ППГ-2266 или Записки полевого хирурга

Амосов Николай

Глава девятая. УГОЛЬНАЯ.

 

ППГ-2266 снова едет на фронт в воинском эшелоне. Назначение неизвестно. Уже добрались до Мичуринска, думали, едем в Харьков. И вдруг — крутой поворот на запад, на Орел. Даже разочаровались. Весь наш путь — по освобожденной территории. Сутками стоим на разрушенных замерзших станциях, со взорванными водонапорными башнями и сожженными вокзальчиками. Где-нибудь в землянке или в заиндевевшем вагоне сидит небритый телеграфист, к которому бегаем узнавать сводку. Только сводки и радуют душу!

О завершении Сталинградской битвы мы узнали морозным утром, когда остановились в поле перед Ельцом. Ждали, надоело, вылезли из вагонов. Очень красивое утро. Рядом по шоссейной дороге ехали машины. Одна остановилась, из кабины выглянул молоденький командир и прокричал:

— Под Сталинградом порядок! Немцы разгромлены! Паулюс в плену!

Все закричали:

— Ура! Ура!

Утром 6 февраля, наконец, остановились. Станция Русский Брод.

— Выгружаться!

Мороз двадцать градусов. Прямо на земле вдоль путей разложено добро: ящики со снарядами, бочки с селедкой и солониной, мешки, насыпанные горы пшеницы. Дальше виден поселок — на голых холмах жалкие кучки обшарпанных домиков, между ними машины и снова штабеля грузов. Гражданских лиц не видно. Население эвакуировано перед боями. В отдалении видно зенитки. С полчаса толкали наши вагоны, пока нашли местечко, где выгрузиться. Прибежал комендант.

— Сбрасывайте, сбрасывайте как попало! Потом разберетесь, пути нужны!

Все дружно взялись и быстро выгрузились. На санитарной машине подъехал командир в белом полушубке, представился:

— Начальник армейского ПЭПа Хитеев.

Потом оглядел критически наши вещи и начал хохотать.

— А пианино вы не привезли?

На снегу нелепо торчали два больших платяных шкафа, письменный стол, на нем настольная лампа.

Майор защищался:

— Все нужные вещи, товарищ начальник.

— Ну-ну. Дело ваше. Слушайте приказ. Наступление началось. Потери большие. Сегодня же развернуться и принять раненых. Сегодня же! Все. Выполняйте. Сел в кабину и уехал. Скоро приехали из санотдела четыре санитарные полуторки с капитаном.

— Складывайте все быстро! Я повезу вас в только что освобожденную деревню, надо сменить медсанбат. Бросали в машины, что поближе лежало, забрались наверх сестры и врачи, поехали. Капитан успокоил:

— Тут восемнадцать километров. Мигом домчим — и обратно. Все заберем.

Мигом не домчались, потому что дороги товарищ не знал. Начало смеркаться, когда подъехали к назначенному пункту — в село Покровское...

Тут мы увидели передовую. Нет, тыл, конечно, но — дивизии. Передовая для солдата — это его окопчик. Для госпиталя — пятнадцать километров от него. Такова психология.

Пулеметные очереди слышны отчетливо, но дело не в этом. Покровское было полностью сожжено немцами, остались полуразрушенная церковь и школа. В них ютился медсанбат, мы видели, как подходят машины с ранеными, их выгружают и ставят носилки прямо на снег. Поди требуй от них радикальную обработку «бедер»!.. Затурканный начальник медсанбата сказал, что километрах в трех есть деревня Угольная, сплошь забитая ранеными их дивизии, и что они лежат там совсем без помощи... Указал нам дорогу.

Да, вот она — настоящая война!

* * *

Подъезжаем к Угольной уже при луне. Видны домишки, разбросанные в беспорядке между голых огромных лип. Много разрушенных, остались лишь печки, припорошенные снегом, и черные трубы. Окоченели совершенно — целый день на таком морозе... Одеты обычно, как в Калуге: гимнастерка и шинель.

