинную церемонность. Я понимал, что это особенно важно, когда имеешь дело с иностранцами. Гораздо лучше они бы отозвались на истинные достоинства, если бы обнаружили их. Очень легко оттолкнуть других, оставаясь отдаленным. Поэтому я был склонен стать полностью открытым, ничего не скрывать и не прятаться за этикетом. Я надеялся, что вследствие этого люди будут относиться ко мне просто как человек к человеку.

Также я поставил условие, чтобы мои посетители, кто бы они ни были, сидели в кресле такой же высоты, а не в более низком, как было положено по обычаю. Сначала даже мне это казалось довольно трудным, так как не хватало уверенности в себе, но постепенно я приобретал ее. И несмотря на опасения, высказываемые некоторыми моими советниками старшего поколения, эти принципы приводили в замешательство только вновь прибывших из Тибета, которые еще не знали, что Далай Лама больше не ведет образ жизни, который был привычен для них.

Жизнь в Бирла Хаусе совершенно не способствовала соблюдению каких-либо формальностей. Этот дом не был особенно величественным или огромным, а по временам оказывался переполнен народом. Кроме меня в нем жила моя мать и все члены моей семьи, а остальные мои сотрудники жили совсем поблизости. Впервые в жизни мне довелось так много видеться со своей матерью — и я был очень этому рад.

Помимо искоренения формальностей, наша трагедия также дала мне возможность сильно упростить свою собственную жизнь. В Лхасе я обладал большим имуществом, от которого было мало пользы, и вместе с тем от которого было очень трудно отказаться. Теперь я почти ничего не имел и обнаружил, что мне гораздо легче отдавать подаренные вещи своим товарищам по эмиграции, если они им были нужны.

В административной области мне тоже удалось провести радикальные перемены. Например, в то время я занимался созданием различных новых департаментов правительства Тибета: информации, образования, восстановления, безопасности, по делам религии и по делам экономики. Я особенно поощрял женщин принимать участие в работе правительства. Я напоминал людям, что выбор кандидатов на важные посты никогда не должен основываться на принадлежности к тому или иному полу, но только на качествах и способностях самого кандидата. Как я уже упоминал, женщины всегда играли важную роль в тибетском обществе, и в данное время многие из них занимают ключевые посты в Тибетском правительстве в изгнании.

В Дели я вернулся в сентябре. К этому времени я был более спокоен за беженцев. Их численность возросла почти до тридцати тысяч, но Неру был верен своему слову, и многих уже перевели в лагеря в горных районах Северной Индии. Теперь моя главная цель состояла в том, чтобы сделать все возможное для принятия на рассмотрение Организацией Объединенных Наций вопроса о праве Тибета на независимость. Я снова начал свой визит в столицу с посещения премьер-министра. Некоторое время мы обсуждали проект переселения части вновь прибывших беженцев на юг Индии. Он уже написал главам ряда штатов Индии, спрашивая, не сможет ли кто-то из них предоставить землю нам, тибетцам.

Выразив большое удовлетворение тем, что успело поступить не одно предложение, я упомянул и о моем плане попытаться добиться заслушивания вопроса о Тибете на сессии ООН. При этом Неру начал проявлять признаки раздражения. Поскольку ни Тибет, ни Китай не являются членами ООН, сказал он, совершенно невероятно, чтобы мне это удалось. А если даже и удастся, то не даст никакого результата. Я ответил, что сознаю все трудности, но хочу только одного: чтобы мир не забывал о Тибете. Жизненно необходимо, чтобы мой народ не был оставлен один на один со своим несчастьем. "Чтобы тибетский вопрос не был предан забвению, надо не ставить его в ООН, а заниматься должным образованием ваших детей. Но впрочем, поступайте как хотите. Вы живете в свободной стране", — сказал он.

Я уже написал правительствам многих стран и теперь имел встречи с послами некоторых из них. Для меня это было тяжким испытанием. Мне исполнилось только двадцать четыре года, и мой опыт общения с государственными деятелями высокого ранга ограничивался лишь тем опытом, который я получил во время своего визита в Китай, да несколькими беседами с Неру и его коллегами. Тем не менее, эти встречи принесли определенный положительный результат, так как некоторые послы проявляли большое сочувствие и давали мне советы относительно дальнейших действий, и все они обещали информировать свои правительства относительно моей просьбы о поддержке. В конце концов Федерация Малайзии и Республика Ирландия внесли проект резолюции, который обсуждался на Генеральной Ассамблее ООН в октябре. Обсуждение прошло в нашу пользу, голоса разделились следующим образом: сорок пять за, девять против при двадцати шести воздержавшихся. Индия была одной из воздержавшихся.

В течение этого же визита в столицу я имел встречи с некоторыми сочувствующими индийскими политиками, включая Джайя Пракаш Нарайяна, который, оставаясь верным своему обещанию, данному в 1957 году, организовал Комитет в поддержку Тибета. Он считал, что теперь имеются хорошие шансы убедить правительство изменить свою позицию по отношению к Тибету. Его энтузиазм был заразителен и вызывал чувство глубокой признательности, но я инстинктивно понимал, что пандит Неру никогда не переменит своего решения. Другим приятным событием явилось известие о том, что Международная комиссия юристов, независимая организация, занимающаяся соблюдением законности по всему миру, недавно опубликовала доклад о правовом положении Тибета, который полностью подтвердил нашу позицию. Комиссия, принявшая к рассмотрению наше дело в начале года, планировала теперь провести полномасштабное исследование.

Месяц спустя, уже после возвращения в Массури, я получил столь нужную мне моральную поддержку, когда в Дели состоялось собрание Афро-Азиатского Комитета. Он был почти полностью посвящен обсуждению тибетского вопроса. Большинство делегатов приехало из стран, которые сами в прошлом страдали от колониального гнета, поэтому они, естественно, были на стороне Тибета. Они видели, что мы находимся в таком же положении, как и они сами, пока не добились независимости. Я воспринял сообщение об их единодушной поддержке с чувством большой радости и оптимизма, и у меня появилась надежда, что из всего этого может, безусловно, получиться нечто положительное. Но увы, в глубине души мне было ясно, что премьер-министр прав. Мы, тибетцы, не должны рассчитывать на скорое возвращение домой. Вместо этого нам нужно сосредоточиться на строительстве сильной общины в эмиграции, чтобы, когда в конце концов наступит время, мы могли бы вернуться домой преображенными своим опытом.

Предложения о предоставлении земли, о которых упоминал Неру, казалось, давали нам самые лучшие перспективы. Три тысячи акров близ Майсура в южной Индии мы могли при желании получить немедленно, но как ни щедро это было, я сначала колебался, брать ли эту землю. Я был в том районе, когда совершал паломничество во время своего первого визита в страну, и знал, что это тихие и малонаселенные места. Однако там значительно жарче, чем на севере, и я полагал, что такие условия скорее всего будут слишком тяжелыми. Кроме того, поскольку моя администрация была размещена в Дхарамсалс, я боялся, что это окажется слишком далеко.

С другой стороны, учитывая нашу теперешнюю ситуацию, я понимал, что необходимо обдумывать все в том плане, что мы поселяемся в Индии как бы постоянно. Только в таком случае будет возможно начать осуществлять программу образования и предпринимать шаги для обеспечения культурной преемственности тибетского народа. В конце концов я пришел к выводу, что последние соображения перевешивают географические и психологически проблемы, и с благодарностью принял эту землю. Первая группа из 666 поселенцев отправилась в канун нового 1960 года, чтобы начать обживать ее. Конечной целью было организовать там общину в 3 тысячи человек из расчета один акр на беженца.

В конце 1959 года пришло сообщение об основании двух организаций: Центрального комитета помощи, возглавляемого Ачарьей Крипалани, и Американского комитета по оказанию неотложной помощи для тибетских беженцев, который был учрежден специально, чтобы помочь нам. Вслед за ними появились и другие организации с подобными целями в других странах, которые все вместе оказывали неоценимую помощь.

Между тем, меня стали посещать некоторые интересные люди. Одним из них был тот самый индийский монах, которого я встретил в Дромо во время его приезда с реликвией — останками Будды. Я был чрезвычайно рад видеть его снова. Он был очень образован и имел особый интерес к общественным и экономическим вопросам. В период, прошедший после нашей предыдущей встречи, он много времени и энергии потратил на попытки синтезировать марксистскую идеологию и духовные принципы буддизма. Это крайне меня заинтересовало. Я был убежден, что такая работа была жизненно необходимой, поскольку огромная часть Азии, в которой верой предков являлся буддизм — от границ Таиланда вплоть до Сибири, в настоящее время переживала ужасные страдания в результате враждебности марксизма к религии.

Примерно в это же время мне нанес визит один сингалезский монах левых убеждений. В конце своего пребывания в Массури мой новый друг пригласил меня в Шри Ланку. Именно туда мне очень хотелось поехать, в немалой степени потому, что это дало бы возможность увидеть самую важную из всех реликвий — зуб Будды. Однако спустя несколько месяцев, когда приближалось время отправляться в путь, я получил убедительное доказательство того, как ненадежен статус беженца. Правительство Шри Ланки прислало сообщение, что, к сожалению, мой визит должен быть отложен на неопределенный срок ввиду "непредвиденных обстоятельств". Оказалось, это шло из Пекина. Еще раз мне напомнили о том, что "братья и сестры" в высоких кругах могут приостановить даже религиозную деятельность, если им это понадобится.

Настоятельная необходимость начала делового диалога с китайцами стала очевидна для меня, когда я принял делегацию от еще одной группы жертв коммунистической экспансии. Они были из Восточного Туркестана, захваченного Китаем в 1949 году. У нас нашлось о чем поговорить, мы беседовали много часов, сравнивая события, произошедшие у них и у нас. Выяснилось, что восточно-туркестанских беженцев значительно больше, чем нас, а один из лидеров был юристом. В то время среди всего тибетского населения не было ни одного практикующего врача-аллопата, не говоря уже о квалифицированном юристе. Мы подробно обсудили различные методы борьбы за свободу в наших странах, к которым могли прибегнуть. Наконец мы согласились сохранять тесное взаимодействие, что и делаем до настоящего времени, хотя тибетский вопрос каким-то образом всегда привлекал больше внимания, чем восточно-туркестанский.

В декабре я совершил еще одну поездку в Дели, на этот раз это был первый этап нового паломничества. Я хотел пробыть подольше в тех местах, которые посетил в начале 1957 года. По пути я снова навестил премьер-министра. Меня несколько беспокоило, что он может сказать по поводу резолюции ООН, и я почти был уверен, что он выразит свою досаду. Но Неру тепло поздравил меня. Я начал понимать, что, несмотря на изредка проявлявшуюся деспотичность, он был человеком великой души. И еще раз я ощутил смысл слова "демократия". Хотя я и отверг его мнение, он совершенно не изменил своего отношения к тибетцам. В результате, я был расположен слушать его более, чем когда-нибудь. Это явилось прямой противоположностью моему опыту в Китае. Неру не часто улыбался. Он сидел обычно, слушая спокойно, а эта его дрожащая нижняя губа слегка выдвигалась вперед, прежде чем звучал ответ, который всегда был откровенным и честным. Прежде всего, он предоставил мне полную свободу поступать по собственной совести. Китайцы же, наоборот, всегда улыбались и лгали.

Я встретился также еще раз с индийским президентом, доктором Раджендра Прасадом и гостил у него в Раштрапати Бхаван вместе с одним джайном, Ачарьей Тулси, к которому стал испытывать чувство глубокого уважения. Во время нашей первой встречи в 1956 году меня поразила скромность президента. Его манера поведения была чем-то совершенно необычным, и тронула меня буквально до слез. Он казался мне похожим на истинного Бодхисаттву. В последний раз я видел его в саду резиденции. Очень рано утром я вышел в сад на прогулку, и оказалось, что он тоже был там: сгорбленный и все же величественный старик в большом черном кресле с колесами.

Из Дели мой путь лежал в Бодхгайю. Находясь там, я принял делегацию из шестидесяти или больше тибетских беженцев, которые также совершали паломничество. В Бодхгайе был очень волнующий момент, когда их лидеры подошли ко мне и дали обет посвятить свою жизнь борьбе за свободный Тибет. После этого впервые в этой жизни я посвятил группу из 162 молодых тибетцев в бхикшу. Я ощущал, что мне выпала большая честь дать это посвящение в тибетском монастыре, расположенном в пределах видимости Храма Махабодхи у Дерева Бодхи, под которым Будда достиг Просветления.

Затем я отправился в Сарнатх и Олений Парк, где Будда произнес свою первую проповедь. Со мной была небольшая группа сопровождающих лиц, в нее входили Линг Ринпоче, Триджанг Ринпоче и, конечно же, мой Хранитель Одежд, Мастера Ритуала и Кухни. По прибытии оказалось, что там собралось что-то около двух тысяч тибетцев-беженцев, недавно прибывших через Непал, которые знали, что я планировал дать проповедь учения. Они очень плохо выглядели, но я видел, что люди мужественно преодолевают трудности. Тибетцы — неутомимые торговцы, они уже успели открыть свои лавки. Некоторые продавали те немногие ценности, которые им удалось вынести из Тибета, другие торговали старой одеждой. Многие продавали лишь чай. Меня очень ободрило то, с какой энергией и решимостью они противостоят такому горю. Каждый из этих людей мог поведать историю об ужасных лишениях и жестокости, и все же здесь они стремились наилучшим образом воспользоваться тем немногим, что могла дать им жизнь.

Эта первая продолжавшаяся неделю проповедь в Оленьем Парке была для меня удивительным событием. Для меня очень много значило, что представилась возможность давать ее именно в том месте, где учил сам Будда 2500 лет назад. В ходе этой проповеди я концентрировал внимание на положительных аспектах нашего тяжкого испытания. Я напомнил всем слова самого Будды, когда он говорил, что страдание есть первый шаг к освобождению. Есть также старинная тибетская пословица, что "страдание — это то, с чем соизмеряется удовольствие".

Вскоре после возвращения в Массури я узнал, что индийское правительство хочет, чтобы я переселился на постоянное жительство в местность, называемую Дхарамсала. Это была неожиданная новость, и к тому же тревожная. Я нашел Дхарамсалу на карте и обнаружил, что это такое же высокогорное поселение, как и Массури, но значительно более отдаленное. На дальнейшие расспросы мне отвечали, что в отличие от Массури, расположенной всего в нескольких часах езды от Дели, в Дхарамсалу надо ехать целый день из столицы. У меня стало закрадываться подозрение, что теперь индийское правительство старается спрятать нас куда-нибудь подальше в место с плохим сообщением, в надежде на то, что мы, тибетцы, исчезнем тогда из поля зрения внешнего мира.

Поэтому я попросил, чтобы мне разрешили послать в Дхарамсалу сотрудника тибетского правительства с целью выяснить, действительно ли это место соответствует нашим потребностям. Моя просьба была услышана, и я послал одного члена Кашага, Ж.Т.Кунделинга, на разведку. Когда он вернулся назад через наделю, то объявил, что "в Дхарамсале вода лучше, чем в Массури молоко". Так что мы не откладывая приготовились переменить наше местопребывание.

Тем временем я совершил своею первую поездку по северным провинциям, где тысячи моих соотечественников были теперь заняты на строительстве дорог. Когда я увидел их, то почувствовал, что сердце мое разрывается. Дети, женщины и мужчины работали бок о бок в одной бригаде: бывшие монахини, крестьяне, монахи, государственные деятели, служащие — все вместе. Они должны были трудиться целый день, выполняя тяжелую физическую работу под палящим солнцем, а на ночь набиваться в тесные палатки. Никто еще как следует не акклиматизировался в этих условиях, и хотя здесь было чуть прохладнее, чем в транзитных лагерях, жара и влажность ужасно мучили людей. Воздух был тяжелый, кишели москиты. Болезни казались обычным делом и часто были смертельны благодаря уже ослабленному состоянию организма.

И что еще хуже, сама работа была связана с великим риском. Большей частью она велась на крутых склонах гор, а использование динамита зачастую приводило к несчастным случаям.

Даже теперь довольно много пожилых людей носят шрамы от этой ужасной работы, много калек, хромых. И хотя теперь плоды их труда хорошо видны, в то время были моменты, когда вся эта затея казалась бессмысленной. Стоило пройти одному жестокому ливню, чтобы все плоды их усилий пропали даром, исчезнув под слоем скользкой красной глины. Но несмотря на все это, вопреки своему тяжелому положению, беженцы выражали мне свое глубокое уважение и внимательно слушали, когда я говорил, что для нас жизненно важно сохранять оптимизм. Я был очень тронут этим.

Однако те первые посещения лагерей строителей дорог заставили меня осознать новую проблему. Дети дорожных рабочих очень страдали от плохого питания, и уровень смертности среди них был крайне высок. Поэтому я обратился в индийское правительство, которое поспешно организовало новый транзитный лагерь, специально приспособленный к их нуждам. В то же время в Массури была отправлена первая группа из пятидесяти детей и открыта первая из наших школ.

В феврале 1960 года поселенцы прибыли в Билакупе, штат Майсур. Позднее я слышал, что, когда они увидели эту землю, то многие не выдержали и заплакали. Задача, стоявшая перед ними, казалась почти невыполнимой. Им дали палатки и самое необходимое, но кроме этого они были вооружены только своей решимостью.

Как раз через месяц, 10 марта, перед тем, как выехать в Дхарамсалу в сопровождении около восьмидесяти сотрудников, составлявших тибетское правительство в изгнании, я выступил со ставшим теперь традиционным обращением по случаю годовщины восстания тибетского народа. В этом первом обращении я подчеркнул, что нашему народу требуется рассматривать положение в Тибете с точки зрения будущего. Я сказал, что тем из нас, кто находится в изгнании, в первую очередь надо устроиться на новом месте и продолжать наши культурные традиции. Что касается будущего, то я подтвердил свою уверенность в том, что, вооружившись Истиной, Справедливостью и Мужеством, мы, тибетцы, в конце концов добьемся обретения Тибетом свободы.

 

Глава девятая

Сто тысяч беженцев

В Дхарамсалу мы добирались ночным поездом и автомобилями. Вместе с сопровождавшими меня людьми я выехал из Массури 29 апреля 1960 года и прибыл на станцию Патанкот в штате Химачал Прадеш на следующий день. Я хорошо помню наш путь на автомобилях. После часа езды я увидел возвышающиеся вдали белые горные пики. Мы держали курс прямо на них. Мы проезжали по одной из красивейших местностей Индии: ярко-зеленые поля с вкраплениями деревьев и повсюду цветы фантастической окраски. Затем мы попали в центр Дхарамсалы, и я сменил лимузин на джип для того, чтобы проехать еще несколько последних миль до своего дома, который был расположен как раз над деревней Мак Леод Гандж. Из него открывался вид на широкую долину.

Подъем был головокружительно крутой, он напоминал мне некоторые путешествия в окрестностях Лхасы, когда, стоя на краю дороги, вы можете иногда смотреть вниз на тысячи футов. Когда мы приехали в Мак Леод Гандж, оказалось, что для нас воздвигли несколько бамбуковых ворот, на которых золотыми буквами наверху было выведено "Добро пожаловать". Отсюда оставалось всего одна миля до моего нового дома, который назывался Сварг Ашрам, раньше, во времена британского владычества, он служил резиденцией комиссара округа и назывался Хайкрофт Хаус. Это был совсем небольшой дом, стоящий посреди леса и окруженный надворными постройками, в одной из которых умещалась кухня. Три других дома предоставили моим сотрудникам. Хотя в дальнейшем допускалась возможность расширения, пока комнат было меньше, чем в нашей предыдущей резиденции, но я испытывал благодарность, ибо теперь мы могли обосноваться.

Когда мы приехали, было уже совсем поздно, поэтому многого я не сумел разглядеть, но на следующее утро, когда проснулся, первым делом я услышал отчетливый крик птицы, которая, как я обнаружил позднее, обычна для этих мест. Казалось, она выговаривала: "Кара-чок, кара-чок". Я выглянул в окно, чтобы разглядеть, где она, но не мог ее найти. Вместо этого перед моими глазами открылся вид величественных гор.

В общем, мы были вполне счастливы в Дхарамсале, хотя должен заметить, что Кунделинг снова нашел вкус в молоке Массури и вернулся туда через несколько лет. Единственным реальным недостатком местности, в которой расположена Дхарамсала, являются ее дожди. По количеству осадков она занимает второе место на всем индийском субконтиненте.

Сначала здесь было меньше ста тибетцев. Но в настоящее время число беженцев возросло до пяти тысяч. Только один раз или два возникала мысль о переселении отсюда. В последний раз это было несколько лет назад, когда серьезное землетрясение повредило несколько зданий. Люди стали говорить, что здесь слишком опасно оставаться. Однако мы не уехали главным образом потому, что хотя в этой зоне довольно часто проявляется сейсмическая активность, обычно она довольно слабая. Последний раз значительные разрушения имели место в 1905 году, в то время британцы использовали это место как убежище от летного зноя. Тогда вниз обрушился шпиль их приходской церкви. Так что разумно было предположить, что большие толчки происходят очень нечасто. Кроме того, переселение было бы крайне затруднительно с практической стороны.

