Провалившийся в прошлое

Абердин Александр М.

Глава 12

Неожиданные трудности на ровном месте

 

Утром следующего дня Митяй поднял народ в шесть часов. Мог бы и раньше, но доить пока что всё равно было некого. Веданы проснулись быстро, как только прозвучала команда «Подъём!». Пока Таня вместе с двумя помощниками готовила сытный завтрак, о котором никто из работников после лёгкого ужина и не мечтал, Митяй вместе с остальными парнями задал корму животным, и они вычистили скотный двор чуть ли не до зеркального блеска, после чего помылись, кое-кого даже пришлось выстирать, и пришли на кухню. Там, позавтракав, он принялся втолковывать своим ученикам прописные истины и начал с того, что показал им на двадцатипятидюймовом экране своего телевизора небольшой видеоролик эротического содержания – купание девушек в большом деревянном корыте. Разумеется, не просто так, а в воспитательных целях, и, посмотрев на то, как распустили слюни его ученики, назидательно сказал:

– Парни, чтобы спать с такими девушками, нужно учиться на одни только пятёрки. Их в племени моего друга, как у Шашембы олродов, если не больше, и все мечтают стать подругами умелых ведлов-мастеров, способных их одеть, обуть, обвешать с ног до головы украшениями, умастить тела благовониями, да ещё вкусно накормить, сладко напоить и уложить спать на пушистые, мягкие кровати в тёплом, сухом доме. Понятно?

Парням и в самом деле сразу же всё стало понятно. После такой вводной части Митяй повёл их на экскурсию. Пошла с ними и Таня, которую очень беспокоил такой вопрос, хватит ли в племени Денго девушек на всех охотников их племени. На это Митяй вполне резонно ответил:

– Девушек-то хватит, Танюша, только знаешь, они у Денго все очень разборчивые и на редкость вредные. Им обязательно подай в постель не абы кого, а умелых олродов. Над охотниками они иногда даже смеются и не каждого подпускают к себе, хотя тем и есть из кого выбирать. Поэтому вашим охотникам нужно будет обязательно переквалифицироваться в мастеров.

Тут Митяй конечно же врал, и врал беззастенчиво. Единственное, чего женщинам даргаларов больше всего не хватало в жизни, так это как раз мужской ласки, а точнее, самого банального, простого и незатейливого, как угол дома, секса. Увы, мужики-даргалары вовсе не были ни Казановами, ни Гришками Распутиными. Обычные, нормальные мужчины, такие же, как и он сам, а не секс-машины. Ботаник не понимал, почему в племени Тани рождалось так мало девочек, но зато прекрасно знал, что племя Денго потеряло в стычках с даргами за последние двадцать пять лет больше четырёхсот охотников. Чёрные дарги, как и банды махайродов, убивали всех, кто не их крови, ради еды, но не брезговали чужим оружием и шкурами. Поэтому Митяй знал, что Денго охотно последует за ним, переберётся на новое место жительства и с радостью объединится и породнится с любым племенем, но только в том случае, если станет вождём охотников. В Танином племени такой должности не было, оно полностью подчинялось большой матери Шашембе, но её во что бы то ни стало стремился ввести и занять старший брат Тани и племянник Шашембы – Алаур, по её словам, верзила даже выше, чем Митяй, прекрасный охотник, отличный ведл охоты, но очень свирепого нрава человек, одержимый мыслями о власти, да только к ней его никто и близко допускать не собирался, а заявить свои права на неё во весь голос этот тип не решался: боялся Шашембы.

Впрочем, Алаур боялся не столько самой Шашембы, сколько её семерых бойфрендов, а также бойфрендов нескольких близких подруг большой матери. Как это часто бывает при такой форме моногамии, у одной женщины было от пяти до семи преданных ей кавалеров, а у тех по несколько друзей, с которыми они изредка делились своей дамой. Шашемба с подругами образовывала эдакий женсовет племени, вместе же со своими мужчинами они составляли отряд в полторы сотни копий и подчинялись своей командирше Шашембе беспрекословно, так как хорошо знали силу её ведловского взгляда. У братца же Тани, любовничка её подруги, имелся под рукой отряд охотников всего из двадцати семи человек и прямая поддержка старшей сестры, тоже постоянно пытавшейся свалить Шашембу и занять её место, и плюс к этому высоченный рост – Алаур вымахал на голову выше любого другого охотника, – огромная физическая сила и совершенно неописуемая ведловская сила, правда всего лишь охотничья и мало распространяющаяся на людей. К тому же его отряд не получил ни одной единицы митяевского оружия со стальными наконечниками, тем более луков и стрел, которые очень быстро оценили охотники, но в первую очередь как оружие против чёрных даргов. Однако братец Тани вовсе не смирился и продолжал разглагольствовать о том, что теперь, когда у охотников Шашембы есть новое оружие, они должны спуститься вниз и перебить всех даргов. Ранее он предрекал смерть сестры в лапах злого духа, сумевшего обрести человеческое тело, но обломался.

