Разорванная связь

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 9

 

Но на пороге стоял рассерженный Ираклий. Он грозно смотрел на Дронго.

– Что вы сказали моей жене? – спросил Ираклий. – Она вернулась от вас вся в слезах. Что вы ей такое сказали?

– Вы все неправильно поняли. Она заплакала не от того, что я ей сказал. А из-за того, что я ей не сказал.

– Я не понимаю, кто вы такой и что вы здесь делаете. Но если вы еще раз обидите мою жену, я за себя не ручаюсь, – предупредил Ираклий, – не смейте обижать Лизу. Она сейчас в таком состоянии, только ночью потеряла своего отца. А тут еще вы со своими разговорами.

– Меньше всего в этой ситуации виноват я, – напомнил Дронго, – она сама пришла ко мне поговорить. Догадываюсь, что после вашего совета.

– Да, – с вызовом произнес Ираклий, – она хотела все уточнить, и я посоветовал ей обратиться именно к вам. Но я не знал, что вы доведете ее до такого состояния.

– Она плакала из-за отца, – возразил Дронго. – Это вас позвали на опознание?

– Да. Мы решили, что так будет лучше. Женщинам не обязательно смотреть на этот ужас. Он лежал на полу, и лампа валялась рядом. Такая глупая смерть.

– Он был в одежде?

– В рубашке и в брюках.

– Вы сказали об этом своей жене?

– А разве я должен был это скрывать?

– Повторяю вопрос. Вы сказали об этом своей жене?

– Конечно, сказал.

– Что еще?

– Мне показали его бумажник. У него был черный бумажник, где он хранил свои кредитные карточки и деньги. Все было на месте. Я точно знаю, какие кредитные карточки у него были. Две золотые «Визы», золотая «Мастеркард» и черная «Американ экспресс». И еще две клубные карточки и золотая карта Люфтганзы. Все было на месте. И деньги. Там ничего не пропало. Но они обещали вернуть все эти карточки уже завтра.

– Значит, вернут, – кивнул Дронго. – Больше ничего необычного не увидели?

– Нет, не увидел. Пиджак висел в шкафу на вешалке, обувь валялась на полу. Нет, ничего необычного.

– В шкафу? – переспросил Дронго.

– Да, он там висел.

– Идите к своей жене и постарайтесь ее успокоить, – посоветовал Дронго. – И поверьте, я сказал ей все, что мог сказать, чтобы ее не травмировать. А в следующий раз не нужно начинать разговор с угроз. Вас могут не понять, Ираклий, и разговора вообще не получится.

– Извините, – пробормотал Ираклий, – но она сейчас в таком состоянии. Алиса пытается ее успокоить, но я даже не представляю, что будет дальше. Извините меня.

Он поспешно отошел. Дронго закрыл дверь. Значит, Золотарев и Инна Солицына были любовниками еще до того, как она вышла замуж за своего нынешнего мужа. А если он узнал, если во время этой свингерской встречи он неожиданно понял, что это не первое их свидание? Если он все понял? Тогда он мог войти в номер и нанести этот удар. «Каждый раз, когда вспоминаю это словосочетиние, „свингерская встреча“, так и хочется сказать „свинская встреча“, – с раздражением подумал Дронго. – Может, сказывается мой кавказский менталитет? У меня совсем иные представления о нормах отношений между мужчинами и женщинами. Да нет, я достаточно много живу на Западе, чтобы уже проникнуться их ценностями. И уже столько лет вместе с Джил. Но есть, очевидно, некоторые особенности другого менталитета, к которому мне почти невозможно привыкнуть.

А может, меня просто смущает поведение свободных людей? Ведь свобода в сексе – это часть общей свободы. А свингерство – это, по большому счету, абсолютная свобода. Когда пытаешься быть свободным от всех обязательств, от моральных догм, которые тебя сковывают, от разного рода нравственных запретов. Собственно, бисексуалы и возникли на этой почве, как вызов устоявшимся традициям. Я могу спать с женщиной, а могу и с мужчиной. Это и есть абсолютная свобода. Или я ее не совсем правильно понимаю?

Нет, свобода всегда самый важный приоритет для любого человека. Кажется, Кант сказал, что «цивилизация – это осознанное движение к свободе». Он любил повторять эту фразу. Возможно, проявлением свободы и является подобный секс. Свободный от ревности, самолюбия, тщеславия, с подавлением своего мужского «эго». Может, я не дорос до понимая подобных отношений в силу своего патриархального воспитания? И у меня не получается отрываться от своих корней? Что меня смущает? Давай по порядку.

