Провалившийся в прошлое

Абердин Александр М.

Глава 7

Ведла Танша

 

Налив в ванну воды на две трети, а она у него была большая – два двадцать в длину, метр тридцать в ширину и целый метр глубиной, – Митяй решил искупать свою гостью по высшему разряду и достал из шкафчика импортный шампунь и туалетное мыло, которыми никогда не пользовался. Их он берёг именно для этой цели, моясь тем мылом, которое сварил сам и облагородил спиртовым экстрактом из сосны, отчего то пахло совсем как в древнем бородатом анекдоте, но мылилось и отмывало грязь с тела и вещей просто замечательно. Переодеть свою гостью он решил для начала в новенькую тельняшку, а уже потом думать, во что её одеть, хотя будь на то его воля, она бы у него разгуливала по дому в одном только голом виде. Он уже и так изрядно настрадался без женщин, так что ничего плохого ни с ней, ни с ним не случилось бы, тем более что в доме было уже очень тепло и поддерживать такую температуру ему не составит особого труда.

Насвистывая арию герцога из оперы «Риголетто» и разложив на столике под настенным шкафчиком банные принадлежности, Митяй наконец подступил к дремлющей девушке, решительно протянул руку к её плечу и ухватился за конец мехового обмотана. Та мгновенно проснулась, поняла, что он намеревается сделать, нахмурилась и громким, сердитым голосом воскликнула, постучав для вящей убедительности себя кулачком по груди:

– Ведла Танша! Ма ведла, олрод!

Митяй гадал недолго. Судя по всему, Танша – это имя девушки, ведла – её роль в племени, скорее всего, она была охотницей, раз шастала по заснеженной лесостепи с копьём, а олрод, стало быть, это какой-то никчёмный мужичок или юнец. Ну а поскольку он совсем недавно, трёх дней не прошло, как скосил под ноль электрической машинкой на голове всю растительность, то без бороды, вероятно, не вызывал к себе особого почтения, несмотря на то что имел большую, тёплую и ярко освещенную, трёхэтажную, многокомнатную пещеру, о которой эта девица даже и не мечтала в своём доисторическом каменном веке. Правда, в ней явственно попахивало керосином и солярой, отчего Танша постоянно крутила носиком и даже пару раз чихнула, но ничего не поделаешь, хочешь жить в тепле – терпи некоторые неудобства. Или топи печи дровами, но и от них вони тоже хватает.

Догадавшись о значении слова «ведла», Митяй немедленно ответил девушке не менее громко и даже с притворным возмущением, стуча в грудь:

– А я ведл Митяй, Танша! Понятно? Ма ведл, Танша, и я сейчас буду тебя отмывать от грязи и вонючего сала. Так что дай я тебя раздену, и не вздумай скандалить. По попе нашлёпаю.

Вряд ли Танша хоть что-либо поняла, кроме слов «ма ведл», но речь Митяя произвела на неё большое впечатление. Открыв рот, она посмотрела на него удивлённым взглядом, закивала, развязала кожаные ремешки на запястьях и принялась сама снимать с себя меховые обмотки. Их у неё оказалось всего пять: две меховые ленты – рукава, ещё две – штаны, они же онучи без подошв, а одна, самая длинная и широкая, служила в качестве куртки. Под этими меховыми обмотками на ней было надето что-то вроде длинного пончо из лысой шкуры, которую Митяй не рискнул бы назвать замшей или лайкой. Это пончо, перевязанное в поясе кожаным ремешком, выполняло роль боди и воняло особенно сильно.

Не прошло и получаса – Танша очень уж аккуратно скатывала свои драгоценные меха в рулоны, – как доисторическая охотница сидела на нартах совершенно голая. У Митяя даже в глазах потемнело. Разумеется, не от крепкого амбре, хотя как раз от него-то его просто выворачивало наизнанку и он чуть не исполнил арию Рыголетто на иной лад. Ни лёгкий сквозняк, ни освежитель воздуха уже не справлялись с этим мощным духом, которому позавидовал бы любой, даже самый вонючий бомж. Однако это была только одна сторона медали, да и то невечная, а временная, преходящая, от которой он вскоре надеялся избавиться раз и навсегда, чтобы она ему уже никогда не мешала. Дело ведь нехитрое при наличии горячей воды и мыла.

Зато девушка была молода и отлично сложена, имела поджарую, крепкую, спортивную фигуру, но при этом ещё и пышную грудь. Кожа у неё, в самых чистых местах, была красивого розовато-кремового цвета, излишней волосатостью она не отличалась и, хотя была жительницей Кавказа, неснимаемых колготок с начёсом не носила, что его обрадовало. Никаких шрамов на теле девушки Митяй не заметил, и это говорило либо о её исключительной ловкости и охотничьем мастерстве, либо о редкостной везучести, а может быть, и о том и другом вместе. Немного опухшая лодыжка не в счёт. Ещё Митяй понял, что Танша была уже не девушкой, а молоденькой, лет восемнадцати-девятнадцати, женщиной, которая, раздевшись, глядела на него пристальным, настороженным взглядом и не предпринимала ровным счётом никаких действий.