Алаур вообще оказался на редкость беспокойным хлопцем, постоянно ищущим себе на задницу приключения. Точнее, на задницу всем остальным охотникам племени. Сам он редко покидал ущелье, а если и отправлялся на охоту, то не дальше Псебая, мотивируя это тем, что должен находиться рядом с матерью, сестрами и родной тёткой, чтобы вовремя защитить их, как будто они его об этом хоть раз попросили. Когда небольшой охотничий отряд, как-то раз поднявшись на холмы, лежащие по другую сторону Марии, увидел внизу огни, а затем то, как Митяй строил большой дом и вообще рассекал по своей латифундии то на Шишиге, то на Ижике, то немедленно помчался обратно и рассказал обо всём большой матери. Алаур предложил Шашембе отправить туда большой отряд охотников и убить злого духа. Раз он вошёл в чьё-то тело, то, значит, стал уязвимым и потому смертным. Большая мать решила иначе и отправила отряд разведчиков с одной-единствен-ной целью – вести наблюдение за великим ведлом, умеющим делать камни из огня и строить из них огромные шатры. Эти парни оказались такими ловкими лазутчиками, что даже сперли у Митяя несколько кирпичей, обожжённых чашек, какую-то отброшенную в сторону железяку и смылись, не оставив после себя никаких следов.

Шашемба, подумав какое-то время, решила отправить к Митяю молодую красотку, чтобы та его соблазнила, выведала, что надо, и вернулась с подробным докладом. Таня, когда та поговорила с ней, сама вызвалась отправиться на разведку в логово великого ведла, способного творить чудеса. А когда гонцы Таниной разведгруппы, ошивавшейся всё время поблизости, принесли большой матери весть, что великий ведл приготовил для племени Шашембы множество подарков и даже построил плавающий дом, чтобы доставить их в ущелье, то её радости не было предела. Всё, что отправил большой матери Митяй, пришлось ко двору, как и обещание наковать ещё оружия. Понравилось ей и предложение перебраться на новое место жительства, и она принялась обрабатывать своих подопечных. Таня передала ей свою собственную просьбу – прислать самых умелых и сильных олродов, чтобы Митяй построил вместе с ними дома для аларов, но сразу же предупредила, что её новый любовник не просто какой-то там ведл, а великий ведл и очень умелый охотник, так что Шашембе и матери нужно срочно утихомирить Алаура. Ей не хотелось лишаться брата только по той причине, что у того ещё не вся сажа в заднице выгорела. Братец же к тому времени успел проникнуться к Митяю по крайней мере неприязнью. Хотя Таня уже родила дочь, она ещё не стала женщиной официально и потому не обзавелась любовниками. В числе первых, кто стоял в очереди, – друг её брата, мечтавший поставить её в соответствующую позу.

Таким образом, в племени Шашембы миром и согласием даже и не пахло, а тут, как назло, в последние три года чёрные дарги заполонили благодатные охотничьи угодья, лежащие ниже, в треугольнике, образованным горным склоном Ахмет-горы, поросшим густым лесом, куда те предпочитали не соваться, Малой Лабой и Большой Лабой, и их там окопалось целых три племени под две с половиной тысячи голодных рыл, одетых в жалкие лохмотья и постоянно хотевших жрать. Если ожидаемая лютая зима не прогонит их на юг, то эти людоеды обязательно найдут обходную тропу в ущелье, и тогда племени Шашембы точно наступит конец. Танино племя было немаленьким, под полторы тысячи душ, но в нём насчитывалось почти пять сотен стариков и две сотни детей в возрасте от младенческого до двенадцати лет, то есть нуждающихся в заботе. Самым паршивым оказалось то, что алары из племени Гремящей Воды, название которой Митяй узнал минувшей ночью, не могли перекрыть проход через долину Малой Лабы. Положение пока спасало то, что дарги не нашли ни одного брода, а делать плоты с поплавками из бурдюков не умели, но горные реки непредсказуемы, и Малая Лаба в любой момент могла намыть брод, как это сделала три года назад Большая Лаба. Вот на таком фоне Митяй и начал разговор с переданным в его подчинение полувзводом олродов и, как следует настропалив их на завоевание сердец прелестных даргаларок, каштанововолосых смугляночек и чуть ли не золотоволосых див с атласной белой кожей, среди которых попадались очень аппетитные и весьма симпатичные дамочки, повёл их на экскурсию по своей латифундии. Хлев они уже посмотрели, а поскольку находились в доме рядом с подвалом, складом и кожевенной мастерской, то их и осмотрели в первую очередь. Вот тут-то, начав показывать своё большое хозяйство, которым Митяй ещё совсем недавно так гордился, он понял, что хвастаться-то ему особенно и нечем. Увы, глядя на примитивную керамическую ректификационную колонну, Митяй был вынужден констатировать, что у него получился галимый дерибас, и хотя он получал из этого самовара вполне подходящее для его техники гарево, то довольно скоро, где-то через три года, угробит даже движок Ижика, и всё потому, что так и не удосужился наладить вторичную перегонку бензина, чтобы поднять его октановое число до семьдесят второго, а ведь мог. Да и печи для обжига у него по-прежнему были до безобразия примитивные, но на туннельную у него не было жаропрочной стали.

