Сказочные повести. Выпуск седьмой

Гайдар Аркадий Петрович

Сахарнов Святослав Владимирович

Каверин Вениамин Александрович

Пакулов Глеб Иосифович

Шаров Александр

Г. Пакулов

Сказка про девочку Лею, короля Граба и великана Добрушу

 

Государство, о котором пойдёт рассказ, занимало на земле места столько же, сколько занимает песочная площадка. Но в нём стояли настоящие, только совсем маленькие дома, размером с картонку из-под башмаков, и в них жил похожий на обыкновенных людей, правда, очень уж крошечный народ. Назывался он моликами, а их город-государство Малявкинбургом.

Молики были золотых дел мастера. Это ремесло передавалось из поколения в поколение, и оттого, что мастера каждый день подолгу глядели на жёлтый и яркий металл, глаза их обрели цвет такой же золотистый и весёлый.

Продавать свои поделки мастерам было некому, и они просто дарили их друг другу. Поэтому каждый молик каждый день получал красивый подарок. Материала им для ремесла хватало. Это обыкновенным людям, чтобы добыть несколько золотых крупинок, надо в специальную машину насыпать гору песка, промыть её водой… В общем, долгое и трудное дело, а молики просто подбирали золотинки у себя под ногами, потому что каждая золотинка для мастеров была размером в их кулачок, и они очень легко замечали их в песке, даже не надевая для этого очков.

С самого утра и до позднего вечера над городом стоял мелодичный звон. Каждый мастер сидел над маленькой наковальней и, названивая на ней серебряным молоточком, что-нибудь пел. Молики никогда не плакали, потому что их никто и ничто не огорчало. Они не знали, что такое слёзы, и были всегда веселы и беззаботны, а их глаза испускали светлые лучики, отчего по земле и стенам домов прыгали рыжие зайчики. Ласково и тепло грело мастеров солнце, а вокруг цветочных клумб катались на самобегающих золотых жуках их дети, такие же озорные и шумливые, как и всякие ребятишки.

Вот и теперь мастера были заняты тем, что из тонко расплющенных золотых пластинок делали крохотные башмаки. А занимались они этим вот почему: к самому искусному мастеру Лату наведался кузнечик. Надо заметить, что кузнечики были особенно дружны с моликами, так как в душе тоже считали себя мастерами-кузнецами. Так вот, зелёный кузнечик не припрыгал, как обычно, а пришёл, опираясь на костыли, связанные из тонких сухих былинок. Старый Лат вытащил из его ног занозы, тут же сел за наковальню и быстро выковал пару золотых башмаков. Кузнечик примерил их и, радостно треща крылышками, ускакал в густую траву, росшую вокруг города. Старый Лат созвал мастеров, посоветовался с ними, и было решено обуть всех своих друзей в красивую и удобную обувь. Старательно трудились молики и пели:

Молоточком — динь-динь-динь! Наковальня — дзинь-дзинь-дзинь! Чтобы прыгалось друзьям Без опаски по полям, Мы готовим башмаки Дзинь-блям!

К полудню в городе появлялся великан Добруша с огромной бочкой на широких плечах. Завидев его, мастера знали, что наступило время обедать, и спешили по своим домам.

В государстве моликов Добруша появился много лет назад. Откуда он пришёл, никто не знал. Сам он тоже ничего не мог вспомнить. Когда его нашли лежащим на окраине города, голова его была разбита, а рядом валялись железные пружинки, шестерёнки и всякие винтики, заменявшие великану мозг. Да, он оказался механическим этот великан, и тогда ещё не назывался Добрушей. Моликам стало жалко его, и они принялись за ремонт. Но если на пробитые места, а надо сказать, что сделан был этот великан из плотной и чёрной резины, они сумели наложить заплаты, то с пружинками и шестерёнками, выпавшими из головы, разобраться не смогли. Тогда мастера во главе с Латом сделали мозг великану по-своему — из золота, а заодно заменили и его резиновое сердце. Теперь все винтики и пружинки в голове резинового человека были чисто золотыми, и поэтому мысли у него стали тоже золотыми и чистыми, а в груди гудело благородное сердце, выкованное из благородного металла. Чтобы голова проветривалась, мастера оставили в ней небольшое отверстие. Оживший великан не ушёл от моликов. Но так как ни в один дом уместиться не смог, он стал жить за городом, а по утрам собирал с листьев росу в огромную бочку. Этой водой — самой прозрачной и самой вкусной — он снабжал всё государство, кроме этого, помогал моликам пахать землю, выращивать хлеб и всякие вкусные овощи. Скоро он построил новую мельницу, на которой молол муку, вырыл в центре города большую яму и устроил в ней бассейн. Много доброго делал для моликов великан, и за это они стали называть его Добрушей.

Вот и теперь Добруша появился на главной улице с бочкой на плече, и широкая улыбка растягивала его резиновое лицо. Он остановился у бассейна, опустил на землю свою ношу и громко запел:

Обещание своё В жизни не нарушу, Что моё, теперь — твоё! — Говорит Добруша.

Он пел, притопывая огромным сапогом, и его круглые щёки так и раздавались от удовольствия. А вокруг хлопали двери, распахивались окошки. Из них выглядывали смеющиеся молики, все как один одетые в белые куртки и такие же шаровары.

— Здравствуй, Добруша, — кричали они, кивая головами в жёлтых тюбетейках. — Добрый день, Добруша!

Великан открыл кран, и вода из бочки стала выливаться в бассейн, откуда по желобам разбегалась во все дома города.

Пока молики запасались водой, Добруша пошёл по улицам и стал до блеска начищать щёткой серебряные крыши. При этом он не переставая напевал:

Чтобы солнышко смотрелось В них, как в зеркала-а! В них, как в зеркала-а! Я их драю щёткой с мелом, Трала ла-ла-ла! Трала ла-ла-ла!

Покончив с крышами, Добруша принялся за улицы, и, когда вернулся к опустевшей бочке, город блестел чистотой. Великан поклонился моликам, которые махали ему из окошек и дверей белыми платочками, взял бочку под мышку и, напевая себе под нос, пошёл за город к лесу. Его голая и чёрная спина ещё долго маячила, пока не скрылась в густых зарослях.

И тут молики обратили внимание на то, что на краю бассейна сидит большая, ростом с них самих птица и пьёт воду. Птица была растрёпанная, без хвоста и опиралась на приделанную вместо одной ноги деревяшку. Молики никогда раньше не видели таких птиц, и эта замухрышка и растрёпа не испугала их. Они окружили гостью и с любопытством разглядывали. Между тем птица напилась, соскочила со стенки бассейна и, нахально расталкивая золотоглазых моликов, пошла по улицам. Шла она припадая на свою деревяшку и вела себя очень странно: чуть ли не в каждое окошко совала свой нос, говорила: «Ку-ку!» — и шла дальше. За ней толпой двигались радостноглазые мастера и весело обсуждали это непонятное явление.

Ну, как тут не догадаться, что птица, прилетевшая в город моликов, была не кто иной, как кукушонок. А прилетел он из страны угрюмых… Но лучше всё по порядку.

Мать-кукушка подбросила его в чужое гнездо, и едва он вылупился из яйца, стал выталкивать своих названых братьев вон из их родного дома на землю. Так поступают все кукушата. Но то ли сам кукушонок перестарался и вывалился первым, то ли братья-птенчики не захотели падать, пока не научились летать, но кукушонок брякнулся вниз с высокого куста и сломал ногу. Он лежал, глядя в небо, и уже злился на весь мир. Тут-то его и накрыли какой-то липкой сетью многоногие, с вытаращенными глазами пауки и с трудом сволокли в подземелье, в котором жили их повелители — грубы. Были грубы ростом со спичечный коробок, с большими, отвисшими носами. Они не переносили яркого света, а чтобы нечаянно не взглянуть на солнце, носили на горбушках котомочки, наполненные песком, которые их пригибали к земле, но которые они никогда не снимали, и казались горбатыми. Хмуро смотрели в землю грубы своими водянистыми глазами с чёрными, очень похожими на лягушачьи икринки зрачками.

