ППГ-2266 или Записки полевого хирурга

Амосов Николай

Глава десятая. ВЕСНА И ЛЕТО. 43-й ГОД.

 

Наступление приостановилось, и медсанбат, который мы должны сменить, из Кубани не ушел. Мы жили рядом с ними еще десять дней. Перезнакомились и даже подружились. Они — гвардейцы. Гордые! Ведущий хирург в орденах — картинка.

Хорошие весенние дни. Проталины появились на косогорах, уже грачи галдят на высоких ветлах. Типичная орловская деревня: домишки маленькие, в два оконца, крыши крыты соломой. Взяли деревню 6 марта, целенькую. Фронт остановился в пяти километрах. Слышны пулеметные очереди, артобстрел. По улице снуют солдаты в валенках, несмотря на сырость, ездят подводы — иные на полозьях, как зимой, другие — уже по-летнему, на колесах. Офицеры всех рангов: здесь стоят тылы дивизии.

21 марта наши друзья-медсанбатовцы вдруг собрались уезжать и ночью передали нам сто пятьдесят раненых, в том числе тридцать нетранспортабельных — после операций. Передача была простая: перенесли раненых из своих палаток в хаты, старшие сестры сосчитали простыни и носилки под нетранспортабельными — и до свидания! Правда, терапевт из госпитального взвода рассказал немножко о своих подопечных «животах», «грудниках» и «черепниках», что лежали у него в двух хатах.

На этот раз мы развернулись отлично. Соблюдены все элементы организации потока и гигиены, хотя мы еще далеко не в полном составе. В Угольной еще оставалась большая группа людей, часть имущества. Но было главное — время на развертывание и команда выздоравливающих, рабочая сила.

Мы открыли «Кубанский университет». Решили провести серию серьезных занятий с сестрами, изложить им основы военной хирургии. Наши девушки кончали только трехмесячные курсы и ничего не знают. Занимаемся каждый день по три часа. Кстати, к явному удовольствию майора...

Раненых поступает мало. Бои затихли совсем, сведения с других фронтов тоже неутешительные. Оставлены Харьков и Белгород. Зато наш родной Западный фронт перешел в наступление, освободили Ржев, Гжатск и Вязьму. У Бочарова в Калуге была работка!..

Приезжало начальство. Сначала хирург ПЭПа, тот самый усатый Вася Лысак, потом начальник ПЭПа — Xитеев. Вспоминал:

— Где ваша настольная лампа?

Всем остался доволен. Посидел в перевязочной, познакомился с девушками. Особенно понравилась ему Лида Денисенко.

Лида Денисенко и впрямь замечательная. Такой работницы я еще не видел. Притом очень милая. Я тоже «положил глаз». Хотя и отягощен отношениями с Лидией Яковлевной. Мужская природа и на войне берет свое.

После Угольной отлично живем и работаем. Перегрузки нет, в госпитале порядок. Стреляют? Ну, что ж, фронт рядом...

Введено слово «офицер», погоны и новая форма. Медики приравнены по званиям к строевым. Теперь у нас тоже будут медицинские лейтенанты, майоры, полковники, генералы. Интересно, что же дадут мне?

* * *

Переживаем новый этап деятельности — медсанбатовский. Другие заботы и тревоги: святая святых медсанбата — «груди» и «животы». Так вот, «животы». Вообще проникающих ранений в живот — порядочно. Старая истина: нужно доставить в МСБ в первые шесть часов. Позднее не справиться с шоком, потом — с перитонитом. Бочаров преподал мне истины брюшной хирургия: оперировать быстро, но тщательно. Иначе у пятидесяти процентов после лапаротомии — осложнения, перитониты, межкишечные абсцессы, расхождения раны и т. и.

Вторая проблема — «грудь», «грудники». Три вида ранений груди: первый — непроникаюшие в плевральную полость. Это самые легкие, никто не умирает, контингент ГЛР. Следующий: проникающие без скрытого пневмоторакса — маленькие ранки, слипаются, воздух из полости плевры не выходит, повреждения легких небольшие. И эти протекают легко. Наконец, третьи — раны с открытым пневмотораксом. Раны такие большие, что воздух входит и выходит в плевральную полость. Легкие, как правило, повреждены. Опасностей много: в раннем периоде шок — от нарушения акта дыхания и кровотечения, позднее — инфекция. Открытые пневмотораксы, наряду с проникающими ранениями в живот, — главный объект больших операций в медсанбате, их первая забота. Установка: нужно зашить рану грудной стенки, не обращая внимания на раненое легкое. Так все делают. И наш медсанбат таких же раненых оставил нам. Уверенно оставил, дело сделано хорошо. Они бы их эвакуировали на шестой день, вполне довольные. Но мы не эвакуировали, и все обернулось не так.