Особенно его физиономия мысленно скривилась в литейке. Да, вагранка у него получилась монументальная, мамонт с разбегу не расшибёт, убьётся, когда-то такие стояли в Китае, при Мао, в каждой деревне, и эта страна была мировым лидером по производству самого низкосортного чугуна и переводу на дерьмо руды, флюса и кокса. Руду Митяй использовал прекрасного качества, практически чистый гематит. Известняк также отличался просто редкостной белизной и отсутствием примесей, а уголь был берёзовый, фиг найдёшь лучше. Да, чугун у него получался ковкий, но не шибко прочный, а сталь и вовсе не лучше стали марки тридцать пять весьма средненького качества. Примерно такая же, как и китайская, если не хуже. Одно хорошо: примесей в чугуне было всё-таки немного, и он доводил его до состояния хорошего ковкого металла, хотя и годного по большей части на то, чтобы ковать из него красивые каминные решетки с фитюльками. Очень наглядно это показывала его примитивная пилорама. На пилы он угробил прорву самой прочной своей стали, уродовался с ними чуть ли не неделю, а в итоге после того, как распиливал три дубовых бревна, снимал их и точил чуть ли не весь день. Хорошая у него получалась производительность, нечего сказать. Одно хорошо: опилок для того, чтобы укрыть на зиму фруктовые деревья, виноград и клубнику, у него было не просто много, а до фигища, но лес таял на глазах.

Мехцех у Митяя также представлял собой жалкое и убогое зрелище: большой кирпичный сарай без окон с плоской крышей, горном и здоровенным верстаком. Если бы не те небольшие станочки, которые он привёз с собой, хрен бы ему была цена в базарный день, и тут положение не спасал даже его небольшой прокатный стан, так здорово выручивший Митяй уже не раз. Единственное, чем он действительно мог гордиться по-настоящему, так это своей воздуходувной машиной. Та, несмотря на свой грубый, устрашающий вид, нагнетала воздух просто замечательно, а дубовые валы, перекрытые двускатной узкой крышей, судя по всему, могли прослужить ему ещё лет двадцать пять, как и дубовое водяное колесо, только потому, что ему удалось их очень хорошо сбалансировать, можно сказать почти отлично, хотя, конечно, и не идеально. Хоть на эстакаде в его душе ничто болезненно не ёкнуло и не встрепенулось. Впрочем, когда они дошли до нефтесборной ёмкости, тоже. Он собирал с поверхности Нефтяной практически всю нефть, но это только потому, что её течение было очень ровным и спокойным, а нефтесборник, несмотря на свою примитивную конструкцию, надёжным, вот только слишком много воды попадало в нефтяную яму.

Во время этой экскурсии Митяй подробно рассказывал своим ученикам, что он делает в той или иной, до безобразия примитивной, мастерской, изготавливая такие же примитивные, если речь не шла об огнеупорах и фаянсе, изделия. Всякий раз он при этом с удивлением отмечал, что стал ощущать каждый технологический процесс буквально всем своим нутром, чуть ли не печёнкой, и потому его так корёжило, когда он видел свои ошибки и косяки. Да, ведловство действительно обладало сверхъестественными свойствами, ведь он смотрел другими глазами на простенькую вагранку и примитивный мартен, на неработающие грубые и неуклюжие машины, которые просто физически не мог изготовить лучше, но его новым ведловским способностям все эти объяснения были до одного места, и мастеру сразу бросались в глаза недочёты. Если по пути домой, после ночного камлания с Каньшей у костра, он на слух определял, какую гайку на Шишиге треба подкрутить и что смазать, то теперь как бы чувствовал боль спящих машин, печей, чанов для дубления и прочих технологических прибамбасов, изготовленных им. Это будоражило душу Митяя и наполняло его восторгом и радостью. Он понял наконец, что ведловство – реальная сила, и чуть ли не со страхом въехал в ещё одно великое таинство – найди он природный резонатор ведловской силы, проснувшейся в нём благодаря Тане и Каньше – говорящие камни, и тогда точно сможет не просто чувствовать процессы, а прямо влиять на них.

Так, бросив один-единственный взгляд на субстрат, который, по идее, должен содержать калиевую селитру, он сразу же понял, как тот образовался. Несколько больших могучих мамонтов, которые с вечера хорошо набили себе животы, набрели на группу деревьев с молодыми, сочными ветвями и принялись их не спеша поедать. В один прекрасный момент они начали друг за другом опорожнять свой кишечник и, поскольку есть не прекращали, а ветвей на дереве оказалось очень много, наваляли здоровенную кучу, но не растоптали её, а вскоре пошли дальше. Утром, ещё до этой трапезы, они вдоволь напились воды, и потому навоз мамонтов оказался изрядно увлажнённым, и, когда их навозные ядра попадали на землю в жаркий летний полдень, солнце, быстро высушив их клейкий верхний слой, создало тем самым миниатюрный биохимический реактор, в котором селитряные бактерии принялись перерабатывать калий, содержащийся в съеденных мамонтами растениях, в калиевую селитру. Та куча была очень большой, тонны три навоза, и лежала она, почти не размываемая дождями, очень долго, наверняка не менее четырёх лет. Но этому обстоятельству сопутствовал ещё один важный фактор.

