Срок приговоренных

Абдуллаев Чингиз

Рассказ пятнадцатый

 

Я стоял около дома и ждал. Начинался дождь, но я не обращал на него внимания. Мне отчасти повезло. Облонков жил в старом сталинском доме, в котором не было постоянного дежурного сотрудника милиции. Если бы он получил квартиру в одном из наших новых домов, то у дома обязательно находилась бы будка дежурного. Впрочем, эта будка не спасла Виталика. Я все время думал об этом. Почему дежурный не остановил убийцу? Если он видел незнакомца, то обязан был хотя бы поинтересоваться, куда тот идет. Или, может, поинтересовался и незнакомец показал ему удостоверение? Виталика все знали в лицо. Дежурные знали, что он часто приходит ко мне в гости. А убийца? Как он прошел? Или он тоже часто приходил ко мне в гости? А если не ко мне, то к кому же он приходил? И кем был неизвестный, появившийся у нас вечером для того, чтобы выстрелить мне в спину?

Я намеревался выяснить все это, поэтому и мерз, стоя под деревьями и поглядывая на часы. По сложившейся традиции наши руководители служб и отделов уходили с работы около восьми часов вечера. И я хотел войти в подъезд, чтобы дождаться Облонкова и выяснить все, что следовало. Признаюсь, я был настроен решительно. Весьма решительно. Пистолет лежал у меня в кобуре, и я не сомневался, что в случае необходимости применю оружие. После смерти Виталика я был готов на все.

С тех пор как мы расстались с Сашей Лобановым, прошло больше шести часов. Я два раза включал телефон, ровно через три часа и ровно на пять минут. Но он молчал. И я отключался. Следующее включение должно было состояться уже поздно вечером. Возможно, у Лобанова появится какая-нибудь информация. Я просчитал все варианты и понимал, что он не сможет сразу попасть на прием к прокурору города: тот вряд ли отложил бы из-за Лобанова все свои дела.

Вспоминая тот вечер, я все больше убеждаюсь в том, что бывают ситуации, когда нам не предоставляется право выбора. Вернее, выбор наш очень ограничен. То есть такое понятие, как судьба, безусловно, существует. После всех своих приключений я стал фаталистом и теперь даже абсолютное зло рассматриваю как необходимость, нечто, способствующее развитию человеческой цивилизации.

В половине восьмого я вошел в подъезд. Меня неприятно удивили его размеры — здесь могло поместиться человек тридцать-сорок. А может, и больше. В сталинские времена дома строили с размахом, не жалели квадратных метров на разного рода «архитектурные излишества». К счастью, на первом этаже не было квартир и я мог спокойно здесь обосноваться. Но как раз в это время усилился поток жильцов, возвращавшихся с работы. Поэтому, просмотрев список жильцов, я нашел фамилию Облонкова, поднялся на лифте на одиннадцатый этаж.

Выйдя из кабины, я осмотрел лестничную площадку, на которой находились три квартиры. На одиннадцатый этаж Облонков наверняка не станет подниматься пешком. Значит, нужно исходить из того, что он выйдет из лифта. В таком случае следовало точно знать время его прихода. Я подошел к окну. Нет, отсюда ничего не углядишь. А дежурить у лифта, рискуя нарваться на соседей, — просто глупо. Следовательно, весь мой план ни к черту не годится.

Я спустился вниз, хотя мне очень не хотелось покидать теплый, уютный подъезд. На улице дождь усиливался. Я вспомнил, что Облонков обычно приезжает на работу на своем «Рено». Интересно, откуда у него деньги на такую машину? Почему до сих пор считается неприличным спрашивать у чиновников, находящихся на государственной службе, откуда у них деньги на покупку квартир и постройку загородных дач? Откуда у них деньги на отдых на шикарных курортах? На дорогие машины? И можно ли верить в сказку про акции, которые якобы имеются у некоторых чиновников? Может, все проще, гораздо проще?