Машины стали у крайних домов. Холодно, накурено и тесно... На полу, на лавках, на печке лежат раненые... Отпрянули в ужасе... Но в следующих домах было то же самое. Вся деревня забита ранеными, свезенными сюда прямо из полков. Около полупустой хаты выгрузились. Улеглись прямо на полу, не евши. Было одиннадцать часов вечера...

Встал, когда чуть обозначилось серое окно. Растолкал начальника АХЧ, и пошли на разведку.

В деревне домов сто, разбросанных в радиусе полутора-двух километров. Третья часть их разрушена или сожжена. Между домами — окопы, наполовину засыпанные снегом. Здесь был передний край нашей обороны. В центре деревни есть школа, но от нее остались только стены и крыша.

Почти все надворные постройки в домах уже разобраны на топливо, и дрова будут большой проблемой. Пустых домов, пригодных для жилья, нет. Большая часть занята ранеными, в других — разные службы тылов дивизии, которые все еще не уехали.

Но раненых нужно принимать, и наше первое дело — развернуть перевязочную. Наконец нашли избу, из которой только что уехали постояльцы. Довольно большая комната и рядом, за печкой, закуток. На себе приволокли минимум вещей и поставили два стола — стерильный, для инструментов, и операционный. Канский установил в сенцах автоклав, и часам к трем операционная-перевязочная была готова.

Мы с Залкиндом поделили деревню на два конца, поделили персонал и к полудню уже приняли раненых. Приняли — это значит, что старшие и младшие сестры обошли «свои» территории и сосчитали «по головам». Триста двадцать человек в двадцати восьми хатах. Прежде всего, их нужно кормить. Чеплюк установил котел, разобрал сарай и сварил кашу, но как ее раздать? Посуда была еще на станции... Начали разносить в котелках, ведрах. Как здесь, не хватало людей... В Калуге мы мобилизовали дружинниц, а здесь население было эвакуировано. Санитаров у нас всего восемнадцать — половина еще не пришли с обозом, другие заняты на заготовке дров.

К полудню поднялась метель и замела проселок, который сворачивал к Угольной с наезженного большака. Машина уже не прошла, только лошади. Обоз подошел только ночью — долго искали дорогу...

До темноты я сумел заглянуть в соседние с перевязочной дома — картина была невеселая. Всех раненых нужно было оперировать, потому что они лежали в первичных повязках, которые им наложили в полковых пунктах.

В первый день мы оперировали четверых. Мне попался раненый в грудь. Рана слева на боковой поверхности груди, обширная — видимо, крупным осколком. Снесен большой участок кожи и мышц, пересечены пять ребер. Зияют серые дышащие легкие... Пришлось произвести операцию ушивания пневмоторакса, затампонировать плевральную полость. Наложили тугую повязку, отнесли в соседнюю хату, положили на печку. Надежды почти никакой...

У других трех раненых были повреждения сосудов с омертвлением, и им сделали ампутации — два плеча и одна голень.

В полночь работу закончили, потому что дальше упорствовать было бессмысленно — в темноте выбрать раненых, нуждающихся в срочных операциях, невозможно.

Все врачи и перевязочные сестры улеглись прямо на полу в закутке. Было очень холодно.

Мы с Залкиндом договорились так: один работает в перевязочной, другой занимается организацией и обходами.

С самого утра начали поступать новые раненые. Тяжелых везли на лошадях прямо из полков, а ходячие шли пешком. Я пытался организовать что-то вроде сортировки — освободили одну большую избу. Но... через час «сортировка» была полна.

Важнейшая задача — перевязочная. Ни одного подходящего дома. Нужна большая палатка, с бочкой вместо печки. С трудом натянули ее: колья не шли в замерзшую землю, пришлось вмораживать в лед. Только вечером растопили печь в новой перевязочной и развернули семь столов. Часов в одиннадцать вечера работа замерла, и вся Угольная погрузилась во мрак. Сестрам и санитарам вменено навещать свои хаты.

