Разорванный август

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 19

 

В шесть часов вечера 19 августа началось историческое заседание Кабинета министров СССР под руководством Павлова. С самого утра у него сильно болела голова, сказывались бессонные ночи, высокое артериальное давление. Он начал сразу, без переходов:

– Мы должны определить для себя, как именно будем жить и работать. Готовы ли мы вытаскивать страну из кризиса? Все предыдущие наши решения просто не выполняются. Как мы будем работать в условиях введения чрезвычайного положения? Я хотел бы услышать мнение каждого из сидящих – поддерживаете ли вы ГКЧП?

Первым взял слово Катушев. Он сразу сказал, что коллектив Министерства внешнеэкономических связей сегодня утром рассмотрел ситуацию, полностью поддерживает ГКЧП и дал ориентировку всем торгпредствам в зарубежных странах о поддержке его политики.

Затем слово дали министру финансов Орлову, которого Павлов оставил вместо себя. Тот сразу сказал, что работа организована в особом режиме, и вместе с Геращенко они направили телеграммы во все банки и организации в поддержку ГКЧП.

Руководитель Госстандарта Сычев сказал, что создание Комитета может спасти положение. И все структуры его организации готовы помогать вновь созданному Комитету. После него выступил Хаджиев из Нефтехимпрома, который сказал, что все его сотрудники за Комитет. Один из министров просто прокричал, что если ГКЧП не победит, это будет погибель для всех.

Потом выступали остальные министры: Гусев, Панюков, Довлетова, Строганов, Тимошишин, Рябев, Щадов, Догужиев. Все активно поддерживали создание Государственного комитета по чрезвычайному положению. Диссонансом прозвучало выступление первого заместителя Павлова – Щербакова. Он все время конфликтовал с Павловым и поэтому, выступая, отметил, что не может пока определить свою позицию по ГКЧП, однако обращает внимание на необходимость использования госрезервов и стабилизации ситуации в ближайшие несколько дней. Когда Павлов снова настойчиво спросил, что думает Щербаков о созданном Комитете, тот раздраженно ответил, что прекрасно знает Тизякова и Стародубцева и ничего хорошего не ждет. Павлов побагровел, но не стал с ним спорить. Зато руководитель Госплана Маслюков сразу сказал, что одними лозунгами экономику не спасти. И образование ГКЧП не даст ответа на многие вопросы. Это вконец разозлило Павлова. Он прервал Маслюкова и жестко сказал, что это они обязаны отвечать на все вопросы, а не задавать их. Маслюков возразил, что созданный Комитет должен был продумать свою экономическую стратегию. Рассвирепевший Павлов снова оборвал его.

Затем выступали другие министры, которые поддерживали введение ГКЧП. Только министр культуры Николай Губенко отметил, что ему предстоит встречаться с интеллигенцией, которая не поймет, почему нет Горбачева и для чего создан этот Комитет.

Заседание закончилось. Павлов чувствовал себя совсем плохо. Сразу после заседания к нему вызвали врачей, и они констатировали гипертонический криз. Давление премьера зашкаливало. Врачи начали настаивать на немедленной госпитализации, но он отказался, решив вернуться домой.

К зданию Белого дома собирались тысячи москвичей. В их глазах созданный ГКЧП был олицетворением старых консервативных сил, выступающих против свободы и демократии, а здание Белого дома становилось символом борьбы с этими силами. Вокруг начали сооружать баррикады. Никто не боялся танков, уже стоявших на набережной. Ельцин в эти часы развил лихорадочную деятельность. Он обзванивал руководителей союзных республик и с изумлением узнавал, что ни один из них не готов активно выступать против созданного Комитета.

Осторожный Назарбаев сказал, что призывает население республики к спокойствию, и объяснил, что будет поддерживать контакты со всеми союзными руководителями. Таджикский лидер Макхамов предупредил, что его республика будет выполнять все указания законных органов. Украинский председатель Верховного Совета Кравчук вообще сообщил, что они рассматривают возможность введения чрезвычайного положения и на Украине. Ельцин не знал, что в Киеве у Кравчука находился Варенников, прилетевший туда из Крыма, и требовавший немедленного ареста Ельцина и всех российских руководителей. Он рассылал телеграммы в Москву и не понимал, почему не арестованы руководители российского парламента и остальные оппозиционеры.

Белорусский председатель Верховного Совета Дементей также готов был поддержать ГКЧП. Даже лидер Армении Тер-Петросян уклонился от явной поддержки Ельцина, заявив, что призвал своих сограждан к сохранению спокойствия. Только прибалтийские республики и Грузия однозначно были против ГКЧП, причем в Грузии как раз в этот день ушел в отставку премьер-министр Сигуа, и там был тяжелейший экономический и политический кризис. Молдавский Мирча Снегур заявил, что его республика не введет чрезвычайного положения, но готова к обсуждению всех вопросов с представителями союзных властей. Ельцин уже знал, что президент Азербайджана Муталибов активно поддержал введение режима ГКЧП, находясь в Иране.