Ко всему этому они никогда не улыбались, никогда в их подземелье не звучал смех, и грубы считали, что так и должно быть на свете. Друзей у них тоже не было, ни с кем они не ладили, кроме больших и чёрных пауков с белыми крестами на горбатых спинках. Пауки считали грубов тоже горбатыми и даже были уверены, что состоят с ними в родстве. Однако грубы так не считали, наоборот — обращались с пауками, как со слугами. По их приказу пауки-крестовики оплели своей паутиной все выходы и входы в подземное государство и зорко охраняли.

Грубы часто воевали. Перед каждым новым походом они посылали разведчиков. Для этого к ветке привязывали паутинку, а за другой её свободный конец прицеплялся маленький паучок. Дождавшись попутного ветра, грубы развязывали узел, и паутинка с разведчиком-паучком улетала. Назад возвращались не все, но кто возвращался — докладывал главному пауку Мохнобрюху о результатах разведки. Мохнобрюх спешил к королю грубов Грабу и сообщал ему новую весть. Если вести были хорошие, Граб всегда пририсовывал на туловище Мохнобрюху по белому кресту, и пришло время, когда Мохнобрюх из чёрного стал совсем белым. Главный паук очень гордился этим и хвастался перед другими пауками, уверяя их, что поседел от наград.

Но не только свои паучки-разведчики приносили Грабу нужные вести. Их невольно приносили и те, кто попадал в крепкие сети сторожевых пауков-крестовиков. А попадали в них и стрекозы, и бабочки, и кузнечики. Все они потом становились собственностью охраны и обыкновенно шли им в пищу.

Взглянув на необыкновенного пленника-кукушонка, Граб смекнул, что этот птенец ему пригодится, и приказал распутать его, накормить, а взамен сломанной ноги приделать новую.

Распутать и накормить кукушонка было делом недолгим, но сделать ногу… Угрюмые грубы не были мастерами, так как никогда и ничего не делали сами. Пищу им доставляли пленные муравьи, за которыми приглядывали специально приставленные для этого надсмотрщики-пауки, а воду из недалёкого ручья днём и ночью таскали мягкотелые улитки. Они выпазили из своих круглых домиков наружу, в домики наливали воду и волокли их по земле. Даже сладкий мёд для грубов собирали пленницы-пчёлы. Одевались грубы в одежды, склеенные из листьев, ноги обёртывали тоненькой берестой и наподобие лапоточков туго перевязывали травинками. На головах носили шляпы из цветков колокольчиков. Но эти колокольчики уже не вызванивали, как бывало прежде, когда росли на своих гибких стеблях. Прежде чем их превратить в шляпы, грубы вырывали молоточки-тычинки. И не потому, что они мешали колокольчикам держаться на головах, а за то, что уж очень весело названивали они. А этого грубы не любили.

Всё же после долгого спора они кое-как приделали кукушонку вместо ноги сучок-деревяшку. Когда он научился летать, Граб назначил его Главным королевским лазутчиком, и кукушонок стал усердно служить мрачным хозяевам. Теперь только он вылетал на разведки и за это получал от короля награды в виде живых пленников-муравьёв или провинившихся в чём-нибудь водовозок-улиток.

Однажды в сети к паукам-крестовикам попал светлячок. Странно, как он, светлячок, не разглядел растянутую на пути сеть-паутину, но позднее выяснилось: у него испортился фонарик, и он сослепу влетел в ловушку. Пауки-крестовики тут же потащили светлячка в подземелье к своему королю. Граб сидел на мышонке, который служил ему троном. По бокам короля стояли телохранители. В одной руке они держали по сучковатой дубинке, в другой, поднятой вверх, сжимали гнилушки. Холодный, зеленоватый свет гнилушек освещал сырые стены и хмурое, с растрёпанными на щеках волосами лицо самого Граба.

Мохнобрюх, перебирая тонкими ногами, протанцевал перед королём что-то замысловатое, понятное только им обоим, и Граб поднял костлявую руку.

— Получишь ещё один крест, — сказал он Главному пауку и уставился странными глазами-искринками на пленника.

— Я светлячок, — робко представился пленник. — Я хороший светлячок.

— Ты плохой светляк, раз летаешь с испорченным фонарём, — скривился Граб. — Говори, не видел ли ты где красивого и богатого города? Я хочу завязать с его жителями дружбу.

— Видел! — простодушно пискнул светлячок.

Граб даже подпрыгнул на мышонке.

— Где ты его видел? — закричал он, барабаня лаптями по впалым бокам мышонка. — Покажешь дорогу!

— Вчера… вечером, — начал светлячок, — я летал за трёхглавой горой…

— Знаю эту гору! — взвыл Граб. — Дальше что?

— Я летал и далеко впереди увидел много других светлячков, но это были не братья-светлячки. Это были… крыши. Они ярко блестели под луной. Передо мной оказался город, и я полетел по улице. Там в сухих домах сидят немного похожие на тебя… — светлячок замялся.

— Ваше величество-о! — в голос прокричали телохранители.

— Ваше величество, — охрипшим голосом повторил светлячок. — Они поют весёлые песни и звонко стучат серебряными молоточками по золотым пластинкам. У них ясные глаза и весёлые лица…

— Хватит! — перебил Граб и, обращаясь к телохранителям, приказал: — Исправить у него фонарь, и пусть служит у нас светильником. Свет от него холодный и приятный, как от гнилушки.

Король соскочил с шатающегося от усталости мышонка и стал бегать по пещере. Он даже не замечал, что одна травинка на ноге развязалась и берестяной лапоть свалился. Граб шлёпал босой ступнёй по мокрому полу, выкрикивал:

— У-у, ясные глаза! У-у, добрые лица! — Он остановился перед Главным пауком: — Ступай, Мохнобрюх, наверх и вышли в разведку кукушонка! Если всё, что наговорил этот испорченный фонарь, правда, я нарисую тебе ещё один… — Тут король задумался, потому что рисовать новый орден на пауке было негде. — Ладно, — решил он. — Я прямо из тебя самого сделаю крест и покрою золотом, которое мы завоюем.

Мохнобрюх тут же исполнил радостный танец и побежал выполнять приказание. Король пнул ногой мышонка, который успел свернуться на полу и уснуть.

— Подождём вестей от кукушонка, — проговорил Граб, снова усаживаясь на мышонка. — Будем воевать с ясноглазыми, у которых много золота и оттого весёлые лица. Я покажу им песни!

В это время Главный паук — Мохнобрюх — только что отправил в разведку кукушонка, а сам обходил дежурные посты пауков-крестовиков. Проверив, хорошо ли натянуты сети и не спят ли дежурные, Мохнобрюх заглянул в тюрьму, куда на ночь запирали пчёл-пленниц. Наработавшись за день, пчёлы лежали на дне ямы и не шевелились. Паук довольный пошёл дальше. В тюрьме для водовозов-улиток тоже всё было тихо. Улитки спали в своих хрупких домишках, но по лужицам на полу ямы было видно, что и во сне они горько плачут. И опять Главный паук остался доволен.