9 февраля наша бригада работала в новой перевязочной. Залкинд и Надя делали обход, отбирали на перевязки, майор организовал перевозку на санях к перевязочной. Здесь Бессонов с помощником разгружали и ставили носилки на пол у входа. Дальше раздевали. Стаскивали шинель, ватник, валенки, шапку и клали на стол. Тут снимали лишь часть одежды, где нужно оперировать. Но Лида Денисенко стояла у инструментального стола в стерильном халате, как положено!

Не так много мы сделали за этот день, хотя работали вовсю. К вечеру подсчитали: сорок человек, из них четырнадцать ампутаций.

Кроме перевязочной, организовали «летучку». Это Лина Николаевна с Машей и с санитаром, нагруженные биксами, шинами и бинтами, ходили из дома в дом и перевязывали раненых на месте. Хотелось хоть чем-нибудь помочь тем, кто дожидается очереди в перевязочную.

Хозяйственники уже сумели обеспечить водой, три раза готовили горячее, в каждый дом завезли немного дров. Печь топили сами раненые. Страшно, вдруг — где-нибудь вспыхнет пожар. Но другого выхода не было, один санитар на три-пять домов. Конечно, он дежурил бессменно и спал с ранеными. Только палатные сестры имели «базу» — одну небольшую хату, где Броня пыталась устроить им минимальный отдых. Но не все они пришли ночевать — некоторые свалились на своих «объектах».

* * *

10 февраля — мой день работы в палатах и руководства «летучкой». Я выбрался на обход только часов в десять — пока утрясались всякие неполадки с питанием и размещением вновь прибывших. Вхожу в хату прямо с улицы, так как сени разрушены. Клубы морозного воздуха, полумрак после яркого дня. Окрик:

— Двери закрывай!

Закрываю. Рассеивается туман, привыкают глаза. Оконце маленькое, наполовину закрыто снаружи соломой для тепла...

— А, доктор пришел... Наконец-то!

Смотрю: на полу лежат самые тяжелые — с шинами Дитерихса. На печи и на полатях места заняли самые легкие и самые бойкие.

— Приготовьте карточки!

Ворчат.

— Только и ходят, считают да проверяют...

— Перевязку бы...

— Эвакуируйте нас!

Обхожу и смотрю каждого: проверяю карточку, сыворотку, обработку раны, повязку, ощупываю ткани — нет ли отека или газа. Сестра измеряет температуру, поправляет повязки. Не успел обойти и трех хат (выбрал человек восемь для больших перевязок и операций), как вбегает Бессоныч из перевязочной.

— Николай Михайлович! Начальство требует...

Всех застаю в перевязочной. Начальник, майор, Залкинд и новый — военврач второго ранга. Инспектор-хирург ПЭПа Лысак — невысок, плотен, круглолиц, усищи — почти как у Буденного. Шумит:

— Что вы тут устроили! Разве это госпиталь! Почему нет сортировки?! Что это за перевязки по хатам?! Почему раненые лежат на полу? Почему в шинелях в перевязочной?!

По честному, он прав. Только по честному же: я не вижу возможности что-то быстро исправить... И все-таки чем-то этот усач мне нравится. Поругался и быстро остыл.

— Давайте планировать... Ничего не обещаю... Самим нужно выкручиваться... Вам нужны два отделения. Одно — приемно-сортировочное, оно же будет лечить более легких раненых. Другое — главное, госпитальное. Перевязки по хатам запрещаю! Асептику наладить!.. Раздевать... Нары... Об эвакуации — в Русский Брод — беспокойтесь сами. Машины к вам не дойдут. Пауза. Плохо дело, чувствую.

— Ну, кто из вас будет заведовать сортировочным отделением? Вы, наверное, доктор? Как более молодой...

Так и знал. Возразить нечего. Но работа эта не по мне. Я тут же попросил перевести меня в медсанбат, но он отказал.