Было понятно, что рассчитывать на протест соседей невозможно. Необходимо организовывать сопротивление в самой Москве и в Ленинграде, в этих двух крупных городах, где предполагалось наиболее активное выступление людей против объявленного режима чрезвычайного положения.

В газеты были направлены представители ГКЧП, и многие из них закрылись. Но начался подпольный выпуск газет и различных изданий. Вещало запрещенное «Эхо Москвы», которое стало рупором всех демократических сил. Повсюду раздавались призывы не подчиняться созданному Комитету. Рейтинг Горбачева за несколько часов неимоверно вырос.

Ельцин уже понял, что не сумеет добиться поддержки из соседних республик. Но в отличие от растерянных и не имевших четкого плана действий руководителей ГКЧП он и его команда в эти часы действовали достаточно активно и целеустремленно. Министр иностранных дел Козырев выехал в Париж, чтобы, в случае необходимости, провозгласить российское правительство в изгнании. По существующим международным правилам он имел право на подобную акцию. Ведь от имени государства имеет право выступать глава государства и министр иностранных дел, даже без делегирования особых полномочий. С ним полетели несколько человек. Еще одна группа во главе с Лобовым отправилась в Свердловск, чтобы создать там второй центр сопротивления, в случае ареста российских руководителей в Москве, и запасное правительство. Министр авиации Панюков не подходил к телефону, когда ему звонил Ельцин, и группу отправили обычным рейсовым самолетом. На следующий день в три часа дня Лобов уже проводил совещание. Все местные управления – КГБ и МВД – заявили о своей готовности подчиняться российскому руководству. За городом еще в советское время был оборудован бункер. Его разрезервировали, установили в нем правительственную связь, а для охраны выделили двадцать человек с бронетранспортером.

Уже позже все участники этих событий будут рассказывать об этом как о свидетельстве успешной работы российского руководства. На самом деле о поездке Лобова и его группы в КГБ знали с момента их появления в зале для официальных делегаций аэропорта Домодедово. Более того, телефонистки в Свердловске получили указание докладывать обо всех разговорах Лобова и его группы. При желании всех сидевших в бункере можно было арестовать силами одного взвода. Но приказа так и не последовало.

В самом Белом доме уже пытались организовать оборону здания Руцкой и Кобец. Генерал-полковник Кобец делал успешную карьеру в советских Вооруженных силах и был руководителем Комитета по военной реформе российского парламента. Но в качестве руководителя обороной такого здания явно не годился. Как и полковник Руцкой, бывший летчик, никогда не занимавшийся подобными вопросами. И если в августе 91-го ему повезло и штурма здания не было, то в октябре 93-го дилетантская оборона Белого дома была сметена в течение полутора часов.

Самым деятельным среди силовиков оказался Коржаков. Он даже заказал в Театре на Таганке парик, бороду и усы для Ельцина, чтобы, в случае необходимости, загримировать его и незаметно вывезти. Хотя всем было понятно, что загримировать такого человека, как Ельцин, просто невозможно. Отсутствие пальцев на руке, высокий рост, характерная речь – все это ни под каким париком не спрячешь. Зато на крышах были установлены антивертолетные штыри, в самом здании всем раздали противогазы, а в коридорах сооружали баррикады.

Самым важным было договориться с находившимся недалеко американским посольством, где в случае чего можно попросить убежище. Надо отдать должное Ельцину: он с самого начала отметал эту возможность, полагая, что президенту России не пристало прятаться в американском посольстве.

Вскоре появился генерал Лебедь, которого прислал Грачев. Лебедь обошел здание, поговорил с Руцким и Кобецом и сразу понял, что защитить здание просто нереально. Достаточно двух подготовленных рот, чтобы взять его штурмом и арестовать всех находившихся в нем людей. И еще он посоветовал Ельцину не призывать солдат и офицеров не подчиняться приказам ГКЧП. Ведь среди членов Комитета был маршал Язов – министр обороны, и не выполнять его приказы они просто не имели права. Только президент мог быть выше министра обороны как главнокомандующий. Поэтому Лебедь предложил Ельцину взять на себя функции главнокомандующего в России вместо Горбачева. Но тот понимал, насколько опасным может быть такой указ, который окончательно разозлит гэкачепистов и вызовет настоящий раскол в армии. К тому же вечером на защиту Белого дома подошел танковый взвод с майором Евдокимовым. И это была первая воинская часть, подчинявшаяся уже российскому руководству.

