Сотвори себе мир

Абдуллаев Чингиз

Глава 8

 

Мы все сделали так, как я предлагал. Сначала сдали наши чемоданы в камеру хранения Кельнского вокзала и поехали в Дюссельдорф. Я был во многих городах Германии, но такого пышного и красивого города не видел. Особенно впечатляют улицы у канала или бульвара, я не знаю, как они это называют, но действительно красиво. А вот в ресторанах служат только русские девочки. В Германии такое ощущение, что вся страна состоит из наших девочек и турецких рабочих. Наших я сразу узнавал по лицам, по манере поведения, даже по разговору. Они ведь говорили друг с другом по-русски. Если турки, попавшие в Германию, или вьетнамцы, оставшиеся здесь после исчезновения ГДР, говорят даже друг с другом по-немецки, чтобы совершенствовать свои знания в языке, то нашим на это наплевать. Все равно говорили и будут говорить по-русски.

В индийском городе Агре, где находится знаменитый Тадж-Махал, весь город говорит… только по-русски. Это смешно, но это правда. Весь город в магазинах с русскими названиями — «Саша», «Маша», «Миша», «Лена» и так без конца. Хлынувшие после открытия «железного занавеса» советские туристы заставили-таки местных индийцев выучить такой сложный для них русский язык. И это в Индии!

Когда попал туда впервые, не поверил своим глазам, но надписи на русском были красноречивые любых слов. А Стамбул? В этом городе теперь все надписи на русском и польском языках. Ну, с поляками все ясно. Это у них в крови — заниматься торговлей, постоянно что-то выгадывать. А вот с нашими! Турки учат русский язык и как учат! Я уже не говорю о Кипре, Пакистане, Египте, Китае. Нужно было разрушить этот «занавес», чтобы мы хлынули по всему миру.

Из Дюссельдорфа мы вернулись в Кельн и ночью выехали в Париж. Я уже больше не пытаюсь к ней приставать. Неохота снова унижаться. Хотя, если честно, то очень хочется. Не понимаю, почему она себя так ведет. В конце концов можно быть и полюбезнее, я все-таки спас ей жизнь. И отвечаю за ее безопасность на этом чертовом Маврикии.

В Париж мы приехали рано утром. Ничего не хочу говорить о Париже. Про этот добавлять что-либо свое. Хотя утренний Париж мне не понравился. Какой-то туманный, словно Лондон, сонный, грязный, размытый. Может, потому, что и настроение у нас было не особенно хорошим.

Подполковник куда-то позвонила, и уже вскоре в одном небольшом кафе мы ждали связного. Он приехал туда, сильно опоздав. По-моему, он был из посольства и очень боялся, что его заметят французы и вышлют из страны. Он так боялся, что на нас даже стали обращать внимание. Представляю себе его состояние. В голодной, разоренной, уголовной России он будет чиновником на зарплату в пятьдесят долларов. То есть подыхать с голоду, не имея возможности кормить своих детей. А во Франции он живет на полторы тысячи долларов, дети сыты, обуты, ходят в чистую французскую школу, а жена не боится выходить на улицу, уверенная, что ее наверняка не изнасилуют и не прибьют где-нибудь в подъезде. Собственно, мне на это наплевать. Я не состою ни в одной партии и никогда не голосовал, да, видимо, никогда и не буду. У меня такая профессия, что лучше никогда не ходить на выборы, рискуя засветиться. Но положение в городе я знаю. Жены у меня, правда, нет, но есть постоянная подруга — Алена, у которой растет дочь, стервочка лет десяти. Вот от них я и узнаю последние новости. Хотя в Алене я хожу не так часто — когда просто хочу отдохнуть и поесть домашнего борща. Она не обижается, видимо, все понимает. А я очень люблю вот таких, все понимающих и молчаливых баб. Балаболка в нашем деле только навредит.

Нина рассказала связному, что у нас случилось в Германии. Он слушал молчал, судорожно кивая головой. Даже кофе пить не стал. Нина добавила, что будет ждать связи на Маврикии, и этот несчастный тип сразу вскочил. Даже не попрощался со мной, а, кивнув Нине, быстро убежал. У нас, видимо, совсем плохо стало с кадрами, если такого типа держат для связи с агентами. Мне пришлось идти за ним до посольства, проверять, не привел ли он за собой «хвост». От такого типа можно ожидать чего угодно.

Вернулся к подполковнику и сообщил ей, что все в порядке. Наш самолет вылетал вечером, и мы даже успели поехать в Лувр. Я в нем был один раз, зашел от нечего делать. Никогда не мог понять, чему так восторгаются эти туристы. Ну, сидит женщина и глупо улыбается. Ну и что? Причем некрасивая женщина. Маленький некрасивый рот, плоский лоб, неживые волосы, некрасивая фигура, это видно даже по портрету Моны Лизы. Но все равно весь мир словно сошел с ума. Вот и Миронова. Пришли мы в Лувр, и она стоит, смотрит на эту жабу.

А я смотрю на подполковника. Наконец не выдержал, спросил:

— Вам действительно нравится?

— А вам не нравится? — удивленно посмотрела она на меня.

— Не очень, — честно признался я, — и не только она.

— А кто еще?