В почве под навозной селитрой содержалось много гумуса, и поскольку начало лето было сухим и очень жарким, то калиевая селитра, образовавшаяся в результате разложения азотистых веществ, а она почвой не поглощается в виде раствора, благодаря её капиллярности стала подниматься на поверхность как раз под навозной кучей, высохшей к тому моменту в порох и работавшей как насос. Поэтому её и скопилось под ней так много.

Всё это, пусть и в микроскопических количествах, с такими объёмами даже не стоило и возиться, Митяй видел и раньше, под старыми коровьими лепёшками, если их не растаптывали коровы. К счастью, мамонтовые кучи оказались в лесостепи отнюдь не редкостью, и оно понятно, чай не Африка, не долина Нила и прочие пампасы, где полно скарабеев и есть кому жрать навоз.

Многомудрый ведар очень подробно рассказал об этом процессе своим ученикам и объяснил, что скоро они поднимутся на ледник, чтобы попытаться найти там серу. Она могла в нём сохраниться, и свидетельством тому было несколько ручьёв, стекавших по льду, оказавшимися очень кислыми и неприятными на вкус из-за медного купороса, содержавшегося в воде, а это признак наличия сернистых соединений в вулканическом пепле. Если они найдут пылевидную серу в вулканическом пепле, то у них будет порох, чтобы сделать ручные гранаты для отпугивания даргов.

О всех своих мануфактурах Митяй рассказывал так же подробно, требуя только одного: чтобы ученики слушали его внимательно и не вертели головами, глазея по сторонам. При этом он упорно сверлил взглядом каждого, чутко реагируя на любой их вздох. Да, перед ним стояли форменные блондинистые дикари, только что вынутые из каменного века и даже не приведённые в порядок, а лишь слегка отмытые, дикари в потёртых шкурах. Впрочем, в двадцать первом веке он вволю насмотрелся на дикарей в генеральских мундирах с лампасами, а также на совершенно реликтовых личностей в своём взводе. Было у него четверо контрактников из Дагестана. Кажется, все четверо даргинцы. Чуть ли не дарги. Относились ли те парни, между прочим очень смелые и неглупые, к числу реликтовых народов, коими так богаты горы Дагестана, что их в советское время даже изучали специально, это ещё не факт, а вот все его ученики, если их постричь и побрить, были очень похожи на самых обыкновенных чистокровных славян, чем очень нравились Митяю. А ещё они слушали его затаив дыхание.

Лекция прошла без перерыва на обед, но не натощак. Таня привезла им на Ижике в мехцех, где он устроил ещё и маленькую химическую лабораторию с мыловарней, большую корзину бутербродов с мамалыжно-овсяными лепёшками, которые у неё получались всё лучше и лучше, овощи и двухведёрный фаянсовый жбан крепкого, сладкого чая. Не прерывая рассказа, Митяй плотно перекусил и вскоре усадил своих учеников в Шишигу. Они поехали через Северные ворота за пределы Дмитрограда. Сначала к тому месту, где со дна Нефтяной на поверхность земли вытекала нефть. Там молодой ведл, вглядываясь в прозрачные воды реки, вдруг то ли увидел, то ли почувствовал глубоко под водой, на глубине в восемнадцать метров, трещину в гранитной плите шириной в ладонь и длиной в два с половиной метра. Через неё-то и поднималась наверх струя тёплой, разогретой градусов до тридцати пяти нефти, причём нефти довольно светлой, содержащей помимо битума, сразу же оседавшего на дно, и мазута, ещё и циклические углеводороды, но их можно было выделять из мазута и битума. От такого внезапного открытия Митяй чуть не охренел. Более того, он сразу же сообразил, как можно установить на практически плоскую гранитную плиту чугунную прямоугольную конструкцию, и нефть попрёт в нефтехранилище сама, без каких-либо насосов.

Потом экскурсанты съездили на белые мокрые глинища, а затем перебрались через Митяйку – понтона с Шишиги её хозяин ещё не снимал и даже не собирался, – доехали до галечника, который старая Каньша называла открытыми ладонями земли, покрутились на нём с полчаса и затем поплыли вниз по Марии к песчаному пляжу. Обе двери Шишиги были открыты, они сплавлялись не включая гребного колеса, и потому ничто не мешало молодому энциклопедисту продолжать свой рассказ теперь уже о стекле и его исключительной ценности для человека. С песчаного пляжа, на котором Митяй, к своему прискорбию, не учуял даже малейших признаков золота, они поехали домой, и там он показал своим веданам фруктовый сад, убранный огород и плантации капусты, картофеля, сахарной свеклы – та дала в этом году знатный урожай, – а также топинамбура. Митяй рассказал своим изумлённым ученикам о земляной охоте и её вкусных плодах, с которыми те уже познакомились, и о том, как они полезны для здоровья человека. Наконец он замолчал и широко улыбнулся, вполне довольный произведённым эффектом, вот только язык у него очень уж устал.

