Позывной "Венера"

Ха Зунг

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

 

1

Как обычно, матушка Дэм вернулась с работы, когда уже стемнело. Дом Шау Вана находился в расположении самой базы «Феникс», во втором квартале домов для семей военнослужащих. Чтобы пройти к себе, матушке Дэм нужно было миновать четыре сторожевых поста и три ряда колючей проволоки. Крестьяне селились рядом с последним ограждением к юго-западу от базы.

Здесь было около ста жалких лачуг из кровельного железа. Они плотно лепились одна к другой. Некоторые из них были разделены перегородкой надвое. Жители этих лачуг, переселенные сюда четыре-пять лет назад, считались уже «умиротворенными», то есть надежными.

Главным занятием их стал сбор хвороста, из которого они делали древесный уголь, чтобы продавать семьям военнослужащих. На вырученные деньги в лавчонках, открытых женами офицеров, они могли купить рис. Уголь у них покупали за полцены, а рис отпускали, конечно, за полную цену, да еще взвешивали на нарочно испорченных весах.

Из всех этих людей только матушка Дэм поступила в услужение. Она работала прачкой у жены Шау Вана.

Матушка Дэм развязала узел толстого нейлонового шнура, служившего замком, и, отодвинув кусок кровельного железа, заменявший дверь, вошла внутрь. Лачуга ее не была перегорожена и оттого казалась совсем пустой. Там находилась бамбуковая лежанка, застеленная маленькой циновкой из нейлонового волокна. В углу стояли железный таганок, чайник, небольшой котелок — приготовленной в нем еды хватало как раз на одного человека — и несколько запылившихся бутылок.

Усталая женщина сразу же повалилась на лежанку, чуточку передохнула. Потом поднялась, отмерила немного риса, сгорбившись, вышла за дверь, чтобы промыть его: надо было приготовить еду.

База «Феникс» сияла огнями, особенно в ее северо-западной части, где находился аэродром. В той стороне небо сделалось совсем светлым из-за обилия огней, и даже здесь, в районе жалких лачуг, было не так уж темно, по крайней мере, тропинки, ведущие от дома к дому, вполне можно было различить.

Матушка Дэм вернулась в дом, развела огонь, села возле очага и, уставившись на язычки пламени, лизавшие котелок, глубоко задумалась. Изредка у нее вырывался тяжелый вздох.

Лист кровельного железа, лежавший на крыше, гремел под каждым порывом ветра, холодное дыхание которого проникало сквозь щели в стенах, сделанных из таких же листов железа, проносились по пустой лачуге. Даже сидя у очага, матушка Дэм поеживалась от холода. Вот огонь взметнулся повыше и осветил ее седые на висках волосы.

Рядом, в доме у Тхань, не затихал детский плач. Плакали голодные дети. Постепенно плач их становился все громче и громче.

— Мама, есть хочу!..

— Нету больше, все!

— Я еще хочу…

— Да откуда же мне напастись столько, чтобы насытить вас?! — послышался сердитый окрик Тхань. — От меня уже кожа да кости остались, все вам отдаю до последней крошки!

— Мама, купи рису…

Матушка Дэм услышала как засвистел ремень. Плач усилился.

Женщина тяжело вздохнула. Дети Тхань и в самом деле были голодны, и немудрено. Муж соседки умер, она одна воспитывала пятерых детей. Тхань была углежогом и всегда ходила перемазанная сажей.

— Тхань, — через стенку окликнула ее матушка Дэм, — пошли ко мне свою меньшую, насыплю ей риса. Пусть дети поедят!

— Благодарствую, — донесся резкий голос Тхань. — Мои дети не приучены есть такой рис!

Ответ ее точно ножом полоснул по сердцу матушки Дэм.

Здесь, в этом поселении, жители которого когда-то участвовали в освободительном движении, с матушкой Дэм почти никто не общался. Никто ни разу не переступил порог ее дома. А когда ненароком люди встречались с ней на улице, то спешили куда-нибудь свернуть — на боковую тропинку или в огороды. Ну а уж если случалось так, что свернуть было некуда, то в ответ на ее приветствие они язвительно говорили: «Что, спешишь на свою работу?» А иногда добавляли что-нибудь порезче, например: «Не пошпионишь — сладко не поешь! Лакомые кусочки — они только так и достаются!»

Люди не боялись выказывать ей свое презрение прямо в лицо. Некоторые ее просто ненавидели. А сколько едких слов ей пришлось выслушать! И старики, и дети считали нужным сказать ей что-нибудь колкое. Никто не мог понять, как она согласилась на такую работу.