Ельцин позвонил Баранникову, чтобы узнать, какие части может прислать МВД России. Но тот честно ответил, что все оперативные группы подчинены московскому руководству, и он не может поручиться за их лояльность. А части внутренних войск подчинялись Министерству внутренних дел Союза. Ельцин послал Юрия Скокова переговорить с генералом Громовым, первым заместителем Пуго. Громов был легендарным офицером, выводившим свою армию из Афганистана. Порядочный, принципиальный, сдержанный, он встретился со Скоковым и объяснил тому, что у внутренних войск не было никакого приказа на штурм. Это немного успокоило сидевших в Белом доме. Громов не стал бы лгать. Через несколько лет генерала Лебедя спросят, что он думает о своем бывшем коллеге генерале Громове, и тот довольно грубо ответит, «что этот генерал разменял себя на пятаки». Оставим на совести погибшего Лебедя это утверждение. Громов оказался не только смелым генералом, но и достаточно неплохим политиком, возглавив Московскую область, где он много лет проработал губернатором.

Получив известия от Скокова, Ельцин дозвонился до Янаева. Он интересовался, что будет дальше и когда вернется в Москву Горбачев?

– Он сейчас отдыхает в Форосе и плохо себя чувствует, – ответил Янаев.

– Ваше заявление о его плохом здоровье – сплошная ложь, – сказал Ельцин. – Почему нет с ним связи?

– Он отдыхает, – повторил Янаев, – и не нужно его беспокоить. Он сейчас плохо себя чувствует.

– В таком случае предъявите медицинское заключение, – настаивал Ельцин.

– Будет вам заключение, – мрачно ответил Янаев и первым повесил трубку.

Ельцин нахмурился. Неужели они могут пойти на физическое устранение Горбачева? Или это очередной блеф Янаева? Он решил, что нужно позвонить самому Крючкову. Им отключили все правительственные телефоны в Белом доме, но работал телефон его помощника Виктора Илюшина, который был установлен накануне девятнадцатого августа. И этот телефон не попал в список подлежащих отключению. Звонить Крючкову Ельцин передумал, чтобы иметь необходимую оперативную связь. Однако танки за окнами были реальностью, и он решил позвонить Язову. В течение двух часов он не мог дозвониться до маршала, пока наконец его не соединили с министром обороны.

– Ваши танки стоят перед окнами нашего здания, – грозно начал Ельцин. – Вы можете объяснить, почему вы ввели их в столицу, как в захваченный город?

– У нас приказ, – ответил Язов. – Мы военные люди и обязаны выполнять приказы.

– Какие приказы? У вас есть главнокомандующий – президент страны. Где сейчас Горбачев? Что с ним?

– С ним нет связи, – ответил Язов.

– В таком случае отзовите войска в казармы.

– Они выполняют свой конституционный долг, – возразил маршал, – а российское руководство должно прекратить преступное сопротивление законным властям.

– Это незаконные власти. Они не получали полномочий на ввод танков в город и объявление чрезвычайного положения, – возмутился Ельцин.

Он не мог знать, что в кабинете Язова в это время находилась его супруга, которая приехала к нему, услышав последние новости по телевизору. Она была напугана и взволнована случившимся. К этому времени уже состоялась пресс-конференция членов ГКЧП. Зайдя к мужу, она тихо спросила его:

– Что ты делаешь, Дима? Посмотри, с кем ты связался! Ты же сам над ними все время смеялся. Позвони немедленно Михаилу Сергеевичу.

Маршал угрюмо ответил, что с Горбачевым нет связи. После разговора с Ельциным он приказал отвезти жену домой, но неприятный осадок от всего происходящего остался. Ночь он провел в своем кабинете. Об этих подробностях Ельцин узнал уже гораздо позже.

Он не мог знать в тот день, что у Янаева поздно вечером собрались члены ГКЧП. Никто не понимал, что происходит. Вокруг Белого дома стояли толпы людей, Указ о чрезвычайном положении в Москве не выполнялся, по всему городу раздавали листовки и подпольно выпущенные обращения российского руководства. Зарубежные информационные агентства уже передавали это обращение по своим каналам, а сотрудники запрещенных к изданию газет уже готовили свои новые номера.

Варенников посылал отчаянные телеграммы из Киева с требованием немедленно начать аресты. Павлова увезли домой, врачи запретили ему завтра выходить на работу. Язов остался в своем кабинете. К Янаеву приехали Тизяков, Стародубцев, Крючков, Пуго и Бакланов. Шенин позвонил из ЦК КПСС и раздраженно сказал, что не понимает, как действует созданный Комитет и почему, кроме демонстрации танков, не предпринимается никаких конкретных мер.