Впрочем, меня подобные вопросы не очень-то волновали. Если могут, пусть делают что хотят. Мне важно найти убийцу, вернуть свои деньги и помочь Игорю. Ни политика, ни криминальная сторона дела меня не интересуют. Главное — найти убийцу и вернуть деньги.

Если Облонков приезжает на своем автомобиле, значит, он поедет на стоянку, которая находится недалеко от дома. Поэтому лучше ждать его там.

Я так и поступил. Выбрал наиболее удобную позицию для наблюдения и целый час стоял под дождем, ждал, когда он подъедет. Облонков приехал в десятом часу, я сразу узнал его машину. Он еще выруливал на стоянку, а я уже спешил к его дому. Хотя я промок до нитки, меня вполне устраивало то обстоятельство, что он вернулся так поздно: меньше людей будет в подъезде.

Поднявшись наверх, я спрятался за угол, чтобы увидеть его, как только он шагнет к своей двери. Мне было важно опередить его, заговорить с ним до того, как он позвонит.

Наконец лифт начал подниматься. При этом он как-то натужно гудел — казалось, вот-вот остановится. Но вот кабина наконец достигла одиннадцатого этажа, и двери открылись. Вытащив пистолет, я уже приготовился выйти из-за угла, но в последнюю секунду заметил, что передо мной не Облонков, а женщина, направляющаяся к двери соседней квартиры. Я убрал оружие. Вернее, просто отбросил пистолет на лестницу, когда она подошла ко мне.

— Добрый вечер, — сказал я, улыбаясь. — Вечно все у меня из рук валится.

— Здравствуйте, — ответила женщина; ей было за шестьдесят. — Вы к соседям?

— Нет, я на двенадцатый. Принес вот слесарные инструменты, а они вывалились из рук. Но ничего страшного, я подниму.

Женщина кивнула и открыла дверь своей квартиры.

На мое счастье, пистолет не выстрелил — я не стал снимать его с предохранителя, видимо, сказалась выучка офицера КГБ.

Кабина лифта опустилась, затем снова поползла вверх. Я замер в ожидании, надеясь, что на сей раз мне повезет. Но кабина остановилась где-то внизу, этаже на шестом. Потом еще дважды кабина опускалась вниз, но каждый раз не доезжала до одиннадцатого этажа. Казалось, каждый толчок лифта отдается у меня в голове. К тому времени, очевидно, действие уколов, сделанных мне Андреем, начало проходить и голова болела все сильнее. Я сжимал в руке рукоять пистолета, когда кабина снова начала подниматься. Она поднималась все выше и выше. Я уже не сомневался, что лифт остановится именно на одиннадцатом этаже. Так и случилось. Кабина замерла. Затем двери открылись, и я увидел спину Облонкова, шагнувшего к своей квартире. Он собирался позвонить, когда я негромко сказал:

— Привет.

Он резко обернулся. И тотчас же увидел пистолет в моей руке. Облонков понял, что ему не опередить меня; даже если он был вооружен, все равно не успел бы выхватить оружие — на него смотрело дуло моего пистолета. Я заметил, что он испугался. Губы его подрагивали.

— Что с вами? — спросил Облонков. — Вы заболели? Мне сообщили, что вчера у вас был нервный срыв. И что это… игра с оружием?

— Успокойтесь, — посоветовал я. — И отойдите от своей двери. Идите сюда, ближе. Побыстрее.

— Вы сошли с ума! — разозлился Облонков, Он довольно быстро овладел собой — тоже сказывалась выучка бывшего офицера КГБ, но все же сделал несколько шагов в мою сторону.

Я толкнул Облонкова к стене и приставил дуло своего пистолета к его спине. Затем вытащил из его кобуры оружие.

— В чем дело? — проворчал Облонков, когда я отступил на шаг.

— Успокойтесь, — повторил я. — Хочу задать вам три вопроса. Первый — почему вы убили Семена Алексевича?

— Вы с ума сошли, — проговорил он совершенно ровным голосом, и я понял, что Облонков выдал себя: он знал об убийстве Семена Алексеевича гораздо больше, чем я.

