Рандеву с Валтасаром

Абдуллаев Чингиз

ДОРТМУНД. 19 ИЮНЯ

 

Дронго почти не спал в эту ночь. Он сделал схему, обозначив, кто где сидел в ресторане, и пытался вспомнить состоявшийся разговор в мельчайших деталях, чтобы восстановить его буквально по минутам. Утром позвонил Михаил Мураев. Они собирались в сауну, и он приглашал Дронго пойти вместе с ними.

— Мы будем ждать вас в сауне до обеда, — сообщил Мураев, — в другое время она будет занята.

— Обязательно приду, — пообещал Дронго.

Он положил трубку и снова вернулся к схеме. И начал намечать интересующие его вопросы, чтобы задать их тем, кого он выделил в своем списке.

К двенадцати часам он отправился в сауну, расположенную на девятом этаже. Мураев и Харламов уже стояли под душем. Рядом находился представитель российской делегации — Кязим Оруджев. Только в большом интернациональном государстве мог появиться подобный человек, у которого отец был православным азербайджанцем, а мать — полукитаянкой, полубелоруской. У Оруджева было круглое лицо, редкие седеющие волосы, узкие глаза, прямой славянский нос. Словом, каждый из его предков наложил своеобразный отпечаток на его внешность. Оруджев был разносторонне образован, знал несколько иностранных языков, в том числе английский и испанский, прожил очень интересную жизнь и был человеком коммуникабельным и спокойным.

— Вовремя пришел, — кивнул Оруджев, — через полчаса здесь появятся итальянские и немецкие журналисты. Иди быстрее в душ, я уже включил сауну.

Дронго медленно разделся и прошел под душ. Неожиданно он увидел, что Мураев недоуменно смотрит на его грудь.

— Что это у вас? — спросил он. — Вы были ранены?

Дронго смутился. Он забыл, что вода делает более четким шрам на его груди — эту рану он в свое время получил от Луизы Шернер. Он невольно отвернулся.

— Это случайно, — сказал он. — просто не рассчитал, когда прыгал с вышки.

— Как это — не рассчитал? — удивился Мураев. — Этот след не от падения с вышки. Вы были ранены?

— Не помню, — сказал Дронго, — наверное, был.

— Не хотите говорить, — понял Мураев.

— Не хочу, Михаил Николаевич. О чем говорить? Страна, которую я защищал, канула в лету, все идеалы оказались ни к черту. Иногда я кажусь себе динозавром. Слишком много личного осталось в другой жизни.

— Понимаю. — тяжело кивнул Мураев, — я сам не люблю вспоминать прошлую жизнь. Извините, если я вас обидел. Про вас столько рассказывают разных легенд. Говорят, что вы тот самый Дронго, которого знает вся Европа.

— Это обычное преувеличение.

Дронго встал под душ и закрыл глаза. Он вошел в сауну позже остальных. Может, поэтому он остался в ней чуть дольше обычного. Потом был долгий перерыв, когда они отдыхали на веранде. Оруджев и Харламов вернулись в сауну, а Дронго все еще сидел рядом с Мураевым.

— Вы знаете, — сказал Михаил Николаевич. — я ведь тоже не всегда принимал перемены, которые происходили в нашей жизни. И со многим был не согласен. Несколько лет назад меня выдвинули на государственную премию, и я был абсолютно убежден, что не получу ее. И знаете почему? Я нелицеприятно высказывался про нашего бывшего президента. Но, к моему огромному удивлению, премию мне дали. Очевидно, люди, которые меня представляли на премию, не читали моих книг.

— Так иногда бывает. — согласился Дронго, — но из-за этого вы не стали менять свои взгляды.

— Нет уж, увольте, — нахмурился Мураев. — мне за шестьдесят, и в моем возрасте как-то неприлично их менять.

— А я считаю, что это неприлично и в сорок, — вздохнул Дронго, — хотя Лоуэлл полагал, что не меняют своих взглядов только покойники и дураки.