Он склонился над Таншей, стараясь не дышать, подхватил её на руки своими сильными руками с мозолистыми ладонями и погрузил в ванну. Кожа охотницы оказалась хоть гладкой и упругой, но до безобразия липкой. От неожиданности девушка громко завопила, но быстро умолкла, вода была не такая уж и горячая, чтобы ошпариться.

Митяй быстро побросал её вонючие меха на нарты, вынес их из дома, отбежал подальше и забросил в самый дальний угол двора. Крафт уже подружился с сукой, и они вовсю играли друг с другом. Вернувшись в ванную комнату, парень ещё раз хорошенько её проветрил, потом закрыл окно и дверь, зажёг три десятка парафиновых светильников и попшикал в воздух освежителем. Атмосфера в ванной комнате сразу же изменилась самым радикальным образом. Парафиновые светильники, как и любой другой живой огонь, мигом очистили воздух от тошнотворных ароматов, и Митяй повеселел. Он разделся по пояс, вооружился импортным французским мылом, шампунем с кондиционером от того же производителя, шампунем от блох, мочалкой и подошёл к ванне.

Танша лежала в горячей воде, опустившись в неё по самые брови, и блаженствовала. Девушка основательно продрогла и теперь быстро отогревалась. У неё даже выступила на лбу испарина. Митяй встал перед ванной на колени, поставил свои орудия банного труда на противоположный бортик и, поливая голову девушки горячей водой, быстро осмотрел её тело. Кроме пары синяков на правом бедре и того, что у неё опухла правая лодыжка, видимо, она вывихнула ногу, он ничего опасного не заметил и решил заняться ногой потом, когда отнесёт охотницу на кровать. Он развязал кожаный шнурок, распустил волосы, слегка вытащил Таншу из воды и, обильно намыливая голову шампунем от блох, моя ей голову, внимательно следил за тем, чтобы пена не попала той в глаза. Весёлым, жизнерадостным голосом он сказал:

– Вот что, Танша, стану-ка я тебя звать Таней. – Ткнув её пальцем в грудь, он добавил: – Ты – Таня, я – Митяй.

Таня только улыбнулась ему в ответ, и он принялся отмывать свою гостью от доисторической грязи. Вскоре вода в ванне чуть ли не почернела, а мыльная пена свернулась. Он вытащил пробку и слил всю воду, отчего ведла Танша несколько расстроилась, но, когда в ванну снова полилась горячая вода, успокоилась. Первобытная красотка отнеслась ко всему довольно спокойно, но всё же Митяй видел, что она испытывает пусть и не панический, но страх, хотя и сдерживает свои чувства.

Когда ванна наполнилась горячей водой, он снова намылил Тане голову шампунем, уже человеческим, а не для собак. Хотя девушка явно не мылась как минимум с лета, а мыться она совершенно не боялась, насекомых в её голове Митяй обнаружил крайне мало, да и те быстро скопытились. Тем не менее, когда вода из ванны стекла во второй раз, он всё же пошёл на некоторый риск и гигиены ради побрил ведле подмышки и более интимное место, что та перенесла стоически. По всей видимости, в каменном веке женщинам было не привыкать лишаться волос. По крайней мере, на голове, если судить по хранившемуся у него рыболовному крючку.

После третьей помывки, столь же тщательной, как и первые две, во время которой Митяй весь исстрадался, он налил воду в ванну в четвёртый раз, чтобы принять ванну вдвоём с девушкой. А что, он вполне имел на это право хотя бы как её спаситель.

Ну а ещё ему не хотелось домогаться предмета своего теперь уже очень сильного вожделения не слишком чистым. Вот тут-то и случилась совсем уж неожиданная, но весьма радостная и приятная история. Таня, мирно лежавшая в ванне, несмотря на то что нога у неё была вывихнута, быстро перевернулась, встала на колени, ухватилась руками за бортики ванны и с озорной улыбкой, призывно виляя роскошной круглой розовой попой, посмотрела на Митяя. Естественно, того не пришлось приглашать дважды. Только подумал: «Да, Танюша, придётся мне здорово повозиться, чтобы приучить тебя спать в постели раздевшись, да ещё и заниматься любовью в миссионерской позе, об остальных я уже и не говорю». Впрочем, его вовсе не покоробила такая откровенность. Каменный век, понимаешь, семья как таковая не сложилась, а потому кто кого сгрёб, тот того и полюбил, а потому удивляться не стоит. Главное, что теперь у него появилась подруга, и Митяй был готов разбиться в лепёшку, лишь бы удержать её возле себя. В принципе он ведь только для этого, выбиваясь из последних сил, зачастую превозмогая боль, строил и огромный дом, и крепостную стену вокруг него и всё остальное.