Ну ничего, язык отлично отдохнул после лекции, когда Митяй принялся стричь своих учеников-веданов электрической машинкой под ноль, как новобранцев. После стрижки те сразу же стали выглядеть моложе. Игнат смёл волосы и затолкал их в мусорное ведро, и все пошли в столовую ужинать.

Ужин, как и вчера вечером, был лёгким, почти чисто символическим, зато после ужина ведар велел высказаться всем своим ученикам, начиная с самого младшего, и рассказать ему о том, какое дело те видят для себя самым главным, чтобы всё остальное изучать для общего развития. Митяй очень опасался, что все захотят стать какими-нибудь златокузнецами, но этого не случилось. Трое человек, и в их числе Игнат, сразу записались в кузнецы, ещё трое в керамисты, двое изъявили желание стать нефтяниками, трое кожемяками, портными и обувщиками, двоим до жути захотелось похимичить и чего-нибудь взорвать, а ещё двое мечтали стать агрономами. И никто не изъявил желания податься в животноводы, а Данила так сразу и сказал, что домашняя охота – дело как раз для ведлов-охотников, а они со зверями точно не управятся. Точно таким же образом думал и сам Митяй, полагая, что лучше охотников никто не сможет приручить и одомашнить диких зверей, а ведь могущественный ведл мог поставить под седло и шерстистого носорога, если и вовсе не мамонта.

После ужина он сдал с рук на руки Тане троих кожемяк и сказал, чтобы они завтра с утра покормили скотину и немедленно приступили к выделке кож и мехов, благо его жена уже хорошо ознакомилась с этим процессом. Остальные же займутся другими делами. Учёба учёбой, а о надвигающейся зиме тоже следовало подумать.

Отправив учеников спать, он сел за стол, взял лист бумаги и стал планировать, чем ему нужно заняться в первую очередь. Выходило, что заготовкой строительного леса и изготовлением кирпича, и поскольку на изготовление кирпича – дело ведь нехитрое – он мог смело отрядить шестерых своих учеников, им нужно было накопать, привезти и замочить как можно больше красножгущейся глины, чтобы перемешать её с песком, наформовать, высушить и обжечь несколько десятков тысяч штук полнотелых кирпичей. Митяй хотел поскорее построить новую большую конюшню с выгулом и хорошим тёплым денником минимум на сотню лошадей.

Решив самый первоочередной вопрос, он принялся составлять перспективный план строительства Дмитрограда и начал эту работу с перепланировки собственного дома, которому какое-то время предстояло послужить в качестве общаги для семейных студентов. Ему и Тане следовало перебраться на третий этаж, к дому пристроить большой холл с лестничным маршем, ведущим наверх, а в центральных комнатах на каждом этаже устроить кухни, совмещённые со столовыми. В комнатах по периметру также требовалось сделать перепланировку, прорубить в стенах новые окна, а для этого нужно изготовить оконное стекло. Для этого были нужны чугунные валы и олово для стола охлаждения стеклянных листов. Всё сырьё он мог найти на галечниках поблизости, и если прогноз Шашембы на осень окажется верным, то два с половиной месяца они имели, а при наличии стольких рабочих рук это чуть ли не целая вечность. Главное – грамотно расставить людей, определить для них фронт работы и приставить к такому делу, с которым они точно справятся. Что же, в Африке Митяй научился в том числе и этому, ведь они сами построили себе военный городок. Пусть и палаточный, зато грамотно организованный. Ещё Митяю захотелось построить баню и хорошо попариться.

Раньше он считал, что париться в бане – это терять добрых три часа, а теперь она стала весьма важным объектом. Впрочем, каждый объект, какой ни возьми, являлся важным. Тот же новый кожевенно-меховой цех и второй холодный склад для продуктов, а вместе с ними множество других мануфактур, ведь не станешь же устраивать стеклодувную мастерскую в кузнице.

И снова Митяй был вынужден огорчённо вздохнуть. Прошло целых три года, а он сделал так мало. Всё бы ничего, да вот только обстоятельства заставляли пошевеливаться, и обстоятельства эти имели весьма свирепый облик чёрных даргов. Честно говоря, послушав, что рассказывали о них Денго и его охотники, он просто обомлел. До этого дня Митяй считал, что люди в каменном веке были настроены весьма миролюбиво по отношению друг к другу, и, судя по рассказам того же Денго, Каньши и Тани, так оно в этих краях и было до прихода с юга чёрных даргов. Изучая историю каменного века, Митяй почему-то вынес стойкое убеждение, что до тех пор, пока на Земле царил матриархат, люди не воевали друг с другом. Похоже, что именно так оно и было.