К тюрьме для сильных и огромных муравьёв Мохнобрюх подбирался осторожно. Он боялся этих чёрных рабов, челюсти которых могли бы легко отделить его голову от круглого брюха. И хотя муравьи были смирными, будто не сознавали своей силы, Мохнобрюх всякий раз трусил, глядя на них даже сквозь решётку. И теперь он не подошёл близко к яме, а остановился поодаль. Всё было тихо, и Главный паук повернул назад, но его кто-то осторожно окликнул. Он оглянулся и увидел мокрицу. Тяжело волоча своё вздутое серенькое тельце, эта капля воды на белых ножках, боязливо оглядываясь, подползла к Мохнобрюху.

— Хозяин! Хозяин! — закричала она шёпотом. — Мальчик-груб пробрался в тюрьму к муравьям и о чём-то шепчется с муравьём-великаном. У этого мальчика жалостливое сердце и добрые глаза. Он часто без страха смотрит на солнце. Это ужасно! И хотя у него длинный нос, он, я клянусь сыростью, совсем не похож на своего короля. И таких в нашем королевстве я заметила несколько. Это опасно!

Мокрица тайно подсматривала за всеми, кто жил в государстве грубов, и наушничала Мохнобрюху. За это Главный паук давал ей иногда обсосать крылышки попадающих в сети бабочек и мошек. Известие, которое сейчас мокрица принесла Мохнобрюху, было очень неприятным. Дело в том, что пауку уже доносили о появлении в государстве таких странных грубов-мальчишек, даже видели их смеющимися! А один дозорный паук-крестовик уверял, что однажды двое этих ненормальных отдубасили его палками и освободили из сети мотылька, которым дозорный паук собирался было позавтракать. Тогда Мохнобрюх не поверил, решив, что дозорный съел слишком много мёда, охмелел и всё это почудилось ему, но теперь…

Мохнобрюх не стал рисковать своей головой, не бросился ловить странного мальчишку. Он погладил волосатой лапой морщинистую спинку наушницы-мокрицы и побежал к своим паукам. Скоро целый отряд крестовиков ворвался в тюрьму к муравьям и связал мальчишку, а заодно и его друга муравья, самого сильного и большого среди пленников. Мальчика пауки оплели паутиной так, что получилась плотная белая куколка, и подвесили между ветками. «Тут он и умрёт. А я тем временем выловлю остальных», — решил Мохнобрюх и строго-настрого приказал крестовикам держать язык за зубами, потому что королю нельзя знать, что в его государстве под самым носом охраны выросли и живут непохожие на него грубы и, возможно, что-то затевают недоброе. Мохнобрюх очень боялся за свои кресты, и, чтобы мокрица не сболтнула кому-нибудь лишнего, он приказал замотать и её: Мокрицу замотали и подвесили рядом с куколкой мальчика, потому что ни сам Мохнобрюх, ни его подчинённые крестовики не осмелились съесть её, побрезговали, хотя ещё не ужинали и будут ли сегодня ужинать — не знали.

И снова всё затихло в государстве грубов. Только пленники-муравьи тихо перешёптывались и, сбившись в угол тюрьмы, с ужасом глядели на своего товарища-великана, до смерти избитого пауками-крестовиками. Он лежал неподвижно на земле со связанными лапками, и падающий сквозь решётку лунный свет отблёскивал на его глянцевом брюшке.

Вернувшись на другой день к вечеру, кукушонок подтвердил показание светлячка, и Граб приказал готовиться к походу. Первым делом грубы запаслись оружием — дубинками. Делали они их из колючих веток шиповника. Когда солнце ушло за горизонт и лиловые тени легли на землю, Граб построил свои войска.

Плечом к плечу стояли сгорбившиеся, с отвисшими носами солдаты королевской гвардии. Передний держал знамя, на котором был намалёван сам Граб. Отдельно стояла кавалерия. Это были восседающие на мышатах грубы. Сам король сидел перед войском на своём боевом скакуне — зелёной лягушке. Его окружали телохранители и пауки-крестовики с мотками паутин в лапах. И вот Граб махнул рукой, и войско двинулось. Впереди трусила мышиная кавалерия, за ней пылила лаптями королевская гвардия, за гвардией подпрыгивал на лягушке сам Граб в окружении свиты, а позади тащились навьюченные запасными дубинками и провизией для войска рабы-муравьи. Ни звука, ни скрипа, ни шороха. Ступая по фиолетовым теням, и само похожее на тень, войско грубов втянулось в лес и пропало. У подземелья осталась только охрана да старики-грубы. Они смотрели вслед войску и, чтобы не заплакать, держались за носы. Даже водовозы-улитки бросили свои домики-бочки и с любопытством щурили подслеповатые глазки.

Проводив войско, оставшиеся грубы-охранники заперли на ночь в тюрьму пчёл и улиток. Тюрьма муравьёв пустовала, только по-прежнему лежал в ней в самом углу великан-муравей. Грубы сняли с решётки замок, подняли муравья и вынесли наружу. Это и надо было муравью. Он ещё днём пришёл в себя, но выбраться сквозь решётку не мог. Теперь он был на свободе и знал, что делать.

— Оттащим его к реке и бросим в воду, — сказал один груб. — Что ему здесь дохлому лежать.

— Да ну его, мне лень, — ответил другой. — Полежит до утра, а там его отволокут улитки. Самим-то нам зачем трудиться.

Грубы постояли, помолчали и ушли. Тогда муравей изогнулся и перекусил ножные путы. Ещё днём из разговоров своих братьев муравей узнал, что войско грубов выступило в поход, что его друга — доброго грубика Гея — пауки замотали в куколку и подвесили. Великан-муравей поклялся спасти мальчика и уйти с ним прочь из страны злых грубов.

Как можно тише подобрался муравей к густому кусту и затаился. Ему были хорошо видны и подвешенные куколки, и два паука-крестовика, сидящие рядом на своих паутинах. Кто замотан во второй куколке, муравей не знал, но раз кого-то замотали — в ней тоже друг, решил он, и ему тоже нужно помочь.

Пауки-охранники не очень-то смотрели за куколками — то один, то другой куда-то надолго исчезали. Этим и воспользовался муравей. Не ожидавший нападения паук только ещё больше вытаращил глаза, когда перед ним оказался великан-муравей с разведёнными в стороны челюстями. Муравей щёлкнул ими, как ножницами, и голова паука, подскакивая на упругой паутиновой сетке, укатилась вниз на землю. Когда появился второй крестовик, то и его голова запрыгала за первой. Муравей подбежал к куколке, пощекотал усиками.

— Гей! — позвал он и, не дожидаясь ответа, вспорол челюстями плотный покров куколки. Края её отвернулись, как у одеяла, и муравей обрадовано потёр передними лапками. Перед ним лежал целёхонький грубик Гей. Мальчик несколько раз глубоко вздохнул свежего воздуха и открыл глаза.

— Подыши ещё и придёшь в себя, — сказал муравей. — Я освобожу ещё одного друга.

С этими словами он вспорол вторую куколку, и оттуда тотчас же вылезла мокрица. Увидев перед собой муравья, она ойкнула и шмыгнула было в сторону, но муравей схватил её челюстями поперёк туловища.

— Прорвёшь, я тоненькая! — запищала мокрица. — Караул!

Муравей поднёс её к Гею. Мальчик уже пришёл в себя окончательно и сидел, высунувшись по пояс из распоротой куколки.

— Ты мерзкая козявка, — сказал Гей. — По твоим сплетням убивали ни в чём неповинных улиток, пчёл и муравьёв. За это обязательно надо наказывать.

Муравей тут же разжал челюсти, и мокрица полетела вниз. Там она упала на что-то, должно быть, твёрдое, потому что раздался лёгкий хлопок и вверх к друзьям добрызнул фонтанчик воды.

— Так ей и надо, — сказал муравей. — Бежим! Я вижу, сюда идут с гнилушками в руках грубы.