После секса в ванне, наполненной горячей водой, он всё же искупался, побрился и только потом выбрался из ванны, натянул на себя трусы и майку, вынул разомлевшую Таню из воды, вытер махровым полотенцем, облачил в длинную тельняшку и понёс в большую тёплую спальную комнату с отличной просторной деревянной кроватью. Положив девушку на пушистую шкуру махайрода, отчего у той удивлённо округлились глаза, Митяй занялся её ногой. В Африке ему приходилось врачевать не такие, а куда более серьёзные травмы, а потому он быстро вправил Тане ногу. Та перенесла операцию стоически, но при этом вытаращила глаза так, словно произошло чудо с оживлением покойника. Митяй намазал ей ногу гелем от травм, перебинтовал эластичным бинтом и тут же поднял девушку с кровати. В тёплой полосатой тельняшке длиной до середины бёдер она чем-то напомнила ему Дану Борисову, пока ту не турнули из передачи для солдат, только грудь у Тани была всё же попышнее, и это его удивляло. Похоже, что она, вероятно, и родила ребёнка, но не кормила его грудью и потому груди у неё не превратились в уши спаниеля, как это часто бывает с женщинами. Особенно с теми, которые кормят детей грудью лет до трёх.

Хотя в спальне на полу лежала шкура махайрода, Митяй обул Тане на ноги меховые тапочки, обнял её за плечо и подвёл к окну, чтобы та взглянула на себя. Для женщины каменного века она была довольно высокой, всего на полголовы ниже своего спасителя с его метром восьмьюдесятью шестью сантиметрами. Девушка шла по комнате, лишь чуть-чуть прихрамывая. Увидев своё отражение в оконном стекле, Таня вздрогнула и быстро попятилась назад, но наткнулась на Митяя. Он обнял её, положив руку на грудь, приветливо улыбнулся и помахал другой, но взгляд девушки всё равно оставался настороженным. Тогда он отвёл её от окна и усадил на деревянный стул рядом с большим письменным столом. У Тани, когда она увидела на нём множество маленьких вещиц, снова округлились глаза, и она радостно заулыбалась. Митяй тоже заулыбался, указал рукой на карандаши, ластик, ножницы и прочие мелочи, тотчас состроил сердитое лицо и погрозил ей пальцем, после чего быстро вышел из комнаты и включил дизель-генератор, а вернувшись, зажёг электрический свет, хотя ему в этот вечер вполне хватало света шести больших керамических светильников, заполненных очищенным парафином.

Таня моментально закрыла глаза руками, подняла с пола ноги на стул и вся сжалась в комочек. Митяй подошёл к ней и нежными поглаживаниями и всякими ласковыми словами быстро успокоил. Как только испуг девушки прошёл, он вооружился расчёской, ножницами и принялся приводить мягкие пушистые волосы девушки, сделавшиеся ещё светлее, в порядок. Сначала он аккуратно расчесал их, а затем подравнял. Таня смотрела на ножницы с изумлением, и Митяй, чтобы предупредить её, кольнул девушке палец острым концом. Та испуганно отдёрнула руку, а он достал из тумбы стола большой ларец с уже готовыми украшениями, поставил его на стол и принялся их сначала показывать ей, а потом надевать на Таню. Первыми он достал два больших серебряных полированных, с красивой гравировкой винтовых браслета для рук в форме змеек. При виде их глаза у девушки зажглись ярче лампочки в шестьдесят ватт, и, когда она надела их на руки, красавица уже не могла отвести от них взгляда. Ну, это до тех пор, пока он не показал ей серебряный обруч с кабошоном из винного агата. Девушка немедленно вцепилась в него и стала рассматривать. Она даже немного обиделась, когда он надел обруч ей на голову, слегка разогнув его, так как он не был цельным. После этого он стал вешать на её шейку бусы. Самым последним украшением был широкий фигурный пояс из спиртовой кожи, украшенный серебряными накладками, с круглой полированной серебряной пряжкой, также украшенной агатовым кабошоном и множеством точёных костяных висюлек.

После этого Митяй снова подвёл девушку к окну, и та, увидев своё отражение, уже не стала пятиться, а, наоборот, подошла поближе, а он, пока Таня рассматривала, нюхала и даже лизала свои украшения, надел джинсы, майку, подошёл к ней, нежно обнял и попытался поцеловать. Увы, о поцелуях ведла Танша не имела ни малейшего понятия и поначалу испугалась так, что даже вскрикнула. Митяй изменил тактику и стал нежно касаться губами лица девушки, её шеи, ушей и лишь потом снова её губ. На этот раз Таня уже не возражала так бурно, и он сообразил, что рано или поздно всё у него с ней получится. Теперь он повёл девушку в столовую и посадил за стол на табурет, стульев со спинками у него было пока что всего лишь четыре штуки. Таня снова села на табурете на корточки, и Митяй понял, что даже этому ему придётся учить свою подругу, но не расстроился.

Он подошёл к большому ларю-леднику и принялся доставать из него варёную картошку, буженину из носорога, красную рыбу и красную икру, после чего запалил на керамической плите горелку, пламя которой било в две конфорки, поставил на одну чайник, а на вторую сковороду, быстро нарезал пару луковиц и стал поджаривать их на растительном масле, гадая, не пронесёт ли его подругу от картошки с жареным луком, ведь она не имела привычки к такой пище. Впрочем, он тут же вспомнил, как фанило от её мешка, и успокоился. В нём, скорее всего, лежало вяленое мясо и какие-то коренья, и раз уж она от них не померла, то и от картошки ей не сделается дурно.

