Роскошь нечеловеческого общения

Белозеров Андрей

ПРОЛОГ

 

Анджей любил работать с русскими. Вообще, чем дольше он жил на Западе, тем больше его тянуло к представителям этой нации.

Как-то по радио он услышал передачу, в которой американец, коренной житель Нью-Йорка, с легкой обидой в голосе говорил о том, что русские с невероятной скоростью внедряются в американскую жизнь — мол, они выходят на уровень настоящего, полноценного среднего класса спустя какие-нибудь пять-шесть лет после того, как въехали в эту благословенную страну без гроша в кармане, без знания языка и без какой-либо профессии, в которой нуждалось бы это лучшее в мире, самое демократическое и самое высокоразвитое общество.

Коренной нью-йоркер говорил и о том, с какой легкостью занимают русские руководящие посты, как быстро внедряются в директораты компаний, как в считанные годы достигают того, на что средний американец тратит существенную часть жизни: учится в школе, затем в колледже, может быть, и в университете, а эти — упс! — приехали с чемоданом барахла, поболтались полгода-год на Брайтоне, глядишь — устроились на курсы, перебрались в более приличное место Бруклина, поближе к Манхэттену, и через пять лет — упс! — у них уже свои конторы, — упс! — свои клиники, — упс! — свои офисы на Манхэттене и домики в Нью-Джерси с видом на Гудзон.

А тут еще бум программирования, сетовал этот средний американец. Ведь они все, говорил он, раньше такси водили… Теперь же бывшие таксисты работают в приличных компаниях ведущими специалистами…

Зависть была слышна в его голосе, зависть и недовольство.

Анджей усмехался. Он знал русских значительно лучше, чем этот тупоголовый средний-американец-коренной-нью-йоркер, разоряющийся в студии местного радио.

Что он там говорил о таксистах? Анджей поморщился. Знал он этих таксистов. Не всех, конечно, но многих. Знал и то, что как минимум половина из них — люди с высшим образованием, а иные имеют и… — как это у них называется? — кандидатские степени. «Таксисты» быстро смекнули, что их знания есть куда приложить, и в одночасье окончили курсы, необходимые для движения вперед, благо в Америке этих курсов — что небоскребов в даунтауне. Но главное, конечно, — головы на плечах. Немудрено, что ученые ребята из России стали высокооплачиваемыми специалистами.

Уважал Анджей русских, а ведь сначала не любил. И на работу, было время, не брал.

Леша — первый, кого он взял в свой ресторан. Нелегал, конечно, но ведь если выбросить из Штатов всех нелегалов, жизнь в стране просто остановится. Взять этих «белых воротничков», они же не то что обед приготовить — гвоздя вбить не умеют. В буквальном смысле! Чуть что — вызывают мастера по телефону. А мастера откуда? По столярной и слесарной части — из Польши. Программисты из России. Повара — французы, русские, китайцы. Строители — опять-таки из Восточной Европы. Ну и, конечно, мохавки. Правда, их почти не осталось. Мохавки — индейское племя. Они весь Манхэттен построили, все эти хваленые билдинги…

Леша много чего рассказал Анджею за четыре года своей работы в ресторане. Анджей взял его посудомойкой, а потом оказалось, что Леша и сторожить не отказывается, и электрику знает, и плотничать может так, что нужда в вызове мастера сошла на нет, и компьютер в офисе Анджея наладил, когда там что-то произошло (Анджей так и не понял, что именно) и вместо привычной заставки «Windows» экран стало заливать густым синим тоном, испещренным белыми закорючками.

Леша говорил о том, что образование в России, возможно, самое лучшее и что образование на самом-то деле — это не набор большого количества фактов, не превращение собственной головы в живую энциклопедию, а некая система усвоения информации, и тот, кто этой системой правильно овладевает, на всю жизнь получает способность к быстрому обучению в любой области. Он рассказывал о России, о бандитах и женщинах, о милиции и автомобилях, о художниках, которые живут на чердаках и пишут картины, которые продаются здесь, в Америке, за десятки тысяч долларов, о том, как люди там корячатся до седьмого пота за мизерную зарплату и остаются веселыми, жизнерадостными и открытыми. Леша избегал только разговоров о войне — война в России шла уже много лет, в разных местах, с разной интенсивностью, но шла постоянно.

Анджей, имевший богатый американский опыт общения, а точнее, опыт ограничений этого общения, никогда не настаивал, не лез, как говорили русские, в душу симпатичному мужику. Не говорит о войне — значит, есть у него на то свои причины.

Возвращаться в Россию Леша не хотел категорически.