— Как же так — бежать? — запротестовал Гей. — Надо вывести из подземелья моих друзей. Они тоже ненавидят Граба, они тоже хотят сбросить котомки. Это не мы, а король боится, как бы мы не разогнулись и не увидели солнца!

— За друзьями вернёмся, — зашептал муравей. — А пока надо бежать, если не хочешь погубить всех. За нами сейчас же будет погоня. Смотри, патруль уже рядом!..

Друзья ухватились за наклонно натянутую паутину и съехали по ней, как по канату. Скоро они шагали по тёмному лесу прочь от подземного государства Граба. Ветви деревьев были так густо переплетены над их головами, что лучистые звёзды только иногда мелькали в редких просветах.

Перелезая через прутики или пробегая по ним, друзья шли всю ночь, и утро застало их на ровной песчаной долине. Вдалеке поблёскивала река, яркое всходило солнце, а прохладный ветерок обдувал и прогонял усталость. Тогда друзья переглянулись и без слов поняли друг друга. Куда они идут и куда придут — они пока не знали, но всё же дружно тронулись дальше и запели песенку, тут же сочиняя к ней такие слова:

Мы идём, куда глаза… Мы идём, куда глаза… Мы — туда, куда глаза глядят! Где друг другу не грозят, Где друг друга не едят! Мы идём, куда глаза глядят!..

В городе-государстве моликов всё было по-прежнему. Так же названивали молоточки, и мастера в белых куртках неутомимо трудились от зари до зари.

Старый Лат, склонившись над своей наковальней, доделывал последний башмак, а рядом с ним у окошка сидела его внучка Лея. На её всегда весёлом личике сияли такие лучистые глаза, что всякому, кто смотрел на девочку, они казались двумя золотыми солнышками, и он жмурился от их света.

Лея ткала серебряную пряжу и разговаривала с кузнечиком, который прыгал по комнате в одном башмаке и с нетерпением поглядывал на мастера. Иногда кузнечик начинал трещать крылышками и весело отплясывать. Это смешило Лею, и она смеялась так звонко, что казалось — из окошка на каменное крылечко сыплются шарики-хрусталики. Проходящие мимо дома молики останавливались, бросали в окошко цветы и, улыбаясь, шли дальше.

Скоро Лея убрала прялку, причесала перед зеркалом волосы и пошла к подружке. Сегодня они договорились подняться на каланчу и оттуда смотреть на закат солнца.

Каланчу эту построили для того, чтобы наблюдать — не вспыхнет ли где в городе пожар. Поэтому на самом её верху, в стеклянном фонаре, всегда кто-нибудь дежурил. Когда Лея поднялась по винтовой лестнице в фонарь, там её встретил старичок-молик и очень обрадовался.

— Заходи, заходи! — сказал он. — Подружка твоя ещё не приходила, но обязательно придёт. Сегодня будет замечательный закат. На небе ни облачка!

— Ты, дедушка, иди, я понаблюдаю, — ответила Лея. — А там кто-нибудь придёт ещё.

Старичок подал ей корзинку сочных и сладких ягод и спустился вниз.

Девочка подошла к одному окошку, к другому, потом села на скамеечку и стала смотреть на совсем низкое солнце.

Ни Лея, ни кто другой из моликов не знали, какая беда надвигается на их город. А к нему уже подлетел кукушонок, и на спине его, вцепившись в перья всеми волосатыми лапами, сидел паук Мохнобрюх, с надетым на шею огромным мотком липкой паутины.

Лея не сразу поняла, что произошло: солнце ещё висело над горизонтом и в его красных лучах пламенели крыши и окна города, да и в самой башне было полно света, как вдруг набежала тень.

Девочка поднялась на ноги и увидела ту самую птицу на ноге-деревяшке, которая за день до этого впервые появилась у городского бассейна. Теперь птица сидела, вцепившись одной лапой в подоконник, а с её спины переползал на фонарь каланчи пучеглазый, весь разрисованный крестами паук. Он всеми лапами прицепился к стенке и стал обегать кругом фонаря, волоча за собой толстую нить паутины. Лея даже не успела удивиться, как паук несколько раз обежал по фонарю башни и наполовину — нитка за ниткой — оплёл его. Тогда девочка опустила вниз стеклянную раму, подпрыгнула, ухватилась руками за край липкой стенки из паутины и подтянулась к оставшемуся просвету. Она хотела спросить у птицы — зачем они залепливают окна, но в этот момент по фонарю снова пробежал паук и липкая паутина приклеила её руки к нижнему ряду паучьей стенки. Не прошло и минуты, как Мохнобрюх полностью залепил стеклянный фонарь, и Лея осталась стоять на носках, с поднятыми вверх и крепко прихваченными руками.

Сделав своё дело, Мохнобрюх спустился на крышу соседнего дома и затаился за печной трубой. Он был доволен своей работой. Теперь никто из моликов не увидит подступающее к городу войско, а улетевший к королю кукушонок расскажет о его подвиге. Мохнобрюху очень, очень понравилось обещание Граба — сделать его самого крестом и позолотить. Он уже представлял себя таким и радовался.

Никто из моликов не обратил внимания на каланчу. Серебристая паутина блестела под косыми лучами солнца, и всем казалось, что это сверкает стеклянный фонарь. Поэтому никто не пришёл и не увидел, в чём дело, и поэтому войско Граба сумело незаметно подойти к городу и окружило его.

Король только что выслушал донесение кукушонка, похвалил его и теперь ждал, когда солнце упадёт за горизонт.

Только под покровом темноты совершали свои набеги мрачные грубы. Так они захватили уснувший пчелиный рой с королевой-маткой, так же завоевали город-муравейник и многих оставшихся в живых муравьёв взяли в плен. Теперь настал черёд моликов.

Но тут из леса с бочкой на плечах появился Добруша. Он оказался как раз позади грубов, сидящих на мышатах. Великан даже присвистнул от удивления, а грубы повернулись на свист, да так и застыли с поднятыми вверх дубинками. Чёрный великан в синих шароварах и огромных сапогах так напугал их, что они онемели. А Добруша стоял, глядя на них, и улыбался. Ведь он был добрым и простодушно считал всё живое на земле своими друзьями.

— Хотите вкусной воды, — спросил Добруша. — Пожалуйста! — Он свободной рукой похлопал по бочке. — Тут её много.

Но грубы не могли выговорить ни слова. Даже сам король Граб от страха так сдавил ногами бока своей лягушке, что та не дышала, а только широко разевала рот и выпучивала глаза. Тогда весельчак Добруша захохотал.

— Ну, может, мышки хотят? — сквозь смех спросил он. — Да не бойтесь меня, я не мяу-у!

Только он произнёс «мяу», как случилось такое, чего Добруша не ожидал и совсем не хотел. Мыши в ужасе завизжали и так шарахнулись по сторонам, что всадники-грубы шлёпнулись на землю, а вскочив на ноги, бросились вслед за мышами к лесу. Впереди всех подпрыгивал на зелёной лягушке король Граб, и длинные волосы с его щёк относило ветром.

Добруша почесал затылок, пожал плечом, потом нагнулся и поднял с земли дубинку. Великан долго смотрел на её острые шипы, пока улыбка не сошла с его лица. Он выронил дубинку и со всех ног бросился к городу. Бух-бух! — бухали о землю сапоги, стук-стук! — подпрыгивала на плече огромная бочка. Добруша вбежал на окраину и помчался по главной улице.

— Беда, беда-а! — кричал он, пробегая мимо пожарной каланчи.

Добруша не заметил и не почувствовал, как с соседнего с каланчей дома метнулась серая тень и кто-то прыгнул ему на голову.