Хозяин запалил вторую горелку, достал из холодильника кастрюлю с мясным картофельным супом и поставил на огонь. Вскоре кухня наполнилась вкусными запахами. Ставить перед Таней тарелку для супа Митяй побоялся и налил его в полулитровую широкую кружку, аккуратно измельчил в нём картошку, отломил половинку кукурузной лепёшки и вручил всё девушке. Та понюхала сначала лепёшку, потом суп и решила начать с него, против чего он не возражал, но сел напротив и стал есть суп ложкой, откусывая лепёшку и изображая на лице такой восторг, что девушка тут же повелась и тоже стала пить из кружки суп с лепёшкой. Вскоре они покончили с первым блюдом.

После этого настал черёд картошки и нарезанной небольшими кусками буженины, разогретых и перемешанных с жареным луком. Он выложил немудрёное блюдо в две большие миски, поставил на стол солёную красную рыбу, икру, а также солёные огурчики со своего огорода и, положив рядом с Таниной миской стальную ложку, принялся не спеша есть. Та поступила гораздо проще: схватила кусочек мяса рукой и, хотя обожглась, всё же отправила его в рот. В общем, к ложке она так в этот вечер и не притронулась, но съела свою порцию очень быстро.

А когда дотянулась до лосося, то подтянула блюдо с рыбой к себе и принялась есть с такой жадностью, что Митяй даже удивился, а потом сообразил, что соль в Танином племени, или трибе, что, впрочем, один чёрт, уже известна, но является дефицитом. С таким же аппетитом девушка умяла ещё и граммов триста красной икры и пять солёных огурчиков, поражая Митяя тем, куда это всё в неё влезло.

На десерт был сладкий овсяный пудинг, слегка сдобренный изюмом, курагой и сушёными грушами, с травяным чаем. От него девушка тоже не отказалась и, наконец-то наевшись досыта, даже икнула.

Наступил ещё один ответственный момент. Митяй подвёл Таню к раковине, вымыл ей руки горячей водой, потом подхватил на руки и понёс в спальную комнату.

Там он спустил девушку с рук, быстро разобрал постель, разделся догола и попытался было снять с девушки хотя бы пояс, но та заверещала так жалобно, что он даже не стал пытаться стащить с неё тельняшку. Зато на кровать она легла весьма охотно и даже не возражала, когда Митяй выключил свет, лёг рядом и накрыл её и себя одеялом. Возражения начались немного позднее, как только он стал ласкать её, впрочем, к этому Таня отнеслась с интересом, и ей даже понравилось, но вот когда он попытался лечь на неё, испуганно вскрикнула, но зато тут же встала на колени, изображая из себя козочку, или за кем она там наблюдала в детстве. Митяй нисколько не расстроился – лиха беда начало. Вода камень точит, а в цирке медведей даже на велосипедах учат ездить, так что со временем он тоже научит Таню всему, что ему требуется от существа женского пола в постели и в доме.

Правда, часа через четыре, когда Митяй уже спал, начались первые проблемы, но он специально положил девушку к стенке, и, как только та попыталась покинуть кровать, тут же поднялся, включил свет, чем снова испугал её, а потом отвёл в туалет и усадил, как маленького ребёнка, на горшок, то есть на унитаз. Ничего не поделаешь, уж лучше сразу поступить так, чем обнаружить в углу кучку.

Утром Митяй впервые проснулся не в шесть часов, а в начале девятого, чего с ним почти никогда не бывало. Таня же, свернувшаяся у стены комочком, вовсе не хотела просыпаться. Ей было спокойно, тепло и уютно в этой удобной, хотя и странной пещере. Однако, как только он встал, девушка моментально проснулась и бросилась к нему. Не в объятия, а просто стала рядом.

Он обул её ноги в меховые пушистые комнатные тапочки и повёл сначала в туалет, где та уже сама сделала всё правильно, даже воспользовалась персональной мочалкой из липового луба, привязанной к деревянной ручке и торчащей в горшке с водой, вместо пипифакса, после чего прополоскала её под строгим взглядом Митяя, положила обратно в горшок и налила в него тёплой воды. В общем, всё так, как и хозяин дома. Но после этого он всё же повёл её в душ, решив, что лучше делать это каждый день и каждый вечер и раз в неделю таскать вёдрами воду на второй этаж, где он сложил тридцатикубовую ёмкость для одной только холодной воды, чем видеть её грязнулей и тем более ложиться с немытым поросёнком в одну кровать. Вот этого он точно не смог бы перенести ни при каких обстоятельствах. Но Тане, похоже, понравилось мыться под горячим душем, и особенно заниматься под ним любовью.

Из всех гигиенических процедур самой смешной оказалась чистка зубов: Танша слопала зубную пасту вместо того, чтобы чистить ею зубы, и Митяю с трудом удалось почистить зубы охотницы самому, между прочим крепкие и белые, как у хорошей овчарки, только с четвёртого раза. Потом он потащил румяную, распаренную после горячего душа и секса, благоухающую ментолом девушку на кухню. Та очень удивилась, узнав, что они, оказывается, будут завтракать.