Впрочем, выражение «не хотел» не очень-то подходило к данному случаю. Анджей и сам уехал из Польши более десяти лет назад — уехал навсегда, решив это сразу и бесповоротно. Правда, у него была другая ситуация — он был эмигрантом официальным, с документами, с видом на жительство… Леша же, будучи нелегалом чистой воды, с давно просроченной (три года назад) визой, говорил, что не уедет на родину никогда, ни при каких обстоятельствах.

Анджей и здесь не лез с советами. Он знал многих нелегалов, живущих в Америке десятки лет. Хочет человек жить так, как хочет, — его дело. Они в свободной стране. Затем сюда и ехали, чтобы никто не указывал им, как и что нужно делать. По крайней мере, Анджей так считал.

…Леше только что исполнилось сорок лет — они отмечали эту дату втроем: виновник торжества, Анджей и Мария, его жена. Пили, разговаривали, Леша играл на гитаре, пел свои русские песни, слова которых и Анджей и Мария уже понимали с легкостью — десять лет эмигрантской жизни как нельзя лучше способствуют лингвистическому образованию.

Утром Леша напомнил Анджею, что на празднование Нового года тот обещал отпустить его в Нью-Йорк.

— Да, обещал. Конечно, Леша, ноу проблем. Хотя, чего тебе там делать, в этом Мохнатом? Там давка будет, суета, столько народу…

— Да, конечно. Двухтысячный год. Миллениум… Со всего мира люди едут. Хочется посмотреть, Анджей. Такое ведь раз в жизни бывает, сам понимаешь.

— Давай, если хочешь. На самом деле, я бы лучше этот Новый год с тобой да с Марией встретил. По-семейному посидели бы…

— Вчера уже сидели, — заметил Леша. — Нет, Анджей, я поеду. Давно хотел. Я ведь и так редко в городе бываю.

— А что там делать, в городе этом? У нас тебе разве плохо?

— Не плохо. Хорошо. Но я поеду.

— Давай, давай… Смотри не напейся там. Шучу, — добавил Анджей, зная, что Леша практически не употребляет алкоголя.

— Ну, тогда — бай, — сказал Леша. — Марии привет.

— Обязательно, пан Леша. С Новым годом тебя. Завтра вечером выйдешь?

— Обязательно. И тебя, Анджей, с Новым годом…

Анджей проводил глазами русского, который неторопливой походочкой, засунув руки в карманы кожаной, на меху, куртки, отправился к остановке автобуса, и, когда тот скрылся за углом, вошел в свой маленький ресторанчик.

Хорошие ребята они все-таки, эти русские. Земля их портит. У себя на родине они наглые, злые, жадные… А как только попадут сюда, на свободу, пообтешутся, года через два или три посмотришь на них — не узнаешь. Доброжелательные, работящие, спокойные… Нет, прав был Анджей, что уехал сюда вместе с женой. Спокойно здесь, тихо, хорошо — живи, трудись и радуйся…

Леша миновал автобусную остановку, подошел к телефону-автомату, набрал номер ближайшего кар-сервиса и вызвал автомобиль. Такси в Нью-Ривер-Сити не было — какому дураку отсюда на такси захочется ехать? Пригород — он и есть пригород. У местных жителей свои машины имелись, а нелегалы — так их в Нью-Ривер раз-два и обчелся. Автобусы ходят — хоть в Нью-Йорк, хоть куда. «Грейхаунд» останавливается — садись да поезжай, например, в Калифорнию, если очень надо. Или в Техас. Нет проблем.

В ожидании машины тот, кого Анджей четыре года называл Лешей, вошел в аптеку и, присев за стойку, попросил стакан сока.

Он смотрел сквозь витрину на улицу, которую никогда больше не увидит. И самого его никогда больше не будет в этом городке.

Четыре года добровольной ссылки… Он усмехнулся. Какая же это ссылка? Это рай просто. Хоть и не терпелось ему покинуть Нью-Ривер-Сити. Каждый день, можно сказать, руки чесались позвонить, вот как сейчас, в кар-сервис и уехать — маршрутом, по которому он двинется через несколько минут. Мир огромен, столько в нем прекрасных, удивительных мест — он может побывать в любом из них. Ну почти в любом. Почти. В Россию он никогда не вернется — Леша знал это твердо и за четыре года, прожитых в пригороде Нью-Йорка, почти перестал думать о родине. Там все кончено. Нет у него родины. Нет ничего, что его с ней связывает. Ни-че-го.

Он увидел остановившийся возле аптеки красный «Форд» и вышел, не бросив даже прощального взгляда на заведение, куда на протяжении четырех лет ходил почти каждый вечер — за сигаретами, за минеральной водой, за десятками других мелочей, которые он мог себе позволить на скромную зарплату посудомойки и подручного работника Анджея.