— Он был неправ, этот ваш Лоуэлл, — в сердцах сказал Мураев, поднимаясь со скамьи и направляясь в сауну.

Дронго остался сидеть на скамье. Он долго сидел с закрытыми глазами. Даже когда Мураев и два его товарища вышли из сауны и отправились в душ, чтобы затем переодеться и спуститься вниз, Дронго продолжал сидеть на скамье. Потом он тяжело поднялся и направился в сауну. Выходивший из душа немец с возмущением оглядел Дронго. Тот понял, чем был возмущен немец: у дверей сауны висела надпись, запрещавшая входить туда в купальных костюмах. Дронго вздохнул и, сняв плавки, вошел в сауну. Он постелил полотенце, лег на спину и закрыл глаза.

Но его одиночество длилось недолго. Неожиданно перед стеклянной дверью появились две немецкие журналистки.

— Только этого не хватало, — пробормотал Дронго, чуть приподнимаясь.

Немки спокойно разделись и вошли в сауну. Одна из них расстелила полотенце и легла рядом с Дронго. Другая оказалась на нижней полке. Та, что лежала на нижней полке, взглянула на Дронго и отвернулась, словно здесь никого не было. Он быстро отвел глаза.

«Интересная ситуация, — с некоторым смущением подумал он. — Никогда не попадал в более дурацкое положение».

Встать и уйти было невозможно. Он почувствовал смущение и перевернулся на живот. Но долго лежать в таком положении тоже не смог. Его тело реагировало на присутствие двух голых молодых женщин, и ему было неловко, что он вел себя не совсем адекватно.

Немка, лежавшая рядом, с интересом посмотрела на него, не понимая, почему он так нервничает. В этот момент за дверью показалась итальянская журналистка — высокая черноволосая женщина с крупной грудью, широкими бедрами и узкой талией. Она медленно раздевалась за дверью перед тем как войти в сауну.

«Кажется, пора уходить», — подумал Дронго, и без того чувствовавший себя неловко. Он пытался лечь на живот, но полотенце уже нагрелось, и он каждый раз с проклятиями переворачивался на спину, стараясь не смотреть в сторону немок, насмешливо наблюдавших за ним.

Итальянка вошла в сауну. Он заставил себя смотреть в потолок, чтобы не видеть раздетую женщину. В накаленном воздухе сауны он чувствовал себя скованно. Вошедшая обнаружила, что нижняя полка занята. Очевидно, она любила париться: расстелив полотенце на полке рядом с теми, где находились Дронго и немецкая журналистка, она заняла ее.

«Сумасшедший дом, — обреченно подумал он, — какой я, к черту, европеец. Я самый настоящий азиат».

Итальянка взглянула на него, улыбнулась и легла. Она оказалась почти рядом с его ногами. Он пошевелил пальцами и взглянул на лежавшую женщину. Итальянка была сложена безупречно. Дронго закрыл глаза. Чтобы выйти, нужно подняться и перешагнуть через одну из немок. Не говоря уже о том, что подниматься придется буквально на глазах у итальянки.

«Чертовы нудисты», — думал он. Ему было не смешно. Немки же прыскали. Их, очевидно, забавляла эта ситуация.

«Не буду о них думать», — вздохнул он, заставляя себя мысленно переключиться на что-то другое. Но сделать это было невозможно. Дронго посмотрел на лежавшую рядом немку, потом перевел взгляд на итальянку. Та повернула голову и взглянула на него, а затем медленно и спокойно осмотрела с головы до ног. Неожиданно она широко улыбнулась и громко сказала:

— О мама миа! Браво, сеньор!

Он с ужасом поднял голову. Она смотрела именно туда, куда не нужно было смотреть. Дронго почувствовал, что краснеет. Он не был аскетом и не отличался особым целомудрием, но ему было неловко. В этой сауне ему стало очевидно, что он никогда не сможет стать стопроцентным европейцем.

— Извините, — сказал он, пытаясь подняться.