Матриархат опирался на ведловство, в котором были особенно сильны некоторые женщины, большие матери каждого племени. Потом их постепенно согнули в бараний рог, и ведловство в эпоху бронзы, а потом железа сменила грубая сила, но перед этим ведлы подрубили сук, на котором сидели, – истребили всех крупных животных. Охота сделалась куда более трудоёмким занятием, появилась каста охотников-воинов во главе с самым здоровенным и бесбашенным обломом, и понеслась душа по кочкам, первобытно-общинный строй быстро переродился в рабовладельческий везде, где не было холодных, долгих зим, и пипл начал воевать. В основном для того, чтобы воины могли поработить соседей и заставить их вкалывать на себя. О разведении рабов они поначалу вряд ли думали. Вот так и зародилась грубая маскулинная цивилизации. Из-за грубейших ошибок, допущенных ведлами-хранительницами во время матриархата, складывавшегося минимум сто пятьдесят тысяч лет, о котором почему-то никто не говорит как о золотом веке человечества. Феминная цивилизация крякнулась и ничего после себя не оставила. Всего за каких-то паршивых пять тысяч лет всё пошло псу под хвост, и всякого рода придурки стали говорить, что человеку, дескать, присуще поведение хищника. «Идиоты! – порой хотелось заорать Митяю. – Где вы видели, чтобы одна стая волков шла войной на другую?! Или стая мартышек. Или косяк селёдки. Когда становится нечего жрать, они не нападают друг на друга, а разбегаются в разные стороны и ищут, где бы чего пожрать! Лишь немногие животные, вроде павианов, в период бескормицы сражаются за хлебные территории, но сразу добреют, когда начинается период большой жрачки».

Стайные животные тем и характерны, что стаи имеют обыкновение в сытые, ужористые годы увеличиваться, а в голодные и тощие распадаться на более мелкие, или, наоборот, всё зависит от вида животных и того, являются они хищниками или травоядными. Кому как удобнее, так тот и выживает, а потому в волчьей стае может быть и двадцать волков, и двести. Исключений крайне мало. Даже махайроды, эти форменные пираты каменного века, имеют стаи различной численности от пяти до пятнадцати особей. Нет, животным в дикой природе не свойственно то, что некоторые гуманисты – от слова «гумно» – определяют как инстинкт хищника и животную агрессию. В природе самцы сражаются с самцами только за самку во время гона или течки. Ещё коты могут сожрать всех своих котят, если кошка не сумела их надёжно спрятать от папаши. Заранее уничтожают конкурентов, чтобы не потерять охотничью территорию. Жестокость природы в мире хищников заключается в одном: если ты состарился, сломал ногу или заболел, то тебя обязательно сожрут, но не сородичи, а те, кого ты раньше не замечал в упор.

Все эти мысли роились в голове Митяя, и он думал, как ему создать в каменном веке такое сообщество людей, в котором не будет рабов и никто не станет воевать друг с другом, если таких городов, как Дмитроград, он сумеет построить несколько. Брать за основу стаю волков, а они недалеко ушли от крыс со своими пресловутыми альфами и омегами, и тем более табун лошадей ему совершенно не хотелось, хотя какое-то время назад он и мечтал о гареме. Нет, здесь нужно действовать по-другому, и Митяй вспомнил план древнего города Аркаим, а также все те сказки, которые были про него написаны деятелями от альтернативной истории. Небольшие города, стоящие на горных реках, ледник ведь на Кавказе будет таять ещё не одну тысячу лет и реки не скоро обмелеют, – это действительно круто, а потом люди станут осваивать новые территории, а шарик ох какой большой. Нефть? Да фиг с ней, с нефтью! Её вполне может заменить сжиженный метан. Технологии двадцатого века? Вот как раз их-то, пусть и без компьютеров с самолётами, он сможет распространить, ведь не может быть так, чтобы то, что он стал чувствовать по отношению к технологическим процессам, о многих из которых у него имелись чисто теоретические представления, не стало достоянием его учеников.

В принципе оставалась только одна трудноразрешимая проблема – чёрные дарги. Если они, конечно, не вымерзнут грядущей зимой. Хотя кто знает, сколько таких типов ещё на юге шастает. А вдруг там действительно живут атланты, которые наладили их оттуда? Митяй где-то читал, что восточнее Кавказа неандертальцы не встречались. Точнее, там не находили их костей, а это ещё ни о чём не говорило. Это как раз кроманьонский человек шлялся по всей Сибири и даже добрался до Северной Америки, а потом дотопал и до Южной. Будущее обязательно покажет, кто и где живёт, и Ботаник надеялся увидеть берега не только Африки, но и Северной Америки. В том, что уже через несколько лет он сможет изготовить дизельный двигатель, точно такую же стопятнадцатисильную восьмёрку, как и на Шишиге, Митяй нисколько не сомневался. Обязательно сможет, и тогда Шишиги покатят из Дмитрограда во все стороны. А что, нефть у него имеется, значит, и изопреновый каучук для производства шин он сможет получить, как и его аналог для других изделий из рапсового масла. Всё остальное он тоже как-нибудь сделает.