— Манхэттен, — бросил он водителю-арабу.

«А ведь действительно, русских в такси почти не осталось, — отметил Леша, вспомнив недавний разговор с Анджеем. — Растут наши люди, растут. Их теперь на пять баксов в час даже не заманишь…»

— Что? — спросил араб.

— Манхэттен, — повторил Леша, вытащив из заднего кармана джинсов две купюры — пятьдесят и сто долларов. На автобусе он мог бы доехать, заплатив вдесятеро меньше.

— Рюски? — водитель широко улыбнулся.

— Рюски, рюски, — передразнил его пассажир. — Поехали давай.

Через пятнадцать минут они миновали аэропорт имени Джона Кеннеди. Тот, кого называли Лешей, отвернулся от терминалов, отчего-то не желая смотреть на эти ворота, через которые он теоретически мог бы вылететь на родную землю.

В Бруклине уже начались заторы и движение замедлилось — сотни машин тянулись в сторону Манхэттена: граждане города хотели встретить Новый, двухтысячный год в центре мира, каковым считали этот остров.

— В даунтаун, — бросил Леша водителю, когда машина подобралась к Бруклинскому мосту.

Он вышел на Мюррей-стрит. До вечера было еще далеко, и времени на то, что требовалось сделать, оставалось вполне достаточно. А требовалось всего ничего — в банк зайти…

Уже через два часа Леша шел по Бродвею наверх, сжимая в руке обычный черный кейс, в котором лежали без малого сто тысяч долларов наличными. В кармане его куртки имелись новые, а точнее, первые его американские документы, которые Леша, благодаря немалым материальным затратам и используя старые, оставшиеся еще со времен службы в специальных подразделениях Советской Армии связи, осторожно, по многу раз проверяя и перепроверяя каналы и людей, задействованных в цепочке оформления, выправил за эти четыре года.

Он шел, с трудом продираясь сквозь праздничную толпу, которая, с увеличением порядковых номеров улиц, делалась все гуще, чтобы достигнуть максимальной плотности на Таймс-сквер, где и должен был случиться апогей праздника. Из-за обилия искусственного освещения — помимо обычных реклам, улицы украшали многочисленные экраны, демонстрирующие встречу двухтысячного года в разных городах мира, а с крыш небоскребов били прожектора — казалось, что сумерки уже наступили, хотя до полуночи оставалось еще около восьми часов.

«Дожил, — думал Леша, выходя на Таймс-сквер. — Дожил. Двухтысячный. А я еще и не старый совсем. Сороковник. И деньги есть. И — свобода. Свобода от всего, черт бы их подрал!..»

Он поднял голову и увидел на огромном экране Красную площадь. Москва. Там двухтысячный уже наступил. Боже, что там творилось!

Леша остановился, замер, впившись глазами в экран. Что там творилось!.. На Красной площади было полно народу. Камера крупно показывала смеющиеся лица, глаза, исполненные радостной надежды, целующихся, орущих, пьющих шампанское из горлышка людей, которые выглядели абсолютно счастливыми.

Он проглотил комок, возникший в горле. Все. Это… — пусть это и будет прощанием. Все. Хватит сантиментов.

Толпа сдавила его сильнее, и вдруг Леша почувствовал спиной какой-то странный, нехарактерный дискомфорт. И в следующее мгновение все понял.

— Извини, майор, — прошептал над его ухом незнакомый голос. Незнакомый, но с очень привычными интонациями, которые он пытался забыть все эти годы в ресторане Анджея, — интонациями из той, прошлой жизни.

— Извини, майор, — повторил голос, и сильная рука вырвала чемоданчик с деньгами из Лешиной кисти, разжавшейся от страшной и резкой боли.

Толпа еще несколько секунд качала тело того, кого называли Лешей. Потом кто-то заметил, что с мужчиной в кожаной куртке творится что-то неладное, его оттащили к витрине магазина, положили на асфальт, кто-то вызвал «скорую». Полицейские, размахивая руками и празднично улыбаясь, предупреждали прохожих, чтобы те случайно не наступили на лежащего у стены человека — какая жалость, плохо стало во время праздника, ну что же, давка, волнение, всякое бывает…

На огромном экране, ухарски размахивая саблями, выплясывали казаки.

Человек с кейсом был уже далеко. Он прошел на запад по Сорок Второй — за Восьмой авеню уже было разрешено автомобильное движение, — увидел поджидавший его автомобиль и только тогда сунул в один из черных мешков для мусора, сваленных кучей на углу, длинное, покрытое подсыхающей кровью шило.