Еще, казалось, не зажила рана после того, как Шау Ван убил двух ее детей, а она поступила в услужение к нему в дом. Почти шесть десятков лет на свете прожила, а что такое стыд, так и не узнала! Да как ее мертвые могут спокойно в земле лежать, когда она так поступает?!

Но матушка Дэм хранила молчание. Стиснув зубы, она сносила любые насмешки. Больше всего разговоров было два года назад, когда в эти места из разных сел свезли немало семей, которые, как считалось, имели какое-то отношение к вьетконгу. Тогда каратели рыскали здесь днем и ночью, не давали никому спокойно вздохнуть. Одна семья подозревала другую, и эти подозрения, эта атмосфера недоверия порождали рознь и ненависть. Теперь-то уже некоторые поняли, что матушка Дэм человек безобидный и добрый, но и они не выказывали своего настоящего отношения к ней.

День за днем ходила старая женщина на базу «Феникс». Вечером, возвращаясь, приносила с собой в маленькой матерчатой сумке то несколько пачек таблеток от лихорадки или расстройства желудка, то баночки с рисом, которые давала ей жена Шау Вана. За это из жалованья матушки Дэм вычиталась определенная сумма. Иногда жена Шау Вана тайком от мужа совала ей несколько банок молока.

…Рис уже сварился. Матушка Дэм сняла котелок, подбросила в огонь щепок, чтобы он разгорелся жарче, поставила чайник. Так и оставшись сидеть у очага, женщина протянула руку и достала с полки пиалу, палочки для еды, тарелочку с мясным соусом и принялась за трапезу. Доев рис, помыла и убрала посуду и снова молча села перед огнем, протянув к нему руки.

Она просидела так довольно долго. В доме у Тхань все давно уже спали. Было слышно, как дети ворочались во сне, поскрипывали лежанки.

Внезапно за дверью послышался чей-то грубый голос:

— А тут чего не спят, огонь жгут? Вьетконг приманиваете? — В дверь с размаху пнули ногой: — А ну открывай! Проверка!

Начальник отряда гражданской обороны, не дожидаясь ответа, вошел в помещение. За ним — полицейский и еще двое из отряда гражданской обороны.

Единственный глаз начальника отряда уперся в чайник, стоящий на очаге.

— Что, старая, чаек для вьетконга кипятишь?

— Господин, я работаю у жены подполковника Шау Вана. Вернулась с работы, устала, вот и подогреваю для себя чай!

Один из пришедших увидел на лежанке несколько апельсинов, которые принесла с собой матушка Дэм, моментально схватил их, понюхал:

— Ты что, апельсины купила, чтобы вьетконговцев подкормить?

— Это мне госпожа Шау Ван за работу дала!

— Черт побери! Тебе-то зачем апельсины? Небось хотела вьетконговцам в лес отнести?

— Каким вьетконговцам? Мне госпожа Шау Ван дала, вот и все.

Начальник отряда осмотрел дом и, показав на апельсины, распорядился:

— Конфисковать!

Они вышли, захватив с собой апельсины.

Матушка Дэм снова села у огня и принялась жевать бетель. Ей было уже около шестидесяти, но зубы у нее еще оставались крепкими.

Угли в очаге из красных постепенно становились розовыми, а затем совсем побледнели и погасли.

И вот наконец раздались три едва слышных удара в стенку, как раз возле очага. Матушка Дэм поспешно поднялась, проворно открыла дверь. В проем проскользнула едва различимая в темноте фигура с карабином.

Это был Дить, помощник взводного из отряда гражданской обороны. Раньше он служил в войсках «охраны спокойствия», но позже после тяжелого ранения его уволили.

— Есть какие-нибудь новости, матушка Дэм? — шепотом спросил он.

— Возьмешь эти банки с молоком, — так же тихо ответила Дэм, — и риса для наших товарищей. Были еще апельсины, да их конфисковали.

— Какая вы добрая! Ребята благодарят вас, шлют привет.

— Как там Куок Нам, оправился от лихорадки? Уж так его жаль! Болеет, и приходится все время в пещере лежать, ни одеял, ни циновок нет!

— Ему уже лучше. А ребята, наоборот, вас жалеют. Вот, говорят, кто храбрый, так храбрый!

По морщинистой щеке женщины поползла слеза.

— Раз обо мне думают, то мне уже легче. Дети мои погибли, зачем бы мне иначе небо коптить? — Она приткнулась к самому его уху: — А у этих-то, никак, что-то случилось. Жена Шау Вана сказала, что ее муж якобы где-то здесь поблизости обнаружил много вьетконговцев.