На следующий день с утра пораньше начались трудовые будни. На этот раз Таня уже не кормила скотину, а следила за тем, как это делают трое кожемяк, а Митяй вэто время показывал остальным ученикам, как и что готовить на завтрак. Потом трое кожемяк остались в мастерской сгонять волос со шкур, а они поехали на красные глинища, расположенные по другую сторону Нефтяной реки. Таня была при всём оружии, так как ей предстояло стоять в боевом охранении, когда Митяй с двумя парнями станет отвозить глину на Шишиге, с которой снял гребное колесо. Все трое будущих гончаров принимали глину, затаскивали её бадьями на сито, просеивали в грохоте, одновременно смешивая с песком и золой, и замачивали в большом деревянном бассейне. Через шесть дней, когда им завезли песка, красной и белой глины, они начали формовать кирпичи и осваивать гончарный круг, а их товарищи тем временем занимались заготовкой леса, и Таня снова стояла в боевом охранении, забросив лук за спину и взяв в руки «ремингтон», хотя для охраны вполне хватало одного её мощного ведловского взгляда. Лес Митяй и его команда заготавливали немного дольше, восемь дней, зато завезли и сложили на просушку не менее двух тысяч кубов, причём самого разного.

Так, постепенно, за каких-то три недели все ученики Митяя Олеговича, так теперь они стали его звать-величать по требованию Тани, полностью включились в работу, а сам он прошёл через ещё один этап своего ведловского развития. Правда, это стоило ему десяти дней воздержания и ночёвки в лесу, рядом с тем костерком, у которого он и Таня всю ночь разговаривали глазами через огонь. Результат был налицо. Юная, но уже очень умелая, знающая и могущественная ведла совершенно непостижимым для него образом открыла Митяю душу этого мира и соединила его с природой тысячами прочных, постоянно вибрирующих струн. В Митяе в эту таинственную, мистическую ночь что-то переменилось, но самое главное, в нём словно бы ожила память предков, трудяг и пахарей во все века. Он не мог описать этого словами и перевести на язык формул, но зато принялся постигать одну за другой множество истин – и для него тоже наступил период обучения длиной во всю будущую жизнь.

Митяй понял главное. Он попал как раз в ту самую эпоху, когда юному человечеству больше всего был нужен Учитель, обладающий большим багажом знаний. Правда, теперь он стал несколько иначе относиться к своему провалу во времени и понимать, что это не было случайностью. На радостях он установил следующий распорядок дня: шесть утра – подъём и аврал, связанный с кормлением скота, до семи утра, а также гигиенические процедуры и приготовление завтрака; в семь утра – завтрак и приятные разговоры до начала работы; в восемь утра все уже находились на своих местах и трудились до часу дня; в час дня – перекусон на рабочем месте, короткий отдых и ещё четыре часа работы в цехах, причём последний час, по сигналу колокола со смотровой башни, все занимались приборкой в мастерских и подготовкой к завтрашнему рабочему дню. После этого с пяти часов вечера всем давался час на то, чтобы помыться, и они собирались в угловой комнате на втором этаже; в шесть часов начинались занятия, и до восьми утра алары учили русский язык в его устном и письменном виде, а также получали другие знания. В восемь вечера они ужинали, и для всех наступали бы счастливые часы отдыха, но ученики, не зная, чем занять себя до отбоя, то есть до десяти вечера, приставали к Митяю, и он по часу-полтора учил их изготавливать украшения, вязать, шить и знакомил с прочими премудростями, до которых так были охочи его ученики.

Иногда в производственных процессах наступало такое время, что делать было нечего. Тогда Митяй устраивал всякого рода авралы. Так, навалившись всем скопом на огород, они в три дня выкопали всю картошку, сахарную свёклу и топинамбур. Для того чтобы потом не пожалеть о каждой потерянной минуте, двенадцать дней круглосуточно шла сладкая охота. На вахту регулярно заступали два человека, все, кроме Тани. В четырёх новеньких больших чугунных котлах запаривались помытые и очищенные от кожуры корнеплоды сахарной свёклы, а затем из них с помощью пресса в большой новой давильне выдавливался коричневатый сахарный сироп. Его пропускали через три фильтра – угольный, из жженых костей и кварцевого песка, после чего уваривали в громадном трёхсотлитровом котле, нагреваемом паром, и отливали из него сахарные головы. Сахара получилось много, почти шесть тонн, так что наступила сладкая жизнь.

Уже через месяц все мастера имели не только удобную, прочную рабочую одежду и обувь, но и щеголяли в обновках куда покраше, а физиономии всех трёх кожемяк походили своим сиянием на тульские самовары, и они уже стали загадочно говорить о новой зимней одежде, которая всех удивит.

Митяй челноком сновал из одной мастерской в другую, продолжая свою бесконечную лекцию и одновременно с этим занимаясь теми делами, которые были пока что не по зубам его ученикам, хотя с каждым из них он не раз и не два по часу, а то и по два разговаривал глазами. Пока что днём и без костра, но именно так, как его научила Таня. Митяй назвал этот процесс раскрытием сверхчувственного восприятия, и эта процедура давала просто феноменальные результаты. Чистый, словно лист бумаги, мозг этих парней, не засранный всяческой враждебной и совершенно ненужной человеку информацией, начинал впитывать знания, словно пересушенная губка. Но вместе с этим Митяй ведь и сам всё лучше и лучше овладевал техникой ведловского слова, и потому обучение шло вперёд семимильными шагами. Особенно тогда, когда его ученики имели возможность подержать что-то в руках и попробовать на зуб. Всякие отвлечённые знания отскакивали от них, словно горох от стенки.