— Многие. Эти картины только осколки прошлого. В них нет ничего. Ни уму, ни сердцу. Я больше люблю цветы на картинах. От них хоть поднимается настроение.

— Вы это серьезно? — спрашивает Миронова.

— Разумеется.

— Удивительно, — задумчиво сказала она, — вы такой хороший профессионал — и такой невежественный. Как это все сочетается в одном человеке?

Ну, что после этого мне оставалось делать?

— Спасибо, — говорю я, — за профессионала.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Она ничего больше не сказала, только отвернулась и пошла дальше. Обедали мы на бульваре Виктора Гюго, а через четыре часа уже проходили регистрацию в аэропорту Шарля де Голля. Регистрация прошла спокойно, наши документы сомнений не вызывали. И вскоре мы уже сидели в самолете, поднимающемся над Парижем, и темнокожая симпатичная стюардесса предлагала мне хороший коньяк и мартини.

В общем, эту вторую ночь мы тоже не очень отдыхали. Не знаю, как другие, но я не люблю спать в самолетах. Ни ровный гул моторов, ни большие кресла меня не убаюкивают. Может, потому, что я не люблю спать в компании посторонних людей. Это сильно действует на нервы. Когда ты знаешь, что можешь заснуть, а рядом вдруг окажется специалист по ликвидации профессионалов, как я. Хорошо еще, если он послан чужой спецслужбой. Обиднее, когда рядом другой специалист будет из моего ведомства. Только не говорите, что так не бывает. Убирают обычно своих. Они всегда гораздо опаснее чужих агентов, потому что знают собственные, а не чужие секреты. И если даже твое собственное руководство не захочет посылать специального агента-ликвидатора, то с удовольствием сдаст тебя чужой разведке. Чтобы тебя прикончили другие. Или еще изощреннее. Чтобы они тебя взяли, а ты бы молчал, изображая такого примерного героя. А потом получил бы за свой героизм двадцать лет тюрьмы и продолжал верить в тюрьме, что Москва делает все, чтобы тебя вытащить. Я не циник, я прагматик. И знаю, что говорю.

Поэтому в самолете, да и вообще в любом людном месте, я никогда не сплю. Дремлю часто, это бывает, но никогда не сплю. Вот и в этот раз я сидел в кресле, закрыв глаза. И слышал все, что происходит вокруг меня. По-моему, Миронова также не спала. Это как-то меня успокоило. Во всяком случае, ее просто так не возьмут. Это несколько облегчает мою заботу о сохранении ее тела. Так мне, во всяком случае, показалось.

Лучше бы этот связной из посольства посоветовал нам, где раздобыть хорошее оружие. Там, на Маврикии, мы будем беспомощны против любого, у кого в руках будет хотя бы рогатка. Правда, если этот любой сумеет воспользоваться своей рогаткой лучше, чем я владею своими руками. Ведь убить человека можно по-разному. Для этого совсем необязательно шумное огнестрельное оружие. Мы, «ликвидаторы», знаем это лучше других. Кроме того, у меня в запасе всегда есть несколько неплохих цирковых номеров, применив которые можно отправить на тот свет любого человека.

Честное слово, я не такой циник, как вам может показаться. Но просто это моя форма защиты. А что мне еще делать? Как выкручиваться из подобного идиотского положения, когда меня отправляют охранять агента без оружия и без снаряжения? А я ведь специалист. И если попробую вернуться один, без Мироновой, никто даже не вспомнит, что у меня не было оружия. Меня в лучшем случае просто уволят из органов за профнепригодность. А в худшем, ( хотя не знаю, — может, это даже лучше, чем просто гнить на пенсию) — меня просто уберут. Этот вариант более вероятен, так как я знаю слишком много неприятных подробностей, а после августа девяносто первого у пенсионеров КГБ появились вредные привычки писать свои мемуары, вспоминая разные тайные операции своего ведомства. Представляю, как бесится начальство, читая эти мемуары. К каждому пенсионеру своего человека не приставишь, каждое издательство не проконтролируешь. А после выхода книги в свет убирать автора уже поздно и глупо. Только создашь для его книги бесплатную рекламу. Поэтому гораздо выгоднее и дешевле убирать агента сразу после отставки, когда он только начинает диктовать первые главы своих воспоминаний.

Интересно, как будет работать Миронова? Неужели она получила подполковника в таком возрасте за особые заслуги? Или все-таки иногда ложилась в постель? Думаю, все сразу проясниться после нашего приезда на остров. Глупость и отсутствие опыта сразу видны. Их не скроешь, как ум. На то она и глупость.

Сели мы ранним утром, когда яркое солнце уже взошло над горизонтом. После кондиционированной прохлады самолета воздух на Маврикии показался мне чересчур влажным и тяжелым. Или это был просто резкий перепад давления. Я обратил внимание на свою «супругу». На ней перелет почти не сказался. Она выглядела уверенной и собранной леди. Причем знающей себе цену. Я вспомнил, что «де ла Мендоса» должен быть привычен к любой жаре, и даже попытаться улыбнуться. Таможенные и пограничные формальности отняли лишь несколько минут. Получив наши два чемодана, мы уже через полчаса ехали в отель, где нам были заказаны апартаменты. Судя по всему, господин Халлер будет ждать нас именно там.