— В самом деле? Раз Шау Ван говорит, значит, что-то есть. Поподробнее ничего не знаете?

— Нет. Только вот жена его хвалилась, что Шау Ван послал своих солдат на разведку и просил, чтобы усилили бомбардировки. Как будто бы наша армия по ним собралась нанести удар. Вот американцы и велели ему преградить нашим дорогу.

— Очень хорошо! Попробуйте разузнать, что они намерены предпринять, ладно? Ну, я пошел, а то, не ровен час, застанут здесь!

— О моем младшеньком ничего не слышно? — тихо спросила матушка Дэм.

Очень трудно было ответить на этот простой вопрос. Не мог же Дить сказать ей, что ровным счетом ничего не знает о ее младшем сыне Хоай Тяу — единственном оставшимся в живых. И потому он часто-часто закивал:

— Как же, время от времени Куок Нам о нем вспоминает. Говорят, что Хоай Тяу в регулярной армии. С ним все в порядке, он здоров. Передавал вам привет…

— Да знает ли он, что я еще жива?

— А как же, знает, конечно! Он говорит, что вернется! — И внезапно вспомнив нечто важное, Дить наклонился к самому ее уху: — Арестовано несколько наших людей. Кажется, есть кто-то, кто наводит на наших. Будьте осторожны! — И он бесшумно выскользнул за дверь.

Дрожа от холода, матушка Дэм прошла к бамбуковой лежанке. По щекам ее текли слезы.

— Дети мои, деточки! Живу только для того, чтобы за вас отомстить! Тяу, младшенький мой, где ты?!

Глубокую тишину ночи нарушил гул самолетов. Сердце старой женщины в который уже раз сжалось от тоски по детям.

2

В конце 1962 года убив старшего брата Хоай Тяу, скрывавшегося в убежище на берегу реки Зу, затем прямо на рынке расправившись и с сестрой Хоай Тяу, которая была на восьмом месяце беременности, Шау Ван — тогда он был полицейским — громогласно заявил:

— Нет, еще не весь свой долг они мне заплатили. Эта гадина Дэм убил моего отца, и теперь три его щенка мне за это заплатят! Да и жене его тоже от моей руки не уйти!

Чум Хао, отец Шау Вана, за предательство был приговорен восставшими к расстрелу. Остались его жена Хао, дебелая женщина, известная своим распутством, да трое сыновей: Шау Ван и Кхань были его детьми, третий был сыном жены от первого брака.

В начале 1956 года, когда в общину явились посланцы властей Нго Динь Зьема, среди карателей находились и оба брата. Потом Кхань переоделся в форму отрядов гражданской обороны и стал считаться специалистом по «умиротворению». На самом же деле он оставался капитаном полиции. Нгодиньзьемовским властям удалось установить строжайший контроль над общиной. Братья не зевали. Все, что некогда принадлежало их семье — усадьба, поля, — снова перешло к ним. Более того, они даже вдвое увеличили свои владения.

Шау Ван когда-то учился в одной школе с Хоай Тяу. Он был старше Хоай Тяу на семь лет, а учился всего на четыре класса выше. Потом он совсем забросил учебу, начал помогать полицейским, а затем и сам сделался полицейским и довольно скоро стал начальником полиции общины, а потом получил новое повышение — в полицию префектуры. В то время ему было двадцать четыре года.

С возрастом он становился все более и более жестоким. Убивал, стрелял и делал все это с каким-то особым азартом.

С годами в Шау Ване все сильнее проявлялись коварство, злоба и жестокость, которые он унаследовал от родителей. Убивать давно уже стало для него привычным делом, но помимо этого он приобрел для себя новую усладу: особое удовольствие он получал, заставляя врага прислуживать ему. В пятнадцать лет он изнасиловал девушку, да и теперь частенько давал волю своей животной страсти. Женат он был уже третий раз. Третью жену, двадцатилетнюю красотку, он отобрал у своего подчиненного, младшего лейтенанта, а его самого отправил на фронт.

Убив брата и сестру Хоай Тяу, Шау Ван принялся за розыски самого Хоай Тяу, находившегося на нелегальном положении. Однажды они случайно столкнулись в бою, который, кстати, для Шау Вана чуть не закончился плачевно. Спасло его только численное превосходство над противником.