Конечно, это был Мохнобрюх. Сразу, как только он увидел бегущего по улице великана, догадался что это значит. Не раздумывая долго, Мохнобрюх отломил от печной трубы кирпич, прыгнул и вцепился в курчавые волосы Добруши. Он ещё не знал, что будет делать с кирпичом, но вдруг увидел то самое отверстие, которое мастера-молики оставили для проветривания головы великана. Паук нырнул внутрь и увидел сложный механизм. Уж кто-кто, а Мохнобрюх знал, что голова — самое уязвимое место, и тут же сунул кирпич между зубьями шестерёнок.

Добруша подбегал к моликам, ожидающим его у бассейна, как вдруг резкая боль в голове остановила его. Разве он знал, что зубья шестерёнок ударились о кирпич и весь механизм, с маху, начал вращаться в обратную сторону. Мрачные мысли закрутились в голове великана, злым стало его лицо.

— Воды захотели? — прохрипел он, глядя сверху вниз на моликов. — Вот вам вода!

С этими словами великан поднял над головой бочку и грохнул о землю.

Бочка с треском распалась, и вытекшая на землю вода залила площадь. Никогда раньше не знавшие страха, молики попятились, спрятались в дома и захлопнули ставни. Многих подхватили потоки воды и понесли вдоль улиц. А великан продолжал бушевать. Он набирал полные пригоршни пыли и швырял на крыши, он ударял ногой по лужам, и грязные росплески окатывали стены белых домов и голубые окна.

Слыша яростные крики Добруши, молики недоумевали: «Что с ним?». И только старый Лат, который сам конструировал мозг великану, догадался, что механизм почему-то начал крутиться наоборот, а значит, и Добруша всё стал делать наоборот. Ведь обратная сторона добра — зло. Это тоже только теперь понял мастер.

Когда первая вспышка ярости прошла, Добруша огляделся, зачем-то понюхал испачканные ладони, потом упёр руку в бок и закричал:

Эй, население-народ! Я злой, я страшный Ашурбод!

При этом он так ударял кулаком по голой резиновой груди, что кулак отскакивал от неё, как мяч. Молики в своих домах впервые затрепетали, а старый Лат прошептал:

— Ну-да, ну-да… Ашурбод — это Добруша наоборот. Ах, какой несовершенный мозг придумал ему я.

Он покачал седой головой, на макушке которой держалась расшитая руками Леи круглая шапочка. Лат поднял было руку, чтобы потрогать её, но на ладонь ему что-то капнуло, и он с удивлением вгляделся в светлую капельку. И опять мудрый Лат догадался, что это такое, и снова горестно проговорил:

— Да, да. И этому теперь научатся добрые молики. Это слёзы. Я их видел на глазах кузнечика, у которого была поранена ножка. Да, да. Это та самая вода, вода боли и страха.

Но даже старому и мудрому Дату не дано было предугадать, какие ещё беды придётся испытать его народу.

Только глубоко в лесу удалось Грабу собрать свою кавалерию. Но теперь это были не всадники, а пехотинцы. Напуганные Добрушей мышата так попрятались в лесу, что отыскать их грубы не смогли. Тогда Граб построил своих вояк в колонну и снова повёл к городу. Тут на опушке леса короля нашёл кукушонок и что-то прокричал на ухо.

— С великаном случилось невероятное, и он громит ясноглазых? — переспросил Граб. — Так воспользуемся этим!

Колотя дубинкой по бокам еле живой лягушки, король поскакал вперёд, а следом спотыкаясь и падая, мрачной толпой бежали уставшие грубы.

Снова увидев своего короля, отряд пауков-крестовиков подпрыгнул от радости и бросился на штурм города. Они кидали свои липкие петли на моликов, валили их на землю, натягивали поперёк улиц незаметные паутинки, за которые запинались и падали друг на друга отступающие от грубов безоружные мастера. В общем, действовали пауки, как диверсанты в тылу, и сеяли панику среди и без того напуганных моликов.

Видя, как грубы вяжут мастеров, бьют дубинками стёкла и топчут клумбы, Добруша, назвавший себя Ашурбодом, похохатывал. Очень скоро грубы завладели городом. Молики были связаны, и их согнали на главную площадь у бассейна. Нет, теперь в нём была совсем не та прежняя чистая вода: в бассейне жирно отблёскивала мутная жижа, по которой плавал всевозможный мусор, поломанные стулья и шапочки мастеров.

Грустной была толпа моликов. Они молча смотрели на свой разгромленный город, и ни единого лучика не сияло в их потухших глазах. А вокруг продолжался разбой и грабёж. Грубы выбрасывали из окон и дверей имущество прежних хозяев, вспарывали перины и из них клубами летел тополиный пух. Они напяливали на себя белые курточки мастеров, а так как котомки-горбы мешали застегнуться на пуговицы, грубы разрезали на спинах прорехи. Многие щеголяли в золотых башмаках. И на весь этот разбой с неба спокойно смотрела холодная луна. Только звёзды, будто жалея моликов, слёзно мигали и вздрагивали.

Мало-помалу шум в городе утих, и только где-то на самой окраине слышались слабые крики и треск. Это, отступая к лесу, вели бой с пауками и королевской гвардией грубов кузнечики, которые задержались в городе дотемна, ожидая когда мастера доделают им последние башмаки.

Граб прошлёпал на своей лягушке по завоёванному городу и, осмотрев его, усмехнулся. Он уже установил связь с Ашурбодом через кукушонка, и великан выполнял всё, что ему приказывала странная птица на ноге-деревяшке.

К полуночи Ашурбод приволок из леса четыре огромных столба и вкопал их по краям города. Пауки-крестовики от столба к столбу протянули свои паутины и скоро сплели над городом прочную сеть. Ашурбод таскал охапками хворост и укладывал его поверх паутины. Получилась крыша. Но этого Грабу показалось недостаточно, и он отдал команду обмазать её, а заодно и все четыре стены глиной.

Когда выглянуло солнце, то города-государства моликов не было. Не пламенели как прежде стёкла, не сверкали крыши. Вместо этого на месте весёлого города возвышалась безобразная и грязная коробка, а у оставленного в стене единственного входа стояли с дубинками хмурые грубы. Согнувшись, они глядели под ноги и что-то шептали. Из распоротых на спинах курточек торчали их котомки-горбы.

Солнце осветило и Ашурбода. Наработавшись за ночь, он сидел, привалившись спиной к стене замурованного им города, и солнечные блики играли на круглых щеках. Зло опущенные вниз углы губ вздрагивали. Он спокойно похрапывал. В отдушине его головы сидел, спустив вниз волосатые ноги, паук Мохнобрюх и не спеша обгладывал лапку кузнечика.

А что же сталось с Леей?

Она по-прежнему стояла с поднятыми вверх и приклеенными руками, одна в глухом фонаре каланчи. Но всё так же — двумя яркими солнышками — сияли её глаза, и поэтому в фонаре было полным-полно золотистого света. Девочка поглядывала на корзинку с ягодами, даже пыталась поддеть её ножкой — так ей хотелось есть. Лея не понимала, что же произошло, почему не пришла подружка, и всё ждала, когда же паук снимет с фонаря свои верёвки и освободит её. Но прошёл день…

А в это время мастера сидели вокруг бассейна. Руки их были связаны за спиной, и, чтобы напиться, приходилось вставать на колени и, перегнувшись через стенку бассейна, пить противную воду. Уйти они никуда не могли. Их охраняли молчаливые грубы, и мастера печально сидели в полной темноте. Если в первый день глаза их кое-что различали в темноте, то теперь от горя свет в них окончательно померк.

Старый Лат был тут же. Где Лея, он не знал, и это терзало его сердце.