Янаев пытался высказываться, но все были очень уставшие, и его никто уже не слушал. Крючков сказал, что нужно принимать более действенные меры. С ним все были согласны, но никто не знал, что именно следует делать. Танки стояли на улицах города, но их, похоже, уже никто не боялся. Правда, успокаивала обстановка по всей стране. В республиках было спокойно, во многих городах люди вышли на работу, никаких митингов и демонстраций протеста.

Решили отложить решение до утра. Бакланов прошел в своей кабинет и, раздраженный потерянным днем, написал заявление: «В связи с неспособностью ГКЧП стабилизировать ситуацию в стране, считаю дальнейшее участие в его работе невозможным». Подумал немного и дописал: «Нужно признать, что в сложившихся обстоятельствах...» Закончить ему не дал зазвонивший телефон. Он поднял трубку. Звонил Крючков, уже понявший, что Янаев вообще не годится на роль руководителя. А Павлов лежал с гипертоническим кризом. Поэтому он и связался с Баклановым.

– Вокруг Белого дома собралось много людей, – сообщил Крючков, – и мы пока не знаем, как нам поступить. Я разговаривал с Дмитрием Тимофеевичем. Если взять штурмом Белый дом, там могут быть многочисленные жертвы, которых мы хотели бы избежать.

– Конечно, вы правы, – устало согласился Бакланов, – нужно продумать другие меры. Нельзя, чтобы мы начали свою работу с массового кровопролития. Люди нас не поймут.

– Варенников прислал еще одну телеграмму. Требует изолировать Белый дом, отключить там воду, электроэнергию, телефоны и радиосвязь, – продолжал Крючков. – Телефоны мы отключили, хотя у Бориса Николаевича остался один аппарат его помощника. Он думает, что мы о нем не знаем. Но мы намеренно его не отключаем, чтобы проследить все его звонки. Сегодня у него был генерал Лебедь. Там достаточно много вооруженных людей. Мои аналитики сейчас решают, как нам лучше поступить.

– Павлов слег совсем не вовремя, – мрачно произнес Бакланов.

– Мне сообщили, что они поддержали введение чрезвычайного положения, – сказал Крючков, – но мы пока не получили подтверждения этой информации.

– Поддержали, – подтвердил Бакланов, – почти все министры.

На этом разговор закончился.

У здания Белого дома всю ночь дежурили люди. Разжигали костры, строили самодельные баррикады. Так закончился этот первый день. Все понимали, что подобное противостояние не может длиться долго. Завтрашний день должен был стать решающим. Крючков ночью позвонил Язову. Рассказал о совещании в кабинете Янаева и спросил, что собирается делать министр обороны.

– Мы задействовали в городе все имеющиеся вокруг воинские части, – напомнил маршал, – и предупредили всех командующих о персональной ответственности за положение дел в их округах. Пока никаких эксцессов не было. Ни одного случая. Все донесения с мест мы уже получили. Кроме Москвы и Ленинграда, есть еще митинги в некоторых городах и в Прибалтике.

– Мне уже передали эту информацию, – подтвердил Крючков, – я жду официального пресс-релиза из Кабинета министров о состоявшемся там совещании.

Еще через час ему наконец привезли это сообщение. Он читал его с чувством удовлетворения. Практически все выступающие высказались в поддержку ГКЧП. Это сообщение было сразу передано в газеты, которые не были закрыты. Крючков также распорядился переслать эту информацию всем членам созданного Комитета. Наступил вторник – двадцатое августа.

Ремарка
«Либерасьон», 1991 год

«Президент Франции Ф. Миттеран предупредил новое советское руководство, что его будущее зависит от того, будут ли продолжены начатые Горбачевым реформы. Миттеран отметил, что неоднократно делал заявления с призывами помогать Горбачеву, поскольку перестройка – хрупкий процесс. Миттеран процитировал письмо, полученное от Горбачева, который писал о «трудностях и опасностях, существующих прежде всего на нынешнем этапе реформ».

Ремарка
Сообщение ДПА

«Возвращения Михаила Горбачева к своим обязанностям президента страны потребовал канцлер Германии Гельмут Коль. Аналогичное требование высказал и министр иностранных дел Великобритании Дуглас Хэрд».

Ремарка
Сообщение ЮПИ

«Президент США Джордж Буш заявил, что Соединенные Штаты будут продолжать поддерживать стремление Бориса Ельцина и российского руководства к восстановлению М. Горбачева как конституционно избранного руководителя страны».

Ремарка
Сообщение «Рейтер»

«Министр иностранных дел Канады Барбара Макдугалл заявила: «Мы, безусловно, хотим видеть господина Горбачева и получить заключение независимой экспертизы о состоянии его здоровья. И мы рассчитываем на обеспечение безопасности ему и его семье».