И вот тут-то Митяй очень скоро сообразил, что в сознании каждого человека, вставшего на путь ведловства, а все пятнадцать его учеников могли по нему следовать, автоматически устанавливаются фильтры истины, через которые было просто невозможно втюхать даже начинающему ведлу лживую информацию. Его мозг воспринимал только строгие научные факты, напрочь отвергая все домыслы. Инстинктивно, на каком-то чуть ли не космическом, а может быть, субатомном уровне любая информация фильтровалась, и в мозг ученика поступала только та, которая либо проверялась человечеством веками, либо нарабатывалась Учёными с большой буквы. Всякая туфта попросту отсеивалась, как никому не нужный хлам. Странно, но, когда Митяй рассказал своим ученикам об астрологии и нумерологии, те с ходу всё схавали, а обычно молчаливый и немного сумрачный Тимофей, который быстрее обоих своих друзей прогрессировал в кожевенно-меховой мастерской, задумчиво сказал:

– Я так думаю, Митяй Олегович, ежели капусту нужно солить в новолуние, то в новолуние и шкуры надо загружать в чаны, а не заталкивать их туда когда ни попадя.

Куда большее потрясение испытал Митяй тогда, когда пришёл в литейку с одним-единственным желанием – сварить из того, что есть, действительно хорошую сталь. Кузнецы тем временем уже вовсю стучали молотками, а горн с утра и до вечера полыхал огнём. Ведл-маталлург начал с того, что подправил футеровку и поменял газовую горелку, установив новую, с регулируемым факелом. После этого отобрал чугунные чушки, заложил их в плавильный тигель и, как сомнамбула, принялся плавить чугун, то и дело подбрасывая в тигель минералы, содержащие в своём составе нужные присадки, а также разнообразные флюсы, в том числе даже кварцевый песок, самую обыкновенную глину и древесную золу, отчего на поверхности расплавленного чугуна образовался почти десятисантиметровый слой расплавленного шлака. Он слил шлак и продолжил варить сталь, при этом чуть ли не бросая в бешено ревущее пламя бензиновой горелки укроп и петрушку. Ну а потом, шестым чувством угадав, что сталь готова, принялся разливать её по земляным и огнеупорным формам, изготовленным по моделям, причём литейную землю он тоже изготавливал по разным рецептам. Собственно, чудеса начались позднее, когда Митяй прокатал отлитые для пил полосы стали, насёк зубья, закалил их, наточил и установил на доведённую до ума пилораму. Пилы без напряга пилили любую древесину и вообще не садились и не теряли остроты зубьев. Ха-ха-ха, не будучи Амосовым, Митяй сумел сварить сталь ничуть не хуже булата, и главный прикол заключался в том, что он все эти шесть часов сорок две минуты постоянно контролировал плавку и даже, более того, само кристаллообразование в формах с учётом последующей обработки заготовок вальцами и кузнечными молотами и потому получил такую сталь, что и сам обалдел. Выкованным из этой стали охотничьим оружием Митяй запросто разрубал сантиметровый квадратный пруток, и на лезвии не оставалось зазубрин.

Куда более смешная история случилась в гараже, который он превратил в маленькую стекольную мастерскую и химическую лабораторию. Вместе с двумя бравыми алхимиками-стеклодувами, Владимиром и Романом, парнями с бешено горящими глазами, он сложил две печи для варки стекла, изготовил три перегонных куба и установил хорошую вытяжку. На новое строительство времени у них пока что не было. Стекло они сварили быстро, причём кварцевое, отличного качества, после чего Митяй и два стеклодува выдули первые химические сосуды, и ведл-химик сразу же приступил к выпариванию калиевой селитры, растворив собранный в лесостепи субстрат в десяти тридцатилитровых широкогорлых стеклянных ёмкостях. В полученный коричневато-бурый раствор, в который Митяй с потрясающей его самого лёгкостью проникал ведловским взглядом, как до этого глядя на расплавленный металл, чувствовал его душу, он засыпал строго определённое количество золы, чтобы осадить азотнокислые соединения магния и кальция.

Потом мастер-ведл отфильтровал примеси через угольный фильтр, получив практически прозрачную, чуть-чуть желтоватую жидкость, и после этого сделал то, во что и сам не мог поверить. Своим немигающим ведловским взглядом он осадил вниз раствор других азотистых соединений и заставил всплыть наверх, а это было две трети с лишним, раствор калиевой селитры, после чего аккуратно слил его, и Владимир тотчас приступил к выпариванию, а Роман, перелив остаток в глиняные ёмкости – пригодится для производства серной кислоты, – помыл посуду, и они продолжили работу.

Когда Митяй смотрел на белые кристаллы готового продукта, он, честно говоря, не мог поверить в то, что произошло каких-то несколько часов назад. Не имея говорящих камней, он мог своим взглядом оказывать прямое и весьма нешуточное воздействие на материю, которая уже не казалась ему мёртвой. С этого момента он почувствовал, что обрёл Силу преображения, и теперь его по-настоящему начал одолевать зуд созидания. Правда, сначала ему нужно было разобраться с семейными проблемами, главной из которых был братец Тани. Вот уж действительно кочка образовалась на совершенно ровном месте.