Призрак на борту сухогрузного судна

Неруда Пабло

 

Даль, укрытая маревом трубного дыма, соль в ритуальных повторах бурунного плеска, звуки и запахи ветхого судна: тлеющих досок, проржавленной стали, старых машин, исходящих лязгом и визгом… Устало толкая корму, завывая по борту, вгрызаются в море они, и грызёт их отчаянье, гложет, и горькие волны вгрызаются в горькие волны, и движется старое судно по старому морю. Угрюмые трюмы, туннели душных потемков, куда проникает лишь изредка солнечный свет в компании грузчиков… Груды мешков — владения мрачного бога: они громоздятся, безглазые серые твари, топорщатся серые уши, вздыхают почтенные чрева с отборной пшеницей и копрой как животы у беременных женщин, одетых в серые рубища и терпеливо ждущих чего-то в тягостном сумраке кинотеатра. Внезапно вскипает вода за бортом: волны топочут, будто проносится призрачный конь и бьют в солёную воду копыта… И снова топот захлёбывается волной. И в каютах тогда остается одно только время: недвижное, внятное, словно большая беда. И к пряному запаху преющей ткани и кожи, оливков, и лука, и масла примешан странный запах кого-то, кто прячется в тёмных углах корабля: безымянного духа, который скользит сквозняком по ступенькам, слоняется по коридорам, по кубрикам и отовсюду напрягает своё незримое зренье. И, пристально глядя глазами, лишёнными цвета, проносит бесплотное тело, лишённое тени, и звуки морщат его, а вещи пронзают навылет, и пыльные стулья лоснятся в его прозрачной утробе. Кто этот призрак, который призрачнее привиденья? Чьи шаги воздушны, словно полночный шорох муки, а голос озвучен только скрипением досок? В каждой вещи живёт его плоть, и блуждают, и плывут эти вещи внутри корабля кораблями, начинёнными смутным и зыбким его естеством: платяные шкафы, зелёные скатерти, блики на полу, потолке, занавесках — всё вокруг испытало бесплотное прикосновенье этих медленных рук, которые старят, как время. Оступаясь, скользя, этот затхлый ветер вползает по трапу на корму, под удары соленого ветра; опираясь на поручни, смотрит на горькое море. Но оно неподвластно невидимому привиденью, и, отринув его ворожбу, пляшут крепкие волны вольной пляской живого огня и играющей крови, и бурлят буруны, единясь и воссоединяясь. Неизбывные, неистощимые волны, вне времени и повторенья, — студеное месиво зелени, плотно-упругая сила — скребут кораблю они чёрное брюхо, смывают коросту наростов и гладят стальные морщины, грызут скорлупу корабельной обшивки, и реют долгие стяги бушующей пены, и блещут брызги зубами сверкающей соли. А призрак смотрит на море невидимым взглядом: круговращение солнца, стоны и кашель машины, и птица — уравненье простора округло и одиноко, и он возвращается в чёрное чрево по трапу, падает в мёртвое время, на мёртвые доски, и рыщет потом по каютам и по коридорам в стиснутом медленном воздухе, в скорбном затворе.

© Перевод с испанского С.А. Гончаренко, 1977