Итальянка продолжала с восхищением смотреть на него. Он решительно перешагнул через немку. Последняя даже не открыла глаза.

«Никогда в жизни больше не буду появляться в этих немецких саунах, — торжественно поклялся Дронго. — Какой идиот придумал эти нудистские забавы». Он выскочил из сауны, чувствуя, что задыхается. Голый немец, похожий на большую розовую свинью, лениво посмотрел на выскочившего Дронго. Немец был в состоянии неги. Его явно не волновали голые женщины.

«Нужно было уйти вместе с остальными», — подумал Дронго, бросаясь к своим вещам. Через минуту он был в своем номере, где решил принять душ.

«Мы другие, — размышлял он, ожесточенно орудуя мочалкой, — у нас другие взгляды, другая мораль. Нам кажется постыдным обнажаться перед другими. Они воспитывались на западноевропейской живописи, где был развит культ голого тела. Для них сексуальная революция — это событие тридцатилетней давности, а автоматы с презервативами так же естественны, как для нас автоматы с минеральной водой. Они не стесняются признаваться в своих гомосексуальных и лесбийских симпатиях, а для нас это страшное табу до сих пор».

Он вышел из ванной, собираясь позвонить портье. И вдруг сел на диван и расхохотался. Он не мог себе представить, что поведет себя подобным образом. Видимо, сказалась его неготовность к такому развитию событий. Позвонив портье, он вызвал горничную и, дав ей десять долларов, попросил срочно погладить темно-синий костюм и белую сорочку. Через двадцать минут женщина принесла костюм, и он начал одеваться.

Спустившись вниз, Дронго увидел испанцев — Альберто Порлана и его супругу. Оба были взволнованы.

— В наш номер проник человек, сообщил Альберто. — Мы уже сообщили в полицию. Сейчас они должны приехать.

— У вас что-то пропало? — спросил Дронго.

— Ничего особенного, — ответил Альберто, — немного денег, зонтик моей супруги и мой дневник. Странно, что вор смог открыть мой дипломат, закрытый на кодированный замок, и украл только дневник и деньги, оставив портфель.

— Какой дневник?

— Я записывал там события, происходившие с нами в дороге. Путевой дневник.

— Тот самый, о котором вы говорили в вагоне-ресторане?

— Да, тот самый, — растерянно сказал Альберто. — Не понимаю, кому он мог понадобиться. И деньги украли — шестьсот долларов.

— Когда в поезде произошел несчастный случай с Темелисом, вы вместе вернулись в свой вагон?

— Конечно, — кивнул расстроенный Альберто, — мы были все вместе, вчетвером. Потом Карлос достал свою книжку и пошел к вам. А за ним пошли и все мы.

— Надеюсь, полиция найдет вора, — пробормотал Дронго.

Он пошел дальше, к выходу. В небольшом кафе за столиком сидели несколько человек. У стойки бара стояли Виржиния Захарьева и Павел Борисов.

— Три золотые текилы, — сказал Дронго, подходя к стойке.

Роль барменши выполняла миловидная немка. Она принесла три рюмки текилы с дольками апельсина. По правилам, золотую текилу подавали с апельсином и перцем, а серебряную — с лимоном и солью. Но Дронго не любил текилу с апельсинами.

— Нарежьте нам лимон. — попросил он девушку.

Та кивнула. К стойке подошел Геркус. В отличие от своего друга Эужения Геркус был человеком улыбчивым, на его круглом лице постоянно светилась мягкая улыбка.

— Вы самый счастливый человек на земле, — постучал по стойке Дронго. — Сколько я вас вижу, вы всегда улыбаетесь.

— Да, — сказал Геркус. — это действительно так. Мне нравится и наша поездка, и наши люди. Если бы не несчастный случай, вообще все было бы хорошо.

— Еще одну текилу, — попросил Дронго.

— Какой несчастный случай? — хриплым голосом спросил Борисов. — Вы разве не поняли, что Темелиса убили? И у меня есть доказательства.