Как и в Бирла Хаусе, я разделял мой новый дом со своей матерью и еще с парой лхасских собак — апсо, которых мне недавно подарили. Эти животные служили источником постоянных забав для всех. Каждая из них имела свой совершенно особенный характер. Того, что был больше, звали Сангье. Я часто думал, что в предыдущей жизни отбыл, наверное, монахом, а может, одним из тех многих людей, которые умерли в Тибете от голода. Я говорю так, потому что, с одной стороны, он не проявлял никакого интереса к противоположному полу, а с другой стороны, с большим энтузиазмом относился к еде: даже когда наедался до отвала, он всегда мог найти местечко еще для одного куска. И был очень предан мне.

Таши, другой пес, являлся совершенной противоположностью, и несмотря на то, что был меньше, он был храбрее. Его дал мне Тэнзин Норгэй, покоритель Эвереста, так что, может быть, это оказало какое-то влияние. Я хорошо помню, как он однажды заболел и должен был получать уколы. После первого укола он стал очень бояться, и поэтому в следующий раз, когда пришел ветеринар, два человека поймали и держали его, пока не было введено лекарство. Тем временем Таши рычал и ворчал на своего мучителя, который, закончив работу, должен был стремительно ретироваться из дома. Только тогда оказалось возможно отпустить собачку, которая после этого бегала по всему дому в поисках бедняги. Но несмотря на свой свирепый вид, лаял он куда страшнее, чем кусался: его челюсти имели такой прикус, что он практически не мог ни во что вонзить свои зубы.

Когда я переезжал в Дхарамсалу, моим спутником был индийский правительственный офицер связи г-н Найр. Мы находились в прекрасных взаимоотношениях с г-ном Найром, и он вызвался учить меня английскому языку. Понимая важность этого языка, я уже договорился отправить Тэнзин Чойгьела в Норт Пойнт, английскую школу в Дарджилинге, а сам еще в Массури начал брать уроки английского языка — индийское правительство очень любезно назначило кого-то давать мне регулярные уроки, кажется, два или три раза в неделю. Но в то время я оказался не очень прилежным учеником и быстро нашел предлог, чтобы избежать их. Так что я очень мало продвинулся. Однако мне нравилось работать с новым офицером связи, и я сделал большие успехи под его руководством, хотя та масса письменных работ, которую он мне задавал, у меня и не вызывала энтузиазма. Я очень сожалел, когда его перевели куда-то через два года.

С тех пор мое обучение английскому языку стало намного менее формальным. Мне помогали разные люди, включая нескольких тибетцев, но сомневаюсь, чтобы я владел теперь этим языком намного лучше, чем двадцать пять лет назад. Когда я еду за границу, то каждый раз получаю неприятное напоминание об этом. Я часто стесняюсь тех ужасных ошибок, которые делаю, и сожалею, что не старался учиться, когда была такая возможность.

В дополнение к изучению английского языка в течение первых лет жизни в Дхарамсале я также вновь посвятил себя религиозным занятиям. Я начал с перечитывания нескольких тибетских текстов, которые впервые увидел еще подростком. В то же самое время я получал посвящения от некоторых духовных мастеров различных традиций, — тех, кто тоже пошли в изгнание. И хотя реализация Бодхичитты (стремления достичь состояния Будды ради всех живых существ) еще, казалась далеко впереди, я обнаружил, что теперь работаю без принуждения, с удовольствием, и многое мне стало удаваться. К сожалению, вскоре главным препятствием к дальнейшему продвижению в этой сфере стал недостаток времени. Но я могу сказать, что если и достиг чего-либо в духовной области, то это несоизмеримо с теми усилиями, которые мне удалось к тому приложить.

Через две недели после нашего прибытия в Дхарамсалу мне удалось открыть первый детский сад для детей тибетских беженцев. Он расположился в небольшом ранее заброшенном строении, арендованном для нас индийским правительством, чтобы дать приют все возрастающему числу сирот среди вновь прибывших. Руководить им я назначил мою старшую сестру Церинг Долму. Когда прибыла первая партия из пятидесяти детей, то им было тесновато. Но по сравнению с тем, что было дальше, они жили просто роскошно, потому что к концу года численность детей возросла в десять раз, а сокращения потока прибывающих не предвиделось. Был момент, когда в одной спальне размещалось 120 детей. Им приходилось спать по пять или шесть человек в одной кровати, ложась поперек нее, чтобы поместиться. Но несмотря на то, что условия были ужасные, я не мог не радоваться каждый раз, когда посещал свою сестру и ее новую большую семью. Ведь эти лишенные родителей, обездоленные дети были так жизнерадостны, что казалось, они смеются над всеми своими несчастьями.

Моя сестра оказалась прекрасным руководителем, никогда не впадающим в отчаяние. Она была властной и довольно строгой женщиной, в полной мере унаследовав семейный характер, но у нее имелось доброе сердце и хорошее чувство юмора. В это трудное время ее вклад был просто неоценим. Как всякая простая деревенская девушка, она не получила никакого образования и в свои ранние годы большую часть времени провела, помогая моей матери справляться с домашним хозяйством. У нее была огромная трудоспособность. В сочетании с довольно энергичной натурой это делало ее превосходным руководителем.

Однако вскоре стало очевидно, что ни мы, ни индийское правительство не имеем достаточных средств, чтобы обеспечить всех наших сирот, и я пришел к выводу, что по крайней мере некоторых из них надо устроить за границей, если это возможно. Поэтому я связался с одним швейцарским другом, доктором Эшманом, и попросил его выяснить эту возможность. Мне казалось, что Швейцария является идеальным местом, принимая во внимание тот факт, что это относительно небольшая страна с превосходным сообщением, и вдобавок там есть горы, которые напоминают о доме.

Швейцарское правительство пошло нам навстречу и заявило, что готово немедленно принять 200 детей. Кроме того, оно согласилось содействовать тому, чтобы дети, насколько это возможно, сохранили бы связь с неповторимой тибетской культурой и свою самобытность, хотя их и должны были принять обычные швейцарские семьи.

За этой первой группой детей последовали другие, а позднее планировалось не только посылать на учебу в Швейцарию старших студентов, но и разместить там тысячу взрослых беженцев. Когда наше положение улучшилось, отпала необходимость пользоваться добротой швейцарского народа. Но я сохраняю огромную благодарность к нему за все, что он сделал для нас.

Вскоре после прибытия в Дхарамсалу я установил личные контакты с членами Международной комиссии юристов, которая оказала нам такую поддержку в предшествующие годы. Они пригласили меня дать показания Комитету по расследованию нарушений законности, относящемуся к этой Комиссии, что я и сделал с радостью. Результаты этого исследования были опубликованы в Женеве в августе 1960 года. Комиссия юристов еще раз полностью подтвердила тибетскую точку зрения: Китай, отмечалось в ее докладе, нарушил шестнадцать статей Всеобщей Декларации прав Человека и был виновен в геноциде в Тибете. Она также приводила примеры некоторых гнусных злодеяний, о которых я уже упоминал.

С практической стороны я узнал много полезного из своих бесед в этой комиссии. Один из се членов, кажется, англичанин, спросил, меня, прослушиваем ли мы передачи пекинского радио. Нет, ответил я, не прослушиваем. Он был слегка шокирован этим и несколько подробнее объяснил необходимость внимательно выслушивать все, что они говорят. То, что это не приходило нам в голову, объясняется недостатком у нас искушенности в подобных вопросах. Насколько мы знали, радио Пекина не занималось ничем иным, кроме как распространением лжи и пропаганды. Мы не видели смысла слушать его для того, чтобы понять истинные намерения Китая. Однако я понял, что в этом есть логика, и, не откладывая дал распоряжение Кашагу организовать группу прослушивания — эта работа выполняется и по сей день.

Весь 1960 год я продолжал трудиться над реформой тибетской администрации и вместе с Кашагом и другими начал трудный процесс демократизации. 2-го сентября я учредил Комиссию Тибетских Народных Депутатов. Членами этой организации, высшего законодательного органа правительства, должны были стать свободно избранные представители трех областей Тибета: У-Цанга, Амдо и Кхама. Кроме того, имели свои места представители всех главных традиций тибетского буддизма. Позднее были также включены и последователи древней религии бон. Эта Комиссия, которая теперь называется Ассамблеей Тибетских Народных Депутатов, или "Бхос Миманг Четуй Лхенкханг", работает во многом как парламент. Ее члены встречаются с Кашагом и секретарями различных департаментов, или лхенкхангов, один раз в месяц для обсуждения различных вопросов. В отдельных случаях комиссия заседает совместно с полным Национальным Рабочим Комитетом, или "Гьюнле", который состоит из глав "лхенкхангов" и членов Кашага (члены которого не назначаются мною отныне, а избираются). Все, что ставится на голосование народными депутатами, должно исполняться в соответствии с результатами голосования.

Сначала эти нововведения были не совсем удовлетворительными. Перемены представлялись тибетцам столь радикальными, что некоторые даже предположили, будто правительство в Дхарамсалс исповедует истинный коммунизм! Спустя три десятилетия мы все еще сталкиваемся со множеством проблем, но все время происходят перемены к лучшему. Мы, несомненно, далеко обогнали своих братьев и сестер в Китае, которые многому могут от нас научиться. Во время написания этой книги Тибетское правительство в изгнании находится в процессе введения новых мер по дальнейшему развитию демократии.

Некоторые должностные лица старшего возраста, оказавшиеся в эмиграции, сначала с трудом принимали эти перемены. Но в целом, они признавали необходимость реформы нашей системы и упорно, с энтузиазмом работали в направлении ее осуществления. Я буду всегда с теплотой вспоминать о них. В первые годы хотя сам я и имел возможность жить с определенной долей комфорта, этого никак нельзя было сказать о большинстве правительственных работников. Многие из них, даже совсем пожилые люди, были вынуждены жить в очень стесненных условиях: например, некоторые находили приют в коровниках. Но они не жаловались и не унывали, хотя зачастую в Тибете эти люди жили просто прекрасно. И даже если вследствие своего консерватизма кое-кто из них в глубине души не соглашался с проводимой мною линией, каждый из них сделал какой-то вклад в общее дело. В те мрачные дни они бодро и решительно смотрели в лицо трудностям, которые легли на всех нас, и делали все, чтобы восстановить сломанную жизнь нашим соотечественникам, совершенно не думая о личной выгоде. Их жалованье в те дни составляло не более 75 рупий, или 3 английских фунта, в месяц, несмотря на то, что благодаря своему образованию они могли бы иметь для себя гораздо большее где-нибудь в другом месте.

Никто бы не сказал, что дело, которым занималась в то время администрация, было легким. Естественно, существовали и личные разногласия между людьми, и достаточное количество мелких раздоров. Такова человеческая природа. Но в целом, все с готовностью бескорыстно отдавали свои силы на благо других.

Моим другим главным занятием с самого начала было сохранение и практическое следование нашей религии. Я знал, что без этого родник нашей культуры пересохнет. Первоначально правительство Индии согласилось содержать общину из 300 монахов-ученых, которая должна была быть основана в Бьюкса Дваре у границы с Бутаном в старом лагере для военнопленных. Но объяснив, что буддизм опирается на высокий уровень образованности, нам удалось убедить правительство в конце концов увеличить ассигнования, чтобы расширить общину до 1500 человек, принадлежащих к различным традициям. Это число охватывало самых молодых и способных из 6 тысяч монахов, эмигрировавших из Тибета, и всех опытных учителей, которым удалось выжить.

К сожалению, условия жизни в Бьюкса Дваре оставались очень плохими. Климат там был особенно жарким и влажным, свирепствовали болезни. Эти проблемы усугублялись тем, что пища привозилась туда издалека и часто оказывалась в чрезвычайно плохом состоянии. В течение каких-то месяцев несколько сот этих ученых монахов приобрели туберкулез. Тем не менее они упорно работали и учились, пока еще могли двигаться. К моему великому сожалению, я не мог посетить это место, но старался поддержать их письмами и телеграммами. Очевидно, это в какой-то степени принесло свои плоды, потому что, хотя тому лагерю и не удалось избавиться полностью от ужасных проблем, те, кто выжил, составили ядро мощной монашеской общины.

Конечно же, одной из самых больших трудностей, с которыми мы столкнулись в течение тех первый лет, был недостаток денег. Эта проблема не стояла, когда речь шла о наших программах образования и расселения — благодаря безграничной щедрости индийского правительства и различных добровольных организаций за рубежом, которые финансировали многие программы. Но я не считал удобным просить помощи, когда речь шла о таких вещах, как администрация. Небольших поступлений от добровольных сборов по 2 рупии с человека в месяц вместе с также добровольными ежемесячными двухпроцентными сборами с получающих заработную плату рабочих хватало ненадолго. Однако у нас была одна надежда на спасение — в форме тех сокровищ, которые Кенрап Тэнзин столь предусмотрительно поместил в Сиккиме в 1950 году. Они были еще там.

Сначала я имел в виду продать эти драгоценности непосредственно индийскому правительству, причем сам Неру предложил этот вариант. Но мои советники твердо стояли на том, что драгоценности должны быть проданы на свободном рынке. Они были уверены, что так мы получим за них больше. Поэтому в конце концов они были проданы в Калькутте, где за них дали сумму, эквивалентную 8 миллионам долларов, и эта сумма казалась мне огромной.

Деньги были вложены в некоторые предприятия. Например, в завод по производству металлических труб и бизнес, связанный с бумажной фабрикой, а также другие проекты, сулившие прибыль. К сожалению, не прошло много времени, как все эти попытки заставить наш драгоценный капитал работать на нас потерпели неудачу. Печально, что некоторые люди, которые якобы помогали нам, оказались недобросовестными. По-видимому, они были больше заинтересованы в том, чтобы помочь себе, а не нам, и большую часть капитала мы потеряли. Получилось, что предусмотрительность Чикьяпа Кенпо осталась втуне.

Менее одной восьмой от первоначальной суммы было спасено в той форме, которая теперь называется Благотворительным фондом Его Святейшества Далай Ламы, он был основан в 1964 году. Однако, хотя этот эпизод и печален немного, я не слишком сожалею о том, как развернулись события. Оглядываясь на прошлое, ясно понимаешь, что сокровища принадлежали всему народу Тибета, а не только тем, кто ушел в изгнание. Поэтому у нас не было исключительного права на него, не было кармического права. Мне вспоминается пример, поданный Лингом Ринпоче, который оставил свои любимые часы в ту ночь, когда мы покинули Лхасу. Он чувствовал, что, уходя в изгнание, теряет свои права на них. Теперь я вижу, что это была правильная точка зрения.

Что касается моих собственных финансов, то в старые времена существовало два офиса, ведущих финансовые дела Далай Ламы, а с 1959 года — только один. Это Личный офис, который занимается всеми моими доходами и расходами, включая мое собственное содержание, выплачиваемое в форме стипендии от Индийского правительства в размере 20 рупий в день: немного больше одного доллара, гораздо меньше, чем фунт. Теоретически, они идут на мое питание и одежду. Как и в прежние времена, я не имею дела непосредственно с деньгами, что, пожалуй, и хорошо, потому что я, кажется, склонен к мотовству, хотя, как помню с детства, над маленькими суммами могу и трястись. Однако я, конечно, имею возможность контролировать, как расходуются средства, которые получаю лично (например, деньги Нобелевской премии мира).

В то первое лето в Дхарамсале я находил время, чтобы немного расслабиться, и начал играть в бадминтон почти каждый вечер. (Я часто не носил монашеского одеяния). Затем зимой, тогда очень суровой, все мы с радостью играли в снежки. Особенно азартными участниками снежных сражений были моя старшая сестра и мать, несмотря на свой возраст.

Более серьезным видом отдыха являлись походы в годы Дхауладар, самая высокая вершина которых достигает более семнадцати тысяч футов высоты. Я всегда любил горы. Один раз я забрался на большую высоту с группой, состоявшей из членов моей тибетской личной охраны. Когда мы добрались до вершины, все очень устали, поэтому я предложил остановиться и отдохнуть. Пока мы сидели и затаив дыхание восхищались прекрасным видом, я заметил, что на некотором расстоянии за нами наблюдает один из обитателей гор, для которых эта местность является родной: невысокого роста, темнокожий, довольно неприметный человек. Он стоял, уставившись на нас, несколько минут, а затем вдруг сел на что-то такое, похожее на небольшой кусок дерева, и с великой скоростью скатился по склону горы. Как завороженный я смотрел на то маленькое пятнышко, в которое он превратился несколькими тысячами футов ниже. Я предложил испробовать этот метод спуска.

Кто-то достал веревку, и мы все десять человек связались ею, а затем последовали примеру нашего молчаливого друга и сели кто на кусок дерева, кто на плоский обломок скалы, и покатились по склону. Это было очень здорово, но довольно опасно. Мы часто с силой налетали друг на друга, со свистом проносясь в вихрях летящего навстречу снега. К счастью, никто из нас не пострадал, но после этого я заметил, что некоторые мои спутники с неохотой отправляются выше наших базовых лагерей. Когда я объявлял о новой экспедиции, больше всех проявляли беспокойство мои личные стражи.

Другим занятием в свободное время в этот начальный период была работа с Дэвидом Хауэрсом, английским писателем, над книгой "Моя страна и мой народ", в которой я впервые описал свою жизнь.

В 1961 году наше правительство опубликовало конспект "Проекта конституции Тибета". Все тибетское население приглашалось вносить критические замечания. И их поступило множество. Замечания относились главным образом к одной из важных статей, касающихся должности Далай Ламы. Чтобы официально оформить переход от теократии к полной демократии, я предусмотрел, чтобы Национальное Собрание имело возможность снять нынешнего главу с занимаемой должности большинством в две трети голосов. К сожалению, мысль о том, что Далай Лама может быть снят с должности, ошеломила многих тибетцев. Мне потребовалось объяснять, что демократия во многом согласуется с буддийскими принципами, и, возможно, несколько автократично настоять, чтобы эта статья была сохранена.

В начале того года, я посетил еще раз бригады строителей дорог и, кроме того, съездил в новое поселение в Билакупе. По прибытии я обнаружил, что все его обитатели выглядят почерневшими и худыми. Я сразу увидел, почему они были так пессимистично настроены. Лагерь представлял собой несколько палаток на краю леса, и хотя местность здесь оставалась такой же красивой, какой я запомнил ее по своему паломничеству, сама земля не сулила никаких перспектив. Кроме того, жар от горящего строительного мусора, к которому добавлялось палящее солнце, был почти непереносим.

Поселенцы поставили для меня специальную палатку со стенами из бамбука и брезентовой крышей. Но она хотя и была хорошо сделана, никак не защищала от страшной пыли, поднимаемой в процессе расчистки. Каждый день над всей, округой висело облако дыма и копоти. Ночью оно медленно опускалось, пронизывая все поры, так что утром вы вставали покрытыми хорошим слоем пыли. От таких условий беженцы совсем упали духом. Но я не мог ничего сделать для этих пионеров, кроме того, чтобы ободрить их, как умел. Я сказал, что мы не должны оставлять надежду, и заверял их, хотя сам с трудом верил в это, что в свое время мы опять будем процветать. Я обещал, что мы одержим победу. К счастью, они верили каждому моему слову, и, действительно, их положение мало-помалу изменилось.

Благодаря великодушию нескольких штатов Индии мы смогли в начале 1960-х годов основать более двадцати поселений, постепенно сняв людей со строительства дорог, так что теперь только несколько сот беженцев из общего числа в сто тысяч и более зарабатывают себе на жизнь в лагерях строительных рабочих. Но теперь они делают это по собственной воле.

Так как почти половина земель, предоставленных нам, была расположена в Южной Индии, я настоял на том, чтобы вначале посылались только самые сильные люди. Тем не менее, смертные случаи от солнечных и тепловых ударов в то время были так часты, что я стал сомневаться, правильно ли сделал, приняв землю в тропиках. И все-таки мне было ясно, что в конце концов мои соотечественники научатся приспосабливаться. Как они верили в меня, так и я верил в них.

Часто мне приходилось утешать беженцев в их горестях при посещении этих лагерей. Им трудно было привыкнуть к мысли, что они так далеко от дома без надежды увидеть льды или снега, не говоря уже о наших любимых горах. Вместо этого я говорил им о том, что будущее Тибета зависит от нас, беженцев. Если мы хотим сохранить нашу культуру и наш образ жизни, то единственный способ для этого состоит в создании сильных общин. Я говорил также о важности образования и даже о значении браков. Хотя на самом деле не очень-то подобает монаху давать такие советы, но я говорил тибетским женщинам, что они должны выходить замуж за тибетских мужчин, чтобы дети, которые родятся у них, были бы тоже тибетцами.

Большинство поселений было основано между 1960 и 1965 годом. В этот период я посещал их по возможности часто. И хотя я никогда не допускал мыслей о поражении, были моменты, когда наши проблемы казались непреодолимыми. Например, в Бандхаре в штате Махараштра первая партия поселенцев появилась весной, как раз перед началом жаркого сезона. За какие-то недели сотня (то есть пятая часть) из них умерла от жары. Когда я в первый раз посетил их, они пришли со слезами на глазах и умоляли эвакуировать их в более прохладное место. Я не мог сделать ничего другого, как объяснить им, что приезд пришелся на плохое время, но худшее уже, несомненно, позади, — так что им необходимо научиться приспосабливаться, как это делают уроженцы этих мест, и попробовать найти в своем положении какие-то преимущества. Я убеждал их подождать еще один год. Если через это время ничего хорошего не выйдет, тогда я обещал переселить их.