Ушли. Я продолжал обход. Нужно думать о новой организации. Планирую: поставим большую ДПМ-палатку для сортировки и к ней «тамбур» в «тамбур» — маленькую: для перевязочной. Если бы еще баню к ним... Но нет, пока нереально.

Начальство планы утвердило, и вечером поставили палатку с надписью: «Приемно-сортировочная».

Ох, как медленно все делается! Нам по «конвенции» отошло двадцать пять домиков, тридцать пять — первому отделению. Выделили одну лошадь для перевозки тяжелых раненых к Залкинду. 13 февраля мы закончили сортировку и отделились совсем. Теперь есть некоторый порядок: всех прибывающих раненых принимаем в большую палатку, записываем в книгу поступлений. Я или Лида смотрим их. Заведомо тяжелых — череп, грудь, живот, бедро — отправляем к Залкинду без перевязки, других, полегче, перевязываем и даже раны рассекаем. Еще кормим и горячим чаем поим, Любочка все устроила. Бочка — отличная вещь, можно какую угодно температуру нагнать. Были бы сухие дрова — тяга отличная. В общем — жить можно.

К 15 февраля в госпитале было восемьсот раненых. На скорую руку восстановили школу. Больше расширяться некуда. А эвакуации все нет и пока не предвидится. Имеем на вооружении передвижную дезкамеру сухо-жарового типа — она у нас на санях. Прожариваем одежду на месте, у хат. Натапливается печка, раненые раздеваются и сидят голые, а вещи — в камеру. Однако дело идет медленно. За день камера объедет не больше пяти-шести домов. Есть другой способ, массовый: выжаривание в русской печи. Топится печь, тщательно выгребаются все уголья, и туда на поленья загружают обмундирование. Закрывается заслонка, если она есть, и за пару часов все насекомые уничтожены. Все это, к сожалению, не помогает, потому что нет потока: не можем одновременно сменить повязки, убрать старую солому и застелить новую.

После 16 февраля поступления раненых сократились. Армия продвигается, — везти далеко, дорога к нам была только санная, машины не проходили. Лежачих почти совсем перестали привозить. Но ходячих приходило много, человек до ста в день. Правда, мы научились с ними управляться: принимали в сортировочной, кормили, перевязывали, даже оперировали некоторых, давали сухой паек на сутки, подбирали группу и отправляли в Русский Брод.

Каждое утро собирается около нашей палатки команда «пилигримов» — пешком в Русский Брод, те, что малость поправились... Хромые, у многих руки в больших шинах, завязанные головы, у некоторых вместо сапог опорки или разрезанные и перевязанные бинтами валенки... Вытягиваются длинной цепочкой и идут. Восемнадцать километров — не малый путь. Правда, на большаке некоторым удается пристроиться на попутные машины...

В нашем отделении положение постепенно улучшилось. Самое главное в госпитале — преодолеть кризис рабочей силы. Команда выздоравливающих уже достигла пятидесяти человек. Они хотя и неумело работают, но стараются.

В госпитале — девятьсот человек. Все хаты забиты, мы пока не можем наладить госпитального режима. Но самой острой оставалась проблема эвакуации. Ходячие-то уходили, а вот лежачие превращались в ходячих очень медленно. Машины к нам не ходят. До большака всего три километра, но непреодолимых.

Выход придумал начальник. Предложил поставить на большаке палатку с сестрой и держать там раненых, подлежащих эвакуации, чтобы грузить на проходящие с передовой порожние машины. По мере освобождения палатки подвозить туда новых. Преодолеть три километра мы можем на своих санях. Машины останавливает бравый сержант из выздоравливающих с повязкой и автоматом. Так мы отправляем до полусотни раненых в день.

Мы встретили День Красной Армии в своем отделении даже весело. Были на то причины — раненых осталось человек сто, не работа, а отдых. Женщины устроили сладкий пирог, кто-то раздобыл пол-литра красного вина. Читали стихи Симонова из маленькой, тонкой книжечки. «Жди меня, и я вернусь...».