Ремарка
Сообщение Би-би-си

«Кровопролитие в Москве приведет к возникновению очень тяжелой ситуации и серьезно повлияет на отношения СССР с НАТО и отдельными западными странами», – заявил Генеральный секретарь НАТО Вернер. Он отметил, что те, кто сейчас оказался во главе Советского Союза, проиграли еще до того, как приступили к выполнению задуманного. Они даже не знают, как справиться с экономическими и политическими проблемами, стоящими перед СССР. Силой же руководить такой страной просто невозможно».

Интерлюдия

«После отъезда визитеров он поговорил с женой, а затем прошел в свой кабинет, сел в кресло и задумался. Конечно, он понимал, что они правы. Под влиянием обстоятельств и своих оппонентов, особенно Ельцина, он вынужден был согласиться на проект Союзного договора в том виде, в каком его согласовали с руководителями республик. Возможно, правы Павлов, Бакланов, Шенин, даже Анатолий Лукьянов, когда говорят ему о недостатках этого договора. Но другого просто нет. А если не подписывать, то распадется государство, которое и без того функционирует с огромным трудом. Если бы Валентин Павлов не был таким несговорчивым и упертым человеком, возможно, его следовало бы оставить. Этот упрямый и настырный финансист сумел меньше чем за полгода каким-то непостижимым образом остановить сползание экономики и стабилизировать ситуацию. Но при этом вызывал непонятное раздражение у многих руководителей республик, конфликтовал даже с членами своего правительства и не стеснялся возражать президенту страны при посторонних.

Конечно, его все-таки надо поменять, и Назарбаев был бы наиболее удачной кандидатурой. Горбачев не хотел признаваться даже самому себе, но именно шесть мусульманских республик все время были его стратегическим резервом, которые при всех потрясениях и склоках неизменно оставались на его стороне. Даже после того как в Киргизии прошли демократические выборы, и там, отстранив коммунистов от власти, президентом стал бывший руководитель Киргизской академии наук Аскар Акаев. Все шесть республик поддерживали проект Союзного договора и готовы были его подписать. Назарбаев будет идеальной кандидатурой на должность премьера, еще раз подумал Горбачев.

Но пока главное другое: что будет завтра? Поздно вечером он позвонил и поговорил с Аркадием Вольским, а после ужина снова прошел в свой кабинет. Разговор с приехавшими не шел у него из головы. Конечно, они попробуют объявить о чрезвычайном положении. Странно, что Болдин приехал с ними. Он верил Валерию больше всех остальных. А оказалось, что он готов поддержать кампанию против самого президента, видимо, придется менять и его. Горбачев поднял трубку и с удивлением обнаружил, что телефон не работает. Другой аппарат тоже не работал. В его кабинете стояли пять разных телефонов – с линиями правительственной связи, космической, стратегической. И они по определению не могли отключиться все разом.

Он все понял, но еще не хотел верить до конца в случившееся. Вышел из кабинета, прошел в гостиную, где был обычный городской телефон, и поднял трубку. Он тоже не работал. Михаил Сергеевич нахмурился – это уже похоже на заговор, – и громко позвал жену. Раиса Максимовна вошла в комнату и по его лицу поняла, что произошло нечто невероятное.

– У нас отключили все телефоны, даже правительственные и линии космической связи, – сообщил Горбачев.

– Как они посмели! – возмутилась жена.

– Решили, что так будет правильно, – мрачно произнес он, – чтобы я не мешал им вводить чрезвычайное положение. Не понимают, что люди их не поддержат.

Горбачев вызвал дежурного офицера:

– Где Медведев?

– Улетел вместе с генералом Плехановым, – доложил офицер.

– Идите, – отпустил его президент, не глядя на жену.

– Мне всегда не нравился Медведев, – выходя в другую комнату, бросила она.

В этот вечер Горбачев лег позже обычного. В доме было непривычно тихо, не раздавалось никаких телефонных звонков. Утром он включил телевизор и услышал о создании Государственного комитета по чрезвычайному положению и обращение членов ГКЧП. Более всего его возмутило заявление Лукьянова, фактически поддержавшего требования всех остальных. И еще он услышал о своей болезни и неспособности исполнять обязанности президента. По другому телевизору эти новости смотрела Раиса Максимовна. Она вошла в его комнату с изменившимся лицом и тревожно сказала:

– Они хотят тебя отстранить. Ты понимаешь, что это значит? Им придется рано или поздно показать тебя всему миру. И ты должен быть по-настоящему больным.