Как оказалось, с тех пор дела пошли на лад. Через двенадцать месяцев я снова приехал сюда и обнаружил, что поселенцы стали преуспевать. "Значит, вы не все умерли!" — сказал я, когда встретился со старостами лагеря. Они засмеялись и ответили, что все произошло так, как я говорил. Однако должен добавить, что хотя именно эта община с тех пор сделалась совершенно благополучной, оказалось невозможным привлечь более, чем семьсот с лишним поселенцев из-за проблемы с жарой. Как и в Билакупе, нам дали 3 тысячи акров земли из расчета один акр на человека. Но так как прибывших было меньше, мы утратили право на остальные 2 тысячи 300 акров, и их передали другим беженцам, — хотя они тоже долго не выдержали.

Одной из самых больших трудностей программы расселения было то, что хотя мы могли предвидеть многие препятствия раньше, чем они возникали, но случались такие, которые являлись для нас полной неожиданностью. Например, в одном месте люди испытывали большие трудности из-за диких кабанов и слонов забредавших на их землю. Животные не только уничтожали посевы, но время от времени их мчащиеся стада сбивали хижины и убивали людей.

Я помню, как один старый лама, который жил там, просил меня молиться в их защиту, но при этом он употреблял санскритский термин, обозначающий слона, — "хатхи". Буквально это означает "драгоценное существо" и относится к мифологическим слонам, которые символизируют милосердие. Я точно знал, что он имеет в виду, но очень удивился, услышав это слово в таком употреблении. Я предполагаю, этот монах ожидал, что реальные слоны — это животные, оказывающие благодеяния.

Случилось так, что много лет спустя, во время поездки по Швейцарии я осматривал одну ферму, где мне показали электрические изгороди. К большому удивлению моего гида я спросил, как он думает, нельзя ли отпугивать такими слонов. Он ответил, что если существенно поднять напряжение, то почему бы и нет. Поэтому я распорядился отправить одну такую изгородь в это упомянутое поселение.

Однако не все наши проблемы были практическими. Иногда сама наша культура затрудняет тибетцам адаптацию в новых условиях. В тот первый визит в Билакупе я хорошо помню, как поселенцы были озабочены тем, что поджоги, которые им приходилось производить, чтобы расчистить землю, становились причиной смерти бесчисленных мелких существ и насекомых. Для буддиста ужасная вещь заниматься таким делом, поскольку мы верим, что всякая жизнь, не только человеческая, священна. Несколько беженцев даже подошли ко мне и предложили прекратить работу.

Ряд проектов, созданных с помощью зарубежных благотворительных организаций, потерпели неудачу по подобным же причинам. Например, все попытки создать птицеводческие и свиноводческие фермы не имели успеха. Даже в своих стесненных обстоятельствах тибетцы проявили нежелание заниматься производством продуктов животноводства, что дало повод для проявления сарказма со стороны некоторых иностранцев, которые указывали на несоответствие между желанием тибетцев есть мясо и несклонностью производить его для себя.

Но большинство проектов, предпринятых с помощью этих организаций, осуществлялись очень успешно, и наши друзья очень радовались положительным результатам.

Эти многочисленные примеры поддержки, которую оказывали люди из индустриально развитых стран, укрепляли мою глубокую веру в то, что я называю всеобщей ответственностью. Она представляется мне ключом к развитию человечества. Без подобного чувства всеобщей ответственности в мире может происходить только неравное развитие. Чем больше люди начинают понимать, что мы живем на этой нашей планете не в изоляции — и что в конечном счете все мы братья и сестры — тем более вероятен прогресс для всего человечества, а не только для какой-то его части.

Из ряда тех людей, которые приехали из-за рубежа и посвятили свою жизнь беженцам, выделяются несколько человек. Один — это Морис Фридман, еврей из Польши. Впервые я встретился с ним в 1956 году, он был вместе с Умой Деви, своей коллегой по живописи, тоже из Польши. Оба они (независимо друг от друга) поселились в Индии, чтобы вести индийский образ жизни. Когда мы покинули Тибет, они оказались среди самых первых людей, предложивших свою помощь.

Фридман, который к тому времени являлся уже совсем пожилым человеком, был слаб физически. Он сутулился и носил очки с толстыми стеклами, которые свидетельствовали о его слабом зрении, но имел очень проницательные голубые глаза и чрезвычайно острый ум. Временами он мог быть несносным: упрямо спорил, защищая проекты совершенно невозможные. Но в целом, те советы, которые он давал, особенно что касается организации детских домов, были бесценны. Ума Деви, больше склонная к духовному, чем Фридман, и тоже уже пожилая женщина, как и он, посвятила остаток своей жизни работе на благо моего народа.

Другой важной фигурой был г-н Лутхи, который работал от Швейцарского Красного Креста. "Пала" ("Папа" по-тибетски), — так называли его, был человеком огромного упорства и энергии, настоящий лидер, который крепко держал в руках людей, руководимых им. Непривычные к такой жесткости тибетцы воспринимали его с трудом, и я знаю, было много жалоб на его методы, но в действительности все его любили. Я храню память о нем, а также о подобных ему людях, которые работали столь много и столь бескорыстно для моего народа.

Для нас, тибетских беженцев, одним из значительных событий начала 1960-х годов явилась китайско-индийская война 1962 года. Я был крайне огорчен, когда начались военные действия, но к этому чувству примешивался страх. В то время процесс расселения находился еще в начальной стадии. Несколько лагерей строителей дорог были расположены в опасной близости к местам боев — в Ладакхе и северо-восточных районах, в результате чего их были вынуждены закрыть. Таким образом, некоторые мои соотечественники оказались беженцами во второй раз. Тяжелее всего для нас было видеть, как китайские солдаты унижают индийцев, наших спасителей, базируясь на тибетской земле.

К счастью, эта война оказалась короткой, хотя под конец ее с обеих сторон было много погибших без видимого преимущества какой-либо из сторон. Размышляя о своей политике по отношению к Китаю, Неру был вынужден признать, что Индия "занималась глупым самообманом". Всю свою жизнь он мечтал о свободной Азии, в которой все страны будут гармонично сосуществовать. Теперь Панча Шила оказалась пустым звуком — меньше чем через десятилетие после подписания, несмотря на все усилия этого гуманнейшего человека сохранить ее.

Я продолжал общаться с пандитом Неру вплоть до его смерти в 1964 году. Он и сам не прекращал проявлять живой интерес к положению тибетских беженцев, особенно детей, образование которых всегда считал самым важным делом. Многие люди говорят, что китайско-индийская война подорвала его дух. Я думаю, они, вероятно, правы. В последний раз я видел его в мае 1964 года. Когда я вошел в его комнату, то почувствовал, что он находится в состоянии глубокого душевного потрясения. Только что он перенес удар, был очень слаб и выглядел изможденным, сидя в своем кресле, обложенный со всех сторон подушками. Но я заметил не только явные признаки сильнейшего физического недомогания, а еще и свидетельства глубокого умственного переутомления. Наша встреча была краткой, и вышел я с тяжелым сердцем.

В тот же день он отбывал в Дехра Дун, и я поехал провожать его в аэропорт. Там мне довелось увидеться с Индирой Ганди, дочерью Неру, которую я хорошо узнал за годы, прошедшие с нашей первой встречи, когда она сопровождала своего отца в Пекин в 1954 году. (В первый раз она показалась мне его женой.) Я высказал ей свое огорчение тем, что вижу ее отца в таком плохом состоянии здоровья. И затем выразил опасение, что вижу его в последний раз.

Как оказалось, я был прав, так как он умер меньше чем через неделю. К сожалению, я не смог присутствовать на кремации Неру, зато принимал участие в церемонии развеивания праха на месте слияния трех рек в Аллахабаде. Это была большая честь для меня, так как я почувствовал себя близким человеком для его семьи. Одним из се членов, с которым я встретился там, была Индира. После церемонии она подошла ко мне и, глядя прямо в глаза, сказала: "Вы знали".

 

Глава десятая

"Волк в монашеской одежде"

Церинг Долма тоже умерла в 1964 году. Ее работу взяла на себя Джебцун Пэма, наша младшая сестра, которая проявила такое же мужество и решительность. В настоящее время этот процветающий детский сад является частью Тибетской детской деревни в Дхарамсале.

Тибетская детская деревня, филиалы которой имеются во всех поселениях, дает теперь приют и образование более чем шести тысячам детей, около полутора тысячам из них — в Дхарамсале. Хотя первоначальное финансирование осуществлялось индийским правительством, теперь большая часть затрат идет за счет благотворительной деятельности организации СОС-Интернсйшнл. Ныне, спустя тридцать лет, радостно видеть плоды наших усилий в области образования. Сегодня уже более двух тысяч детей беженцев окончили высшие учебные заведения: большинство в Индии, но все возрастает и число окончивших высшие учебные заведения на Западе. Все это время я проявлял живой интерес к нашей программе образования, никогда не забывая о замечании Неру, что дети — это наше самое большое богатство.

В те давние времена эти школы были всего-навсего ветхими строениями, где индийские учителя обучали самые разнородные группы детей. Теперь у нас достаточно большое число сотрудников тибетского преподавательского состава, сохраняется еще и значительное количество индийских работников просвещения. Всем этим мужчинам и женщинам и их предшественникам я хотел бы выразить свою глубочайшую благодарность. Не могу найти слов, чтобы выразить свою признательность всем тем, кто столь великодушно посвятил свою жизнь служению моему народу, часто работая в плохих условиях и в отдаленных районах.

Но что плохо, еще многие дети не заканчивают своего образования, особенно девочки. Иногда это обусловлено их собственным нежеланием, иногда недальновидностью их родителей. При всяком удобном случае, когда предоставляется такая возможность, я говорю родителям, что на них лежит большая ответственность: не использовать маленькие детские руки для собственной сиюминутной выгоды. В противном случае есть опасность, что мы вырастим недоучек, которые видя привлекательные возможности в жизни, не смогут ими воспользоваться из-за недостатка образования.

В результате возникнут неудовлетворенность и даже жадность.

Человеком, сменившим пандита Неру на посту премьер-министра, был Лал Бахадур Шастри. Несмотря на то, что он находился у власти менее трех лет, я встречался с ним довольно много, и у меня возникло большое чувство уважения к нему. Как и Неру, Шастри был большим другом тибетских беженцев. Однако даже больше, чем Неру, он являлся нашим практическим союзником.

Осенью 1965 года тибетский вопрос обсуждался на сессии ООН еще раз благодаря проекту резолюции, предложенному Таиландом, Филиппинами, Мальтой, Ирландией, Малайзией, Никарагуа и Сальвадором. На этот раз Индия по настоянию Шастри проголосовала в пользу Тибета. Во время его пребывания в этой должности я начал надеяться, что новое индийское правительство может признать тибетское правительство в изгнании. Но, к сожалению, премьер-министр прожил недолго. Тем временем Индия вновь вступила в войну, на этот раз с Пакистаном. Бои начались 1-го сентября 1965 года.

Так как Дхарамсала лежит менее чем в ста милях от индо-пакистанской границы, я мог видеть своими глазами трагические последствия военных действий. Вскоре после того, как начался вооруженный конфликт, я выехал из дому, чтобы посетить, как это часто делал, поселения на юге. Стояла ночь, и действовал приказ о полной светомаскировке. Мы были вынуждены ехать с выключенными фарами три часа до железнодорожного вокзала в Патанкоте. Кроме военного на дороге не было другого транспорта, и, помню, я думал, что плохи дела, когда обычные граждане вынуждены прятаться, а "силы обороны" выходят на первый план. В действительности же, конечно, и это были те же самые люди — такие же, как я сам.

Когда мы, наконец, приехали на вокзал, преодолев этот опасный путь, я услышал невдалеке разрывы тяжелых снарядов в районе аэропорта Патанкот. Один раз над головой с воем пронеслись реактивные самолеты, а через мгновение в небо ударила светящаяся трассирующая очередь. Шум создался ужасный, и я был сильно напуган, хотя с удовлетворением должен отметить, что не только я один. Никогда я еще не видел, чтобы поезд так стремительно удалялся от станции, как наш поезд в ту ночь!

Приехав на юг, я сначала отправился в Билакупе, где, прибыв туда 10-го сентября, увидел первое поселение беженцев. В настоящее время оно насчитывает более 3200 человек. Там полным ходом шло строительство, все здания возводились из кирпича и покрывались местными материалами, а работа по бурению колодцев и расчистке территории от деревьев была закончена. Согласно первоначальному плану теперь предстояло начать серьезную работу по возделыванию земли. Каждый человек получил в номинальное владение один акр, хотя в действительности земля обрабатывалась совместно, за исключением небольших частных огородов, которые давали сезонные овощи и фрукты. Главными сельскохозяйственными культурами должны были стать рис, кукуруза и раги (просо). Я очень радовался, замечая такой прогресс. Он подтверждал мою веру в огромную силу положительного взгляда на вещи, когда такой взгляд подкрепляется большой решимостью.

В целом, я нашел, что ситуация значительно улучшилась. Мне больше не приходилось сталкиваться с людьми, стоящими на грани отчаяния и не надо было давать обещания будущего процветания, в которое я едва ли верил сам. Но хотя упорство поселенцев и стало приносить первые плоды, их жизнь оставалась еще крайне трудной.

В самые первые дни, когда мы планировали совместно с индийским правительством программу расселения, то надеялись, что беженцы начнут обеспечивать себя сами через пять лет, после чего станут вносить вклад в экономику Индии, производя избыток сельскохозяйственной продукции, которую можно было бы продавать. Однако наш оптимизм улетучился, когда стало понятно, что люди не имеют никакой подготовки. Очень немногие из тех, кто стал работать на земле, имели хоть какие-то знания по ведению сельского хозяйства. Бывшие торговцы, солдаты, кочевники и просто сельские жители, до сих пор ничего не знавшие, были вынуждены заняться таким новым для них делом. И конечно же, земледелие в индийских тропиках значительно отличается от земледелия высокогорного Тибета. Поэтому даже те, кто что-то в нем понимал, должны были переучиваться полностью и осваивать новые методы: от работы с волами до ремонта тракторов. Таким образом, даже спустя почти пять лет условия в лагерях были еще очень примитивные.

Но все же оглядываясь назад, я понимаю, что в некоторых отношениях середина шестидесятых годов была кульминацией программы расселения тибетцев: большая часть работ по расчистке отведенной земли была сделана, большинство беженцев получило доступ к медицинскому обслуживанию, помощи международного Красного Креста и других организаций — а машинный парк был еще довольно новый, в то время как сейчас он уже устарел и нуждается в замене.

В тот раз в 1965 году я пробыл в Билакупс неделю — дней десять, после чего воспользовался возможностью посетить Майсур, Оотамачунд и Мадрас по дороге в Тривандрум, столицу Кералы, "самого грамотного штата" Индии. Я был приглашен в гости к губернатору штата. В конце концов оказалось, что мое пребывание там растянулось на несколько недель из-за войны на севере, которая продолжала представлять собой большую опасность: две бомбы уже упали на Дхарамсалу. Но это время не пропало даром.

Случилось так, что моя комната в Раджбхаване, резиденции губернатора, выходила прямо на расположенные напротив кухни. Однажды мне пришлось увидеть, как убили цыпленка, который был затем подан на завтрак; когда ему свернули шею, я подумал, каким страданиям подвергается бедное создание. Понимание этого наполнило меня раскаянием, и я решил стать вегетарианцем. Как я уже упоминал, тибетцы, как правило, не являются вегетарианцами, потому что в Тибете овощей обычно мало, и мясо составляет основную часть рациона. Тем не менее, согласно некоторым текстам Махаяны монахи и монахини действительно должны быть вегетарианцами.

Испытанием моего решения была присланная мне пища. Я внимательно осмотрел ее. Цыпленок был приготовлен по-английски, с луком и соусом, и имел восхитительный аромат. Но я без труда от него отказался. С этого самого момента я строго придерживался вегетарианской диеты и кроме того, что воздерживался от мяса, не ел ни рыбы, ни яиц.

Этот новый режим питания оказал на меня благотворное влияние и нравился мне, я испытывал чувство удовлетворения от строгого соблюдения этой системы. В 1954 году в Пекине я спорил на тему вегетарианства с Чжоу Энь-лаем и еще одним политиком на банкете. Тот человек заявлял, что так как цыплята появляются из яиц, то яйца нельзя считать вегетарианской пищей. Мы довольно сильно расходились во мнениях — по крайней мере до тех пор, пока Чжоу не перевел разговор в дипломатическое русло.

Война с Пакистаном окончилась 10 января 1966 года. Но вместе с этим счастливым событием пришли и плохие новости: смерть премьер-министра Шастри в Ташкенте, куда он поехал вести переговоры об урегулировании проблемы с президентом Пакистана Аюб Ханом. Он скончался через несколько часов после подписания договора о мире.

Лал Бахадур Шастри оставил в моей памяти сильное впечатление, ибо несмотря на то, что внешне выглядел маленьким, довольно слабым и невзрачным человеком, он обладал огромной силой ума и духа. Несмотря на свою хрупкую внешность, он был выдающимся лидером. В отличие от множества людей, занимающих такие ответственные должности, он был смел и решителен — не допускал, чтобы те или иные события влияли на него, но делал все возможное, чтобы управлять ими.

Вскоре после этого меня пригласили присутствовать на кремации. Я принял в ней участие на пути из Тривандрума. Это было печальное дело, особенно потому, что я впервые в своей жизни увидел вблизи мертвое тело — хотя как буддист я мысленно созерцаю смерть каждый день. Помню, как я смотрел на его неподвижное тело, лежавшее на вершине погребального костра, и вспоминал присущие ему качества и те немногие факты из его личной жизни, которыми он со мной поделился. Сам он был строгим вегетарианцем, как он мне сказал, потому что еще младшим школьником однажды гнался за раненным голубем, пока тот не умер от истощения. Он пришел в такой ужас, что поклялся никогда не есть больше какое бы то ни было живое существо. Так что не только Индия лишилась своего лучшего политика, не только мир лишился просвещенного лидера, но все человечество лишилось истинно сострадательного человека.

Отдав свой последний долг покойному премьер-министру, я вернулся в Дхарамсалу, но перед этим посетил несколько госпиталей в Дели, где лежали жертвы войны. Большинство из тех, кого я видел, были офицерами. Многие имели тяжелые ранения и переносили страшные боли. Когда я шел между рядов кроватей, среди плачущих членов семей раненных, я подумал про себя: вот единственный реальный результат войны — огромное человеческое страдание. Все другое, что могло стать следствием этого конфликта, возможно было бы легко достигнуть мирными средствами. Небольшим утешением являлось то, что люди в этом госпитале получали хороший уход: многие участники боев никогда раньше не пользовались такими удобствами.

Через две недели Индира Ганди была приведена к присяге как премьер-министр Индии. Так как я видел ее практически каждый раз, когда встречался с ее отцом, то уже был хорошо знаком с нею. У меня имелись причины полагать, что она тоже считала меня своим другом. Не один раз она делилась со мной своими мыслями о людях и событиях, которые вызывали ее тревогу. Со своей стороны, я считал, что знаю ее достаточно хорошо, чтобы позволить себе напомнить ей однажды в конце первого периода ее правления, что для лидера жизненно важно сохранять близость к простым людям.

Сам я с ранних лет узнал, что всякий, кто хочет руководить, должен оставаться близким простому народу. В противном случае слишком легко быть введенным в заблуждение советниками, чиновниками и другими людьми, окружающими вас, которые в своих корыстных целях могут препятствовать вам видеть истинное положение вещей.

Как и ко всем премьер-министрам Индии, я испытывал глубокую признательность по отношению к Индире Ганди за ее горячую поддержку тибетских беженцев. Она была членом Фонда приютов для тибетцев, основанного в Массури, и особенно много сделала в области образования. Что касается важности школьного образования, в этом се взгляды совпадали со взглядами отца. И хотя многие злые языки осуждали ее после критической ситуации в стране, а некоторые люди даже называли диктатором, я. заметил, что она уступила власть достойным образом, когда комиссия вынесла свой вердикт в марте 1977 года. Для меня это явилось прекрасным примером демократии в действии: хотя у нее были большие конфликты и в парламенте и вне его, но когда настал момент уйти, она сделала это без шума. Помню, что я думал то же самое по поводу президента Никсона. Слишком часто смена руководства воспринимается как сигнал к кровопролитию. Когда парламентские нормы берут верх над личными интересами — это признак истинно цивилизованной страны.

В то время Китайская Народная Республика представляла совсем другой пример внутренней политики. С середины шестидесятых годов до смерти Мао в 1976 году эта страна вместе со своими колониями перенесла ряд насильственных кровавых переворотов. Только через много лет стала проясняться картина так называемой культурной революции. Оказалось, что это был период бессмысленного помешательства, а поведение Цзян Цин, жены Мао, напоминало поведение императрицы. В то же время я понял, что коммунистические лидеры, о которых я сначала думал, что они имеют единый коллективный разум, населяющий их различные тела, на самом деле смертельно грызлись между собой.

Однако, тогда можно было только догадываться о масштабах беспорядков. Как и многие тибетцы, я понимал, что на нашей любимой родине происходит нечто ужасное. Но каналы связи были перекрыты полностью. Единственным источником информации для нас оставались отдельные непальские торговцы, которым иногда удавалось перейти через границу. Однако, та информация, которую они могли дать, была скудной и всегда устаревшей. Например, только спустя год я узнал о большом восстании, которое произошло в различных частях Тибета в течение 1969 года. Согласно некоторым сообщениям, во время последовавших за ним карательных мер было убито даже больше людей, чем в 1959 году.