После 1962 года Шау Ван перешел на службу в республиканскую армию. Ему присвоили звание лейтенанта. Один из его родственников занимал высокий пост в штабе, и благодаря ему Шау Ван стал быстро продвигаться по службе, можно сказать, взмыл вверх, как бумажный змей. Его жестокость, свирепость и злоба немало способствовали этому. К 1969 году он был уже подполковником и командовал 5-м особым полком, в задачу которого входила охрана базы «Феникс».

В 1966 году село подверглось «умиротворению». Шау Ван придумал достаточно коварный план: все семьи, хотя бы отдаленно связанные с вьетконговцами, выгнать из села, переместить поближе к базе «Феникс» и тем создать вокруг нее своеобразную защитную полосу. Так и было сделано, а все земли этих семей сразу попали в руки к матери Шау Вана. Дом ее к этому времени превратился в настоящий военный пост. Сама она, а было ей уже пятьдесят пять лет, щеголяла в джинсах, напудренная и с пистолетом на боку.

Среди тех, кого прогнали со своей земли, оказалась и матушка Дэм. Оставив могилы предков, мужа и двоих детей, она с одним маленьким мешочком в руках, в котором хранилась только вазочка для благовонных палочек, чтобы можно было воскурить их в память о своих близких, села на военный грузовик и вместе с другими приехала сюда, в этот глухой край, за сто километров от своего дома.

Первые три года она собирала в лесу хворост и продавала его женам солдат. Все жалели женщину, но никто не осмеливался и рта раскрыть, боялись шпиков.

А в этом году — случилось это на Тэт, и матушка Дэм навсегда запомнила, как все было, — вернувшись, как обычно, с вязанкой хвороста к своей лачуге, она застала перед ней Шау Вана. Неизвестно, сколько времени он пробыл здесь, поджидая ее. С ним были и шесть его телохранителей.

— Здорово, старая, — благодушно сказал Шау Ван ошеломленной женщине. — Ты помнишь меня?

Она сняла с плеч вязанку и, сложив руки перед грудью, почтительно поклонилась:

— Кто же вас не помнит, господин подполковник?! У нас здесь вас всякий знает! Вот опять повышение в чине получили.

— Времена меняются! — захохотал он. — Раньше ваше время было, а теперь наше настало! Сама понимать должна!

— Как не понять, все понимаем!

Он пристально посмотрел на нее, словно размышляя, какую бы это каверзу придумать, потом кивнул на ее лачугу:

— Может, к себе пригласишь? — Не дожидаясь ответа он пинком отодвинул прикрывавший вход лист железа, вошел внутрь и, скрестив ноги, важно уселся на лежанке.

Телохранители остались снаружи, чтобы разгонять сбежавшихся мальчишек.

— Слушай, старая! Поговорим-ка откровенно. Мы с тобой враги с давних пор. Ну да ладно! Кто старое помянет, тому глаз вон. Наше правительство всегда взывало к милосердию, ко взаимной любви. Теперь ты, старая, совсем одна осталась. Твоего неугомонного Тяу больше нет, республиканская армия его покарала по заслугам. Надеяться тебе не на кого, опереться тоже. А я хоть и горяч, но сострадание у меня все же имеется. — Он засмеялся, исподтишка наблюдая за выражением ее лица. — …Не в моем характере долго зло помнить. Я хотел бы, чтобы меня считали человеком великодушным, поэтому и пришел. Хочу предложить тебе поступить в услужение к моей третьей жене, будешь стирать ей белье. Так проживешь и легче, и сытнее. Видишь, как я о тебе забочусь… Вспомни, мы с твоим сыном, Хоай Тяу, когда-то вместе учились…

Заметив, что лицо женщины из мертвенно-бледного стало багровым, он вскочил:

— Я все сказал! Даю тебе на размышление одну ночь, завтра утром сообщишь мне ответ. Придешь ко мне домой, вот тебе пропуск. — И, уже уходя, издевательски произнес: — Не захочешь выполнить мою волю, буду считать, что ты против меня затаила зло! А уж тогда пеняй на себя!

Всю ночь матушка Дэм не могла сомкнуть глаз. Ненависть, горечь унижения сжимали ей грудь, слезы лились же не переставая. Сколько еще будет преследовать и унижать ее враг? Да есть ли в мире кто злее и коварнее этого негодяя?

Среди ночи пришел Дить. Увидев старую женщину в таком состоянии, он потребовал, чтобы она рассказала ему, что случилось. Она согласилась и попросила помочь ей советом.

Дить внимательно ее слушал, качая головой, потом неожиданно сказал:

— Утром дождитесь меня! Я обязательно приду!