Горбачев начинал понимать. Неужели они пойдут на подобное? Он попросил узнать, какие радиоприемники есть на даче. И через полчаса ему принесли довольно мощный приемник, лежавший в подсобном помещении. Теперь можно было слушать не только «Маяк», но и западные голоса – «Свободу», «Голос Америки» и Би-би-си на русском языке.

Раиса Максимовна распорядилась, чтобы кухня больше не принимала никаких продуктов, и они пользовались только тем, что было уже заготовлено на их даче. Когда привезли новую партию продуктов, охранники вернули их обратно, оставив только фрукты.

Утром на горизонте появились патрульные катера пограничной береговой охраны. Он знал, что пограничники подчиняются Крючкову, и, вызвав дежурного офицера, потребовал передать свое требование о восстановлении связи и вызове его личного самолета. Офицер передал все по инстанции. Ответом было молчание.

Вечером Горбачев позвал зятя и записал на старую камеру свое обращение. В нем он подчеркнул, что находится в полном здравии и фактически отстранен группой высших руководителей от исполнения своих обязанностей. Кроме того, сделал четыре различных текста о своем здоровье и положении в Форосе, надиктовал один и тот же текст четырежды. Зять и дочь разрезали пленку на четыре части. Одну передали водителю, привозившему продукты, который должен был доставить ее в Киев. Пленка оказалась в КГБ. Вторую попытались передать через офицера, знакомая которого работала в местной больнице. Пленка оказалась в КГБ. Третью увезла с собой одна из стенографисток, которым приказали покинуть дачу на следующей день. В Москве пленку изъяли. Она тоже оказалась в КГБ. Четвертую привезет в столицу сам Горбачев.

Спустя много лет после происшедших августовских событий уже вышедший в отставку Ельцин убежденно скажет, что Горбачев знал все детали подготовленного Указа о Государственном комитете по чрезвычайному положению. Более того, знал, кто в него вошел и какими методами они будут действовать. Ельцин даже не понял, о чем именно он говорил. В пылу полемического задора пытаясь уличить Горбачева в двуличности, он фактически признал, что все слова о заговорщиках, пытавшихся отстранить Горбачева от власти и взять ее в свои руки, были невероятной ложью. Имя Горбачева в августе девяносто первого использовалось российскими политиками как таран якобы для защиты демократии и свободы, тогда как на самом деле это были обычные аппаратные игры, и все документы готовились задолго до девятнадцатого августа. Но это уже мало кого интересовало. Конечно, Горбачев знал о введении чрезвычайного положения и понимал, чем это может закончиться. Но правда состоит и в том, что в последний момент он дрогнул и в силу своего характера отказался визировать документы, что и привело к августовским событиям, когда члены советского руководства были вынуждены объявить его нетрудоспособным.

Девятнадцатого, поздно вечером, Горбачев услышал сообщения о выступлении Бориса Ельцина на танке, о пресс-конференции членов ГКЧП, когда Янаев назвал его своим другом, и о состоявшемся заседании Кабинета министров СССР. Ничего еще пока не было ясно. Ближе к вечеру из Фороса уехали почти все работавшие здесь сотрудники, прикрепленные работники, большая часть охранников, даже секретари-стенографистки. На даче осталось только тридцать два человека.

Поздно ночью двое офицеров попросили разрешения войти к Горбачеву. Он разрешил. Они объявили, что берут на себя охрану президента и его семьи, в том числе и от своих непосредственных руководителей. Горбачев был тронут – эти парни готовы были умереть за него. Он пожал обоим руки.

Оставшиеся тридцать два человека распределились на смены, твердо решив защищать президента в случае опасности, которая ему может угрожать. Следующая ночь была самой тревожной и самой долгой. Раиса Максимовна почти не спала; она поняла, что все может закончиться в лучшем случае отставкой ее мужа, а в худшем – его физическим устранением. Из Москвы приходили сообщения о колоннах танков, появившихся на улице. Ее потрясали даже не танки. Она тоже слышала о создании ГКЧП, о членах этого Комитета, о заявлении Лукьянова, о приезде сюда Шенина, Варенникова и Болдина. Получалось, что в ближайшем окружении Михаила Сергеевича не оказалось ни одного человека, способного поддержать его в этот сложный момент. Никого, кроме российского руководства, которое решительно выступило против ГКЧП. Правда, супруга понимала, что демарши и акции протеста российского руководства и самого Ельцина связаны не столько беспокойством за жизнь и судьбу Горбачева, сколько с осознанием своей незащищенности в случае крушения общесоюзного президента.

Двадцатого утром Михаил Сергеевич снова потребовал предоставить ему связь и самолет. На него уже давила эта обстановка молчания. И он испытывал все большее беспокойство за жену, которая практически не спала в эту ночь. А по зарубежным радиоканалам продолжались сообщения о митингах и демонстрациях в Москве и Ленинграде, о сложном положении в республиках, о протестах в Прибалтике. Би-би-си рассказала в своем репортаже о приезде в Москву всемирно известного музыканта Мстислава Ростроповича. Было понятно, что в любой момент может пролиться кровь, если будет принято решение штурмовать Белый дом.