Теперь мы знаем, что происходило много таких взрывов народного возмущения. Конечно, у меня не было никакого прямого контакта с руководством в Пекине, которое в это время стало называть меня "волком в монашеской одежде". Я стал предметом нападок китайского правительства и регулярно разоблачался в Лхасе как тот, кто просто становится в позу религиозного лидера. В действительности, говорили китайцы, я вор, убийца и насильник. Они также предполагали, что я оказывал определенные довольно неожиданные сексуальные услуги миссис Ганди!

Таким образом, в течение почти пятнадцати лет тибетские беженцы оставались в неведении относительно своей судьбы. Перспектива возвращения на нашу родину казалась дальше, чем тогда, когда мы только ушли в изгнание. Хотя этот период и можно сравнить с ночью для нашего народа, но ведь ночь — это, конечно же, время восстановления сил, и так в течение этих лет стали созревать плоды программ расселения. Постепенно все больше людей снимались со строительства дорог и переезжали в новые поселения по всей Индии. Некоторые беженцы покинули Индию и основали небольшие общины по всему миру. Ко времени написания этой книги тысяча двести тибетцев поселились в Канаде и Соединенных Штатах (в равных пропорциях), около 2 тысяч в Швейцарии, сто человек в Великобритании, по нескольку человек почти в каждой европейской стране, включая одну молодую семью в Ирландии.

Одновременно с этой второй волной расселения тибетское правительство в изгнании открыло свои представительства в нескольких странах за рубежом. Первое из них было открыто в Катманду, второе в Нью-Йорке, потом в Цюрихе, Токио, Лондоне и Вашингтоне. Кроме представления интересов тибетцев, живущих в этих странах, представительства Тибета делают также все возможное для распространения информации о нашей стране, ее культуре, истории и образе жизни — как в эмиграции, так и на родине.

В 1968 году я решил переехать из Сварг Ашрама, который служил мне домом в течение восьми лет, в небольшой дом, называемый Брин Коттедж. Само это здание было не больше, чем предыдущее, но его преимущество заключалось в том, что при нем находились заново построенные здания, служившие помещением для моей личной канцелярии и офиса индийской службы безопасности, а также комнаты для приемов и моего собственного кабинета. Тибетское правительство в изгнании теперь насчитывало несколько сот человек, и большая его часть переехала в это время в комплекс учреждений, расположенный на некотором расстоянии отсюда. Когда происходила эта реорганизация, моя мать тоже перебралась в новый дом, Кашмири Коттедж, (хотя и не очень охотно сначала), что дало мне возможность снова жить настоящей монашеской жизнью.

Вскоре после переезда в Брин Коттедж я смог заложить новый монастырь Намгьел, монахи которого жили сначала в небольшом доме над Сварг Ашрамом. В настоящее время он занимает здание недалеко от моей резиденции. Немного позднее, в 1970 году было завершено также строительство нового храма Цуглакханг. Это означало, что теперь у меня появилась возможность принимать участие в различных церемониях по традиционному тибетскому календарю в соответствующей обстановке. В настоящее время к зданиям Намгьела примыкает школа буддийской диалектики, которая позволяет сохранять живым искусство диспута в монашеской общине. Теперь почти каждый день двор перед храмом заполняется молодыми монахами в темно-красных одеяниях, которые, тренируясь перед экзаменами, хлопают в ладоши, трясут головами и смеются.

В 1963 году я созвал встречу всех глав разных буддийских школ вместе с представителями религии бон. Мы обсудили общие трудности и стратегию их преодоления для того, чтобы сохранять и распространять различные аспекты нашей тибетской буддийской культуры. За эти несколько дней я убедился в том, что если мы сами создадим себе благоприятные условия, то наша религия будет продолжать жить. И теперь, вскоре после торжественного открытия моего собственного монастыря, я основал новые монастыри Гандэн, Дрейпунг и Сера в южном штате Карнатака, которые первоначально насчитывали 1300 монахов — тех, что остались в живых и переселились из Бьюкса Двара.

Ныне, когда начинается наше четвертое десятилетие в изгнании, существует процветающая монашеская община из шести тысяч человек. Я даже сказал бы, что у нас слишком много монахов: в конце концов, важно не количество этих людей, а их качества и ревностность.

Другим культурным учреждением, открывшимся в конце шестидесятых годов, была Библиотека тибетских трудов и архивов, которая не только хранит более сорока тысяч тибетских оригиналов, но и занимается изданием книг как на английском, так и на тибетском языках. В 1990 году ею была издана двухсотая книга на английском языке. Здание Библиотеки построено в традиционном тибетском стиле, в нем расположено и хранилище литературы, и музей, экспонатами которого служат те предметы, которые были вынесены беженцами из Тибета. Из того немногого имущества, которое могли взять с собой беженцы, большую часть составляли танки, тибетские тексты и другие религиозные реликвии. Многое из этого они по традиции преподносили Далай Ламе. Я в свою очередь передал эти предметы в музей.

Как раз перед переездом в Брин Коттедж я сильно заболел. По возвращении в Дхарамсалу в начале 1966 года, после прекращения конфликта между Индией и Пакистаном, я с энтузиазмом принялся за свою новую вегетарианскую диету. К сожалению, в тибетской кухне мало блюд, в которых не использовалось бы мясо, и поварам потребовалось некоторое время, чтобы научиться готовить пищу вкусно без мяса. Но в конце концов они справились с этим и стали делать прекрасные блюда, от которых я действительно чувствовал себя хорошо. Между тем, несколько индийских друзей рассказали мне о важности дополнения диеты большим количеством молока и различных видов орехов. Я доверчиво последовал этому совету — и через двадцать месяцев заработал острый приступ желтухи.

В первый день меня все время рвало. Затем я совершенно потерял аппетит на две или три недели и дошел до состояния крайнего истощения. Я с трудом мог пошевелиться. В довершение всего моя кожа стала ярко-желтой. Я был похож на самого Будду! Некоторые люди поговаривали, что Далай Лама живет как узник в золотой клетке: а на этот раз я был еще и сам золотой.

В конце концов болезнь, которая оказалась гепатитом В, стала проходить, но только после того, как я начал принимать большие дозы тибетских лекарств (о которых еще расскажу в следующей главе). Однако, едва я стал снова проявлять интерес к еде, как получил наставление от своих докторов, что не только должен есть меньше жирного, отказаться от орехов и уменьшить потребление молока, но и начать снова употреблять мясо. Они очень боялись, что болезнь нанесла непоправимый ущерб печени, и считали, что в результате этого моя жизнь, вероятно, сократится. Некоторые индийские врачи, с которыми я советовался, были того же мнения, поэтому я с неохотой вернулся к невегетарианской пище. В настоящее время я ем мясо, за исключением тех случаев, когда это противоречит моей духовной практике. То же самое верно для многих тибетцев, которые последовали моему примеру и которых постигла та же судьба.

С самого начала мне было хорошо в моем новом доме. Как и Сварг Ашрам, этот дом был первоначально построен англичанами и стоит на вершине горы в собственном небольшом саду, окруженный деревьями. Из него открывается прекрасный вид и на горную цепь Дхауладар, и на долину, в которой лежит сама Дхарамсала. Не считая того, что возле дома имеется достаточно места, чтобы я мог обращаться к более чем тысяче людей, его главная привлекательность для меня заключается в этом саде. Я сразу же начал работать в нем и посадил много разных фруктовых деревьев и цветов. Я делал это своими руками: садоводство относится к одной из самых больших радостей для меня. К сожалению, немногие деревья прижились, и они дают довольно скудные и горькие плоды, но я утешаюсь тем, что сад навещает великое множество животных и особенно птиц.

Мне нравится наблюдать за жизнью живой природы еще больше, чем заниматься садом. Для этой цели я построил столик для птиц как раз напротив окна моей комнаты для занятий. Он окружен проволокой и сеткой, чтобы не допустить больших и хищных птиц, которые норовят спугнуть своих меньших собратьев. Однако это не всегда помогает. Иногда я вынужден доставать одно из пневматических ружей, которые приобрел вскоре после прибытия в Индию, чтобы призвать к порядку этих жирных жадных правонарушителей. Так как в Норбулингке я проводил ребенком много времени, упражняясь со старым пневматическим ружьем, то являюсь довольно неплохим стрелком. Конечно же, я никогда не убивал их. В мои намерения входило только проучить их хорошенько.

В Брин Коттедже мои дни были заполнены в основном теми же занятиями, что и прежде. Каждую зиму я навещал поселения беженцев и время от времени давал учения, а также продолжал свои религиозные занятия. Кроме того, я старался побольше узнать о западном мировоззрении, особенно в различных областях естественных наук, астрономии и философии. А в минуты досуга я занимался фотографией, вспомнив свою старую любовь к этому занятию. Когда мне было тринадцать или четырнадцать лет, я приобрел при посредничестве Серкона Ринпоче, хромого ценшапа, свою первую фотокамеру.

Сначала я поручал ему дальнейшую обработку заснятых пленок, которые он выдавал за свои собственные (чтобы я не попал в затруднительное положение, если сфотографировал бы что-то такое, что могло показаться недостойным Далай Ламы) и отдавал их купцу. Потом пленки отправлялись в Индию. Эта операция всегда вызывала его беспокойство — потому что, если их тематика была бы действительно неподходящей, ответственность лежал бы на нем! Однако впоследствии я устроил в Норбулингке фотолабораторию и научился у одного из моих сотрудников, Джигмэ Таринга, делать эту работу самостоятельно.

Другим хобби, которым я вновь занялся после переезда в новый дом, была починка часов. Так как у меня стало больше места, чем раньше, я смог оставить одну комнату под мастерскую, для которой приобрел соответствующий набор инструментов. Потому что, сколько я себя помню, меня всегда завораживали часы и четки, эту грань своего характера я разделяю с Тринадцатым Далай Ламой. Часто, видя несходство наших характеров, я думаю, что невозможно, чтобы я был его перевоплощением. Но если учесть наш интерес к часам и четкам, то нет никакого сомнения, что это именно я!

Будучи совсем молодым, я носил карманные часы своего предшественника, но всегда мечтал о наручных часах — хотя некоторые не советовали мне их носить. Когда я стал достаточно взрослым, чтобы убедить Серкона Ринпоче, что они мне крайне необходимы, то послал его купить мне "Ролекс" и "Омегу" на Лхасском рынке. Хотя это может показаться невероятным, но даже в те далекие времена — до того, как китайцы пришли цивилизовать нас, в Лхасе было возможно купить швейцарские часы. В действительности, почти не существовало такой вещи, которой нельзя было бы купить на рынке: довольно легко можно было достать все, начиная от мыла "Мармит и Ярдли" из Англии до свежих номеров журнала "Лайф".

Нет нужды говорить, что первым делом я разобрал свои новые приобретения на части. Когда я впервые увидел крошечные детальки, которые составляли механизм, то пожалел о своей поспешности. Но вскоре я сумел собрать их, а также научился замедлять и ускорять их ход. Поэтому я был очень рад, когда в конце концов у меня появилась настоящая мастерская, чтобы заниматься такой работой. Я починил немало на первый взгляд безнадежно сломанных часов для членов своей семьи и друзей и до сего времени люблю, чтобы мои инструменты были у меня под рукой, хотя и не имею больше времени заниматься этим делом. Кроме того, многие современные часы невозможно открыть без того, чтобы не поцарапать их. Боюсь, я разочаровал некоторых людей, хронометры которых были возвращены им в рабочем состоянии, но далеко не в первозданном виде.

Так что я более-менее справлялся с современной технологией, хотя, конечно, электронные цифровые часы не входят в мою компетенцию. Должен признать только пару неудач: один раз это были красивые золотые часы "Патек Филип", которые прислал мне в качестве подарка президент Рузвельт. У них имелись отдельные механизмы для секундной стрелки и даты — я никак не мог в них разобраться, не могли разобраться и профессиональные часовщики, к которым я отсылал их. Никто не смог добиться, чтобы они шли правильно, пока я сам не привез их к изготовителям, когда посетил Швейцарию несколько лет назад. К счастью, во время моего бегства из Лхасы они находились у часовщика в Индии. В другой раз неудача постигла меня с часами, принадлежавшими члену моего правительства: я должен сознаться, что пришлось отправить их назад в конверте разобранными на части.

В этом месте мне надо, может быть, упомянуть о трех кошках, которых я имел в Индии. Первая из них появилась в моем доме в конце шестидесятых годов. Это была черно-белая кошечка по имени Церинг, она обладала многими хорошими качествами, среди которых выделялось ее дружелюбие. У меня было не так уж много правил для тех существ, которые становились членами моего дома, помимо того, что они должны были являться монахами и монахинями. Но у нее была одна главная слабость, которую я как буддист не мог потерпеть: она никак не могла удержаться, чтобы не погнаться за мышью. Часто я был вынужден наказывать ее за это. Именно в один из таких случаев, увы, она и нашла свой конец. Я застал Церинг на месте преступления, когда она убивала мышь в моем доме. Когда я крикнул на нее, она взлетела на самый верх занавески, не удержалась, упала на пол и была смертельно ранена. Несмотря на все внимание и заботу, которые я оказывал ей, она не поправилась и через несколько дней умерла.

Однако вскоре после этого я нашел в саду маленького котенка, которого, очевидно, бросила его мать. Подняв его, я заметил, что задние ноги котенка покалечены точно так же, как у Церинг, когда она умерла. Я взял маленькое существо в свой дом и выхаживал, пока котенок не смог ходить. Как и Церинг, это оказалась кошечка, но чрезвычайно красивая и еще более нежная. Она также была в очень хороших отношениях с моими двумя собаками, особенно с Сангье, у пушистой груди которого любила лежать.

Когда обе собаки умерли, а за ними и кошка, я решил больше не держать домашних животных. Как однажды сказал мой Старший наставник Линг Ринпоче, сам большой любитель животных: "В конечном счете, домашние животные — это только лишний источник треволнений для его владельцев". Кроме того, с точки зрения буддиста, недостаточно думать и заботиться только об одном или двух животных, когда все живые существа нуждаются в наших заботах и молитвах.

Однако зимой 1988 года мне случилось заметить больного котенка с его матерью в кухне, расположенной напротив входа в мой дом. Я взял на себя заботу о котенке. К моему удивлению, эта кошечка тоже оказалась покалеченной, как и две се предшественницы. Поэтому я кормил ее тибетским лекарством и молоком из пипетки, покуда она не окрепла достаточно, чтобы заботиться о себе самостоятельно, и теперь она тоже стала членом моего дома. Пока еще у нее нет имени: оно возникнет в свое время. Но она уже показала себя как существо очень живое и любопытное. Всякий раз, когда в доме появляется посетитель, она неизменно приходит с проверкой. До сих пор она ведет себя довольно хорошо в том смысле, что не охотится на других живых существ, правда, не может удержаться, чтобы не подкормиться с моего стола, если бывает такая возможность.

Я сделал одно наблюдение, касающееся животных: даже если их любят и у них все есть, они при удобном случае норовят убежать. Это подтверждает мою уверенность в том, что стремление к свободе свойственно всем живым существам.

Одной из самых важных сторон моей жизни в изгнании, которая продолжается уже тридцать один год, были мои встречи с людьми, занимающими самое разное место в обществе. Индия — свободная страна, и я мог встречаться со всеми без ограничений. Иногда мне выпадало счастье приветствовать некоторых действительно замечательных людей. Но иногда я также принимал людей довольно болезненных, даже психически больных. Однако большинство из тех, с кем я встречался, были обычными людьми.

При любой встрече с людьми моя цель состоит в том, чтобы как-то помочь им, а также чему-то научиться от них.

Бывало, что при этих встречах существовала некоторая неловкость, но во всех случаях, насколько я помню, мы расставались друзьями. Я полагаю, что это всегда возможно, если иметь искренние побуждения.

Я особенно люблю встречаться с людьми из самых разных кругов, включая тех, кто принадлежит к другим религиозным традициям. Одним из знаменитостей был Дж. Кришнамурти. Он показался мне очень яркой личностью, с острым умом и обширными познаниями. Внешность у него была кроткая, но взгляды на жизнь и её смысл весьма твердые. Впоследствии я встречал много его последователей, которые извлекли большую пользу из его идей.

Одним из самых моих счастливых воспоминаний, относящихся к этому времени, является тот случай, когда меня посетил отец Томас Мэртон, американский монах-бенедиктинец. Он приехал в Дхарамсалу в ноябре 1968 года, всего за несколько недель до своей трагической гибели в Тайланде. Мы встречались с ним три дня подряд, по два часа в день. Мэртон был хорошо сложенным человеком среднего роста, волос у него было даже меньше, чем у меня, хотя у меня голова выбрита, а у него нет. Он носил большие ботинки и толстый кожаный пояс поверх своей тяжелой белой сутаны. Но еще более поразительной, чем его внешний облик, сам по себе незабываемый, была его внутренняя жизнь. Мэртон являлся человеком, полным истинного смирения и глубокой духовности. Впервые я ощущал такую духовность в человеке, исповедующем христианство. Впоследствии я встречался и с другими людьми, обладавшими подобными качествами, но именно Мэртон дал мне возможность вникнуть в истинный смысл слова "христианин".

Наша встреча проходила в самой приятной атмосфере. Мэртон был не только знающим человеком, но и обладал чувством юмора. Я называл его католическим "геше". Мы беседовали на интеллектуальные и духовные темы, которые представляли общий интерес, и обменивались информацией о монашестве. Мне очень хотелось узнать как можно больше о традиции монашества на Западе. Он рассказал многие вещи, которые удивили меня, особенно что христиане, практикующие медитацию, не принимают никакой специальной позы, когда медитируют. Как я понимаю, поза и даже дыхание — это чрезвычайно важные вещи. Мы также обсуждали обеты, принимаемые христианскими монахами и монахинями.

Со своей стороны, Мэртон хотел узнать все, что возможно, об идеале Бодхисаттвы. Он также надеялся встретить учителя, который мог бы ввести его в тантризм. В целом, это был очень полезный обмен мнениями — не в малой степени потому, что благодаря ему я обнаружил много похожего в буддизме и католицизме. Поэтому мне было очень грустно услышать о его внезапной смерти. Мэртон служил хорошим мостом между нашими двумя столь разными религиозными традициями. Кроме того, он помог мне понять, что каждая большая религия, в которой содержится учение о любви и сострадании, может дать миру добрых людей.

После встречи с отцом Томасом Мэртоном у меня было много контактов с другими христианами. Совершая поездки в Европу, я посещал монастыри в различных странах, и каждый раз на меня производило большое впечатление увиденное. Те монахи, которых я встречал, проявляли такое ревностное служение своему призванию, что я мог только завидовать. Хотя численность их сравнительно невелика, у меня сложилось впечатление, что их духовный уровень и ревностность чрезвычайно высоки. У нас, тибетцев, наоборот, даже в эмиграции очень большое число монахов — четыре или пять процентов всего населения, проживающего в эмиграции. Но степень ревностной самоотдачи не всегда такая же.

Большое впечатление на меня также произвела практическая деятельность христиан всех вероисповеданий в благотворительных организациях, посвятивших себя здравоохранению и образованию. В Индии есть немало прекрасных примеров этого. Это одна из областей, где мы должны учиться у наших христианских братьев и сестер: было бы очень полезно, если буддисты смогли бы оказать подобную пользу обществу. Мне кажется, что буддийские монахи и монахини больше склонны говорить о сострадании, чем делать что-нибудь в этом направлении. Я несколько раз обсуждал этот вопрос с тибетцами, а также с другими буддистами и активно поддерживаю учреждение подобных организаций. Однако, если верно то, что мы должны учиться у христиан, то я считаю, что и они могут поучиться у нас. Например, те методы медитации и сосредоточенной концентрации ума, которые у нас разработаны, вполне могли бы послужить им в других областях религиозной жизни.

В конце шестидесятых годов появились и первые признаки того, что моя мечта о расселении всех ста тысяч тибетских беженцев в Индии, Непале и Бутане может быть осуществлена. Поэтому несмотря на то, что те немногие известия, которые доходили до меня из Тибета, были удручающими, я смотрел на будущее с чувством непритворного и обоснованного оптимизма. Однако два ряда событий, выходящих, за пределы моего непосредственного контроля, напомнили, насколько ненадежно наше положение.

Первый ряд событий касался приблизительно четырех тысяч беженцев, которые обосновались в Бутане. Королевство Бутан — это отдаленная страна, расположенная на самой восточной границе Индии, к югу от У-Цана, центральной провинции Тибета. Как и Тибет, это страна величественных гор и населяют ее религиозные люди, которые исповедуют

тот же самый буддизм, что и мы. Но в отличие от Тибета, Бутан — полноправный член Организации Объединенных Наций.

Покойный король Бутана был очень добр к тем тибетцам, которые искали убежища в его стране, и с помощью индийского правительства он дал им землю, транспорт и помог моим соотечественникам основать сельскохозяйственные поселения.

Поначалу все шло хорошо, и тибетцы были совершенно счастливы. Когда я встретился с их группой на первой церемонии посвящения Калачакры, которое давал в Бодхгайе в 1974 году, то с радостью услышал, что у них все в порядке. Они расхваливали своих хозяев, и особенно нового короля Джигмэ Ванчуга, который недавно наследовал трон. Все поражались его умению вести государственные дела. Но всего несколько месяцев спустя дело приняло дурной оборот. Двадцать два видных члена тибетской общины были арестованы, подвергнуты пыткам и брошены без суда в тюрьму в Тимпху, столице страны. Среди них был мой личный представитель Лхадинг, (родственник покойного короля). Меня глубоко опечалили эти известия, и я считал, что должно быть произведено тщательное расследование (хотя я не верил обвинениям в заговоре, выдвинутым против этих людей). Этого не произошло, и истинное положение дел осталось в тайне. В конце концов я понял, что тибетцы были использованы просто как "козлы отпущения" во внутренней политике бутанского правительства.