Три дня было терпимо. Пунктировали, отсасывали кровь, эксудат — до литра в день... На восьмой день повязка стала обильно промокать, а на десятый-двенадцатый начал проходить воздух. Еще через пару дней вовсе развалились раны и открылись зияющие отверстия, через которые виднелось легкое. Пневмоторакс открылся вторично. Правда, катастрофы не произошло, дыхание существенно не нарушилось, и шок не развился, так как легкое частично приросло к грудной стенке, но состояние раненых ухудшилось: прогрессировал сепсис. Он развивался куда быстрее, чем при ранениях конечностей...

Естественно, пробовали ушивать разошедшиеся раны. Бессмысленно... Швы держали не более трех-четырех дней, потом все повторялось. Значит, и здесь нельзя исправить ошибку медсанбата. Нужно попытаться сделать операцию более радикально. Мы разработали методику, проделали на трупах, а вскоре вынуждены были применить ее.

Санитар из команды выздоравливающих бросал гранату, баловался, должно быть. Бросать не умел, граната разорвалась рядом, получил множественные ранения рук и две раны в грудь — обе небольшие, но с открытым пневмотораксом. Оперировали парня по новой методике: широко иссекли рану, резекцировали куски соседних ребер, вскрыли плевру, подшили к ребрам диафрагму, стянули целые ребра, потом все тщательно зашили послойно. Зашили и кожу. Это важно. Каждый день ему делали пункции, отсасывали кровь и жидкость. На пятый день он уже ходил, а на двадцатый выписали на работу. (Майор был особенно доволен, потому что можно было не сообщать о ЧП начальству и в особый отдел).

Был еще один похожий случай — и тоже полный успех. К сожалению, оперировал по два часа. Это страшно долго. Но и это еще не конец. Если имеется большая рана легкого, то никакое ушивание груди не даст эффекта. Нужно вмешиваться внутри, на легком!

К сожалению, все эти сложные способы ушивания, отсосы, вмешательства на легком ничего не стоят: нет времени для сложных операций... Это наш Подольск, Калуга первых дней. Угольная. Сознание этого убивает. Не должно быть такого! Если военачальники имеют возможность маневра, санитарная служба тоже должна это иметь. Раненых спасать можно и самых тяжелых — вот к какому выводу приходишь на исходе второго года войны. Военная хирургия недостаточно еще разработана: примеры — «бедра», «коленки», «грудь». Даже шок. Надо создать элементарные условия — маневром, транспортом.

* * *

А между тем идет весна на Орловщине. Середина апреля, садики около хат покрылись легчайшим зеленым пушком — распускаются почки. Солнце светит и греет. Пахать надо. Но никто не пашет в деревне с названием Кубань, хотя возвращаются хозяева, собираются восстанавливать колхоз.

Грязь. Страшная грязища. Проселочные дороги совершенно непроезжие. Только «студебеккеры» медленно плывут в море грязи. Солдаты носят мины на передовую на спине.

«Кубанский университет» закончил работу. Принял экзамен. Доволен: квалификация сестер, несомненно, повысилась. Прислали двух врачей-мужчин. Один — «холодный уролог» из Москвы, другой — не поймешь кто. Скорее всего, временный персонаж... Уролог Гамбург — лет сорока — до этого был в полку. Так там намерзся за зиму, что даже около печки не расстается с меховым жилетом и наганом. «Холодный» — потому что не оперировал, только лечил промываниями...

Иногда выпадает свободная минута, почему-то хочется почитать, но книг взять негде. Приходит «Красноармеец» с Василием Теркиным, ждем его с нетерпением. Газеты достаются редко. Сводки — тоже нерегулярно.

Раненых — человек сорок, транспортабельных понемногу эвакуировали. Теперь полный штиль.