После завтрака Таня была готова немедленно завалиться спать, но Митяй принялся одевать её, и поскольку девушка была не такого уж и маленького роста, то и это не составило для него особого труда. Куда труднее было снять с её головы обруч, а с талии пояс, но он справился и с этим, после чего одел её пусть и не в новые, но в чистые вещи довольно тепло, по сезону. Сам бы он точно не замёрз в них. Велики ей оказались только высокие зимние кроссовки, но и то не критически – на каждом шагу она из них не выскакивала. К новой, совершенно незнакомой ей одежде из ткани Танша отнеслась достаточно спокойно, во всяком случае, по её выражению лица было видно, что охотница наслаждается новыми ощущениями тела. Да, прикосновения тельняшки и тёплого егерского белья, несомненно, были куда более приятными, нежели липких от пота, сала и грязи вонючих, плохо выделанных шкур.

Перед тем как выйти во двор, Митяй наложил в две здоровенные керамические миски пшенично-кукурузной каши с варёным мясом и сахарными косточками и вынес их на крыльцо для Крафта и Таниной псины, снова заставив девушку несказанно удивиться. По ней было видно, что она и сама не отказалась бы от такой вкусной еды. Впрочем, куда больше девушка удивилась, когда они пришли на скотный двор, чтобы задать корма свиньям и козам, начавшим уже волноваться. В Тане сразу же проснулись все охотничьи инстинкты, вот только поохотиться ей никто не дал.

После этого Митяй повёл её на свой продовольственный склад и показал, сколько у него припасено мяса и рыбы. Вот тут с Таней чуть припадок не случился, у неё даже слёзы брызнули из глаз. Из ледника они направились в мастерскую, и там он показал девушке топоры с длинными, прекрасно обработанными топорищами, большие охотничьи кинжалы с ножнами и рукоятками с накладками из рога, копья с ещё более длинными, обоюдоострыми, прекрасно заточенными лезвиями и даже показал их в деле, разрубив несколько деревяшек. Охотница тут же захотела вооружиться, и Митяй, не моргнув глазом, прицепил ей на офицерский ремень ножны с кинжалом, вручил топор, точную копию канадского, тоже с ножнами, и длинное копьё. После этого он занялся своей обычной повседневной работой, а девушка постоянно находилась рядом и с любопытством за всем наблюдала. Ну а Митяй в этот день достал из красильных чанов кожу, промыл её водой и развесил для просушки, затем принялся готовиться к тому, чтобы на следующий день первым делом приступить к пошиву новой одежды для своей подруги.

Разобравшись с кожей и мехами, они пообедали, а потом снова сходили на скотный двор и покормили животных. Таня, прекрасно помня, сколько на складе лежит рыбы и мяса, уже не смотрела на свиней и коз голодными глазами. Они вернулись в дом, и Митяй, никогда не выходивший из него без ружья и патронов, сначала снял карабин и подсумок, после чего стал раздеваться. Пристально посмотрев на девушку, он самым решительным образом разоружил юную охотницу и определил место для её оружия, после чего вытряхнул из тёплого пуховика, и они зашли в спальную комнату, частенько служившую Митяю домашней мастерской, в основном портняжной.

Он принёс с собой несколько больших мотков тонкой шерстяной нити, свитой из козьего пуха, разделся сам, заставил Таню снять с себя всё лишнее, оставив ее в одной тельняшке. Усадив девушку на кровать, покрытую шкурой махайрода, он вручил ей большой ящик с украшениями, чтобы той было чем заняться, а сам уселся на стуле со спицами в руках и принялся вязать для неё рейтузы. Он набрал нужное количество петель для круговой вязки, и спицы в его руках так и замелькали с большой, даже для опытной вязальщицы, скоростью.

С этого момента для него уже не было более важного дела, чем поскорее приодеть эту красотку, а для этого требовалось пошить ей хотя бы несколько нарядов самой первой необходимости и подготовиться к шитью обуви, то есть выстругать пару колодок точно по размеру её ног, чем он и занимался три с половиной недели подряд. При этом он не забывал кормить собак и скотину, прибираться по дому, готовить еду, таскать воду, выделывать кожи, изготавливать обувные колодки на Танину ногу и для себяи даже точить на токарном станке роговые и костяные пуговицы и плести шнурки.

Поначалу Таня присматривалась ко всему, а потом стала помогать. Попутно Митяй активно изучал тот язык, на котором говорила девушка, и учил её русскому языку. Она оказалась очень смышлёной и понятливой, даже одарённой ученицей и схватывала всё буквально на лету. И у Митяя имелся талант к языкам, и уже через три дня он начал более-менее сносно общаться с Таней, и это общение с каждым днём становилось всё интенсивнее, хотя быстрее всего она училась всё-таки тому, что происходит между мужчиной и женщиной в постели. Видимо, потому, что чуть ли не боготворила Митяя и из-за этого покорялась всем его желаниям, а они у него были простыми и естественными, без каких-либо экзотических заскоков.

При этом он с удивлением отмечал, что Таня не испытывает никакого страха перед многими вещами, которые по идее должны были её пугать. Так, она совершенно не испугалась, когда он при ней завёл бензопилу, как не боялась горящих форсунок. Не испугалась она и едущей Шишиги. Это он объяснил просто: в её мире вполне хватало объектов и субъектов, издающих громкие звуки, взять хотя бы те же водопады. Зато увидев на кабине Шишиги головы махайродов, девушка вздрогнула. Это, как вскоре узнал Митяй, были самые опасные хищники, встреча охотника с которыми не сулила ничего хорошего. Махайроды любили полакомиться человечинкой, но опасались людей, когда тех было много.