Может ли мужчина встречаться с женщиной? Разумеется, может. Может ли он встречаться с двумя или тремя женщинами? Наверно, да, если они согласны. Может ли женщина встречаться одновременно с двумя мужчинами? Наверно, тоже да, если ей так хочется и мужчины не возражают. Тогда следующая ступень. Почему нельзя практиковать свингерство? Нет, это абсолютно невозможно. Одно дело встречаться с другой женщиной, а совсем другое – обмениваться с мужчиной, пусть даже самым близким, своей женой. Должны быть некие нормы, возведенные в ранг абсолюта. Или я опять не прав?

Начнем с самого начала. В странах Центральной Европы, особенно в Германии, есть общие сауны, в которых вместе купаются семейные пары. Часто купаются вместе соседи, друзья, сослуживцы. Абсолютно голые, не стесняясь друг друга. Мужчина приходит туда со своей супругой и приглашает соседа с его женой. Это еще не свингерство, но нечто похожее. Хотя почему сразу должны появляться грязные мысли? Обычный культ тела. Нет, для многих людей из других стран подобное просто немыслимо. Это не совсем обычные встречи. Нельзя выставлять напоказ наготу своей супруги и рассматривать наготу жены своего друга или соседа. Просто нельзя. Но культурная Германия, которая дала миру самых великих философов и композиторов, считает, что можно».

Дронго нахмурился. Представить себе такую ситуацию в Баку или вообще где-нибудь на Кавказе абсолютно невозможно. Дело не только в мусульманских традициях. Разве в православной Грузии можно вести себя подобным образом? Или в Армении? Уже не говоря о северокавказских народах. За один намек на подобное купание там могут убить человека. Даже рассказ о таком совместном купании будет расценен как неслыханное оскорбление. Или это пережиток варварства? Нет. В России тоже подобное невозможно. Православная культура отвергает такую цивилизацию. Зато в Прибалтике, наверно, возможно. Кто-то из западных политиков заявил, что грань цивилизации проходит как раз по границе между Прибалтикой и Россией. Нет. И все-таки нет и еще раз нет. Когда сознательно выставляешь голой свою жену и похотливо созерцаешь чужую супругу, то в этом есть некий противоестественный элемент, не говоря уже о свингерстве. Но Германия одна из самых культурных стран мира. Вот такая дилемма. Или признать себя человеком, далеким от передовой западной цивилизации. Или принять их нормы. Можно понять гомосексуалистов, они тоже требуют свободы. Свободы любви, и если двое мужчин хотят любить друг друга, то, наверно, это их личное дело. Никто ни имеет права вмешиваться в их отношения. Ни государство и никто третий. Так можно далеко зайти, навязывая в обществе гомосексуализм. Но это выражение свободы. Абсолютной свободы и приоритетного права человека на личную жизнь.

Дронго поднялся и прошел в ванную комнату. Умылся, глядя на себя в зеркало. «Человек с восточной иррациональной душой и западным рациональным мышлением», – невесело подумал он. Или есть нормы, до которых ему невозможно дорасти? Он точно знает, что никогда не сможет войти с раздетой Джил в чужую сауну, где на них будут смотреть другие мужчины и женщины. Он точно знает, что никогда не сможет принять свингерство как норму цивилизации, как ее составную часть. Она противоречит не просто устоявшимся человеческим отношениям, но и биологическим нормам поведения мужчин и женщин. Не может самец спокойно наблюдать, как другой самец покрывает его самку. Возможно, это проявление высшего разума, но животные начала в каждом человеке, накопившиеся за миллионы лет, все равно дают о себе знать. И мужчина восстает против подобного «эксперимента». Он привык драться за обладание лучшей самкой, привык сражаться за нее изо всех сил и не отдавать ее просто так.

В примитивных цивилизациях нет такого понятия, как «свингерство», – подумал Дронго. Зато в развитых оно присутствует. Или это всего лишь издержки нашей цивилизации, некая плата, которую мы должны платить за продвижение к свободе? Не уверен, что мы готовы платить. Хотя если в католической Испании, где еще несколько веков назад сжигали еретиков на кострах и где еще тридцать лет назад царила жесточайшая диктатура Франко, в том числе и в отношениях между мужчинами и женщинами, уже разрешены однополые браки, то, может, действительно мир меняется.

«Значит, и у меня есть некие ограничения степени моей свободы, – думал Дронго. – Очевидно, есть условности, через которые я не могу переступить. Сказывается мое патриархальное воспитание. А может, и хорошо, что сказывается? Или во мне говорит человек иной культуры? Нужно научиться толерантно относиться к любым проявлениям свободы, в том числе и в сексе, установив личные табу для себя самого. Может, так более правильно, ведь это ты всегда считал, что абсолютная свобода и есть самый главный приоритет для любого мыслящего существа. Это ведь ты считаешь, что даже скованные узами брака мужчина и женщина имеют право на свободные отношения. Это ведь ты изменяешь Джил, не задумываясь о последствиях своих поступков. И точно зная, что она никогда не изменит тебе. А ведь это грех прелюбодеяния даже по христианским законам. И по иудейским, и по мусульманским. Желать чужую женщину, связанную браком с другим мужчиной. Обладать ею. Тогда выходит, что ты ханжа и лицемер. Позволяя себе то, чего не позволяешь своим близким… Нет, это неправда. Человек рождается свободным и должен умереть свободным. И каждый должен иметь право на свое счастье, на свой выбор. Только так и не иначе.