* * *

С 20 апреля целый месяц провел на курсах ведущих хирургов в Ельце при фронтовой госпитальной базе типа Калуги. Назад — уже на новое место, в деревню Ворово, — возвращался на санитарном самолете. Впервые в жизни. Лежал в ящике, где раненых возят. Понравилось. Жаль только, что мало этих самолетов. Добрался в полночь. Сухо, тепло, сады... Только домов не видно — деревня разрушена в зимнее наступление. С трудом нашел в этой странной пустыне наш госпиталь — палатки увидел. Сердце билось, будто домой возвращался после долгой отлучки. Тут же ночью все осмотрел... Разбудил перевязочную команду — они спят в маленькой лагерной палатке. Выскочили в рубахах, обцеловали меня. И сразу показывать. Как же, без меня развертывались, сами.

Деревня совершенно разрушена, только кое-где остались стены. Сколько потрудились, пока крыши над этими стенами возвели! Зато не госпиталь — картинка! Но мы, перевязочная, в палатках...

Среди больших яблонь три палатки друг за другом: предперевязочная — маленькая, потом перевязочная — большая, еще дальше — снова маленькая-операционная. «Колбаса». Мы так еще в Кубани спланировали, и теперь всегда так и будет. Отличный блок. Рядом — госпитальные палатки.

В общем, все было развернуто, как надо. Похвалил и пошел спать в дом. Дом — это только название. Крыша покрыта ветками и при каждом дожде течет, как решето. Поэтому внутри еще натянута лагерная палатка.

Развернулись на 200 коек, по всем правилам. Но раненых приказано держать минимум. Хирургия у нас теперь первоклассная. Сделал отличную операцию аневризмы правой подключичной артерии — раненый был совершенно на грани гибели. Гемоглобин — восемнадцать процентов! Опухоль под правой ключицей величиной с детскую голову. Пульсирует и жужжит, даже страшно смотреть. Без меня были здесь Вася Лысак и армейский хирург, профессор Д. Лида им показывала раненого — отказались оперировать. «Отправляйте самолетом». А какая отправка, если у него из ранки постоянно сочится кровь и температура 39! Мальчишка еще — боец Егоров, 19 лет. Все прилично сделал, трудно было очень и страшно.

Проверяли свои установки по ранениям груди, продуманные в Кубани. Все правильно. Четырем раненым ушил пневмоторакс — удачно.

Ну, а «бедра»? «Коленки»? Самое время показать, что может сделать в войсковом районе опытный хирург. Ведь в любое время возможен переезд. Все же мы наложили восемь высоких гипсов на бедра и на суставы. Осложнений не было.

В общем, все подтвердилось. Самых тяжелых раненых можно хорошо лечить, если рано и правильно. Для этого нужно или много полевых госпиталей, или отличный транспорт. Транспорт даже лучше.

Всю весну ходили слухи, что немцы готовят наступление. Мы теперь, конечно, не те, но все же...

Большак от нас за два километра, и хорошо слышно, как идут наши танки и тракторы на позиции. Ждали грозы.

И она пришла.

В ночь на пятое июля услышали канонаду: глухой постоянный гул... Остаток ночи не спали. «Началось!» Утром привезли первых раненых... Они и сказали: немцы наступают на Курск. Потом пришли более подробные сведения: главный удар пришелся на наших соседей, на 13-ю армию. Из нашей в зону ожесточенных боев попали только две дивизии.

Мы ждали большого потока, а получили всего восемьдесят человек. Все они были обработаны в МСБ, поэтому никаких проблем не возникло. Раненые прибывали в отличном настроении.

— Не поддаемся. Ни шагу не отступаем, как он ни бесится. Он танки — и мы танки. Самолетов наших — тучи!

Пять дней мы работали и слушали артиллерию, расспрашивали раненых: «Как там?» Был страх — вдруг наши не удержатся. Но нет, все хорошо. Канонада стала стихать, поступления раненых почти прекратились... УСТОЯЛИ.

10 июля узнали, что некоторые ППГ, которые летом были свернуты, пошли вперед. Значит, нужно и нам готовиться. Все возбуждены. Наступать! Вперед!

Впрочем, память об Угольной еще свежа. Все приготовлено для переезда. Первая очередь — перевязочная и отделение на пятьдесят коек с минимальным запасом медикаментов и еды. Это у нас вмещается в машину.

13 июля мы снова услышали канонаду и почувствовали: пришел наш черед.