Вечером двадцатого Горбачевы ужинали всей семьей. Девочки испуганно смотрели на осунувшуюся бабушку, на непривычно молчавшего дедушку. Более всего их удивляли неожиданно замолчавшие телефоны, которые до этого звонили практически постоянно. Горбачев не мог знать, что в далеком Лондоне баронесса Маргарет Тэтчер позвонила советскому послу и предложила ему лететь в Крым, чтобы спасти Горбачева. На Западе начали вспоминать ужасную историю о расстрелянной семье последнего русского царя, которого убили вместе с женой, детьми, слугами и даже личным врачом. Ее вспомнили в одном из репортажей по Би-би-си, и это сообщение повергло в шок Раису Максимовну. Вечером Горбачев, уже не сдерживаясь, приказал немедленно передать в Москву о своем желании вылететь из Фороса. Он уже понимал, что с каждым часом его шансы на возвращение уменьшаются в геометрической прогрессии. Поздно ночью радиостанция «Свобода» озвучила заявление Ивашко, переданное Янаеву, с требованием немедленной встречи с Горбачевым. Это немного подбодрило и успокоило Михаила Сергеевича.

Утром двадцать первого августа пришло сообщение о погибших в Москве людях. Говорили о трех убитых, потом начали уточнять, что убитых может быть и больше. Все отмечали, что после первой крови уже трудно остановиться. К завтраку Раиса Максимовна не вышла. Внучки сидели испуганные. Горбачев сразу ушел в свой кабинет. Он еще не знал, какие именно изменения происходят в Москве. В этот день он уже не обедал. Судя по сообщениям всех западных радиостанций, из Москвы начали выводить танки и открылась сессия Верховного Совета России.

В два часа пятнадцать минут дня из Москвы вылетел специальный рейс, в котором находились Бакланов, Тизяков, Крючков, Язов. Через несколько минут, уже на другом самолете, в Форос полетели Лукьянов и Ивашко. Анатолий Иванович остался верен себе – он не захотел лететь в одном самолете с членами ГКЧП, словно отсекая себя от них, и выбрал в напарники вполне нейтрального Ивашко, который молчал два дня, пока наконец не стало явным поражение гэкачепистов, и только тогда он решился обратиться к Янаеву.

Но на дачу президента в Форос они приехали все вместе. Горбачев понял, что обстановка изменилась. Они приехали каяться. Но два дня не прошли даром. Он был обижен и зол на этих чиновников, посмевших так нагло и грубо вести себя в эти дни, и отказался принять первую четверку, заявив, что ему не о чем с ними разговаривать. После того как в Москве погибли трое парней, ситуация кардинально изменилась. Теперь прилетевшие члены ГКЧП были не просто заговорщиками, а людьми, виновными в убийстве «защитников демократии», как писали о погибших газеты, еще не зная всех подробностей. Михаил Сергеевич почувствовал себя гораздо увереннее. Все телефоны уже работали в прежнем режиме, а с горизонта исчезли корабли и катера пограничников.

Лукьянова и Ивашко он принял, но высказал им все, что он думал об их позициях. Ему еще хотелось верить, что хотя бы они оказались достойными своих высоких постов, правда, он сразу сказал Лукьянову, что был возмущен его заявлением и не понимал, почему Анатолий не собирает срочно Верховный Совет, чтобы потребовать освобождения президента. Ивашко он сказал примерно то же самое. Имея пятнадцать миллионов коммунистов, Ивашко мог действовать и более расторопно, тем более что все участники ГКЧП были членами ЦК и коммунистами. Ивашко подавленно молчал. Лукьянов пытался оправдываться. Он говорил о том, что собирался созвать Верховный Совет, о неправомерности действий членов ГКЧП.

– Ты должен был собрать Верховный Совет уже двадцатого августа, – разозлился Михаил Сергеевич, – а ты назначил сессию на двадцать шестое. Хотел выждать и посмотреть, что именно произойдет?

– Мы всегда так делаем, – все еще пытался оправдаться Лукьянов, – назначили сессию на первый рабочий день после выходных, на понедельник двадцать шестого. И я думал провести специальное решение Верховного Совета с осуждением действий членов ГКЧП.

Горбачев махнул рукой и отошел в сторону.