После этих печальных событий многие беженцы решили покинуть Бутан. Но те, кто остался, продолжали вести мирную жизнь несмотря на то, что подвергались нападкам и оставались под некоторым подозрением. В любом случае, я благодарен бутанскому народу и правительству за все, что они сделали для моих соотечественников, и уверен, что в будущем наши традиционные дружественные отношения полностью восстановятся.

Другой прискорбный эпизод касается обученных и экипированных ЦРУ партизан, которые продолжали свою борьбу за обретение тибетцами свободы насильственными средствами. Я не раз пытался найти подробную информацию об этих операциях Гьело Тхондупа и других, но так и не узнал всей правды. Однако знаю, что в 1960 году партизанская база была организована в Мустанге, области, расположенной на самом севере Непала, на границе с Тибетом. Здесь из беженцев был создан отряд в несколько тысяч человек (хотя только небольшая часть действительно была обучена американцами).

К сожалению, организация и снабжение этого лагеря не были хорошо продуманы. В результате, люди, называющие себя повстанцами, столкнулись со многими трудностями, которые, конечно же, нельзя было сравнить с опасностями, подстерегавшими многих храбрых борцов за свободу, ведущих свою борьбу внутри самого Тибета.

Когда эта база стала наконец действовать, партизаны не раз причиняли беспокойство китайцам, а однажды им удалось уничтожить автоколонну. Именно в этом рейде захватили документ, в котором было зафиксировано 87 тысяч жертв в Лхасе в период с марта 1959 года по сентябрь 1960 года. Положительным следствием этих успехов было то, что они подняли боевой дух. Но тот факт, что за этим не последовало эффективных действий, закрепляющих их, привел к тому, что страдания народа Тибета только усилились. И что хуже того, эти события дали китайскому правительству удобный случай приписать проискам иностранных государств те усилия, которые предпринимали борцы за восстановление независимости Тибета — в то время, как это, конечно же, была целиком тибетская инициатива.

В конце концов американцы прекратили поддержку партизан после признания Штатами китайского правительства в семидесятые годы — что указывает на то, что эта помощь была отражением их антикоммунистической политики, а не истинной поддержкой, направленной на восстановление независимости Тибета.

Однако партизаны были полны решимости продолжать борьбу. Это побудило китайцев (которые, наверное, весьма обеспокоились их деятельностью) потребовать, чтобы Непал разоружил соединения, находящиеся в Мустанге, даже если бы и существовало какое-то соглашение между этими тибетцами и непальским правительством. Но когда была предпринята попытка сделать это, партизаны отказались, сказав, что будут продолжать борьбу, даже если бы это означало, что они должны теперь воевать и против непальской армии. Хотя я всегда восхищался решительностью партизан, я никогда не одобрял их действий, а теперь понял, что должен вмешаться. Я знал, что только личное обращение к ним может возыметь действие. Поэтому я попросил бывшего "кусун депона" П. Т. Таклу напечатать послание их лидерам. В нем я говорил, что было бы бессмысленным воевать с непальцами, по крайней мере потому, что в Непале живет несколько тысяч тибетских беженцев, которые тоже пострадают от их действий. Они должны быть благодарны непальскому правительству и сложить свое оружие и жить мирно. Борьба тибетцев должна быть рассчитана на долгий период времени.

Впоследствии П. Т. Такла сказал мне, что многие люди считали, будто их предали — некоторые их лидеры скорее перерезали бы себе горло, чем сдались. Я выслушал это с большим смущением. Естественно, я испытывал смешанные чувства относительно этого обращения к борцам за свободу. Казалось, что нельзя отвергать такое мужество, такую преданность и любовь к Тибету, хотя в глубине души я знал, что надо все же поступить именно так.

Значительное большинство партизан действительно сложило оружие. Но некоторые из них, менее сотни, игнорировали мой призыв, в результате чего непальская армия пустилась в преследование, когда они переходили границу. В конце концов, эти партизаны попали в засаду и погибли — как и следовало ожидать. Так закончился один из самых печальных эпизодов в истории тибетской диаспоры.

 

Глава одиннадцатая

От востока до запада

Первый раз я выехал за пределы Индии осенью 1967 года, когда посетил Японию и Таиланд. С тех пор я ездил все чаще — несмотря на те трудности, которые создавали мне мои братья и сестры в Китае. К сожалению, хотя почти все мои поездки за границу носили абсолютно частный характер (обычно по приглашению одной из тибетских или буддийских общин за рубежом), китайцы всегда рассматривали их как политические и считали, что всякий, кто принимает меня, бросает им политический вызов. По этой причине бывали случаи, когда видные общественные деятели воздерживались от встреч со мной из боязни навлечь на себя неудовольствие своего правительства или Китая.

Во времена этих первых поездок в разгаре была война во Вьетнаме. Я помню, как один раз, когда мы летели на большой высоте, заметил другой самолет, больше нашего, который набирал высоту. Я узнал в нем бомбардировщик В-52. Было горько сознавать, что этот самолет вот-вот сбросит свой груз, и не просто в море, а на таких же людей, как я сам. Еще более я был огорчен, увидев, что и на высоте 30 тысяч футов над землей нельзя уйти от проявлений бесчеловечного отношения людей друг к другу.

По приземлении в Токио я с радостью обнаружил проявление лучших сторон человеческой природы. Первое, на что я обратил внимание, — это необычайная аккуратность. Все вокруг было гораздо чище, чем я когда-либо видел. Вскоре я заметил, что это подчеркнутое стремление к внешнему порядку распространяется даже на пищу, которая всегда подается в изысканном виде. Мне показалось, что для удовлетворения эстетического чувства японцев ее расположение на тарелке считается гораздо более важным, чем ее вкус. Второй вещью, поразившей меня, было огромное количество легковых и грузовых автомобилей, которые сновали взад и вперед по городским улицам, перевозя людей и грузы день и ночь. Когда я увидел все это, большое впечатление произвел на меня потрясающий созидательный потенциал современной технологии. Для меня было особенно интересно, что несмотря на достижение большого материального прогресса, Япония при этом не оставила в забвении свою традиционную культуру и духовные ценности.

Во время пребывания в Японии я был счастлив повидать молодых тибетских студентов, которые учились там, а также приятно было встретить некоторых японцев, которые говорили по-тибетски и хорошо знали мою родину. Еще не так давно, во времена Тринадцатого Далай Ламы, японские буддийские ученые приезжали в Тибет совершенствовать свои знания. Так что я с радостью использовал возможность восстановить (хотя я был беженцем) связи между нашими двумя странами.

Совершенно другие впечатления я получил в Таиланде. Люди мне показались удивительно непринужденными. Это составляло контраст с Японией, где даже официанты поражали меня своей церемонностью. Однако нельзя не отметить, что в Таиланде существуют правила этикета, которые показались мне трудно выполнимыми. По тайскому обычаю, миряне всегда должны проявлять уважение к Сангхе, под которой понимается буддийское монашество. Однако считается совершенно недопустимым, чтобы монах отвечал на такие проявления почитания, даже если человек простирается перед ним ниц. Мне казалось невероятно трудным следовать такому правилу. В обычных обстоятельствах я всегда стараюсь ответить на приветствие. И в то время, как я изо всех сил старался сдерживать себя, часто обнаруживалось, что моя рука действует независимо от моей воли!

Когда я посетил Таиланд в следующий раз, то был приглашен на завтрак к королю, и эта традиция поставила передо мной занятную проблему. Должен ли я пожать ему руку или нет? Он мог бы посчитать, что мне не подобает делать это. Никто точно не знал. Когда же встреча состоялась, он вышел вперед и тепло пожал мне руку.

Еще одну проблему для меня в этой стране составляла жара, которая была даже ужаснее, чем в южной Индии. И еще москиты. Жара и москиты особенно докучали ночью, не давая уснуть.

Но зато мне посчастливилось встретиться с некоторыми высокопоставленными монахами, которые произвели на меня глубокое впечатление. Как и в Японии, нам было что обсудить, так как в наших различных традициях содержится много общих духовных практик — и это помогло мне понять, что тибетская традиция буддизма представляет собой весьма совершенную его форму.

В 1973 году я совершил свою первую поездку в Европу и Скандинавию. Она продолжалась более шести недель и охватывала одиннадцать стран. К концу этой поездки я был в полном изнеможении, но все же испытывал большое оживление, поскольку смог увидеть столько новых мест и встретиться со столькими новыми людьми. Мне также посчастливилось возобновить некоторые старые знакомства. Особенно я обрадовался, увидев опять Генриха Харрера. Он был все так же весел и общителен, а его чувство юмора оставалось все таким же грубоватым и земным, как всегда. Один раз он был в Дхарамсале, но с тех пор как я последний раз видел его, прошло много лет, и желтые волосы Харрера, за которые я всегда дразнил его, будучи мальчиком, теперь сделались совершенно седыми. И все же годы совсем не изменили этого человека. Его сильные пальцы альпиниста по-прежнему приводили меня в восхищение, и хотя он приобрел еще больше шрамов, чем имел тогда, во время возглавляемой им экспедиции на Новую Гвинею, он был вполне доволен собой.

Моя первая остановка состоялась в Риме, где я встретился с Его Святейшеством Папой Римским. Когда самолет пошел на снижение, я с большим интересом готовился разглядеть то огромное отличие в ландшафте, которое, как предполагается, существует между Востоком и Западом. Хотя я видел многочисленные фотографии европейских городов, в частности, в моем собрании книг о первой и второй мировых войнах, но еще не совсем точно знал, чего ожидать. Поэтому я испытал большое облегчение, когда увидел такие же деревья, кусты и травы и такие же признаки человеческого жилья, которые были мне знакомы на востоке. В конце концов, на первый взгляд все не так уж отличалось.

После приземления я поехал прямо в Ватикан. Собор Святого Петра несколько напомнил мне Поталу, по крайней мере, в плане его размеров и древности. С другой стороны, швейцарская стража в своей сверхпестрой одежде показалась мне довольно комичной. Она производила впечатление почти что декорации. Моя беседа с Папой Павлом VI была очень краткой, но я воспользовался случаем выразить ему свою веру в важность духовных ценностей для всего человечества независимо от того, каково вероисповедание того или иного народа. Он был полностью согласен со мной, и мы расстались с большой теплотой.

На следующий день я вылетел в Швейцарию, где провел одну неделю и встретился с некоторыми из 200 детей, принятых швейцарскими семьями. Они оказались очень застенчивыми и скованно держались в моем присутствии. К сожалению, большинство из них полностью утратили способностью говорить на своем родном языке. Впрочем, когда я приехал в следующий раз в 1979 году, ситуация намного улучшилась. Детей учили тибетскому языку, и они говорили со мной на ломанном тибетском, почти как я на своем ломаном английском. Помня, в каком плачевном положении они находились шесть лет тому назад, я был очень рад видеть их улыбающиеся лица и узнать, что, как я и надеялся, швейцарский народ принял их с распростертыми объятиями. Было очевидно, что они росли в атмосфере любви и доброты.

Из Швейцарии я поехал в Голландию, где среди людей, с которыми я повстречался, оказался один раввин. Это был особенно трогательный случай. Вследствие языковых трудностей мы едва ли могли обмениваться словами, но в этом не было нужды. В его глазах я ясно увидел все страдание его народа, и у меня тоже появились слезы на глазах.

Я провел только два дня в Нидерландах и несколько часов в Бельгии, а затем вылетел в Ирландию, затем в Норвегию, Швецию и Данию, пробыв в каждой из этих стран по дню-два. Времени было слишком мало, чтобы получить что-то большее, чем мимолетные впечатления. Но куда бы я ни приезжал, везде встречал все ту же доброту и гостеприимство, и еще жажду какой-либо информации о Тибете. Мне стало ясно, что наша страна имеет особое очарование для многих людей во всем мире. Больше всего в этой насыщенной поездке меня обрадовало то, что я получил возможность лично поблагодарить хотя бы некоторых людей из тех многих, кто организовывал помощь тибетским беженцам. Например, в Норвегии, Дании и Швеции я посетил организации, которые дали возможность сорока тибетским молодым мужчинам и женщинам обучиться профессии механика и агронома.

Большую часть времени я провел в Соединенном Королевстве. Я пробыл там десять дней и с удовольствием обнаружил подтверждение моей уверенности в том, что из всех западных стран Британия имеет самые тесные связи с Тибетом. К моему удивлению, я встретился с несколькими очень пожилыми людьми, которые смогли говорить со мной на тибетском языке. Оказалось, что они, а иногда их родители занимали в Тибете какие-либо посты в то или иное время. Одним из них был Хью Ричардсон, которого я видел последний раз около десяти лет назад, когда он приезжал в Дхафамсалу.

Будучи в Британии, я встретился с сэром Гарольдом Макмилланом, который произвел на меня очень большое впечатление. У него была исключительно привлекательная внешность, которая излучала одновременно и властность, и скромность, что казалось совершенно поразительным. Он также проявлял интерес к духовным ценностям. Другим человеком, с которым я познакомился и который с тех пор стал моим хорошим другом, был Хэмфри Карпентер, занимавший тогда пост настоятеля Вестминистера. Его жена теперь всегда называет меня "мой мальчик".

Хотя в 1960 году я видел в индийской газете сообщение о том, что президент Эйзенхауэр высказал свою готовность принять Далай Ламу, если он приедет в Америку, запрос о возможности моей поездки туда в 1972 году выявил, что в получении визы могут быть некоторые затруднения. Конечно, мне было очень любопытно увидеть страну, о которой говорят как о самой богатой и самой свободной державе мира, но я смог поехать туда только в 1979 году.

По прибытии в Нью-Йорк, куда я попал вначале, я сразу же ощутил атмосферу свободы. Люди, которых я встречал, казались настроенными очень дружески, открытыми и непринужденными. Но в то же самое время я не мог не заметить, как грязны и неухожены некоторые районы города. И я очень огорчался, видя множество бродяг и бездомных, находивших приют в подъездах домов. Я не мог поверить, что в этой богатой и процветающей стране могут быть какие-то нищие. Я вспомнил, что говорили мне мои друзья-коммунисты о несправедливостях "американского империалистического бумажного тигра", о том, как он эксплуатирует бедных ради наживы богатых. Другим сюрпризом было открытие, заключавшееся в том, что в США, хотя я, как и многие жители Востока, считал Америку самой свободной страной, в действительности очень немногие люди знали хоть что-нибудь о судьбе Тибета. Теперь, когда я узнал эту страну лучше, я начинаю понимать, что в некоторых отношениях американская политическая система не оправдывает своих собственных идеалов.

Совсем не хочу этим сказать, что я не получил огромного удовольствия от этого визита или не увидел много вещей, произведших на меня большое впечатление. Особенную радость я испытывал, обращаясь к студенческой аудитории, где неизменно видел проявление доброжелательности. Несмотря на то, что я довольно плохо изъяснялся на английском языке, я неизменно встречал горячий отклик, хотя люди не всегда понимали все, что я говорил. Это помогало мне преодолеть свою робость говорить перед аудиторией на этом языке и способствовало укреплению уверенности в себе, за что я очень благодарен. Однако теперь я думаю, не повлияла ли эта снисходительность некоторым образом на потерю с мой стороны решимости совершенствовать свой английский язык. Потому что хотя я и принял такое решение, но как только я вернулся в Дхарамсалу, то обнаружил, что мое намерение куда-то улетучилось! В результате, я вообще предпочитаю говорить с немцами и французами, а также другими европейцами, зачастую говорящими по-английски не лучше меня, — с грамматическими ошибками и сильным акцентом. Меньше всего мне нравится говорить с самими англичанами, многие из которых поражают меня своей сдержанностью и официальностью.

С тех пор, как я совершил эти первые поездки в различные уголки мира, я не раз еще побывал там. Я особенно ценю возможность, которую дают путешествия, — встречаться с людьми самых различных слоев общества: бедными, богатыми, учеными, малообразованными, религиозными, или неверующими людьми. До сих пор я всегда находил подтверждение своей уверенности в том, что, куда бы ты ни поехал, повсюду люди в основе своей одинаковы, несмотря на некоторые внешние различия. Все они, как и я сам, хотят счастья, никто не хочет страданий. Кроме того, каждый высоко ценит добрые чувства к себе и в то же самое время обладает потенциалом проявления добрых чувств к другим. Помня это, я считаю, что всегда можно развивать дружественные отношения и понимание.

Вообще я обнаружил много такого, что произвело на меня впечатление в западном обществе. В частности, я восхищен западной энергией, созидательной способностью и жаждой знаний. С другой стороны, некоторые стороны западного образа жизни вызывают мою озабоченность. Одна из особенностей, которую я заметил, заключается в том, что люди склонны думать в плане "черное-белое", "или-или", при этом не учитываются факты взаимозависимости и относительности. У них существует тенденция упускать из виду области различных оттенков серого, которые неизбежно существуют между двумя точками зрения.

Другое наблюдение состоит в том, что на Западе есть много людей, которые живут очень комфортабельно в больших городах, но по существу изолированы от широкой массы человечества. Мне это показалось очень странным — в условиях такого материального благосостояния, имея в качестве соседей тысячи братьев и сестер, оказывается, множество людей способны проявлять свои истинные чувства только по отношению к своим кошкам и собакам. Я думаю, это указывает на недостаток духовных ценностей. Часть проблемы заключается здесь, вероятно, в том, что жизнь в этих странах пронизана духом конкуренции, по-видимому, порождающей страх и глубокое чувство незащищенности.

Это чувство отчуждения символизируется для меня тем, что я однажды увидел в доме одного очень богатого человека, гостем которого я являлся в одной из поездок за границу. Это был чрезвычайно большой частный дом, спроектированный так, что все в нем предназначалось для удобства и комфорта, оборудованный всевозможной бытовой техникой.

Однако, когда я вошел в ванную, то не мог не заметить две большие бутыли с таблетками на полке над раковиной. В одной были транквилизаторы, а в другой снотворное. Это служило доказательством того, что одно материальное процветание не может принести продолжительного счастья.

Как я уже говорил, обычно я еду за границу по приглашению. Очень часто меня просят также выступить перед какими-либо группами людей. В таких случаях мой подход к этому тройственный. Во-первых, как человек я рассказываю о том, что называю Всеобщей Ответственностью. Под этим я подразумеваю ту ответственность, которую все мы несем друг перед другом и перед всеми живыми существами, а также перед всей Природой.

Во-вторых, как буддийский монах я стараюсь внести свой вклад в установление гармонии и понимания между различными религиями. Как уже было сказано, я твердо верю, что цель всех религий состоит в том, чтобы сделать людей лучше, и что несмотря на различия в философии, а некоторые из них фундаментальны, все религии имеют своей целью помочь человечеству обрести счастье. Это не означает, что я пропагандирую какой-то сорт мировой религии или "суперрелигии". Просто я смотрю на религию как на лекарство. Для разных болезней доктор пропишет различные лекарства. Так что поскольку у разных людей духовные "болезни" не одни и те же, требуются и различные духовные лекарства.

И наконец, как тибетец и, кроме того, как Далай Лама я рассказываю о своей родине, народе и культуре всякий раз, когда кто-либо проявляет к этому интерес. Но хотя меня крайне воодушевляет, если люди действительно проявляют озабоченность судьбой нашей родины и страдающих соотечественников в оккупированном Тибете, и хотя это питает мою решимость продолжать борьбу за справедливость, я не считаю тех, кто на нашей стороне, приверженцами Тибета. Я считаю их приверженцами Справедливости.

Во время путешествий я подметил еще одно явление — это большой интерес, проявляемый молодежью к вещам, о которых я рассказываю. Полагаю, этот энтузиазм обусловлен тем фактом, что их привлекает мое неизменное требование абсолютной неформальности. Я со своей стороны очень ценю обмен мнениями с молодежной аудиторией. Они задают самые разнообразные вопросы обо всем на свете, начиная от буддийской теории пустоты и моих идей относительно космологии и современной физики и кончая сексом и нравственностью. Больше всего я ценю неожиданные и сложные вопросы. Они очень помогают мне, так как вынуждают обратиться к тому, что не пришло бы иначе мне в голову. Это немного напоминает диспут.

Другое мое наблюдение состоит в том, что многие люди, с которыми я беседовал, особенно на Западе, обладают крайне скептическим складом ума. Я думаю, это может сыграть положительную роль, но при том условии, что такой скептицизм станет основой для дальнейшего исследования проблемы.

Может быть, самыми большими скептиками из всех являются журналисты и репортеры, с которыми мне неизбежно приходилось встречаться очень часто, особенно во время поездок, благодаря моему положению Далай Ламы. Однако, хотя принято говорить, что эти господа и дамы из мировой свободной прессы крайне напористы и агрессивны, я обнаружил, что в общем это не так. Большинство из них оказались чрезвычайно дружелюбными, если даже иногда поначалу атмосфера и была слегка напряженной. Только изредка вечера вопросов и ответов превращались в серьезный спор. Если это происходило, я обычно прекращал его, когда он переходил в область политики, чего я стараюсь избегать. Люди имеют право на собственное мнение, и я вовсе не считаю, что в мою роль входит менять их убеждения.