Но и мой собеседник понял, что его реакция была не совсем адекватной. Поэтому и разозлился.

— Что за шутки, Литвинов? При чем тут убийство Семена Алексеевича? Это вас нужно спросить, почему вы дважды к нему заходили в день убийства. И куда вы исчезли после вчерашнего убийства вашего знакомого и вашего выдуманного нервного срыва.

— Нет, не выдуманного, — возразил я, чувствуя, как раскалывается голова. — Совсем не выдуманного. У меня всю ночь врачи сидели, думали, что я сойду с ума. Только мне еще рано сходить с ума, Облонков, рано. И второй вопрос: кто убил моего друга? Ведь без вашей подачи это убийство не состоялось бы. А последний вопрос: где деньги?

— Какие деньги? Какой друг?

Вот теперь я видел, что он действительно ни чего не понимает. Очевидно, убийца действовал на свой страх и риск.

— Мне нужны деньги, — пояснил я. — Вчера в моем подъезде меня ждал убийца. И по ошибке застрелил моего друга, у которого были ключи от квартиры. После чего забрал деньги, которые предназначены на лечение сына.

— Какие деньги? — Я видел, что он по-прежнему ничего не понимал.

— Мои деньги, — сказал я. — Вчера мой друг принес деньги, которые я получил за сдачу своей квартиры.

— Служебной квартиры? — спросил он. — Вы сдали свою квартиру в доме сотрудников охраны без разрешения начальства?

Меня всегда удивляли чиновники. Даже в такую секунду он думал о нарушениях, а не о собственной жизни. Говорили, что Облонков когда-то был толковым офицером. Но теперь передо мной стоял законченный чиновник.

— Это приватизированная квартира, — возразил я.

— Но в служебном доме. Как вы могли? — Ему явно хотелось увести разговор в другую сторону.

— Стоп! — сказал я. — Моральную сторону дела обсудим потом. Я хочу знать, кто убийца и где мои деньги.

— Ну это уже ни в какие ворота не лезет, — проговорил Облонков.

В следующее мгновение я ударил его по лицу рукояткой пистолета. Сильно ударил. На скуле Облонкова обозначился синяк. Он грязно выругался при этом, первым перешел на «ты», что меня даже обрадовало.

— Теперь отвечай на мои вопросы, — продолжал я, — только без дураков. Я слышал ваш разговор в туалете. Слышал, с кем ты говорил. О вашем разговоре я рассказал Семену Алексеевичу. И он, очевидно, позвонил либо тебе, либо твоему собеседнику. А потом вечером поехал домой, где его уже ждал убийца. Кто отдал этот приказ?

В глазах Облонкова появилось какое-то странное выражение. Но это был уже не страх. И не осознание своей вины. Скорее это было изумление. Я же почему-то разозлился. И снова ударил его по лицу. На сей раз послышался хруст. Я наверняка сломал ему зуб. Он сплюнул и снова выругался.

— Кто? — спросил я, опять поднимая пистолет.

— Иди ты… Я ничего не знаю. Я не мог отдать такой приказ, это ты понимаешь? Я не имею права отдавать такие приказы. И он мне не звонил. Я не знал, что ты слышал наш разговор. И вообще ничего не знал. Узнал только про убийство на следующий день.

Это звучало вполне правдоподобно. Семен Алексеевич был опытный профессионал. Он не стал бы рассказывать о разговоре именно Облонкову. И его собеседнику бы тоже не стал, пошел бы к другим людям. К кому именно? Либо к начальнику Облонкова, то есть к нашему генералу, либо к… О Господи! Неужели он обратился к руководителю администрации? Как бы то ни было, но кто-то из этих двоих и подставил Семена Алексеевича.

— Но насчет моего друга ты все знал, — сказал я, пристально глядя в глаза Облонкову. — Это ты приказал его убрать?

— Дурак! — Облонков снова сплюнул. — Кто я такой, чтобы отдавать подобные приказы? И кем ты себя воображаешь? Тоже мне… герой-одиночка, в детектива решил поиграть. Ничего, скоро доиграешься.