Через полтора часа в Форос приехала еще одна большая группа людей. Это были представители российского руководства: вице-президент Руцкой, премьер Силаев, личные друзья Горбачева и его советники – Примаков и Бакатин, а также целая группа народных депутатов РСФСР. Вместе с ними в самолете летел посланник французского посольства М. Песик, а также личный представитель Назарбаева, полпред Казахстана в Москве Темирбаев.

Они приземлились в аэропорту Бельбек. Их встречала «Волга» председателя Верховного Совета Крыма Багрова и два военных «уазика». Все разместились в машинах, чтобы отправиться в Форос. В самолете бравый Руцкой разрабатывал план вооруженного освобождения Горбачева из плена. Силаев вел себя как настоящий диктатор. На предложение Багрова позвонить на дачу и предупредить об их приезде охрану, Силаев резко оборвал своего собеседника: «Не будем звонить». Сейчас они оба пытались выглядеть большими демократами, чем все остальные. Силаев понимал, что Ельцин всегда будет помнить его бегство девятнадцатого августа из Белого дома, а Руцкой помнил, как смеялись над его стратегией защиты Белого дома, и хотел доказать свою профессиональную пригодность.

Но брать штурмом дачу им не пришлось. Ворота были раскрыты, и они спокойно въехали на дачу. Затем все вместе поспешили к Горбачеву. Первым шел Силаев. Они были знакомы уже много лет, еще с восьмидесятого года, когда Ивана Степановича назначили министром станкостроительной и инструментальной промышленности, а Горбачев работал секретарем ЦК. Затем Силаев перешел министром авиационной промышленности, а Горбачев был уже членом Политбюро. В восемьдесят пятом году Горбачев становится Генеральным секретарем ЦК КПСС, а Силаев – заместителем председателя Совета министров СССР. В девяностом году Горбачева избирают президентом страны, а Силаев становится премьером российского правительства. Сейчас они стояли и беседовали у дома, как два старых знакомых.

Раиса Максимовна заставила себя одеться и выйти к приехавшим. Увидев фактурного Руцкого, приехавшего в сопровождении автоматчиков, она испуганно спросила:

– Вы прилетели, чтобы нас арестовать?

– Нет, – ответил Руцкой, – мы прилетели вас освобождать.

Уже не сдержавшись, она заплакала.

Через некоторое время самолет с президентом взял курс на Москву, и поздно вечером Горбачев был уже в столице. Он сошел с трапа самолета в светлой куртке, и миллионы людей во всем мире увидели его в необычном наряде. Среди встречавших был министр иностранных дел страны Александр Александрович Бессмертных, который особенно суетился и радовался приезду Горбачева, все время помня о своей подписи, которую его заставили поставить. Он все еще надеялся, что ему удастся каким-то образом вывернуться, объяснить президенту, как он подписывал эти документы под нажимом остальных руководителей...

Ремарка
Сообщение ТАСС

«По поручению Секретариата ЦК КПСС заместитель Генерального секретаря ЦК КПСС В.А. Ивашко поставил перед исполняющим обязанности президента СССР Г.И. Янаевым вопрос о незамедлительной встрече с Генеральным секретарем ЦК КПСС М.С. Горбачевым. Без такой непосредственной встречи руководство партии не может и не вправе давать свою политическую оценку событий, происшедших 19 августа, и дать членам партии исчерпывающую объективную информацию о развитии ситуации».

Ремарка
«Известия», 1991 год

«Президент Казахстана Н. Назарбаев выступил по казахстанскому телевидению с новым обращением к народу. Он заявил, что созданный тремя лицами, без согласия Верховного Совета СССР и республик, Комитет порождает заведомо незаконные документы, которые попирают декларацию о республиканском суверенитете, игнорирует избранный курс на рыночную экономику. В эти трудные для страны дни надо услышать мнение самого президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева, который лично должен подтвердить свою неспособность исполнять возложенные на него обязанности. И необходимо в ближайшие дни обсудить политическую ситуацию на заседании Верховного Совета СССР и собрать в ближайшие десять дней заседание съезда народных депутатов СССР».

Ремарка
Сообщение «Франс Пресс»

«В Париже определенная осторожность в оценке событий в СССР сменилась резким осуждением со стороны официальных лиц действий новых советских руководителей. Министр иностранных дел Франции Ролан Дюма потребовал возвращения к власти М. Горбачева. Его смещение осудили и все политические партии Франции, включая коммунистическую.

Ремарка
Сообщение «Рейтер»

«После первой, сравнительно сдержанной официальной реакции в Бонне на события в Москве, объяснявшейся скудными сведениями о происходящем, в парламентских и правительственных кругах ФРГ быстро сформировалась единая и однозначная позиция, совпадающая с оценками президента США и лидеров других стран Европейского сообщества, – не признавать членов «самозваного чрезвычайного комитета», сформированного «в нарушение всех конституционных норм».