Лицо мастера посерело и совсем сморщилось, седые волосы растрепались и торчали во все стороны. Впрочем, этого никто не видел, кроме грубов, которым было всё равно.

— Нам никогда больше не увидеть солнышка, — сказал кто-то, сидящий рядом с Латом. — Если бы мне разок глянуть на солнце, я бы стал сильным и не боялся бы грубов-разбойников.

И старый Лат ответил:

— Да, да. Нельзя жить беспечно, если рядом с добром уживается зло, если сильные обижают слабых. Надо уметь постоять за себя.

— Ах, мне бы только взглянуть на солнце! — повторил тот же молодой и тоскливый голос и замолк, потому что знал, что сейчас с голубого неба вовсю светит ласковое солнце, но ни один луч не может проникнуть сюда, под сырую крышу.

Слышавшие этот разговор молики тяжело вздохнули и впервые заплакали.

Гей с другом муравьём вышел из леса и увидел впереди себя большую грязную коробку, возле которой бегал чёрный великан и кого-то яростно топтал сапогами. Друзья спрятались за дерево. Скоро они разглядели, как из-под самых подошв великана выпрыгивают кузнечики и прячутся в траву. Один из них шлёпнулся рядом с Геем и от неожиданности вскрикнул.

— Не бойся, — сказал Гей. — Что это за страна? Почему этот большой и чёрный топчет вас, маленьких?

И кузнечик рассказал Гею и муравью всё, что знал. Долго сидел мальчик с опущенной головой, пока муравей не пощекотал его усиками и сказал:

— Ты не должен так переживать за дела грубов. Ты совсем не похож на них, ты другой. Вставай и пойдём отсюда. Есть же на свете другие, спокойные места.

— Нет, друг мураш. — Гей покачал головой. — Разве тебе не жалко добрых и доверчивых моликов? Не жалко старого мастера Лата?

— Его внучку, девочку Лею, замуровали в высокой башне, я видел! — протрещал кузнечик. — Она была так добра ко мне! Я танцевал, а она так смеялась!

Муравей подумал, погладил лапками свою большую голову, потом заговорил:

— Мне стыдно за свои слова, Гей. Разве с такими челюстями боятся врагов? С ними надо драться везде, где они есть. Вот что я придумал…

— Ты самый смелый среди муравьёв, — сказал Гей и ласково поглядел на друга. — Говори, что ты придумал.

— Сделай себе котомочку, — а меня нагрузи дубинками, — посоветовал муравей. — Разве я плохо сказал?

Гей обхватил руками его шею.

— Ты настоящий друг мне и им, — он показал на замурованный город. — Ты хорошо сказал, Мураш, а ещё лучше придумал.

Муравей покраснел от похвалы, но тут же снова стал серьёзным и чёрным.

— Мы кузнечики, — вдруг протрещал кузнечик. — Мы хорошие кузнецы и разведчики! Мы здорово дрались с пауками и злыми горбунами, но у нас не было оружия. Теперь мы накуем много острых пик!

— Так и скажи своим братьям, — попросил Гей. — Пусть быстро и весело куют пики, а сам возвращайся.

Кузнечик постучал о землю ногами, на которых не хватало одного башмака, оттолкнулся и упрыгнул.

Вот какую картину можно было видеть некоторое время спустя: по дороге к оставленному в стене входу тащился тяжело нагруженный дубинками огромный муравей. Подгонял его прутиком сгорбленный груб. Часовые стояли опершись на свои дубинки и, казалось, спали. Ашурбод заляпанной в глине рукой подмазывал крышу.

Муравей и погонщик беспрепятственно вошли в город, причём, как только они очутились в темноте, груб-погонщик ухватился за лапку муравья.

— Быстрее сюда! — проговорил он. — Надо сбросить дубинки, а то они задавят нашего друга.

В пустом доме Гей снял котомку, потом быстро разгрузил муравья. Под дубинками оказался кузнечик. Он немножко попрыгал и сказал:

— Размял косточки. Теперь я готов.

— Тише, — шепнул муравей. — Ти-ше.

Друзья переждали, пока мимо окон пройдёт патруль грубов, и выскользнули на улицу.

Мастера удивлённо смотрели на приближающиеся к ним огоньки. Оказалось, что это светились гнилушки в руках грубов. Они расставили гнилушки вокруг бассейна и холодный голубоватый свет тускло осветил сидящих на земле моликов. К ним на своей лягушке подъехал Граб и долго молча разглядывал пленников.

— Слушайте, доброглазые, — мрачно заговорил он. — Мне докладывали, что вы хорошие мастера. Я придумал для вас работу. Эй, сюда!

Граб махнул рукой, и тотчас, сгибаясь под тяжестью мешков, вперёд выдвинулись муравьи-рабы. Они вытряхнули на землю кучу золотых и серебряных изделий, сработанных раньше моликами.

— Переделайте всё это в одну длинную и прочную цепь, — приказал Граб.

— Пусть каждый потом намотает её на шею другому и намертво заклепает. Никогда, слышите, никогда! ни один из вас не снимет её. — Король скривил губы. — Вы были очень дружны, так пусть же золотая цепь будет связывать вас до смерти. Потом я возьму её в свою казну. Вы не рады?.. Эй, стража, дайте им инструмент.

Грубы поставили перед каждым мастером по наковальне, развязали руки и всунули в них молотки. Но молики не двигались. Тогда горбуны замахали дубинками, и то там, то тут начали несмело вызванивать наковальни. И вот каждый мастер сковал по одному звену, соединил его с соседским, и единая цепь была готова. Отблёскивая, она лежала на земле вокруг бассейна и, казалось, душила его.

— Одной мало, — решил Граб. — Куйте ещё!

И снова застучали молоточки. Нет, не весело они стучали. Но вдруг головы всех, и мастеров и грубов, повернулись к бассейну. Там, на кирпичной стенке, появился освещённый светом гнилушек кузнечик. Встав на задние ножки, на которых не хватало одного башмака, кузнечик начал чётко пристукивать ими по кирпичной кладке:

Чик-чики, Чик-чики, Чик-чики, Чи! Близок конец Непроглядной ночи. Сразу, как солнышка Брызнут лучи, — Дружно! К оружию! Чик-чики, Чи!

Пришедшие в себя от дерзкой выходки кузнечика, грубы бросились ловить его. Но смелый плясун на глазах изумлённых моликов столкнул одного захватчика в воду и был таков. Граб тут же послал в погоню за кузнечиком целый отряд пауков-крестовиков и взвод королевских гвардейцев.

— Обшарить каждый дом, каждый чердак! — кричал он. — Проверить все подвалы и пожарную каланчу! Позвать ко мне кукушонка!

Из темноты приковылял кукушонок, поклонился.

— Передай мой приказ Ашурбоду. Пусть вытопчет до чёрной земли всю траву вокруг города! — распорядился Граб. — Никто не смеет приблизиться к моим владениям незамеченным.

Кукушонок снова поклонился и отступил в темноту. Граб остался сидеть у бассейна на своей лягушке, которая печально смотрела в такую желанную для неё, такую заплесневевшую воду.

Как только стража успокоилась и встала на свои места, молики снова застучали молоточками. Но никто не видел, как низко склонившись над наковальней, старый Лат куёт короткий и острый серебряный меч. Когда меч был готов, мастер тайно передал его тому самому молику, который хотел хоть один ещё раз взглянуть на солнце.

— Бери, — прошептал Лат. — Я уже стар, чтобы учиться воевать, и силы в руках не то что у тебя. Бери и передай всем мои слова: пусть медленно куются цепи, а быстро мечи. Кузнечик принёс нам добрую весть. Пусть мастера спешат.