После этого маленького застолья я вдруг почему-то погрузился в раздумья... Плохо дело с первым отделением. Контакты у нас слабые, ненормально слабые. Даже трудно сказать по чьей вине. Нет, мы не ссорились с Залкиндом — но видимся раз-два в неделю. Он мне не доверяет, чем-то обижен. Работа у него не ладится, как передает Канский, который заходит к нам по старой дружбе. Много раненых умирает... Я представляю, когда умирают — нет жизни для хирурга. Но я в этом не виноват. Залкинд мог бы пригласить, посоветоваться... У меня уже неделя, как есть для этого время. «Пошел бы и предложил». Да, все правильно... Но это — самолюбие. Боюсь: вдруг откажется от помощи. Не смогу пересилить себя, не могу...

А 28 февраля меня вызвал начальник и приказал принять 1-е отделение. Залкинд и Надя откомандировываются в распоряжение санотдела армии. Да, начальник сам их откомандировал, без запроса свыше. Формулировка — «По состоянию здоровья». Мне бы, может, следовало отказаться? Нет, я согласился, быстро согласился, а потом только спросил:

— Почему?

Стандартный ответ:

— Развалил работу, не справляется. Странный он. Может быть, сходить к нему, к Залкинду, объяснить свою позицию? Нет, и этого я не сделал. Что ему скажу? Все равно подумает: «Карьерист. Выживает...»

В тот же вечер стали известны подробности. Видимо, дело было так: Залкинд совершенно измучился — огромная работа, ужасные условия, раненые умирают, он справиться с этим не может. Мнение о себе у Залкинда высокое, неудачи для него вдвойне тяжелы. При такой обстановке поди-ка будь вежливым и внимательным: и к сестрам, и к начальникам, и к раненым... Вот он и перессорился со всеми, несколько раз срывался. Гораздо сложнее судить о хирургических неудачах. Рассказывают, что было несколько досадных смертей во время операций, но трудно судить об этом достоверно.

* * *

Итак, я снова ведущий хирург ППГ-2266.

С утра 29 февраля захожу в перевязочную. Девушки собрались и ждут. Они уже все знают. Их всего четыре — Лида Денисенко за старшую, затем Маша Полетова, Шура Филина и Вера Тарасенко. Кроме того, Коля Канский да два санитара-носильщика. За старшего — Бессоныч.

Бессонычу в феврале 1942 года сделали трепанацию черепа из-за ранения головы с повреждением кости. Все быстро зажило, его комиссовали и ввели в штат. Он очень хороший, хотя и несколько нерасторопный.

— Девушки! Отныне всех раненых раздевать в предперевязочной палатке до белья. Для больших операций отгородите простынями угол палатки и чтобы там был отдельный стерильный стол. Асептику нужно повысить!

Вид «домиков» изменился в лучшую сторону по сравнению с первыми днями. Все лежат на нарах, одеяла, подушки... Но пока в своем обмундировании. Была проведена сортировка — раненные в грудь занимали две хаты, в живот» — одну, «черепники» — одну, газовые — еще две. Все остальные «палаты» — конечности, бедра, суставы и тяжелые ранения голени. Всего около двухсот человек в двадцати двух домах. Чтобы продезинфицировать, нужно всех вымыть, перевязать и перевести в новые палаты. А они были такие тяжелые, что даже страшно подумать о такой перетряске. И... я не решился на это. Особенно тяжелые — с ранениями в конечности. Тактика ясна — нужно делать ампутации. Вернуться к пироговским временам. Многие столь плохи, что и усечение конечности для них могло стать смертельным. Но делать нечего: надо использовать последний шанс. Если бы эвакуировать самолетом, в наше старое отделение в Калуге, некоторым еще можно спасти ноги. Все тем же вытяжением... Но в Русском Броде таких условий нет, тем более у нас... Нет, нельзя рисковать жизнями ради страха перед высоким показателем ампутаций.