Но тогда почему ты осуждаешь свингеров? Если ты сам никогда не был примером нравственности и добродетели, если совершал грех прелюбодеяния, если желал чужих жен, то должен быть готов и к тому, что кто-то возжелает и твою жену. Кто без греха, пусть первым бросит камень. Как же тогда быть с этой свободой и с твоими рассуждениями? И вправе ли ты осуждать свингеров, если они честно делают то, что другие обычно не выносят на суд общества? Разве честнее, когда жены изменяют своим мужьям тайно, обманывая и притворяясь? Кто решил, что это лучше свингерства?

Кажется, я пытаюсь решить неразрешимые вопросы. Каждый человек должен установить для себя некую норму морали. Некие нравственные законы. И вполне очевидно, что эти нормы начинают размываться в двадцать первом веке. Может, поэтому мусульманская община с таким остервенением и злостью борется против разлагающего влияния другой цивилизации на их нормы жизни и морали. Может, поэтому все большее число молодых девушек надевают на голову платки, даже в цивилизованных европейских странах, как форму защиты от влияния иной морали и нравственности. И полем битвы являются уже не только души, но и тела людей. Их настоящее и будущее. Кто знает, что есть истина? В Древней Греции, являющей собой классический пример развития цивилизации, одной из обязательных норм обучения для всех мальчиков были гомосексуальные отношения. Или мы возвращаемся к тому, с чего мы начали? И свингерство всего лишь пещерное проживание людей, находящихся на одной замкнутой территории и вынужденных размножаться подобным образом? Ведь эскимосы, традиционно предлагающие свою жену на ночь пришедшему гостю, на самом деле действуют в соответствии со своими традициями нравственности, направленными на выживание данного национального этноса, даже таким, кажется, невозможным и противоестественным путем, который является единственно правильным в их условиях. И, может, в каждом из наших поступков есть отражение некой целесообразности, не доступной нашему пониманию?

Хорошо, что я не эскимос. И даже не немец. Пусть я не так развит, как цивилизованный европеец, и не столь одичал, как эскимос, но мне хорошо и удобно в своей нише. И я не хотел бы менять ее на другую, даже более совершенную».

Дронго взглянул на часы. Уже полдень. Нужно узнать, как идут дела у комиссара Морено. Он переоделся, поменял рубашку и костюм, вышел из своего номера. У работавшей рядом горничной было уставшее лицо.

– Добрый день, – поздоровался Дронго.

– Здравствуйте, сеньор, – кивнула пожилая женщина, – я сейчас буду убирать в вашем номере. Сегодня у нас такой тяжелый день.

Он понял, что она ему сказала, и, кивнув на прощание, прошел к лифту. Когда он вошел в кабину, то даже заколебался. Но затем нажал кнопку четырнадцатого этажа. В конце концов, он обязан выяснить, чем все это закончилось. Ведь он был одним из основных подозреваемых.

На этаже уже никого не было. Комиссар и его сотрудники уехали в полицию, оставив одного дежурного у номера, где произошло убийство. Очевидно, они будут ждать результатов всех экспертиз, назначаемых в подобных случаях. Нужно провести вскрытие убитого, уточнить точную причину смерти, проверить все полученные отпечатки пальцев, просмотреть список гостей, ночевавших в отеле в эту роковую ночь, уточнить через генеральное консульство социальное и материальное положение убитого. На все это уйдет несколько часов, если не больше.

Дронго повернулся к лифту, когда услышал за спиной голос Гарригеса. Он повернулся.

– Мы отправили все материалы на экспертизу, – пояснил Гарригес, – но пока ничего не нашли. И никто не может объяснить толком, почему он решил снять одноместный номер. Никто, кроме вас, сеньор Дронго. Я искал вас на вашем этаже. Комиссар Морено попросил вас не покидать этого отеля до сегодняшнего вечера. Как и всех остальных членов группы, с которыми приехал сюда сеньор Золотарев.

– Ясно. Мы почти под домашним арестом.

– Нет, нет. Вы неправильно меня поняли. Это всего лишь мера предосторожности. Вы один из самых главных свидетелей. Речь идет, в том числе, и о вашей безопасности.

– Спасибо за заботу, – иронично заметил Дронго. – Там был один удар или несколько?