— Как это убили? — не понял Геркус.

— Просто выбросили из поезда, — зло добавил Борисов, — а вы говорите про несчастный случай.

— Я не знал, — растерялся Геркус.

— Интересно, какие у вас доказательства? — поинтересовался Дронго у болгарина.

— Виржиния слышала, как кто-то позвал Темелиса, и он по-гречески ответил, что сейчас придет. Наверно, это был убийца, — сообщил Борисов.

— Вы знаете греческий? — спросил Дронго у Захарьевой.

— Нет, почти не знаю, — усмехнулась она, — но они наши соседи, и я не могла ошибиться.

— Геркус, — обратился к литовцу Дронго, — вы успели вернуться в вагон-ресторан, а где было ваше купе — в соседнем вагоне?

— Да, — кивнул Геркус, — поэтому мы вернулись раньше других.

— И кто был в соседнем купе?

— Там были греки. Два киприота и два грека.

— Значит, купе Темелиса было рядом с вами.

— Да, — ответил Геркус и поднял текилу: — Ваше здоровье.

— Ваше здоровье, — залпом выпил текилу Дронго.

Болгары выпили следом за ним. Виржиния закусила лимоном, а потом, подумав немного, взяла и апельсиновую дольку.

— Это точно, что купе Темелиса рядом с вами? — спросил Дронго.

— Конечно, — улыбнулся Геркус, — можете спросить у киприотов. Они были вместе с Темелисом.

— А наше купе — следующее, — вставил Борисов, — и мы были вместе с Пашковым и англичанкой. Они остались в купе, когда мы с Виржинией пошли обедать.

— Понятно, — Дронго пошел дальше.

За столиком на улице сидела Дубравка Угрешич. Она была родом из Хорватии, жила в Голландии, но в поездке представляла Германию. Известный критик и ученный, она свободно говорила по-русски. Он подошел к ее столику. Рядом под навесом, укрывшись от начинавшегося дождя, сидели Бондаренко, Вотанова и Микола Зинчук.

— Вы опять успели переодеться, — восхитилась Дубравка. — Думаю, вы самый элегантный мужчина в нашей группе.

— Вы, как всегда, очень любезны, — он сел рядом, думая о разговоре с Геркусом.

— Это все миф, — не унималась Дубравка. — Почему-то считают, что женщины должны любить небритых ковбоев. Но это не так. Мужчина должен хорошо пахнуть, у него должны быть чистые носки, чистое белье и чистые носовые платки.

— Конечно, — вставила Катя Вотанова, — целоваться с небритым мужчиной мало приятного.

— Никогда не целовался с небритым мужчиной, — засмеялся Дронго, — наверно это действительно не очень приятно.

Вотанова нахмурилась, но ничего не ответила. Дронго все еще думал о разговоре с Геркусом. Его смущало очевидное несоответствие в действиях погибшего Темелиса. Увидев, что к ним подошел официант, он машинально поднял руку:

— Принесите всем кофе, — попросил Дронго, — хотя нет, мне принесите чай, а остальным кофе.

Он заметил подошедшего Эужения. Тот стоял у стойки бара и что-то спрашивал у Геркуса. «Нужно поговорить и с ним», — подумал Дронго. И в этот момент услышал раздраженный голос Екатерины Вотановой:

— Почему вы не спросили, хотим ли мы кофе? Вам не кажется, что это неправильно — ставить нас перед фактом?

— Извините, — пробормотал Дронго. Он думал в этот момент совсем о другом.

Она возмущенно поднялась, взглянув на Дронго. Следом растерянно поднялся Андрей, очевидно, не ожидавший от жены подобной реакции.

— У нее тяжелый характер, — напомнил улыбающийся Микола. — Я, кажется, вас предупреждал.

— Можно отменить заказ, — сказал Дронго, отвлекаясь от своих размышлений, — просто неудобно, если мне принесут второй чай, а вам не дадут ничего. Извините, я меньше всего хотел вас обидеть.