Раненые встречают мой обход настороженно. Те, что выздоравливают, смотрят с сомнением, слабые — с надеждой.

До обеда я обошел всех. Часть «спокойных» перевязок сделали во время обхода. После двух часов начали оперировать. На сегодня выбрано шесть наиболее тяжелых раненых в бедра и суставы. Четырем пришлось ампутировать бедра. Сделал одну резекцию коленного сустава, наложил гипс. В одиннадцать в перевязочную вбежала доктор Надя, без халата, бледная.

— Скорее! С Залкинду плохо... Повязку надо... Мы с Лидой делали резекцию колена. Бросить чью-то жизнь, висящую на волоске?..

— Нина, беги взгляни... Я скоро освобожусь. Больше врачей нет — я да она. Лида на обходе.

Продолжаю оперировать. Думаю: не выдержал напряжения. Минут через пять Нина вернулась довольно спокойная.

— Ничего опасного. Вены на предплечье перерезал...

Лида, дай стерильные салфетки. Пойду завяжу. Там Надя держит рану. Он совсем не в себе.

— Сделай ему морфий! Пусть успокоится и уснет.

Взяла все необходимое и ушла. А я вспомнил прошлый год, День Красной Армии... Так и у него сейчас... Представляю его состояние: полное поражение на работе, крайнее переутомление, условия... Да еще личные конфликты. Впрочем, если строго-все это «телячьи нежности» и «интеллигентские штучки». И у меня, и у него. Миллионы людей находятся сейчас в более тяжких условиях. Так что делай свое дело — и без сантиментов.

1 марта начальник получил приказ: передислоцироваться своим транспортом в деревню Верхняя Сосна. Развернуться 2 марта. Раненых эвакуировать в Русский Брод.

— Пошлите их к черту! — вспыхнув, посоветовал я. — Совершенно нереально! Масса нетранспортабельных...

— Да, их пошлешь, как же...

Приказ выполнить не пришлось. На следующий день разразилась страшная метель, дорогу замело совершенно. Получили сигнал со «стрелки», что машины по большаку не ходят, целые колонны стоят на дорогах, заметенные снегом.

Только на пятый день движение на дороге стало оживать. «Студебеккеры» пробили дорогу на «стрелку», и мы приступили к эвакуации более тяжелых раненых. Каждое утро снаряжаем обоз из десятка саней, набиваем соломой укладываем в спальные мешки, в одеяла...

Посылаем сестру с сумкой сопровождать. Поехала наша тяжелая артиллерия.

7 марта отправили Залкинда и Надю в санотдел армии. Для меня Залкинда — тоже укор совести. Нужно бы все-таки пойти, поговорить... Конечно, раненых в конечности он запустил, многие умерли по его вине, но и я не сделал всего. Не пошел, не предложил, играл в самолюбие...

8-го утром получили новый приказ: «Передислоцироваться а деревню Кубань, развернуться и 9-го принять раненых». Опять «своим транспортом». А лошадей только семь... С помощью запасного полка и через «стрелку» мы вывезли двести раненых. Осталось еще около ста, но только восемнадцать совершенно нетранспортабельных. Их помогут отправить запасники.

10 марта началось «великое переселение». Отличное морозное утро. У штаба выстроилась колонна: пешая команда и четверо саней, запряженных клячами, на которые погружен наш «первый эшелон» — имущество. Все сестры и санитары, кого можно высвободить от раненых, снарядились идти пешком. Вещмешок, сухой паек на два дня — и с богом! Майор, Быкова, я, Чеплюк и еще трое человек из команды должны выехать завтра утром на машине — в нее мы нагрузили кухню и продукты. Погода такая, что снабжение может прерваться в любой момент. Без перевязок можно прожить, без еды — никак.

— Ну, воинство, трогай!

Пошли медленно — глубокий снег нанесло за ночь. Майор смеется:

— Как в Арктику отправляем!

Следующим утром выехали на машине и мы. До бани добирались два дня. Заносы...