В недавней моей поездке за границу произошло именно так. После того, как пресс-конференция окончилась, некоторые сочли, что Далай Лама не дал должных ответов. Однако, я так не считал. Люди сами должны решать, обоснован тибетский вопрос или нет.

Гораздо хуже, чем эти "неудовлетворительные" встречи с газетчиками, были два инцидента, связанные с выступлениями по телевидению. Один раз, когда я был во Франции, меня пригласили участвовать в программе новостей, идущей в прямом эфире. Мне объяснили, что ведущий будет обращаться ко мне прямо по-французски, а для меня его речь будет синхронно переводиться на английский язык при помощи маленьких наушников. Но когда эта передача началась, я не мог понять ни слова.

В другой раз, когда я был в Вашингтоне, меня попросили сделать то же самое, но на этот раз я был один в студии. Задающий вопросы находился в Нью-Йорке. Мне сказали смотреть прямо на экран, который показывал не его лицо, а мое собственное. Это совершенно сбивало меня с толку. Было настолько непривычно беседовать с самим собой, что смысл сказанных слов ускользал от меня!

Всякий раз, когда я еду за границу, я стараюсь общаться с возможно большим числом практикующих другие религии, с тем, чтобы развивать диалог между различными вероисповеданиями. В одной из поездок я встретился с некоторыми христианами, имея в виду то же намерение. В результате встречи мы договорились об обмене между монастырями, и тибетские монахи на несколько недель поехали в христианский монастырь, а такое же число христианских монахов приехало в Индию. Для обеих сторон это оказалось весьма полезным опытом. В частности, это дало нам возможность - глубже понять образ мыслей других людей.

Среди многих религиозных деятелей, с которыми я встречался, выделю нескольких. Нынешний Папа Иоанн-Павел-II — человек, которого я ценю очень высоко. Начать с того, что у нас есть что-то похожее в происхождении, судьбе, поэтому мы быстро находим общий язык. Когда мы встретились с ним впервые, он поразил меня как человек с очень реальным взглядом на вещи, чрезвычайно широко мыслящий и открытый. У меня нет никаких сомнений в том, что это великий духовный лидер. Всякий человек, который сможет воззвать "Брат!" к тому, кто пытается убить его, как это сделал Папа Иоанн-Павел-II, несомненно, является достигшим высокого уровня духовным практиком.

Мать Тереза, с которой я познакомился в делийском аэропорту, возвращаясь с конференции в Оксфорде в 1988 году (в которой она тоже принимала участие), относится к людям, вызывающим у меня самое глубокое уважение. Я сразу же был покорен ее предельно скромной манерой поведения. С буддийской точки зрения ее можно считать Бодхисаттвой. Другим человеком, которого я признаю высокосовершенным духовным мастером, является католический монах, с которым я встретился в его келье недалеко от Монсеррата в Испании. Там он провел очень много лет совсем как восточный святой мудрец, не принимая ничего, кроме хлеба, воды и иногда чая. Он немного говорил по-английски — еще меньше, чем я — но по его глазам я мог понять, что передо мной необычайная личность, истинный религиозный практик. Когда я спросил его, чему посвящены его медитации, он ответил просто: "Любви". С тех пор я всегда думаю о нем как о современном Миларепе, — по сходству его с тибетским йогином, носившим это имя, который провел большую часть своей жизни, укрывшись в пещере, занимаясь созерцанием и слагая духовные стихи.

Одним из религиозных лидеров, с которым я имел несколько хороших бесед, является Архиепископ Кентерберийский доктор Роберт Ранси (мужественного эмиссара которого, Тэрри Уэйта, я всегда поминаю в своих молитвах). Мы разделяем с ним тот взгляд, что религия и политика сочетаются друг с другом, и оба согласны, что долг религии служить гуманности, и здесь нельзя игнорировать реальность. Религиозные люди не должны ограничиваться только молитвами: нет, их моральный долг — делать все возможное для решения мировых проблем.

Помню, однажды один индийский политик заставил меня высказаться по этому вопросу. Он сказал мне простую фразу: "О, ведь мы же политики, а не люди религии. Наша первая забота служить людям посредством политики". На что я ответил: "Политики нуждаются в религии даже еще больше, чем отшельник в своей келье. Если отшельник действует из дурных побуждений, он вредит только себе. Но если тот, кто может непосредственно повлиять на все общество, действует с дурными намерениями, то неблагоприятному воздействию подвергнется большое число людей". Я не нахожу никакого противоречия между политикой и религией. Что такое религия? Насколько я понимаю, всякое деяние, совершенное с добрыми намерениями, есть религиозный поступок. С другой стороны, собрание людей в храме или церкви, которое не имеет добрых намерений, не совершает религиозного действия даже во время общей молитвы.

Хотя я специально не стремился к этому, я познакомился во время своих поездок также и с некоторыми политиками. Одним из них был Эдвард Хит, бывший премьер-министр Великобритании, с которым я встречался четыре раза. При нашей первой частной встрече мне показалось, что он, как и Неру, не мог сосредоточиться на том, что я говорю. Однако в последних трех случаях мы имели длинные и свободные беседы о Тибете и Китае, во время которых г-н Хит выразил свой энтузиазм по поводу успехов Китая в сельском хозяйстве. На правах человека, видевшего Китай в более недавнее время, чем я, он сказал также, что на моей родине произошли большие перемены, и я должен это понять — особенно относительно всего, что касается поддержки Далай Ламы. По его мнению, она быстро сходит на нет, особенно среди молодого поколения.

Было очень интересно услышать эту точку зрения от такого видного политика и, более того, политика, имевшего обширные деловые связи с Пекином. Тем не менее, я объяснил, что моя озабоченность связана не с положением Далай Ламы, а с правами тех шести миллионов, которые живут в оккупированном Тибете. Заявив это, я сказал ему, что, насколько знаю, поддержка Далай Ламы молодежью Тибета никогда не достигала такого высокого уровня, как сейчас, и что мой уход в изгнание так сплотил тибетский народ, как это не было возможно раньше.

Несмотря на то, что наши мнения расходятся, мы продолжаем поддерживать с ним контакт, и я неизменно ценю г-на Хита как человека, обладающего большими познаниями в международных делах. Но в то же время я все-таки не могу не поражаться эффективности дезинформации, выдаваемой Китаем, и тем, что она вводит в заблуждение даже таких опытных людей, как он.

Заслуживающим внимания явлением, наблюдаемым за последние два десятилетия, представляется мне быстрый рост интереса к буддизму среди западных народов. Я не вижу особенного значения в этом, хотя, конечно же, очень рад, что теперь во всем мире насчитывается более пятисот буддийских центров, многие из них находятся в Европе и Северной Америке. Я всегда счастлив, если кто-то получает пользу от следования буддийским практикам. Но если в действительности дело касается людей, меняющих свою религию, я обычно советую им обдумать этот вопрос чрезвычайно осторожно. Когда поспешно бросаются в новую религию, это может привести к душевному конфликту, и такой процесс почти всегда очень труден.

Тем не менее, даже в таких местах, где буддизм представляет собой совершенно новое явление, я несколько раз совершал определенные церемонии ради тех, кто желал в них участвовать. Например, я дал посвящения Калачакры во многих странах за пределами Индии — и делал это не только для того, чтобы дать возможность проникнуть в тибетский образ жизни и мыслей, но также чтобы приложить усилия на внутреннем уровне во имя мира на земле.

Затрагивая вопрос о распространении буддизма на Западе, я хочу сказать, что заметил некоторую тенденцию к сектантству среди новых практикующих. Это абсолютно неправильно. Религия никогда не должна становиться источником конфликта, еще одним фактором размежевания внутри человеческого общества. Со своей стороны, я, исходя из своего глубокого уважения того вклада, который способна сделать каждая религия для блага человечества, участвовал даже в религиозных церемониях других вероисповеданий. И следуя примеру большого числа тибетских лам, как древних, так и современных, я продолжаю черпать учения из различных традиций, каких только возможно. Потому что, хотя некоторые школы полагали предпочтительным, чтобы практикующий оставался в рамках своей традиции, люди всегда вольны поступать так, как они считали и считают нужным. Кроме того, тибетское общество всегда было в высшей степени терпимым по отношению к верованиям других народов. В Тибете существовала не только процветающая мусульманская община, но было и несколько христианских миссий, которые не встречали никаких препятствий. Поэтому я твердо стою за либеральный подход к этому вопросу. Сектантство — это яд.

Что касается моей религиозной практики, я стараюсь следовать в своей жизни тому, что называю идеалом Бодхисаттвы. Согласно буддийской философии, Бодхисаттва — это тот, кто находится на пути к состоянию Будды и целиком посвящает себя помощи другим живым существам в том, чтобы освободиться от страдания. Можно лучше понять слово Бодхисаттва, если перевести отдельно "Бодхи" и "Саттва": "Бодхи" означает понимание или мудрое знание конечной природы реальности, а "Саттва" — это тот, кто движим всеобщим состраданием. Таким образом, идеал Бодхисаттвы представляет собой стремление осуществлять безграничное сострадание с безграничной мудростью. Чтобы иметь возможность выполнить эту задачу, я предпочел быть буддийским монахом. Существует 253 правила тибетского монашества (364 для монахинь), и чем более строго я соблюдаю их, тем свободнее могу быть от множества тревог и бед этой жизни. Некоторые из этих правил относятся к этикету, как например, правило о том, на каком расстоянии должен идти монах за настоятелем своего монастыря; другие относятся к поведению. Четыре основных обета содержат в себе простые заповеди, а именно: монах не должен убивать, воровать или лгать о своих духовных достижениях. Он должен также строго соблюдать целомудрие. Если он нарушит какой-либо из этих обетов — он больше не монах.

Меня иногда спрашивают: так ли, действительно, нужен обет безбрачия, и в самом ли деле он реально выполняется? Достаточно сказать, что практика целомудрия — это не просто подавление сексуальных желаний. Наоборот, необходимо целиком признать существование этих желаний и выйти за их пределы путем размышлений. Когда это удается, то результат очень благоприятен для психики. Недостаток сексуального желания состоит в том, что это слепое желание. Сказать: "Хочу вступить в связь с этим человеком", — значит выразить желание, которое не направляется интеллектом, как, например, такое высказывание: "Я хочу искоренить нищету во всем мире", которое выражает желание, направляемое интеллектом. Кроме того, исполнение сексуального желания может принести только временное удовлетворение. Как сказал Нагарджуна, великий индийский ученый:

"Когда зудит — чешитесь,

Но лучше не иметь

И вовсе зуда,

Чем чесаться вволю".

Что касается того, какой реальной ежедневной практикой я занимаюсь, то я трачу, по самой меньшей мере, пять с половиной часов в день на молитву, медитацию и учение. Помимо этого я использую для молитвы все выпадающие свободные моменты в течение дня, например, во время еды или поездки. В последнем случае у меня для этого имеются три основные причины: во-первых, таким образом я исполняю свою ежедневную обязанность; во-вторых, это помогает проводить время с пользой; в-третьих — это заглушает страх! Но если говорить более серьезно, то как буддист я не вижу разницы между религиозной практикой и повседневной жизнью. Религиозная практика — это занятие, охватывающее двадцать четыре часа в сутки. Существуют и молитвы, предписываемые для любой деятельности, от ходьбы до умывания, еды и даже сна. Для практикующего тантризм эти упражнения, которые осуществляются во время глубокого сна и дремоты, являются самой важной подготовкой к смерти.

Для меня, однако, наилучшим временем для практики представляется раннее утро. Тогда сознание находится в самом свежем и остром состоянии. Поэтому я встаю около четырех часов. Поднявшись, я начинаю свой день чтением мантр. Затем пью горячую воду и принимаю лекарство перед тем, как совершать простирания в течение около получаса, приветствуя всех Будд. Цель простираний двойная: во-первых, это увеличивает ваши собственные заслуги (при условии надлежащей мотивации), а во-вторых, это хорошее упражнение. Совершив простирания, я умываюсь — произнося в это время молитвы. Затем обычно выхожу прогуляться, продолжая читать молитвы, и завтракаю около 5 часов 15 минут утра. Я отвожу около получаса на еду (довольно плотную) и во время еды прочитываю священные тексты.

С 5 часов 45 минут приблизительно до 8 часов я медитирую, делая перерыв в 6 часов 30 минут, чтобы послушать сводку новостей международной редакции Би Би Си. Затем с 8 часов до полудня изучаю буддийскую философию. В промежутке между этим занятием и вторым завтраком, который бывает в 12 часов 30 минут, я обычно читаю или официальные бумаги, или газеты, но во время еды я снова прочитываю священный текст. В час дня я иду в свою канцелярию, где решаю правительственные и другие вопросы, а также принимаю посетителей до 5 часов дня. Затем по возвращении домой следует короткий период для молитвы и медитации. Если идет что-нибудь стоящее по телевизору, я смотрю его до 6 часов и потом пью чай. Наконец, после чая, во время которого я опять читаю текст, произношу молитвы с 8 часов 30 минут до 9 часов вечера, а затем иду спать. Сон у меня спокойный и крепкий.

Конечно же, в этом режиме бывают варианты. Иногда утром я принимаю участие в ритуалах или вечером преподаю учение. Но тем не менее, я очень редко видоизменяю свою повседневную практику — то есть утренние и вечерние молитвы и медитацию.

Смысл этих практик довольно прост. На первом этапе, когда я делаю простирания, я совершаю обращение к Будде, Дхарме (Учению) и Сангхе (Общине) как к духовному Прибежищу. Следующий этап состоит в том, чтобы зародить в себе Бодхичитту, или Добросердечие. Это осуществляется, во-первых, посредством осознавания непостоянства всех вещей, а во-вторых, благодаря пониманию того, что истинная природа бытия есть страдание. На основе этих двух соображений возможно зародить альтруизм.

Чтобы породить в себе альтруизм, или сострадание, я практикую определенные умственные упражнения, которые способствуют возникновению любви ко всем живым существам, особенно к моим так называемым врагам. Например, я напоминаю себе, что мне враждебны действия людей, а не сами эти люди. Изменив свое поведение, тот же самый человек легко мог бы стать добрым другом.

Остальные мои медитации касаются Шуньи, или пустоты, в них я концентрируюсь на самом тонком смысле Взаимообусловленности. Часть этой практики включает в себя то, что называется "йогой божества", "лхэи нэлджор", в ней я использую различные мандалы, чтобы визуализировать себя как различных "божеств". (Однако, не следует понимать это в том смысле, что здесь имеется вера в каких-то независимых внешних существ.) Совершая это, настраиваю свое сознание таким образом, что оно прекращает быть захваченным информацией, поступающей от органов чувств. Это не транс, ведь мое сознание остается полностью функционирующим; скорее, это упражнение в чистом осознавании. Трудно объяснить, что я точно имею под этим в виду: так же трудно, как, например, ученому объяснить словами, что он имеет в виду под термином "пространство-время". Ни язык, ни повседневная практика, не могут передать ощущение "чистого сознания". Достаточно сказать, что это практика не из легких. Чтобы овладеть ею, требуется много лет.

Одним из важных аспектов моей ежедневной практики является то значение, которое придается в ней идее смерти. На мой взгляд, в жизни можно относиться к смерти двумя способами: или вы предпочитаете игнорировать ее, в этом случае удастся отбросить мысль о ней на некоторый отрезок времени; или же вы можете смотреть в лицо перспективе вашей собственной смерти и пытаться анализировать ее, стараясь при этом свести к минимуму неизбежные страдания, которые она причиняет. Нет никакого способа, которым вы могли бы в действительности преодолеть ее. Но я, будучи буддистом, рассматриваю смерть как нормальный процесс жизни и принимаю ее как реальность, которая всегда будет присутствовать, пока я нахожусь в сансаре (круговерти существований — санскр.). Зная, что не могу избежать ее, я не вижу повода для беспокойства. Я придерживаюсь той точки зрения, что смерть скорее похожа на смену одежды, когда она порвется и износится. Это не конец сам по себе. И все же смерть непредсказуема — вы не знаете, когда и как она наступит. Поэтому разумно принять определенные меры предосторожности, пока она в самом деле еще не пришла. Как буддист я верю еще, что реальный опыт смерти чрезвычайно важен. Именно тогда может прийти самый глубокий и полезный опыт. По этой причине многие великие духовные мастера освобождаются от земного существования — то есть умирают — во время медитации. Когда это случается, часто бывает, что их тела не разлагаются долгое время даже после своей клинической смерти.

Мой духовный "режим дня" изменяется только тогда, когда я ухожу в затворничество. В таких случаях в дополнение к обычной ежедневной практике я исполняю особые медитации. Это происходит во время, отведенное для моих обычных медитаций и изучения буддийской философии между завтраком и полуднем. Их я отодвигаю на послеполуденное время. После чая все остается без перемен. Однако здесь нет суровых и твердых правил. Иногда вследствие давления извне я вынужден заниматься официальными вопросами или даже принимать посетителей в период затворничества. В таком случае я могу пожертвовать временем, предназначенным для сна, чтобы успеть сделать все.

Цель затворничества состоит в том, чтобы дать возможность человеку сконцентрироваться полностью на внутреннем совершенствовании. Как правило, мои возможности для этого очень ограничены. Я счастлив, если могу найти для этого время два раза в году по неделе, хотя изредка мне удается уйти на месяц или около того. В 1973 году у меня было сильное желание предпринять трехлетнее затворничество, но к сожалению, обстоятельства мне не позволили. Я хотел бы все-таки совершить его однажды. А пока обхожусь только короткими "подзаряжающими" занятиями — как я их называю. Одна неделя — недостаточно долгий срок, чтобы достичь какого-либо реального прогресса или каким-то образом усовершенствоваться, но его как раз достаточно, чтобы я смог перезарядить себя. Дабы в какой-то степени дисциплинировать ум, требуется, в действительности, гораздо больше времени. Это одна из причин, почему я считаю себя во многом на первых ступенях духовного совершенствования. Конечно же, одной из главных причин, почему у меня так мало времени для затворничеств, является то количество поездок, которое я совершаю в настоящее время, хотя и не сожалею об этом. Благодаря путешествиям у меня появляется возможность поделиться своим опытом и надеждами с гораздо большим числом людей. И несмотря на то, что я всегда делаю это с позиций буддийского монаха, это не означает, что я считаю, будто только практикуя буддизм, люди могут принести счастье себе и другим. Наоборот, я полагаю, что это возможно даже для людей, у который совсем нет никакой религии. Я использую буддизм только как пример, потому что все без исключения в жизни подтверждает мою веру в его правоту. Кроме того, будучи монахом с возраста шести лет, я кое-что знаю в этой области!

 

Глава двенадцатая

О "магии" и "тайнах"

Мне часто задают вопросы о так называемых магических аспектах тибетского буддизма. Многие жители Запада хотят знать, правда ли написана о Тибете такими людьми, как Лобсан Рампа, и некоторыми другими в книгах, в которых они говорят об оккультной практике. Также меня спрашивают, правда ли, что существует Шамбала (легендарная страна, упоминаемая в некоторых текстах и, по предположениям, скрытая в незаселенных местностях Северного Тибета). Затем, есть еще письмо, которое я получил от одного выдающегося ученого в начале 1960-х годов, в нем говорится, что автор слышал, будто некоторые высшие ламы способны совершать сверхъестественные действия, и спрашивается, не может ли он провести эксперименты, чтобы установить так это или нет.

Отвечая на первые два вопроса, я обычно говорю, что большинство этих книг — плод воображения, а Шамбала существует, да, но совсем не в том смысле, как это понимается. В то же самое время, неправильно было бы отрицать, что некоторые тантрийские практики действительно порождают непостижимые явления. Поэтому я уже почти решил написать этому ученому, дабы сообщить, что он получил правильную информацию, и далее, что я не возражаю против проведения опытов; но должен разочаровать его, поскольку пока не родился такой человек, на котором можно было бы поставить эти эксперименты! И в действительности в то время существовали различные причины практического характера, почему было невозможно участвовать в научно-исследовательских работах такого рода.

Однако с тех пор я давал согласие на проведение ряда научных исследований некоторых специальных практик. Первое такое исследование проводилось д-ром Гербертом Бенсоном, который ныне возглавляет кафедру физиологии поведения в Гарвардской Медицинской Школе в США. Когда мы встретились с ним во время моей поездки в Америку в 1979 году, он рассказал, что работает над исследованием темы, которую называет термином "реакция релаксации", то есть — физиологического явления, с которым сталкиваются, когда человек входит в состояние медитации. Он считал, что если бы у него была возможность проводить эксперименты над теми практикующими медитацию, кто достиг высокого уровня, то это способствовало бы более глубокому пониманию этого процесса.

Так как я твердо верю в ценность современной науки, то решил помочь ему продолжить работу, хотя и не без некоторого колебания. Я знал, что многие тибетцы были бы смущены этой идеей. Они считали, что те практики, о которых идет речь, должны сохраняться в тайне, поскольку имеют в своей основе тайные учения. Против этого соображения я выдвинул довод о том, что результаты такого исследования могли бы принести пользу не только науке, но и религиозным практикам, и таким образом послужить на благо всему человечеству.

В результате, д-р Бенсон был удовлетворен, так как обнаружил нечто необычное. (Его открытия были опубликованы в нескольких книгах и научных журналах, в том числе, в "Нейчер".) Он выехал в Индию с двумя ассистентами и сложным оборудованием и провел опыты на нескольких монахах, находившихся в затворничестве поблизости от Дхарамсалы, а также в Ладакхе и Сиккиме, в северных районах.