Девушка, как уже буквально в первую же ночь заметил Митяй, обладала большой физической силой и была ничуть не слабее его. Во всяком случае, большие стальные вёдра с водой она затаскивала на второй этаж бегом. Она, несомненно, была отважной охотницей, но при этом оставалась весёлой и озорной, любящей поиграть. Некоторые вещи в доме ей понравились, а кое-какие нет. В частности, первая глиняная кружка, изготовленная Митяем, грубая и неказистая на вид, да к тому же ещё и жуткого бурого цвета. Она однажды словно бы нечаянно разбила её, а он, сурово нахмурив брови, тут же взял её за руку, сел на табурет, перекинул Таню через колени, стащил с неё кожаные штаны и рейтузы и нашлёпал по попе ладонью, причём довольно сильно. Попа даже покраснела. Однако во время этого массажа девица только хихикала. Похоже, что это ей понравилось.

Через три дня случился совсем уж курьёзный случай. Митяй сидел в спальной комнате за швейной машинкой, а Таня пошла за чем-то на кухню, и вскоре он услышал звук разбиваемой чашки или тарелки, а вслед за этим громкий плач и немедленно пошёл туда, чтобы успокоить девушку. Как только он вошёл в кухню, та, взглянув на него, тотчас проворно сняла с себя штаны и рейтузы, после чего встала в свою любимую позу, приготовившись к наказанию. Митяй глянул на осколки и увидел, что Таня разбила его тарелку, после чего посмотрел на обнаженную розовую попку девушки и уже ничего не смог с собой поделать. В общем, наказание получилось совершенно неадекватным содеянному, да и вряд ли то, что он занялся с ней любовью на кухне, – а это было самое приятное для Тани занятие после еды и сна, – можно было назвать наказанием. Девушка, кстати, быстро научилась целоваться, и ей это очень понравилось, как нравилось то, чем они занимались в постели. Любовью она была готова заниматься не только каждую ночь, но и каждый день, причём где угодно, и Митяй частенько пользовался такой её предрасположенностью, прекрасно понимая, что рано или поздно молодость пройдёт и когда-нибудь им обоим станет не до любви.

Наконец-то Митяй обрёл покой и душевное равновесие и потому с удовольствием одел свою подругу с иголочки и очень нарядно. Пошив ей зимнюю, демисезонную и летнюю одежду, изведя на это всю замшу, лайку и даже пустив ей на полушубок и шапку шкуру махайрода с кровати, связав два свитера, один из козьего пуха, а второй из шерсти носорога, он успокоился, но в итоге сам остался без обновок. Ну, шкур у него хватало, и вскоре он намеревался устранить и этот пробел. Закончив портняжничать, Митяй снова взялся за выделку кож и мехов. Таня к тому времени уже очень хорошо освоилась в его доме и помогала всем, чем только могла. По части мездрения шкур и сгонки волоса, да ещё отличным инструментом, ей и вовсе не было цены. К тому же, в отличие от Митяя, её совершенно не смущали далеко не самые аппетитные запахи, исходившие от некоторых дубильных чанов.

Примерно через день ей приходилось на три-четыре часа превращаться в ученицу русского языка и грамматики и самой становиться учительницей. Митяй часто включал ноутбук, на котором хранил большое количество фотографий, и показывал их своей учительнице, а та называла объекты, которые видит. Так он учил её язык, в котором, как он вскоре выяснил, насчитывалось не менее пяти тысяч слов, а это уже довольно много. Впрочем, он не был профессором лингвистики и потому не мог судить об этом. Хорошо было уже то, что к концу февраля, когда зима была на исходе, они общались довольно бегло и могли говорить на многие темы. Вот тогда-то Митяй и задал ей вопрос, который сам считал риторическим и совершенно не заслуживающим внимания, потому что главным для него было всё же совсем другое:

– Таня, как же тебя занесло в мои края? Ты же могла погибнуть. Волки тебя просто на кусочки разорвали бы.

Ответ девушки убил его наповал:

– Я шла к тебе, Митяй. Большая мать Шашемба сказала, что на берегу Огненной реки поселился злой дух огня, и если кто-нибудь из охотников пойдёт туда, то он снова зажжёт реку и она будет полыхать долго-долго. Шашемба ошиблась, ты никакой не злой дух огня, а мудрый ведл.

Митяй немедленно поинтересовался:

– А кто такие ведлы?

Девушка удивлённо вытаращила на него глаза и спросила:

– Но ведь ты сам ведл, Митяй.

– Таня, я ведь уже говорил тебе, что я приехал сюда из очень далёкого мира, – принялся изворачиваться Митяй, – поэтому многие слова в твоём языке, хотя и похожи на наши, имеют разное значение. Вот я и прошу тебя рассказать, что делают ваши ведлы, а потом я расскажу тебе про наших.