Гей с муравьём проникли в пожарную каланчу и теперь осторожно поднимались вверх по винтовой лестнице, пока мальчик не упёрся головой в потолок.

— Должна быть дверь, — прошептал он, щупая руками. — Вот и кольцо.

Он повернул кольцо и поднял крышку люка. В глаза больно ударил яркий свет, и Гей заслонился рукой.

— Пролазь, — подталкивал сзади муравей. — Внизу какая-то возня!

Глаза Гея немножко освоились со светом, и он увидел стоящую у стены девочку. Мальчик быстро пролез в люк и подбежал к ней. Лея удивлённо смотрела на незнакомца и на большого чёрного муравья. Она так ослабла, что почти висела на приклеенных руках, но глаза её по-прежнему сияли, и золотистый свет наполнял фонарь каланчи.

Муравей тут же влез на стену, и орудуя челюстями, освободил руки девочки. Лея опустилась на пол. Онемевшие руки не шевелились, и она, сидя спиной к стене, устало улыбалась своим спасителям.

В этот момент снизу кто-то постучал. Муравей подбежал к люку, грозно развёл челюсти.

— Братья, это я! — донёсся голос кузнечика. — К вам подбирались два паука, но теперь их нет.

Гей поднял крышку, и кузнечик впрыгнул в фонарь. Он сразу же кинулся к Лее, огладил лапками её похудевшее лицо.

— Чики, — проговорила девочка. — Милый Чики-чик.

Кузнечик прыгнул к корзинке, ухватил одну ягоду и подал Лее.

— Это лесная клубника, — затрещал он. — Ешь и снова станешь весёлой.

Гей только теперь догадался подать девочке корзинку. Пока Лея занималась ягодами, друзья посовещались и проводили кузнечика. Он должен был ворваться в город с отрядом своих братьев через оставленную грубами отдушину. Уже прыгая вниз по лестнице, кузнечик крикнул:

— Горбуны ищут меня. Будьте на чики-чеку!

Гей опустил люк на место, встал на него.

— Девочка Лея, — сказал он. — Ты сейчас закроешь глаза и откроешь их, когда я скажу.

— Зачем? — улыбаясь, спросила Лея. — Станет темно. — Она подумала. — Но если вам так надо.

Она закрыла глаза, и в фонаре сразу стало темно, как под одеялом. Муравей быстро вырезал залепившую окно паутину, вылез наружу и принялся за работу. Гей стоял в люке и слышал, как по лестнице кто-то осторожно поднимается вверх.

— Мураш! — окликнул он друга. — Быстрее освобождай фонарь.

Снизу стали приподнимать крышку люка, но она, придавленная Геем, не поддалась. Тогда снизу чем-то ударили. От стука у Леи дрогнули веки, и яркий сноп света на секунду блеснул в башне.

А снизу уже колотили вовсю, и злые голоса грубов гулом наполнили башню. Им удалось приподнять крышку и просунуть в щель дубинку, но Гей подпрыгнул, и крышка снова захлопнулась. Гей присел и взял в руки дубинку. Снова приподнялась крышка, и он понял — лезут в щель и их много. Грубы тяжело сопели и ругались.

Гей поднял дубинку и с силой опустил её на головы грубов.

Раздался вопль, и вслед за ним крышка люка хлопнула и плотно легла на своё место. А по винтовой лестнице кто-то из грубов катился вниз и не переставая орал.

— Всё готово! — доложил муравей. — Фонарь свободен. Продержись здесь совсем немного. Скоро придёт подмога.

С этими словами муравей сбежал вниз по стене каланчи и со всех ног бросился к выходу из города.

Лея сидела на полу, крепко зажмурив глаза, и вздрагивала от стука грубов. Девочка смутно догадывалась, что произошло что-то плохое, и сердце её замирало от страха. Ей захотелось поскорее домой к дедушке Лату, но она помнила наказ мальчика и не вставала с места.

Между тем грубы всё время пытались откинуть крышку люка и ворваться в башню. Гей отбивал их атаки одну за другой. И вот подошло время, когда он сказал:

— Теперь открой глаза и подойди к тому окошку, которое смотрит на площадь. Скорее!.. Ты разве не слышишь?

— Я уже открыла, — печально отозвалась из темноты Лея, и Гей уловил в её голосе слёзы.

— Не смей плакать! — закричал он, подпрыгивая на люке, который снова начали приподнимать грубы.

— А что такое — плакать? — спросила Лея.

Она встала на ноги и, вытянув руки, пошла на голос Гея.

— Ты где, мальчик?

Гей взял её за руки и втащил к себе на крышку люка. Теперь ломившимся грубам стало совсем тяжело поднимать её, и они о чём-то заспорили. Гей держал девочку за руку и недоумевал — куда же делся свет её глаз. В темноте еле-еле мерцали какие-то жёлтые точки, и мальчик всё понял: слёзы застилали свет. И ещё он увидел, как светлые капельки падали на пол и там ярко разбивались и гасли.

— Лея! — крикнул Гей. — Слёзы воруют свет! Ты должна сейчас же засмеяться, слышишь?

— Но мне совсем не весело, — ответила девочка. — У меня даже сердце стало тихим-тихим. Я не хочу больше оставаться в этой башне.

Мальчик прижал её голову к груди и заговорил:

— Я тоже не хочу оставаться в этой башне, но в городе темно, потому что в него пришла беда. Вытри слёзы, улыбнись и выгляни в окно. Ты увидишь дедушку Лата. Он сидит на площади у бассейна и ждёт.

— Беда, это пауки? — переспросила Лея. — Я теперь всё знаю и выгляну!

Она спрыгнула с люка, и Гей заметил, как темнота стала рассеиваться.

Он отчётливо видел корзинку, оконные переплёты фонаря башни и Лею. Свет, ещё не совсем прежний, но сиял в глазах девочки. Горбуны тут же начали приподнимать крышку, и Гей запрыгал на ней.

— Ты танцуешь, как Чики-Чик! — Лея улыбнулась, и глаза её ярко засияли.

Золотистый свет наполнил фонарь, и темнота отхлынула от башни. Девочка встала на корзинку, высунулась в окно.

— Дедушка-а! — закричала она. — Я здесь!

Но тут в окно заглянул пучеглазый паук-крестовик, за ним другой, третий…

Как только из фонаря каланчи ударил сноп света и осветил площадь, бассейн, сидящих на земле мастеров и охраняющих их грубов, мудрый Лат поднялся. Грозен был вид старого мастера. Седые волосы из-под шапочки торчали в разные стороны, сквозь прорванную куртку виднелось исхудалое тело.

— Мо-олики! — загремел над площадью его голос. — Станьте смелыми и беспощадными! Над нами — солнце, перед нами — враг!

Молики вскочили на ноги и, потрясая сверкающими мечами, бросились на ослепших от яркого света грубов. Они быстро расправились с охраной и чуть было не добрались до самого Граба. Но перепуганная лягушка так понесла его прочь, что догнать его было невозможно. Воодушевлённые молики потеснили растерявшихся захватчиков. Треск, крики и топот стоял над площадью. Уже дрогнули грубы и бросились вон из города, но подоспела королевская гвардия и отряды пауков-крестовиков. Они яростно набросились на мастеров и стали отбивать их назад к бассейну. А из фонаря пожарной каланчи ярко струился свет, и, глядя на него, молики дрались смело.

А что в это время делал муравей?

Он незаметно прошмыгнул мимо часовых, охраняющих город, и теперь карабкался вверх по спине Ашурбода, который вытаптывал огромными сапогами зелёную траву. Муравей, ещё когда входил в город, заметил в отверстии головы великана своего врага Мохнобрюха и решил расправиться с ним. Он добрался до отверстия и заглянул внутрь. Мохнобрюх спокойно лежал на спине и, поглаживая брюхо, наблюдал за вращающимися шестерёнками.