Эти монахи практиковали йогу "тум-мо", по которой можно судить, насколько велико мастерство в особых тантрийских дисциплинах. Созерцая чакры (центры энергии) и нади (каналы энергии), практикующий может контролировать и временно прекращать деятельность грубых уровней сознания, что дает ему или ей возможность войти в тонкий уровень. Согласно буддийскому учению, существует много уровней сознания. Грубый уровень относится к обычному восприятию: прикосновению, виду, запаху и так далее, — а тонкие уровни — это те, которые постигаются в момент смерти. Одна из целей Тантры состоит в том, чтобы дать возможность практикующему "испытать" смерть, потому что именно тогда могут иметь место самые сильные духовные постижения.

Когда подавляются грубые уровни сознания, могут наблюдаться физиологические явления. В экспериментах д-ра Бенсона они заключались в повышении температуры тела (которая измерялась внутренне ректальным термометром и внешне кожным термометром) на 18 градусов по Фаренгейту (10 градусов по Цельсию). Это повышение температуры позволяло монахам высушивать на себе простыни, намоченные в холодной воде и обернутые вокруг них, несмотря на то, что температура окружающего воздуха была гораздо ниже точки замерзания. Д-р Бенсон явился также свидетелем того, как монахи сидели обнаженными на снегу и проделал аналогичные измерения. Он обнаружил, что они могут сидеть так всю ночь без понижения температуры тела. Во время этих сеансов он также отметил, что потребление кислорода понижается до приблизительно семи вдохов в минуту.

Наше знание человеческого тела и его деятельности еще недостаточно для того, чтобы дать научное объяснение происходящему здесь. Д-р Бенсон полагает, что осуществляющийся в этом случае психический процесс дает возможность медитирующему сжигать запасы "коричневого жира" в организме — первоначально думали, что это явление может происходить только у впадающих в спячку животных. Но какие бы при том ни действовали механизмы, у меня наибольший интерес вызывает прямое подтверждение того, что современная наука может научиться чему-то из тибетской культуры. Более того, я полагаю, что существуют и другие области, которые можно было бы с пользой исследовать. Например, я надеюсь когда-нибудь организовать научное исследование предсказаний будущего, которые остаются важной частью тибетского образа жизни.

Прежде чем говорить об этом подробнее, я должен, однако, подчеркнуть, что целью оракулов не является, как можно было бы предположить, просто предсказать будущее. Это лишь часть того, что они делают. Помимо этого, оракулы могут быть призваны как охранители, а в некоторых случаях к ним прибегают как к целителям. Но главная функция их состоит в том, чтобы помогать людям практиковать Дхарму. Другой момент, который нужно помнить, — это то, что слово "оракул" само по себе вводит в заблуждение. Оно подразумевает, что существуют люди, которые обладают способностями предсказания. Это неверно. В тибетской традиции имеются просто определенные мужчины и женщины, которые действуют как посредники между миром природы и духовным миром, они называются "кутэн", что буквально означает "физическая основа". Должен также заметить, что хотя и принято говорить об оракулах как о людях, это делается только для удобства. Более точно они могут быть определены как "духи", которые связаны с определенным предметом (например, статуей), народом и местностью. Но однако не следует понимать, что под этим подразумевается вера в существование внешних независимых существ.

В прежние времена по всему Тибету было много сотен оракулов. Немногие сохранились, но самые значительные — те, которыми пользуется тибетское правительство — еще существуют. Главный из них называется оракулом Нэйчунга. Через него говорит Дорже Дракдэн, один из божеств — хранителей Далай Ламы.

Нэйчунг первоначально пришел в Тибет с преемником индийского святого мудреца Дхармапалы, поселившимся в Центральной Азии в местности, называемой Бата Хор. Во времена правления царя Трисонг Дрецена в восьмом веке нашей эры он был назначен покровителем монастыря Самье индийским тантрийским йогином и высшим духовным охранителем Тибета Падмасамбхавой. (Самье был фактически первым буддийским монастырем, построенным в Тибете, он основан другим индийским ученым, настоятелем Шантарак-шитой.) Впоследствии второй Далай Лама вошел в самый тесный контакт с Нэйчунгом — который к тому времени уже оказался близко связан с монастырем Дрейпунг — а после Дорже Дракдэн был назначен личным покровителем всех последующих Далай Лам.

К настоящему времени уже сотни лет продолжается традиция, по которой Далай Лама и правительство советуются с Нэйчунгом во время праздника Нового года. Кроме того, его можно вызвать и в другое время, если кто-либо имеет особые вопросы. Сам я встречаюсь с ним несколько раз в году. Это может звучать неестественно для западного читателя двадцатого века. Даже некоторые тибетцы, особенно те, которые считают себя "прогрессивными", имеют предубеждение против использования мною этого древнего метода получения информации. Но я делаю это по той простой причине, что ответы оракула всякий раз, когда я задавал ему вопрос, оказывались верными. Не хочу сказать, что полагаюсь исключительно на совет оракула. Вовсе нет. Я спрашиваю его мнение так же, как я спрашиваю мнение моего кабинета, и так же, как советуюсь с собственной совестью. Я считаю божеств своей "верхней палатой". Нижнюю палату составляет Кашаг. Как и всякий другой лидер, я консультируюсь с ними обеими перед тем, как принять решение по государственным вопросам. Иногда в дополнение к совету Нэйчунга я принимаю во внимание определенные предсказания.

В одном отношении ответственность Нэйчунга и ответственность Далай Ламы перед Тибетом равны между собой, хотя мы осуществляем свою деятельность разными путями. Моя задача, задача лидера, — мирная. Его задача как покровителя и защитника — грозная. Однако несмотря на то, что наши функции похожи, мои отношения с Нэйчунгом можно сравнить с отношениями капитана и лейтенанта: я никогда не кланяюсь перед ним. Это Нэйчунг должен кланяться Далай Ламе. Но мы в довольно близких отношениях, почти друзья. Когда я был маленьким, это было весьма приятно. Нэйчунг очень любил меня и всегда проявлял обо мне большую заботу. Например, если он замечал небрежность в моей одежде, то непременно подходил и приводил в порядок мою рубашку, поправлял верхнее одеяние и так далее.

Но несмотря на такого рода фамильярность, Нэйчунг всегда проявлял ко мне уважение. Даже когда его отношения с правительством ухудшались, как это произошло в последние несколько лет правления регента, он неизменно отзывался обо мне восторженно, когда бы его ни спросили что-либо обо мне. В то же самое время, его ответы на вопросы о политике правительства могли быть сокрушительными. Иногда ответом становился только взрыв саркастического смеха. Я хорошо помню один инцидент, который произошел, когда мне было лет четырнадцать. Нэйчунгу задали вопрос о Китае. Вместо того, чтобы дать прямой ответ, кутэн повернулся к востоку и стал неистово наклоняться вперед. На это было страшно смотреть, так как, учитывая, что на его голове находился массивный шлем, этого движения вполне могло бы хватить, чтобы он сломал себе шею. Он сделал это по крайней мере раз пятнадцать, и ни у кого не оставалось сомнений относительно того, откуда исходит опасность.

Иметь дело с Нэйчунгом задача не из легких. Надо затратить много времени и терпения во время каждой встречи, прежде чем он откроется. Он очень сдержан и суров, именно таким вы могли бы себе представить знатного старика древности. Его не волнуют мелкие вопросы, но интересуют только большие дела, поэтому важно соответственно сформулировать вопрос. Есть у него свои симпатии и антипатии, но он неохотно обнаруживает их.

Нэйчунг имеет свой собственный монастырь в Дхарамсале, но обычно приходит ко мне сам. В официальных случаях кутэн одет в причудливый костюм, состоящий из нескольких слоев нижней одежды, на которую сверху надевается богато украшенное одеяние из шелковой золотой парчи, покрытое.древними узорами красного, синего, зеленого и желтого цвета. На груди он носит круглое зеркало в оправе из бирюзы и аметистов, его полированная поверхность сверкает санскритской мантрой, обращенной к Дорже Дракдэну. Перед началом церемонии он также надевает что-то вроде упряжи, на которой укреплены четыре флага и три знамени победы. В общей сложности все это снаряжение весит более семидесяти фунтов, и когда медиум не в трансе, он едва может передвигаться в нем.

Церемония начинается с пения призываний и молитв, сопровождаемого звучанием труб, тарелок и барабанов. Через некоторое непродолжительное время кутэн впадает в транс, причем до этого момента его поддерживали специальные помощники, которые теперь подводят кутэна к небольшой скамеечке, стоящей перед моим троном. Затем, когда первый цикл молитв закончен, и начинается второй, его транс углубляется: В этот момент на голову кутэна водружают огромный шлем. Этот предмет весит приблизительно тридцать фунтов, хотя в прежние времена он весил больше восьмидесяти фунтов.

Теперь лицо кутэна преображается, принимая сначала совершенно безумное выражение, а затем как бы раздувается, придавая ему довольно странный вид с глазами навыкате и надутыми щеками. Дыхание учащается, и он начинает дышать со свистом. Затем вдруг дыхание прекращается. В этот момент шлем завязывается узлом так туго, что он несомненно удушил бы кутэна, если бы при этом не случилось чего-то совершенно реального: теперь вхождение (Дорже Дракдэна) завершено, Дорже Дракдэн окончательно вошел в медиума, и тело кутэна увеличивается в размерах так, что видно на глаз.

Затем он делает первый прыжок и, выхватив ритуальный меч у одного из своих помощников, начинает медленно, с удовольствием и даже несколько угрожающе танцевать. Потом останавливается передо мной и простирается во весь рост или же совершает глубокий поклон от пояса, касаясь своим шлемом пола, а затем резко поднимает его, причем весь вес этой регалии не играет здесь никакой роли. Неистовая энергия божества едва вмещается в бренную плоть кутэна, который двигается и жестикулирует так, как будто его тело сделано из резины и приводится в движение сжатой пружиной огромной силы.

Потом следует обмен репликами между Нэйчунгом и мной: он делает мне ритуальные подношения, затем я задаю ему свои вопросы. После ответа он возвращается к скамеечке и выслушивает вопросы, которые задают ему члены правительства. Перед тем, как дать ответы на них, кутэн вновь начинает танцевать, размахивая своим мечом над головой. Он похож на великолепного свирепого тибетского военачальника древности.

Как только Дорже Дракдэн кончает говорить, кутэн делает завершающее подношение и затем, оцепеневший и безжизненный валится вниз, что является знаком ухода из него Дорже Дракдэна. Одновременно узел, удерживающий шлем, очень поспешно развязывается помощниками, которые затем выносят кутэна, чтобы он пришел в себя, в то время как церемония продолжается.

Как это ни странно, ответы оракула на вопросы редко бывают неопределенными. Как и в том случае, когда я бежал из Лхасы, он часто бывает очень точен. Но я предполагаю, что любое научное исследование затруднилось бы неопровержимо доказать или опровергнуть истинность его пророчеств. То же самое, безусловно, относится и к другим областям тибетского опыта, например, к вопросу о "тулку". Тем не менее, я надеюсь, что когда-нибудь исследование такого рода будет произведено.

В самом деле, в традиции опознания "тулку" больше логики, чем это может показаться на первый взгляд. Если принять как факт веру буддистов в принцип перерождения и что цель перерождения состоит в том, чтобы дать возможность человеку продолжить прилагать свои усилия ради блага всех страдающих живых существ, то само собой разумеется, что нет ничего невозможного в том, чтобы проследить отдельный случай перерождения. Это дает тулку возможность получить образование и занять такое место в мире, которое позволило бы им как можно скорее продолжить свою работу.

Конечно же, в этой процедуре отождествления могут быть ошибки, но пример жизни большинства тулку (из которых в данное время существует несколько сотен, хотя в Тибете до захвата его Китаем насчитывалось, наверное, несколько тысяч) является достаточным доказательством ее эффективности.

Как я уже сказал, цель перерождения (тулку — ред.) заключается в том, чтобы способствовать продолжению усилий человека. Этот факт имеет большое значение, когда речь заходит о поисках преемника отдельной личности. Например, хотя мои усилия в общем направлены на помощь всем живым существам, в частности, они направлены на помощь моим соотечественникам — тибетцам. Поэтому, если я умру прежде, чем тибетцы вновь обретут свою свободу, вполне логично предположить, что я получу рождение вне Тибета. Конечно, может случиться так, что к тому времени мои соотечественники не будут нуждаться в Далай Ламе, в таком случае они не будут беспокоиться о том, чтобы искать меня. Так что я могу переродиться как насекомое или животное — все, что угодно — что будет наиболее полезно для максимального числа живых существ.

Способ проведения процесса опознавания тоже гораздо менее таинственен, чем это можно было бы предположить. Начинается он как простая процедура по методу исключения. Например, мы ищем, скажем, перерождение определенного монаха. Сначала следует установить, когда и где этот монах умер. Затем, учитывая, что новое воплощение обычно обретает зачатие через год или около того после смерти его предшественника (этот промежуток времени мы знаем из опыта), очерчивается время его рождения. Таким образом, если лама Икс умирает в году Игрек, его следующее воплощение, вероятно, родится примерно через месяцев восемнадцать — два года. В году Игрек плюс пять возраст ребенка будет, вероятно, между тремя и четырьмя годами: область поиска уже сузилась.

Затем устанавливается наиболее вероятное место появления перевоплощения. Обычно это довольно легко. Во-первых, в Тибете оно будет или вне его? Если вне, то число мест, где оно наиболее вероятно, ограничено: тибетские общины Индии, Непала или Швейцарии, например. После этого требуется определить, в каком городе наиболее вероятно найти этого ребенка. Обычно это делается, исходя из жизни предыдущего перевоплощения.

Когда варианты выбора сужены и установлены параметры таким образом, как я уже сказал, следующим шагом обычно является подбор поисковой группы. Это не обязательно должно означать, что какую-то группу людей посылают искать как будто бы зарытое сокровище. Обычно достаточно спросить разных людей в общине, нет ли такого ребенка в возрасте трех-четырех лет, который мог бы быть кандидатом. Часто обнаруживается полезная информация вроде необычных явлений во время рождения ребенка, или же сам ребенок может обнаружить необычные признаки.

Иногда на этой стадии появляется два — три или более вариантов. Бывают случаи, когда поисковая группа вовсе не требуется, так как предыдущее воплощение оставляет подробную информацию вплоть до имени своего преемника и имени его родителей. Но это происходит редко. В других случаях ученики монаха могут иметь ясные сны или видения о том, где найти его преемника. С другой стороны, недавно один высокий лама указал, что не должно быть предпринято никаких поисков его собственного перерождения. Он сказал, что вместо того, чтобы тратить время на поиски, в качестве преемника нужно признать любого, кто окажется наиболее полезен Дхарме Будды и его общине. Здесь нет строгих и твердо установленных правил.

Если случается, что в качестве кандидатов выступают несколько детей, то обычно тот, кто хорошо знал предыдущее воплощение, проводит последнее испытание. Зачастую кто-то из детей узнает этого человека, что является неопровержимым доказательством, а иногда во внимание принимаются и метки на теле.

В некоторых случаях процесс опознания включает в себя консультацию с одним из оракулов или таким человеком, который обладает способностью ясновидения — нгон шей. Одним из методов, используемых такими людьми, является "Та", когда практикующий смотрит в зеркало, в котором он или она видят реального ребенка или здание, или же, возможно, написанное имя. Я называю сей метод "древним телевидением". Он имеет отношение и к тем видениям, которые случались у людей на озере Лхамой Лхацо, где Ретинг Ринпоче увидел буквы Ах, Ка и Ма, а также вид монастыря и дома, когда он начал поиски меня.

Иногда меня самого зовут, чтобы я направил поиски перевоплощения. При таких обстоятельствах на меня возлагается ответственность сделать окончательное решение, правильно ли выбран данный кандидат. Должен сказать, что у меня нет способности ясновидения — не было ни времени, ни возможности заняться его развитием, хотя я имею основания верить, что Тринадцатый Далай Лама действительно обладал определенными способностями в этой области.

В качестве примера того, как я делаю выбор, поведаю историю о Линге Ринпоче, моем Старшем Наставнике. Я всегда глубоко уважал Линга Ринпоче, хотя, когда был ребенком, боялся уже одного только появления его слуги, а всякий раз, когда слышал его знакомые шаги, у меня замирало сердце. Но со временем я стал ценить его как одного из наибольших и наиближайших друзей. Когда Линг Ринпоче умер, я почувствовал, что без него мне будет трудно жить. Он был той каменной стеной, на которую я мог опереться.

Я находился в Швейцарии, стоял конец лета 1983 года, когда я впервые услышал о его роковой болезни: с ним случился удар, и он был парализован. Эта новость очень меня взволновала. Но как буддист я знал, что нет никакой пользы в том, чтобы горевать. Как можно скорее я вернулся в Дхарамсалу, где застал его еще в живых, но в очень тяжелом физическом состоянии. Однако его сознание было все таким же ясным, как всегда, благодаря тому, что всю свою жизнь он занимался упорной психической практикой. Это состояние оставалось без изменений в течение нескольких месяцев, а затем резко ухудшилось. Он впал в кому, из которой уже не вышел, и умер 25 декабря 1983 года. Но как будто еще требовалось какое-то доказательство того, что он являлся выдающимся человеком, тело не начинало разлагаться в течение тридцати дней после того, как он был объявлен умершим, несмотря на жаркий климат. Казалось, он еще не покинул своего тела, хотя клинически был мертв.

Когда я вспоминаю, как происходила его кончина, то прихожу к полной уверенности в том, что болезнь Линга Ринпоче, затянувшаяся на долгий период, была преднамеренной, — дабы помочь мне приспособиться к жизни без него. Однако это лишь половина истории. Поскольку речь идет о тибетцах, то история имеет счастливое продолжение. Перевоплощение Линга Ринпоче уже найдено, и в настоящее время он — очень живой, сообразительный и шаловливый мальчик трех лет. Обнаружение это относится к тому типу, когда сам ребенок явно узнает члена поисковой группы. Хотя ему было только восемнадцать месяцев, он действительно назвал этого человека по имени и пошел прямо к нему, улыбаясь. Впоследствии он правильно опознал и нескольких других знакомых его предшественника.

Когда мы впервые встретились с этим мальчиком, у меня не осталось никаких сомнений относительно правильности его опознания. Он вел себя так, что было очевидно, что он меня знает, хотя также обнаружил он и большое уважение. В тот первый раз я дал маленькому Лингу Ринпоче большую плитку шоколада. Он невозмутимо стоял, держа ее в вытянутых руках и склонив голову, все то время, когда он находился передо мной. Я думаю, вряд ли какой-нибудь другой ребенок не попробовал бы сладкого и стоял в такой официальной позе. Затем, когда я принимал этого мальчика в своей резиденции и его привели к двери, он поступал точно так же, как его предшественник. Было ясно, что он помнит все вокруг. Кроме того, когда он вошел в мой рабочий кабинет, то показал, что хорошо знаком с одним из моих помощников, который в то время выздоравливал после перелома ноги. Сначала эта маленькая особа с серьезным видом подарила ему хадак, а затем, заливаясь смехом и по-детски хихикая, он схватил один из костылей Лобсана Гава и стал бегать кругами, неся его как флагшток.

Производит впечатление другой рассказ об этом мальчике, когда его взяли в возрасте всего двух лет в Бодхгайю, где мне предстояло давать учения. Он нашел мою спальню, хотя никто не сообщал ему о ее местонахождении, вскарабкавшись на руках и коленках вверх по лестнице, и положил хадак на мою постель. Теперь Линг Ринпоче уже читает наизусть тексты, хотя лишь когда он начнет учиться читать, станет видно, окажется ли он подобен в этом многим юным тулку, запоминающим тексты с такой удивительной быстротой, будто они просто отыскивают то место, где остановились читать раньше. Я знаю нескольких маленьких детей, которые могут декламировать без труда много страниц подряд.

Несомненно, в этом процессе опознавания воплощений есть некоторый элемент таинственности. Но достаточно сказать, что я как буддист не верю и в возможность того, что люди, подобные Мао, Линкольну или Черчиллю, появлялись "случайно".

Другой областью накопленного тибетцами опыта, которую я очень хотел бы видеть исследуемой научными методами, является тибетская система медицины. Она возникла более двух тысячелетий назад и происходит от разнообразных корней, в частности, из древней Персии, однако в наши дни ее принципы являются полностью буддийскими. Это придает ей характер совершенно отличный от западной системы медицины. Например, в тибетской медицине считается, что коренными причинами болезней являются Неведение, Страсть или Ненависть.

Согласно тибетской медицине, над телом властвует три главные "нопа", что буквально означает "наносящие вред", но чаще переводится как "телесные жидкости". Эти "нопа" считаются неизменно присутствующими в любом организме, что означает, что никогда нельзя быть полностью свободным от болезни или, по крайней мере, от ее потенциальной возможности. Но при условии, что они находятся в равновесии, тело остается здоровым. Однако нарушение равновесия, вызванное одной или несколькими коренными причинами, будет проявляться как болезнь, которая обычно диагностируется при прощупывании пульса пациента и исследовании его или ее мочи. Существует двенадцать основных точек на руках и запястьях, где исследуется пульс. Таким же образом по различным признакам оценивается моча (по цвету, запаху и т. д.).