Покрутив головой, Таня вздохнула и стала отвечать на двух языках сразу, чтобы ему было понятнее:

– Ведлы, Митяй, это такие люди, которые могут подчинять себе животных, людей и даже всякие предметы. Опытный и могучий ведл, если он найдёт свои говорящие камни, даже заставит ходить огромные валуны. Те волки мне ничего бы не сделали, Митяй, с ними я умею говорить, это же не паздаки. Вот те могли бы меня съесть, но я знала, что их нету рядом. Волки приняли меня за простого охотника и знали, что я подвернула ногу, сильно хромаю и не смогу убить много волков, и как только они увидели бы меня, то вожак подошел бы ко мне и лёг на живот. Тогда я приказала бы ему увести стаю.

От этих слов у Митяя окончательно пошла кругом голова, и он честно признался:

– Нет, наши ведлы такого не умеют. Ну среди них тоже встречаются люди, которые могут подчинять себе животных и даже людей одним только взглядом, но их очень мало, а таких ведлов, которые могут заставить камни ходить, вообще нет. Но я всё-таки ведл, моя девочка, и имею большие познания, а потому могу строить машины, которые заставляют камни двигаться. Я даже могу построить машину, которая будет летать.

Таня поцокала языком:

– О-о-о, ты очень могущественный ведл, Митяй. Большая мать Шашемба, хотя и могучая велда, всё же не может заставлять камни двигаться, а ты можешь. И летать она тоже не умеет. Зато она остановит взглядом даже паздака и подчинит себе любого человека. Даже ведла. На то она и большая мать.

Митяй мысленно возблагодарил всех известных ему богов и боженят за то, что избрал тактику постепенного охмурения девушки и не вёл себя с ней по-жлобски. Похоже, что ведлы каменного века действительно ещё те ребята и с ними нужно держать ухо востро, а то он слишком губы раскатал, считая, что теперь на земле он царь, а все остальные люди его наложники. Как бы его самого тут наложником не сделали.

Он притворно-горестно вздохнул:

– А вот я не умею подчинять себе ни животных, ни людей.

Таня тут же с жаром воскликнула:

– Это потому, что тебя не научили! – Тут же осеклась и быстро добавила: – А может, у тебя нет дара говорить глазами.

Митяй мигом просёк, что тут дело нечистое, и моментально перевёл разговор на другую тему, а точнее, вспомнил, что пора кормить скотину, и потому, отбросив лощатник из агата, которым полировал кожу, сказал:

– Так, Танюша, пошли кормить муганов и тавух. Девушка презрительно сморщила носик и проворчала:

– Всех твоих муганов и тавух нужно зарезать на мясо. Они только едят и делают навоз.

Митяй улыбнулся и возразил:

– Много ты в этом понимаешь. Часть муганов я скоро зарежу, а тавухи дадут нам много козлят, и как только они немного подрастут, то всех тех, которые на нас бросаются, мы зарежем и у нас будет мясо и отличные шкуры. Но самое главное – скоро у нас будет молоко и сыр, а это очень вкусная и полезная еда. Ты же любишь вкусную еду, от которой не болит живот? Ничего, я ещё коров заведу и лошадей. Вот тогда всё будет просто зашибись.

Они пошли кормить свиней и коз, а у Митяя завёлся в душе червячок сомнения, и он стал подозревать, что ведла Танша – засланный казачок, Мата Хари каменного века, но не стал по этому поводу ни возмущаться, ни рефлексировать. Наоборот, он принялся заново вспоминать и анализировать всё, что узнал от Танши, хотя узнал немногое. В принципе ему стало ясно, что он ни хрена не знает о каменном веке, как и все палеонтологи, вместе взятые, и всё то, что им удалось раскопать, они неправильно трактуют. Зато, с другой стороны, у него после этого разговора сложилось впечатление, что басни о древних знаниях имеют под собой вполне реальную основу.

Танша вовсе не была такой дикой лошицей, как он думал о людях каменного века раньше. Её пытливому уму, отличной памяти и сообразительности мог позавидовать любой человек двадцать первого века, причём не обычный, а избравший для себя профессию учёного. Девушка прекрасно ориентировалась в своём мире и знала о нём всё, чтобы выжить, не имея ничего такого под рукой, что могло бы уравнять её шансы при встрече с дикими хищниками, а их здесь вполне хватало, и стать для кого-то завтраком или обедом не составляло никакого труда. Чего стоили одни только махайроды, а ведь в лесостепи и горных лесах водились ещё и огромные пещерные гиены, хоть и падальщики, а всё же очень опасные хищные твари.

Митяй не уставал поражаться тому, насколько сообразительна была ведла Танша и каким быстрым, пытливым умом она обладала. Однако больше всего он удивился, когда узнал, что в лексиконе её народа имеется слово «ведабу», очень созвучное русскому «ведать» и означавшее – научи, расскажи, покажи, объясни, а также слово «ведар» – учитель, рассказчик, знающий человек, человек, видевший что-то очень важное. Когда они ещё только начали активно общаться, занимаясь всяческими домашними делами, которые являлись для девушки самым настоящим откровением, именно слово «ведабу» ведла Танша произносила вслух чаще всего. Правда, с небольшой поправкой – лишь тогда, когда дело касалось, так сказать, классической женской работы: обработки кожи, прядении шерсти, плетении прочных шнуров и так далее. Очень интересовали её способы приготовления пищи и многое другое, что Митяю приходилось делать по хозяйству, вплоть до стирки и глажения белья, пока ещё не истрепавшегося в тряпьё. А вот ко всяким чисто мужским делам, гончарному и кузнечному, столярным работам, рытью канав лопатой и прочему строительству она относилась хотя и с интересом, но всё же довольно прохладно и не вопила истошно «Ведабу!», если видела что-то новое и очень интересное для себя. Стоило же только Митяю взять в руки иглу или шило, как её было не унять.