— Ну, берегись, главный палач! — крикнул муравей и прыгнул на паука.

Сцепившись, они стали кататься вокруг механизма. Мохнобрюх был очень силён и изворотлив, и, когда у муравья отломилась одна челюсть, он совсем насел на него.

— Раб! — шипел Мохнобрюх. — Я съем тебя!

Но муравей изловчился и из последних сил ударил его ногами в круглое брюхо. От удара Мохнобрюх попятился, запнулся и опрокинулся под шестерёнки.

И как тогда, когда Мохнобрюх сунул кирпич под зубья шестерёнок и механизм начал вращаться в обратную сторону, так и теперь, ударившись зубьями о Мохнобрюха, шестерёнки закрутились в своём прежнем направлении. Как только это произошло, Ашурбод затряс головой и с испугом уставился на закрывшую город коробку. Потом перепачканными в глине руками так сдавил лицо, что по щекам поползли чёрные слёзы.

— Что я наделал? — выкрикнул он и огромным сапогом пробил в стене дыру.

Ещё не успела осесть пыль, как в пролом устремились стройные ряды кузнечиков с пиками в передних лапах. Впереди всех подпрыгивал в одном башмаке Чики-Чик и громко стучал в барабан. Муравей сбежал вниз и присоединился к ним.

Увидев подмогу, молики воспрянули духом и с двух сторон ударили по грубам. Ах, как заметались в кольце вислоносые захватчики! Они бросились спасаться в дома и подвалы, но их всюду доставали острые пики кузнечиков и светлые мечи мастеров. Сам Граб на своей лягушке не ускакал далеко. Лягушка прыгнула в бочку с позеленевшей водой и увлекла за собой Граба. От короля горбунов остался плавать на поверхности только завядший колокольчиковый колпак, вокруг которого всплывали и лопались грязные пузыри.

Увидя гибель короля, грубы начали отступать в другой угол, куда не доходил свет из каланчи и где было темно и сыро. Когда шум сражения отдалился, из бочки вынырнул Граб. Отфыркиваясь, он выбрался из неё и со всех ног бросился вон из города.

Лея видела бой и старалась удержать себя у окна. Ей было страшно вдвойне. Перед нею дрались на площади мастера с грубами, а рядом отбивался дубинкой от пауков мальчик.

— Там Чики-Чик! — вдруг крикнула Лея и протянула вперёд руку.

— Молодец, Чик! — сказал Гей и оглушил дубинкой последнего паука.

Крестовик полетел вниз, ударился о крышу дома, подпрыгнул и шлёпнулся на мостовую.

Мальчик выглянул в окно и заметил, как в тёмном углу города поднимается зарево. Отблески пожара плясали на стенах домов и по низкому потолку, нависшему над городом. Гей ничего не успел придумать, как мимо каланчи промчался чёрный великан.

Всю крышу вмиг порушу я, Добруша я, Добруша я!

Так кричал великан, пробегая по улицам, и скоро исчез там, где плескались языки пламени. Добруша расшатал один столб, и крыша, уже объятая пламенем, стала падать на город. Что бы произошло с Малявкинбургом, догадаться нетрудно, но Добруша упёрся руками в крышу и удержал её. Так, неся крышу над головой, он вышел за город, но там ноги его подогнулись под огромной тяжестью и он рухнул на землю. Столб пыли и дыма поднялся над великаном.

Сразу, как только не стало крыши, город наполнился солнечным светом. Ликующие молики гнали к лесу жалкие остатки войска грубов, и скоро ни одного завоевателя не осталось в Малявкинбурге. Израненные и усталые собрались молики у бассейна. Они уже знали, кому обязаны своим освобождением, и, когда из каланчи вышли Гей с Леей, радостно приветствовали их. Многие плакали и смеялись одновременно. Старый Лат обнял Лею и Гея.

— Мальчик, — сказал он. — Ты пришёл к нам другом, и мы благодарим тебя. Оставайся, будь нам сыном. А мы, как и раньше, будем трудиться, но теперь под руками у нас всегда будет лежать оружие, потому что надо не только уметь дружить и делиться радостью, но и защищать радость и дружбу.

— Да будет так! — хором сказали молики.

— Молики! — продолжал старый Лат. — Не надо горевать, что мы научились плакать. Слёзы тоже не всегда бывают горькими. Вот как сейчас. — И мастер вытер мокрые глаза.

Все уцелевшие мастера собрались за городом возле огромной кучи золы, из которой торчали обгоревшие прутья. Долго искали молики хоть что-нибудь, что осталось от резинового великана, но ничего, кроме сплавившихся шестерёнок, не нашли.

Несколько дней мастера приводили в порядок свой город. Они соскоблили со стен домов плесень и заново покрасили их белой краской, вычистили бассейн и налили в него чистой воды. И опять город зажил прежней жизнью. Уже ничто не напоминало моликам о грозном нашествии грубов. Всё реже и реже доносилось из леса тоскливое «ку-ку!». Это потерявший хозяев кукушонок летал и всё не мог найти на земле родного пристанища. Теперь подходы к городу охраняли кузнечики во главе со своим храбрым Чики-Чиком. Он уже давно щеголял в новой паре золотых башмаков. Муравью старый Лат выковал взамен сломанной челюсти новую — из звонкого серебра. Теперь Мураш руководил постройкой муравьиного города, воздвигаемого бывшими рабами-муравьями рядом с городом мастеров. Наполненные трудом и заботами, дни проходили быстро, но всё чаще поднимался Гей на пожарную каланчу и подолгу смотрел в ту сторону, откуда пришли они с другом Мурашем в город мастеров. Ведь там была его родина. И как ни старались молики развлечь Гея, он с каждым новым днём становился всё грустнее и задумчивее. Старый Лат понял: не удержать им мальчика ни лаской ни силой. Родная земля зовёт его, а разве есть на свете любовь сильнее любви к родине?

И вот пришёл этот день, когда Гей попросил Лата, чтобы все мастера собрались на площади. Глашатаи объявили его просьбу, трубя в звонкие трубы, и молики начали сходиться на площадь. Там, у бассейна, их ждал Гей. Рядом с ним находился Мураш. Его новая челюсть сверкала, отбрасывая по сторонам солнечных зайчиков.

Старый Лат пришёл с Леей. Он держал свою руку на её плече и что-то печально нашёптывал, а что именно — разобрать девочка не могла, так громко стучало её сердце.

— Что ты решил нам сказать? — спросили Гея мастера. — Ты друг нам. Требуй что хочешь.

С грустью поглядел на них Гей и ответил:

— Я должен пойти в мою страну. Король Граб спасся и может снова прийти сюда с войском. Надо расправиться с ним. Мне помогут братья, которые и так уже заждались меня. Я иду.

— Правильно! — поддержал муравей. — Давно нам пора сдержать своё слово. Пчёлкам и улиткам тоже нужна свобода. Там их охраняет большой отряд. Будет жаркое дело.

И молики не стали удерживать их. Тогда Лея взяла мастера Лата за руку и сказала:

— Отпусти и меня. В подземелье, куда идут мои друзья, никогда не заглядывает солнце, а я пройду.

Ничего не ответил старый мастер, только молча кивнул головой. Лея отошла к Гею, рядом с которым стоял довольный Мураш. Низко поклонились друзья мастерам и зашагали к лесу.

Что нам встретится в пути, Мы не знаем, но смелее, Раз, два, три! Вперёд иди — Гей! Мураш! и Лея!

Пели они, всё дальше и дальше удаляясь от города, и солнечная пыль оседала на их следы.