Что касается лечения, то его методы делятся на четыре категории. Первая касается правильного поведения и диеты, вторая — это лекарственные формы; акупунктура и прижигание — третья; хирургия — четвертая. Сами лекарства изготавливают из органических веществ, иногда к ним добавляются окислы металлов и некоторые минералы (как, например, растертые алмазы).

До сих пор проводилось мало клинических исследований ценности тибетской системы медицины, хотя один из моих бывших врачей, д-р Еше Дхонден, участвовал в ряде лабораторных экспериментов в Университете Виргинии в США. Я полагаю, что он добился удивительно хороших результатов при лечении от рака белых мышей. Но прежде, чем можно будет сделать окончательные выводы, следует провести немало исследований. Могу только сказать, что основываясь на личном опыте, я считаю тибетскую медицину очень эффективной. Я регулярно пользуюсь ею, и не только для лечения, но и для профилактики. Я обнаружил, что она помогает укрепить организм, а побочных действий не имеет. Вследствие этого, несмотря на свой длинный рабочий день и интенсивные периоды созерцания, я почти никогда не чувствую усталости.

Есть и еще одна область, где, я считаю, может происходить диалог между современной наукой и тибетской культурой, она относится скорее к области теории, чем к экспериментальному знанию. Некоторые самые последние открытия в физике частиц наталкивают нас, по-видимому, на идею недвойственности сознания и материи. Например, было обнаружено, что если сжимать вакуум (то есть, можно сказать, пустое пространство), то появляются частицы, которых прежде там не было: вещество, очевидно, определенным образом является неотъемлемо присущим. Эти открытия могли бы обнаружить область соприкосновения науки и буддийской теории мадхьямики о Пустоте. В сущности, она подтверждает, что сознание и материя существуют отдельно, но взаимозависимо.

Однако я хорошо понимаю опасность привязывания духовного знания к какой-либо научной системе. В то время как буддизм продолжает соответствовать своим задачам спустя два с половиной тысячелетия после зарождения, научные истины относительно недолговечны. Не хочу сказать, что считаю такие вещи, как предсказания оракула или способность монахов проводить ночи на морозе, доказательством силы волшебства. Но я не могу согласиться и с нашими китайскими братьями и сестрами, считающими, что признание тибетцами подобных явлений является доказательством нашей отсталости и варварства. Даже с самой строгой научной точки зрения это необъективное отношение.

В то же время, если и принимать какой-то принцип, то это не означает, что все, с ним связанное, принимается безоговорочно. Если провести аналогию, так же нелепо было бы без разбора по-рабски следовать каждому высказыванию Маркса и Ленина перед лицом явной очевидности того факта, что коммунистическая система несовершенна. Неусыпную внимательность следует проявлять всякий раз, когда дело касается таких областей, которые мы не слишком хорошо понимаем. Здесь, конечно же, может помочь наука. В конце концов, мы считаем таинственным только то, чего не понимаем.

До сих пор результаты исследований, о которых я написал, были полезны для обеих сторон. Но я понимаю, что они достоверны настолько, насколько точны те эксперименты, которые применяются для их получения. Кроме того, я знаю, что если что-то не найдено, то это не означает, будто оно не существует. Это доказывает только то, что в данном эксперименте его нельзя обнаружить. (Так если у меня в кармане неметаллический предмет, который я не могу извлечь магнитом, то это не означает, что мой карман пуст.) Вот почему мы должны очень внимательно проводить исследования, особенно когда имеем дело с такой областью, где научный опыт невелик. Например, хотя научное исследование не может узнать мои мысли, это не только не значит, что их не существует, но не значит также, что какие-то другие методы исследования не могут обнаружить чего-либо относительно них — здесь-то и действует тибетское знание. Благодаря психической практике мы развиваем методы для совершения таких вещей, которые наука все еще не может адекватно объяснить. Вот это и является основой так называемых "магии" и "тайн" тибетского буддизма.

 

Глава тринадцатая

Новости из Тибета

В начале 1959 года, когда напряженность стала приближаться к уровню окончательной катастрофы, я услышал, что НОАК направила меморандум Председателю Мао. В нем сообщалось, что тибетцы недовольны продолжающимся присутствием НОАК и, более того, — случаев неповиновения так много, что тюрьмы переполнены. Мао, по-видимому, ответил, что нет нужды беспокоиться. Можно было не принимать в расчет чувства тибетцев: они не имели отношения к делу. Что касается неповиновения, то власти были готовы посадить в тюрьму все население, если понадобится. Следовательно, требовалось подготовить для этого место. Помню, что я пришел в ужас, услышав это. Какой контраст с прежними днями, когда я мог распознать в лицо каждого заключенного в Лхасе и каждого из них считал своим другом!

Другая история, услышанная приблизительно тогда же, касалась реакции Мао на доклад, посланный ему после Мартовского восстания. В докладе сообщалось, что порядок восстановлен. "А как Далай Лама?", — говорят, спросил он. Когда ответили, что я бежал, он сказал: "В таком случае мы проиграли сражение". После этого всю информацию о Великом Кормчем я получал из газет и передач международной службы новостей Би Би Си. У меня не было никакого контакта с Пекином, как не было его и у Тибетского правительства в изгнании до самой смерти Мао в сентябре 1976 года.

В то время я находился в Ладакхе, являющемся частью отдаленной северной индийской провинции Джамму и Кашмир, — я проводил там посвящение Калачакры. На второй день трехдневной церемонии умер Мао. На третий день все утро шел дождь. Но днем появилась одна из самых прекрасных радуг, какие я когда-либо видел. Я был уверен, что это добрый знак. Однако несмотря на такой благоприятный знак, я не ожидал того драматического поворота событий, который последовал в Пекине. Почти сразу же была арестована "банда четырех", возглавляемая женой Мао — Цзян Цинь. Быстро сделалось очевидным, что именно они по существу правили Китаем за спиной больного Председателя в течение последних нескольких лет, проводя жестокую политику и поддерживая продолжение Культурной Революции.

Затем в 1977 году Ли Сяньнянь, в то время президент Китайской Народной Республики, заявил, как сообщалось, что Культурная Революция, хотя и достигла многого, одновременно нанесла определенный урон. Это был первый признак того, что китайское руководство наконец стало смотреть в лицо реальности. За этим последовало примирительное заявление по Тибету, когда в апреле того же года, Нгаво Нгаванг Джигмэ (к тому времени высокопоставленный член администрации в Пекине) публично провозгласил, что Китай приветствовал бы возвращение Далай Ламы "и его последователей, бежавших в Индию". Начиная с 1988 года китайцы призывали всех, кто покинул Тибет, вернуться, говоря, что они будут приняты с распростертыми объятиями.

Это заявление знаменовало начало интенсивной пропагандистской кампании, направленной на то, чтобы соблазнить людей вернуться. Мы все больше и больше слышали о "невиданном счастье в сегодняшнем Тибете". Вскоре после этого Хуа Гофэн, назначенный преемником Мао, призвал к полному восстановлению тибетских обычаев и, впервые за последние двадцать лет, пожилым людям дозволили обходить по кругу Джокханг, а также была разрешена национальная одежда. Это выглядело многообещающе, и оказалось, было не последним знаком надежды.

25 февраля 1978 года, к моей великой радости и удивлению, после почти десятилетнего заключения был освобожден из тюрьмы Панчен Лама. Вскоре после этого Ху Яобан, бывший тогда у власти, пересмотрел официальное заявление президента Ли Сяньняня по Культурной Революции и заявил, что она носила целиком отрицательный характер, что этот эксперимент не принес Китаю никакой пользы.

Это прозвучало чрезвычайно обнадеживающе. Но я считал все же, что если китайцы действительно в корне переменили свои убеждения, то лучше всего об этом будет свидетельствовать истинная искренность по отношению к Тибету. И поэтому в своей речи от 10 марта (отмечающей девятнадцатую годовщину национального восстания тибетского народа) я призвал китайские власти разрешить неограниченное посещение Тибета иностранцами. Я предложил также, что они должны позволить тибетцам из оккупированного Тибета посетить свои семьи в изгнании и наоборот. Мне думалось, что если шесть миллионов тибетцев действительно счастливы и достигли небывалого расцвета, в чем нас теперь убеждали, у нас не оказалось бы оснований доказывать обратное. Но мы должны были выяснить, насколько истинны такие утверждения.

К моему удивлению, эти предложения приняли во внимания. Так немного времени спустя первым иностранным гостям было разрешено посетить Тибет. В согласии с моими пожеланиями, дали разрешение также тибетцам, проживающим и в Тибете, и за его пределами, совершать поездки друг к другу, хотя, конечно же, это разрешение никоим образом не было совершенно свободным и неограниченным.

Эти крупные сдвиги в Китае происходили в то время, когда и Индия также претерпевала важные перемены. В 1977 году г-жа Ганди проиграла на выборах, назначенных ею после периода чрезвычайного положения. На этом посту ее сменил г-н Мораджи Десаи, принадлежащий к Джаната-партии, которая впервые с момента провозглашения независимости Индии смогла победить партию Конгресса. Вскоре г-жа Ганди снова пришла к власти, но за прошедшее время я поближе познакомился с г-ном Десаи, которого впервые встретил в 1956 году и с тех пор узнал и полюбил.

Когда я пишу эту книгу, он еще жив, хотя теперь является уже очень пожилым человеком, и я продолжаю считать его близким другом. Он крайне интересная личность, с удивительным лицом, спокойным и жизнерадостным. Не хочу сказать, что у него нет своих недостатков. Но как и жизнь Махатмы Ганди, повседневная жизнь Десаи очень аскетична. Он строгий вегетарианец; не притрагивается к алкоголю и табаку. Он также в высшей степени откровенен в своих взаимоотношениях с другими людьми. Мне иногда даже казалось, не слишком ли он откровенен. Однако если это один из его недостатков, то, на мой взгляд, недостаток этот более чем компенсируется его дружеским отношением к тибетскому народу. Однажды он написал мне, что индийская культура и тибетская культура — разные ветви одного и того же Дерева Бодхи. Это совершенно верно. Как я уже говорил, связи между нашими странами имеют очень глубокие корни. Многие индийцы считают Тибет воплощением небес на земле — страной богов и святых мест. Для верующих индийцев почитаемыми местами паломничества являются и гора Кайлаш и озеро Манасаровар на юге и юго-западе Тибета соответственно. Подобным же образом мы, тибетцы, считаем Индию "Арьябхуми" — Страной святости.

В конце 1978 года произошли дальнейшие внушающие надежду перемены, когда первым лицом в Пекине стал Дэн Сяо-пин. Так как он был лидером более умеренной фракции, его приход к власти должен был означать реальные перемены к лучшему в будущем. Я всегда считал, что Дэн может когда-нибудь совершить нечто великое для своей страны. Будучи в Китае в 1954-1955 годах, я несколько раз встречался с ним, и он произвел на меня большое впечатление. У нас никогда не было больших бесед, но я многое слышал о нем — в частности, что это человек не только очень одаренный, но также и решительный.

Когда я видел его в последний раз, помню, он сидел в большом кресле, очень маленький человек, и медленно методично очищал апельсин. Он не слишком много говорил, но было видно, что он внимательно слушает все, что говорят другие. Дэн произвел на меня впечатление сильной личности. Теперь становится ясным, что в дополнение к этим качествам он был также весьма мудр. Ему принадлежат некоторые выразительные краткие высказывания, как например: "Из фактов важно извлечь истину", "Пока кот ловит мышей, неважно, черный он или белый", "Если ваше лицо уродливо, нет смысла притворяться, что это не так". Кроме того, в политике он проявлял большую озабоченность по поводу экономики и образования, нежели по поводу политических доктрин и пустых лозунгов.

Затем, в ноябре 1978 года тридцать три узника, большей частью престарелые члены моей администрации, были публично освобождены с большими торжествами в Лхасе. Эти люди являлись так называемыми последними "лидерами бунтовщиков". В китайских газетах заявлялось, что после проведения для них месячного путешествия по "новому Тибету" им должны будут оказать помощь в поисках работы и даже в выезде за границу, если они этого пожелают.

Наступление Нового года нисколько не приостановило этого бурного потока необычайного развития событий. 1-го февраля 1979 года, в день, который совпал с годовщиной официального признания Китайской Народной Республики Соединенными Штатами, впервые публично появившийся за последние четырнадцать лет Панчен Лама присоединил свой голос к тем голосам, которые призывали Далай Ламу и его товарищей по изгнанию вернуться. "Если Далай Лама искренне заинтересован в счастье и процветании тибетских масс, то он не должен иметь по поводу этого никаких сомнений", — сказал он. "Я могу гарантировать, что нынешний уровень жизни тибетского народа в Тибете во много раз превосходит уровень "старого общества". Спустя неделю это приглашение было повторено по Радио Лхасы, при объявлении о создании специального комитета по встрече тибетцев, прибывающих из-за границы.

Через неделю после этого Гьело Тхондуп неожиданно прибыл в Канпур (штат Уттар Прадеш), где я участвовал в религиозной конференции. К моему удивлению, он заявил, что слышал от одних своих старых и верных друзей в Гонконге (где он теперь живет), что Синьхуа, Агентство новостей Нового Китая, которое официально представляет Китай в этой британской колонии, пожелало установить с ним контакт. После этого он встретился с личным представителем Дэн Сяопина, который пояснил, что китайский лидер хочет установить связи с Далай Ламой. В знак своей доброй воли Дэн собирается пригласить Гьело Тхондупа для беседы в Пекин. Мой брат отказался, так как сначала хотел выяснить мое мнение.

Это было совершенно неожиданным, и я не мог дать ему ответ сразу. Развитие событий за последние два года казалось многообещающим. Однако, как гласит древняя индийская пословица: "Укушенный змеей боится веревки". И к сожалению, мой опыт общения с китайским руководством подсказывал, что ему нельзя доверять. Эти представители власти не только лгали, но и не стыдились ничуть, когда их ложь вскрывалась. Культурная Революция была грандиозным достижением, пока она продолжалась; теперь она стала ошибкой — но в этом признании отсутствовало всякое чувство вины. Не было и никаких подтверждений тому, что эти люди когда-либо держали свои обещания. Вопреки твердой гарантии статьи тринадцатой "Соглашения из семнадцать пунктов" о том, что китайцы "не возьмут ни иголки, ни нитки" у тибетцев, они разграбили всю страну. В довершение всего они проявили своими бесчисленными зверствами полное неуважение к правам человека. Создавалось впечатление, что в сознании китайцев, вероятно вследствие огромного размера их собственного населения, человеческая жизнь рассматривалась только как дешевый товар — а жизнь тибетцев — и того дешевле. Поэтому я считал необходимым проявить крайнюю осторожность.

С другой стороны, я глубоко верю в то, что проблемы между людьми должны решаться только через контакты между ними. Поэтому невредно было бы послушать, что скажут китайцы. Одновременно мы могли бы попытаться изложить свои собственные взгляды. Нам определенно нечего было скрывать. Кроме того, если власти в Пекине имеют серьезные намерения, мы даже могли бы послать комиссию по расследованию, чтобы прояснить реальное положение вещей.

Учитывая все эти соображения и зная, что правда на 100 процентов на нашей стороне, а также в соответствии с желанием всего тибетского населения, я сказал брату, что он может ехать. После того, как он встретится с китайскими лидерами, мы могли бы планировать следующий шаг. Одновременно я отправил в Пекин через китайское посольство в Индии свое предложение разрешить комиссии из Дхарамсалы посетить Тибет, чтобы она могла разобраться там в реальной обстановке и доложить мне. Я также попросил своего брата выяснить, насколько это осуществимо.

Вскоре я получил взволновавшие меня новости из совершенно другого района. Это было приглашение посетить буддийские общины Монгольской Республики и СССР. Я понимал, что эта поездка могла бы вызвать неудовольствие моих друзей в Пекине, но с другой стороны, считал, что как буддийский монах и, более того, как Далай Лама я обязан служить своим единоверцам. Кроме того, как мог я отказать тем самым людям, которые дали мне мой титул! К тому же, поскольку я не имел возможности исполнить свою мечту о поездке в Россию, когда был высокопоставленным китайским чиновником (передвижение которого, тем не менее, было строго ограничено), я не хотел упустить возможность поехать туда в качестве тибетского беженца. Поэтому я с радостью принял предложение.

Никакой отрицательной реакции не последовало, и когда Гьело Тхондуп вернулся в Дхарамсалу в конце марта, он объявил, что китайцы приняли мое предложение послать комиссию в Тибет. Это вселило в меня большую надежду. Казалось, Китай наконец пытается найти мирное разрешение тибетского вопроса. Отъезд делегации был назначен на август.

Тем временем я отправился в Москву по пути в Монголию в начале июня. По прибытии мне показалось, что я опять попал в знакомый мир. Я сразу же узнал какую-то гнетущую атмосферу, с которой пришлось так хорошо познакомиться в Китае. Но это не помешало мне увидеть, что те люди, с которыми я встречался, были в сущности хорошими и добрыми людьми — и удивительно наивными. Это последнее наблюдение я сделал, когда какой-то журналист из одной русской ежедневной газеты стал брать у меня интервью. Все его вопросы были явно предназначены для того, чтобы вытянуть комплименты. Если я говорил что-нибудь не в пользу правительства или если ответы несколько отличались от того, чего он ожидал от меня, он бросал сердитые взгляды. В другой раз один журналист, исчерпав свой заготовленный список вопросов, застеснялся и сказал совершенно бесхитростно: "Как Вы думаете, о чем бы мне Вас теперь спросить"?

Где бы я ни был в Москве, я видел то же обаяние под внешним конформизмом. Это было еще одним подтверждением моей уверенности в том, что никто нигде в мире сознательно не хочет страдать. В то же самое время я еще раз убедился в важности личных контактов с людьми: я мог увидеть своими глазами, что русские являются монстрами не больше, чем китайцы или британцы, или американцы.

Особенно я был тронут тем, с какой теплотой меня принимали члены русской православной церкви.

Из Москвы я отправился в Бурятскую республику, где провел один день в буддийском монастыре. Хотя не было возможности иметь с кем-либо непосредственный контакт, оказалось, я мог понимать их молитвы, так как они читаются по-тибетски, подобно тому, как католики всего мира пользуются латынью. Монахи также пишут по-тибетски. В довершении всего я обнаружил, что мы можем очень хорошо общаться при помощи глаз. Когда я вошел в монастырь, то заметил, что многие из монахов и мирян были в слезах. Именно к такому спонтанному выражению чувств склонны тибетцы, и я ощутил нашу близость.

Монастырь в Улан-Удэ, столице Бурятии — это одна из самых больших достопримечательностей, которые я видел в СССР. Он был построен в 1945 году, когда Сталин находился на вершине своей власти. Я не понял, каким образом это могло произойти, но такой факт помог мне осознать, что духовность настолько глубоко коренится в человеческом сознании, что очень трудно, если не вовсе невозможно, выкорчевать ее. Подобно моим соотечественникам, народ Бурятии страшно страдал за свою веру и даже более длительное время. И все же, где бы я ни был, я видел ясные доказательства того, что при малейшей возможности их духовная жизнь начинает процветать.

Это углубило мою убежденность, что для тех стран, где продолжает существовать марксизм, необходимо иметь диалог между буддизмом и марксизмом — как это воистину и должно быть между религиями и любой формой материалистической идеологии. Эти два подхода к жизни совершенно очевидно дополняют друг друга. Печально, что людям свойственно думать, будто они находятся в оппозиции друг к другу. Если бы материализм и технология действительно были решением всех проблем человечества, то самые развитые индустриальные общества сейчас были бы переполнены улыбающимися лицами. Но это не так. Точно так же, если бы людям предназначалось заниматься только вопросами духовности, то все мы жили бы счастливо в соответствии со своими религиями. Но тогда не было бы никакого прогресса. Нужно и материальное, и духовное развитие. Человечество не должно стоять на месте, потому что это род смерти.

Из Улан-Удэ я вылетел в Улан-Батор, столицу Монгольской республики, где меня встречала группа монахов, очень эмоциональных в своих приветствиях. Однако эта радость и непосредственность, с которой меня принимали, очевидно, не была одобрена властями. В тот первый день люди теснились со всех сторон, стараясь дотронуться до меня. Но на следующее утро оказалось, что все вели себя как статуи, а на их глазах я заметил слезы. Никто не подошел ко мне близко, когда я посетил дом, в котором в начале этого века останавливался мой предшественник. Потом все же один человек ухитрился тайно пренебречь официальной линией. Когда я вышел из музея, то почувствовал что-то странное в рукопожатии человека, стоявшего у ворот. Посмотрев вниз, я понял, что он всунул мне в руку для благословения маленькие четки. Увидев это, я почувствовал одновременно великую печаль и сострадание.

Именно в этом музее мне случилось заметить одну картину, изображающую монаха с огромным ртом, в который шли кочевники вместе со своим скотом. Очевидно, это считалось антирелигиозной пропагандой. Я подвинулся, чтобы посмотреть поближе, но мой гид занервничал и постарался увести меня от этого неуклюжего образчика коммунистической пропаганды. Поэтому я сказал, что нет нужды скрывать от меня что-то. В том, о чем говорилось в этой картинке, была и некоторая доля правды. Такие факты не следует замалчивать. В каждой религии имеется способность наносить вред, эксплуатировать людей, как подразумевалось в этом изображении. Но это вина не самой религии, а людей, которые ее практикуют.

Еще один заба