— Где мои деньги? — спросил я его.

— Откуда я знаю? Я думал, ты все свои деньги в кармане носишь. И только у меня в кабинете их разбрасываешь.

— Вы говорили, что какая-то туристическая фирма узнала про паспорта, — вспомнил я. — Говорил? Как называется фирма?

— Она закрыта, — ответил Облонков. — Ее руководители куда-то уехали.

— Название фирмы, — повысил я голос, снова поднимая пистолет.

— «Галактион», — прошептал он и снова сплюнул.

Теперь нужно было задать главный вопрос. Кому Облонков рассказал о том, что я слышал их разговор. Кто был крайним? Мне казалось, что необходимо узнать ответ именно на этот, самый главный вопрос. Я уже собирался его задать, когда вдруг услышал грохот лифта. И замер, считая этажи. Так и есть — кабина остановилась на нашем этаже. Я поспешно убрал оружие. В следующее мгновение створки кабины разъехались. Я все еще надеялся, что смогу продолжить допрос. И тут кто-то бросился к Облонкову.

— Папа! — раздался крик.

Это был его сын. Господи, какое невезение! Мальчик был очень похож на Облонкова. И он тотчас же стал разглядывать лицо отца. Дети вообще гораздо наблюдательнее, чем мы думаем. Сын, очевидно, увидел синяки на лице отца. И кровавые пятна на лестнице, там, куда сплевывал Облонков.

— Папа, что случилось? — спросил мальчик. Ему было примерно столько лет, сколько и моему Игорю. Нужно было видеть, с какой ненавистью мальчик смотрел на меня. Он понял, — что у нас не просто разговор. Чутье подсказывало ему, что у нас настоящий «мужской» разговор. Мальчик встал между нами, словно защищая своего отца.

— Иди, иди домой, — растерялся Облонков. — Иди домой, я сейчас приду.

— Нет, — сказал мальчик; он держал отца за руку. — Нет, пойдем вместе.

В глазах Облонкова была такая боль, что я дрогнул. Я понял: если сейчас не отпущу его, если посмею ударить отца при сыне, то сломаю мальчику всю дальнейшую жизнь. Он никогда не забудет этой сцены. Не забудет унижения отца. И вырастет в полной уверенности, что сила решает все. Он начнет мстить всем окружающим за унижение, испытанное в детстве.

— Сколько тебе лет? — спросил я неожиданно.

— Одиннадцать. — Мальчик даже не взглянул в мою сторону. Он смотрел на своего отца и видел синяки на его лице. Облонков вздохнул. Ему тоже было не по себе.

— Твою мать… — не выдержал я. Голова у меня раскалывалась, руки дрожали. Пистолет Облонкова лежал у меня в кармане пиджака. Свой же я успел сунуть в кобуру. Но дело было не в оружии. Дело было в мальчике, который стоял между нами. Если бы он был постарше или младше, возможно, я что-нибудь придумал бы. Возможно, подождал бы, когда отец уговорит его уйти. Но он был в возрасте моего сына. И я не знал, что предпринять, ничего не мог сделать. Этот внезапно появившийся мальчик совершенно меня обезоружил.

Облонков, очевидно, расценил мое состояние как крайнюю степень нетерпения. И испугался за своего сына, решив, что я могу использовать мальчика для шантажа отца. Он подтолкнул его к двери.

— Уходи. Нам нужно поговорить.

— Нет.

— Уходи, — Облонков оттолкнул сына от себя. Оттолкнул с такой силой, что мальчик едва не упал. — Убирайся! — закричал он. — Ты мне здесь не нужен. Иди домой, я сейчас приду.

— Нет. — Мальчик глотал слезы, но не уходил. Очевидно, он понимал все гораздо лучше нас, взрослых.