– Я вас не совсем понял.

– Его били лампой или это был только один удар? – уточнил Дронго.

– Насколько я понял, там был только один удар. Возможно, не очень сильный. Но удар пришелся в висок, и сеньор Золотарев сразу умер.

– Мне сказали, что его пиджак висел в шкафу на вешалке. Это правда?

– Кто вам сказал?

– Зять погибшего. Вы вызывали его на опознание тела.

– Мы его действительно вызывали. И пиджак висел в шкафу.

– Когда я уходил от Золотарева, я повесил его на спинку стула. И если даже предположить, что сам Золотарев поднялся и открыл кому-то дверь, то вряд ли бы он стал перевешивать свой пиджак в таком состоянии. Это сделал кто-то другой.

– Тогда нужно найти этого другого, – резонно заметил Гарригес, – а у нас нет никого, кроме вас.

– Вы проверили по центральному компьютеру, сколько раз открывалась его дверь? Вы все точно проверили?

– Конечно, проверили. Здесь не может быть никаких ошибок. Сначала дверь дважды открывали. Карточкой, а потом изнутри. С интервалом в две с половиной минуты. Это, очевидно, были вы, когда сначала вошли, а потом вышли из номера.

– Две с половиной минуты, – пробормотал Дронго, – я полагал, что был там гораздо меньше. Но это вполне возможно. Я включил свет и искал что-то упавшее на пол. Но ничего не нашел. А потом?

– Через два часа, нет, даже через полтора, он открыл дверь сам. Если, конечно, все это время был один. Потом дверь снова открыли, примерно минут через пятнадцать. Нет, точнее, через четырнадцать. А еще через час кто-то вошел к нему, используя его ключ, и ударил его по голове этой тяжелой лампой. Убийца был там три минуты или чуть больше. Но именно в это время убили сеньора Золотарева. Наши патологоанатомы уже не сомневаются в этом. И мы можем почти с абсолютной уверенностью говорить, что неизвестный человек, который вошел в номер, используя пропавшую карточку-ключ, и был тем самым убийцей. Мы с комиссаром считаем, что это могли быть либо неизвестный, которому открыл дверь сам Золотарев, этот неизвестный похитил со стола карточку и затем воспользовался ею – либо…

– Договаривайте.

– Вы, – сказал Гарригес, – именно вы могли забрать с собой карточку-ключ и воспользоваться ею через некоторое время. Ключа мы до сих пор не нашли.

– Там что-то упало. Когда я снимал с него пиджак, то услышал звук падающего предмета. Нечто металлическое. Возможно, ключ или жетон. Поэтому я включил лампу и нагнулся, чтобы поискать упавший предмет. Но я ничего не нашел.

– Мы тоже ничего не нашли, – сообщил Гарригес, – и этот факт тоже не в вашу пользу, сеньор Дронго. Иначе мы могли бы понять, каким образом ваши отпечатки пальцев оказались на этой лампе. Но на полу ничего не было, я сам все осмотрел.

– Но я слышал, – настаивал Дронго, – может, это был небольшой ключ, который он потом поднял.

– Среди его вещей не было ключа, – грустно заметил Гарригес, – мы все осмотрели. И вообще никаких металлических предметов. Не знаю, что именно у него упало, но мы ничего не нашли.

– И это тоже говорит не в мою пользу, – подвел неутешительный итог Дронго. – Значит, отпечатки моих пальцев на лампе остались, а упавший предмет вы нигде не нашли. Тогда получается, что я соврал. И отпечатки остались тогда, когда я бил его по голове. Там хотя бы нашли другие отпечатки или остались только мои?

– Были и другие, – улыбнулся Гарригес, – сейчас мы все выясняем. Я думаю, уже к вечеру мы получим первые результаты. И все сразу прояснится.

– Не уверен, что все так просто, – меланхолично заметил Дронго. – А кнопку звонка вы проверяли? Кто оставил на ней свои отпечатки пальцев?

– Там не было отпечатков, – огорчил его Гарригес.

– Но этого просто не может быть. Кто-то пришел и звонил Золотареву, чтобы он открыл дверь. Если бы стучались, то этого человека могли услышать соседи. Значит, звонили. Почему тогда на кнопке звонка нет отпечатков пальцев? Или это был убийца, который заранее позаботился об этом?

– Не знаю, – признался Гарригес, – мы об этом как-то не подумали. Извините, но я должен идти.

Он быстро отошел, смущенный столь явным промахом. Дронго проводил его долгим взглядом. Кажется, ни Морено, ни Гарригес не вызывают у него большого доверия. Хотя комиссар человек опытный, должен во всем разобраться. Он подумал, что нужно спуститься в ресторан пообедать. Он даже не мог предположить, чем закончится для него сегодняшний день.