Когда он взялся тачать обувь из прочной кабаньей кожи, проваренной в гудроне с подсолнечным маслом и канифолью, а потому водостойкой, да ещё и с лайковой подкладкой, чтобы высокие ботинки было приятнее надевать на ноги, ведла Танша чуть наизнанку не вывернулась. Она в кровь исколола себе все пальцы толстой иглой, но всё же научилась делать ровные стежки на тех кусочках кожи, которые давал ей ведар. На швейной машинке Митяй строчил только тонкие кожи, а потому шил обувь практически вручную. Работал он не спеша, прекрасно понимая, что спешка нужна только при ловле блох. Поэтому две пары высоких бутс на толстой, четырёхслойной, клееной подошве, проклёпанной медью для вящей прочности, с бронзовыми квадратными шипами на подошве и каблуках, медными накладками на носках и пятках получились у него на загляденье. Правда, немного тяжеловатые, но зато обещали быть очень носкими, и в них можно было не бояться несильно глубоких луж, потому что так были пошиты их языки, сапожком. Ну а если дать какому-нибудь козлу меднёным носком по яйцам, тот мигом станет козой. Они прочно фиксировали голеностоп и потому страховали ноги от вывихов, но самое главное, Тане в них было очень удобно ходить и бегать, не опасаясь ни мелких луж, ни крупной гальки, ни змей. Охотница, до этого дня не имевшая никакого понятия об обуви, но знавшая, что Митяй шил эти бутсы специально для неё, буквально влюбилась в них, едва только он обул её в эту армейскую, проклёпанную медью обувку, и была готова лечь в башмаках спать, но суровый ведар строго указал рукой на полку с обувью. Немного повздыхав, девушка послушно разулась и сменила бутсы на комнатные тапочки.

Ведла Танша сразу же начала тачать себе по вечерам третью пару, а Митяй терпеливо консультировал её по поводу каждого стежка. Хотя он специально не расспрашивал её ни о чём, ему уже стало понятно, что слова «ведар» и «ведл», «ведла», имеют не просто один корень. Ведл – это в каком-то смысле ещё и ученик ведара, но в Танином племени имелись такие ведары, которые могли поучить и академиков, снискавших себе Нобелевскую премию. По целому ряду косвенных признаков и обрывочным замечаниям своей ученицы и подруги Митяй понял, что древние люди уже где-то двадцать тысяч лет назад от его времени обладали знаниями воистину сакральными, позволявшими им не бороться с силами природы, а просто более или менее комфортно жить. Им не хватало других знаний. Правда, позднее, в процессе становления цивилизации, они в некотором смысле деградировали, хотя и приобрели эти другие знания. Похоже, что лоходельню на Земле включили как раз тогда, когда закончился матриархат, точнее, после того, как мужики его закончили, и Митяй стал постепенно понимать, в чём заключается корень всех проблем человечества далёкого будущего. Просто в далёком прошлом, в каменном веке, во времена конца ледникового периода и начала потепления, оно стало слишком активно рубить сук, на котором сидело, и теперь он хотел не спеша выяснить целый ряд интересных, на его взгляд, обстоятельств.

Да, люди её времени не умели обрабатывать камень и даже не обращали пока что внимания на самородные металлы. Зато среди них были ведлы. Ясный перец, что жили они хотя и хреново, но всё же не бедствовали. Вот теперь ему стало ясно, почему люди истребили всю гигантскую живность. На них было проще охотится. Завалили мамонта, сели вокруг него и, пока не сожрут, за вторым бегать не надо. Естественно, что при этом они не брезговали мелкой дичью и даже птицей. И те наскальные рисунки, на которых древние художники изображали, как жалкая кучка охотников валит мамонта, хотя тот их мог затоптать, как лягушек, для Митяя приобрели совсем другое объяснение. Мамонт им просто не сопротивлялся, вот они и изгалялись над ним, тыча в него своими копьями с каменными наконечниками, чтобы проковырять дырку в его толстой шкуре и проткнуть вену. А что будет в том случае, если ведлам дать современные технологии земледелия и животноводства, способные кормить десятки миллиардов людей и тем самым сохранить жизнь мамонтам и тем же шерстистым носорогам? Наверное, из этого получится что-то довольно хорошее. Только теперь, узнав, что рядом с ним живут ведлы, которые явно способны на куда большее, чем всё то, о чём рассказывала ему Таня, он стал понимать, что его знания могут тут очень сильно пригодиться и у него имеется реальный шанс заложить здесь, на Северном Кавказе, в таком далёком от его будущего каменном веке основы человеческой цивилизации совершенно иного типа, не научно-технической, а куда более высокой по своему смыслу.