И я вдруг понял: если сейчас он уйдет, если отцу удастся его прогнать, если мы останемся вдвоем на лестнице и после нашего разговора Облонков не вернется домой, то я потеряю нечто очень ценное. Я утрачу веру в людей и в самого себя. Стану таким же подлецом, как тот, кто стрелял в Семена Алексеевича и украл деньги у моего погибшего друга. Я понял, что не должен уподобляться тем выродкам, которые лишили моего Игоря денег на лечение.

— Подожди, — прохрипел я. — Подожди, не уходи, — я взял мальчика за руку.

— Он ни при чем! — закричал Облонков, пытаясь оттолкнуть меня от сына. — Он не виноват. Отпусти его, и я тебе все расскажу. Не трогай ребенка.

Я оттолкнул Облонкова к стене и, наклонившись к мальчику, спросил:

— Как тебя зовут?

Мальчик молчал, очевидно, не доверяя подозрительному незнакомцу.

— Он ни при чем, — пробормотал Облонков. — Отпусти ребенка.

До этой секунды передо мной стоял враг, которого я ненавидел и который имел мужество молчать. Но теперь я видел растерявшегося отца. Я снова взял мальчика за руку. Потом достал пистолет Облонкова.

— Нет! — закричал тот, опять бросаясь ко мне. — Ради Бога, не надо!

— Подожди! — крикнул я, отталкивая Облонкова. — Послушай меня, мальчик, — сказал я, обращаясь к его сыну. — Моему сыну примерно столько же лет, сколько тебе. И он тяжело болен. Я с огромным трудом собрал деньги на его лечение, и вчера мой друг должен был их принести…

— Не надо. — Облонков не хотел, чтобы я рассказывал обо всем его сыну. Но это был мой последний шанс. Я осознал, что не смогу ничего сделать, пока этот мальчик стоит между нами.

— Мой друг должен был принести деньги, — повторил я. — Но его убили и все деньги забрали. И теперь мне нечем оплатить операцию. А твой отец знает, кто это сделал, и не говорит мне. Понимаешь?

Мальчик не понимал. Он не хотел ничего понимать. Он смотрел на меня с яростью в глазах — такой взгляд бывает только у мальчишек и фанатиков. Я понял, что проиграл, и выпустил руку его сына. Отец порывисто привлек мальчика к себе. Я усмехнулся. В этот момент мне хотелось поменяться с Облонковым местами. Пусть меня бьют по морде, пусть пинают ногами, пусть даже стреляют в меня. Лишь бы мой Игорь был со мной и вот такими же глазами смотрел на моего обидчика. Такие секунды дорого стоят. В такие секунды зарождается духовная близость между отцом и сыном.

Я смотрел на них и чувствовал, что завидую им. Я невольно сблизил их, теперь они лучше понимали друг друга, чем до сих пор. Вытащив из пистолета обойму, я протянул оружие полковнику.

— Возьми.

Он не решался взять, словно чувствовал подвох.

— Ладно, поднимешь потом. — Я бросил пистолет на лестницу.

Облонков изменился в лице. Но он меня уже не интересовал. Я посмотрел в глаза его сыну. В них была та же ненависть, но уже и любопытство.

— Из-за твоего отца, — сказал я, — мой сын… Впрочем, об этом я уже говорил.

Я повернулся к лифту и нажал кнопку вызова. Облонков по-прежнему прижимал к себе сына, словно не верил, что я ухожу. Я понимал, что обязан остаться, понимал, что теряю свой последний шанс. Но я знал и другое. Если сейчас сын с отцом не вернутся домой, я убью в этом ребенке веру в справедливость, веру в чудо, веру в отца. А это гораздо хуже, чем убийство. Это травма души человеческой, рана, которая не заживет никогда.

Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Я проиграл по всем статьям. В тот момент, когда дверцы кабины открылись, я услышал за спиной голос мальчика:

— Папа, он сказал правду?

Я шагнул в кабину. И в этот миг Облонков все понял. Осознал, что, если я уйду, он остается один на один со своим сыном и с его вопросами. В эту секунду он понял, что может потерять сына навсегда, потому что тот перестанет верить отцу. И он крикнул мне в спину:

— Подожди!

Я повернулся к нему…