— Возможно, — согласилась она, — но я не хочу кофе. И не люблю, когда мне навязывают чужие решения.

Она была явно раздражена. Неужели он сказал что-то лишнее?

— В таком случае я отменю заказ, — грустно ответил Дронго.

Он наконец оторвался от своих мыслей. Он думал о другом, и было трудно отвлекаться на подобные мелочи.

— Если хотите, я выброшу все чашки, — предложил он.

— Не хочу, — отвернулась Екатерина, — лучше угостите кофе Георгия и его друзей. Они, по-моему, продрогли под дождем.

— Да, конечно, — он махнул рукой, приглашая к столику проходивших мимо грузин.

— Напрасно вы так нервничаете, — мягко заметил он.

— Иногда мужчин нужно ставить на место, — не сдавалась Катя, — чтобы не забывались.

— Вы, как всегда, правы, — согласился Дронго.

Она взглянула на него своими светло-зелеными глазами. Когда она злилась, они темнели. Дронго слегка растерялся. Меньше всего он хотел обидеть эту девочку. Кроме того, он не хотел спорить в присутствии стольких людей.

Вотанова с мужем отошли от столика. Микола остался. И почти сразу подошли Мдивани и Бугадзе.

— Может, сядете с нами? — предложил Дронго. — Я заказал кофе.

— Конечно, — весело сказал Георгий. — Вы знаете, наш Важа просто влюблен в ваши методы. Он много читал о вас и знает, что вы лучший сыщик в Европе. Он вчера весь вечер рассказывал мне о ваших приключениях.

— Спасибо, — кивнул Дронго.

Ему нравился молодой грузинский драматург, обладавший тонким вкусом. Дронго заметил, что Георгий покупает в разных городах музыкальные диски Доницетти, Баха, Вагнера, Листа. Молодой человек был для него воплощением той прекрасной поры, когда он сам был молод.

— Вы о чем-то задумались? — вежливо спросил Георгий, снимая очки.

«Правый глаз у него действительно затек», — отметил Дронго.

— Нет, — улыбнулся он в ответ. — Я хотел узнать, сколько вы весите? — вдруг спросил он.

— Больше ста двадцати килограммов. — ответил Георгий. — А почему вы спрашиваете?

— Много, — с уважением сказал Дронго, — я легче вас килограммов на двадцать. Но вы выше меня ростом и намного тяжелее.

— Несколько дней назад в Париже нас пригласили земляки-грузины. — восторженно сказал Бугадзе, — и наш Георгий оказался на высоте. Ему поднесли большой рог вина, который специально привезли из Тбилиси, и он его выпил до конца.

— Видя вашу комплекцию, я не сомневался в ваших возможностях, — сказал Дронго, невольно взглянув на большую ладонь Мдивани.

Он заметил, как к нему спешит Кязим Оруджев.

— Наконец-то я вас нашел, — сказал Оруджев, тяжело дыша. — К нам в Ганновере присоединятся двое российских журналистов. Вы можете дать им интервью. Они говорят, что хотят побеседовать с вами. Они сядут в наш поезд на германо-польской границе.

— Хорошо, — согласился Дронго, — надеюсь, беседа пройдет в поезде и они не станут отнимать у меня время в Ганновере.

— Вы будете заняты в Ганновере? — уточнил Оруджев. — У вас выступление в этом городе?

По сложившейся традиции, в каждом городе, где останавливался «Литературный экспресс», несколько писателей выступали с сообщениями и докладами.

— Нет, — сказал Дронго, — но у меня есть там свои дела.

Он не стал объяснять, что в Ганновере его ждет Эдгар Вейдеманис. И наверняка там окажется и Планнинг, уже узнавший о смерти Темелиса.

— Не забудьте. — напомнил Оруджев, — завтра они возьмут у вас интервью.

— Не забуду, — ответил Дронго.

«Интересно. — подумал он, — кто из этих журналистов окажется посланием Потапова? Кажется, наступило время для его появления».