Он сразу же отправился к своим и обратился к тому товарищу, который отвечал за работу в этой зоне. А рано утром Дить уже стучался в двери матушки Дэм, с нетерпением поджидавшей его.

— Вам непременно нужно поступить в этот дом в услужение! — сказал он.

От удивления у матушки Дэм округлились глаза.

— Ты посылаешь меня в дом убийцы моих детей?!

— Нужно и с этим смириться. Потом мы за все с ними расквитаемся!

Она поняла. Если Дить так говорит, значит, так велит партия. Партия рядом с ней, помогает ей.

Перед тем как отправиться в дом Шау Вана, матушка Дэм зажгла пучок благовонных палочек, пробормотала молитву, потом прошептала:

— Прости, родной, что поступаю не так, как ты наказывал. Не смогла я уберечь наших детей. Убили их враги! А у меня сил не хватило защитить их… — Она снова заплакала. — …Болит сердце, ох как болит, дети мои, деточки! Убили вас, а я отомстить не могу. жить-то осталась только для того, чтобы младшенького, Тяу, увидеть. Где ты, сыночек мой? Жив ли? Отомстил ли за сестру и брата? Знаешь ли, как мне тяжко? — Она вытерла слезы, набросила на плечи шарфик: — Дорогой мой, дети мои, постарайтесь понять меня! Товарищи велели, вот я и выполняю их наказ… Простите меня, дети мои, дайте мне сил, помогите мне!

…Когда она пришла к Шау Вану, он с женой еще нежился в широкой мягкой кровати. Было воскресенье.

Шау Ван состроил довольную мину:

— А, вот и ты! Я не ожидал: кто старое помянет, тому глаз вон! Моя женушка щедро наградит тебя за труды! — И, глядя на согбенную, униженную фигуру старой женщины, ехидно усмехнулся.

3

После встречи с матушкой Дэм Дить отправился к себе домой и принялся за сборы. Взял матерчатую воинскую сумку, оставшуюся у него еще со времени службы в роте «охраны спокойствия», уложил в нее пакеты с рисом, банки с молоком и несколько пузырьков с лекарствами. Сказав своим, как объяснить его отсутствие, заглянул на пост гражданской обороны и попросил у взводного разрешения отлучиться на полдня, чтобы проверить свою печь. Взводный, зевая, согласился: он хорошо относился к Дитю и обычно шел навстречу его просьбам, памятуя, что Дить в прошлом был ефрейтором войск «охраны спокойствия», да к тому же еще получил ранение.

Путь был трудным, приходилось пробираться среди острых, торчащих камней. Дитю понадобилось почти два часа, чтобы дойти до места назначенной встречи. Группа Куок Нама располагалась в пещере, где Дить еще никогда не бывал.

Куок Нам уже поджидал его в условленном месте — на плоском камне, укрытом лианами.

Дить прислонил к камню свой карабин, снял с плеча сумку.

— Ну и ну! — воскликнул он. — На вас поглядишь — подумаешь: староста какой-нибудь, не иначе!

Куок Нам расхохотался, пошутил:

— Вот-вот! Итак, Дить — рядовой гражданской обороны, он же секретарь подпольной вьетконговской ячейки! Вы пойманы с поличным! А вот и передача, которую вы несли вьетконговцам! Значит, вышли на связь, так-так!

Плотный, невысокого роста, Куок Нам был в модных ботинках, голубых в желтую полоску нейлоновых носках, черных шелковых брюках и такой же рубахе с вырезом по моде. Сверху был накинут пиджак «тропикаль», вокруг шеи повязан толстый шерстяной шарф. Наряд довершала фетровая шляпа, делавшая Куок Нама похожим на завзятого гуляку. Тоненькие усики были аккуратно подстрижены.

— Наши все здоровы? — прежде всего осведомился Дить.

— Лихорадка одолела! — покачал головой Куок Нам. — Но теперь уже вроде полегче. Разбрелись по своим участкам. А командир в провинциальный центр ушел, на совещание.

— На прошлой неделе «дома» были?

— Да нет, какое там! Ходил в «стратегические деревни» на юге, уточнял обстановку. Каратели свирепствуют. Людям просто вздохнуть не дают.

— У нас в поселке то же самое. Вчера опять двоих арестовали.

— Кого же это?

— Старого Нама и Суан. У старого Нама нашли в сумке около десяти пакетов с рисом. Ну и, конечно, привязались: отчего это он идет выжигать уголь на один день, а набрал с собой еды так много, наверняка, говорят, для вьетконговцев. Ну, а с Суан дело посложнее…

— У этих всякий, кто на них не работает, — вьетконговец, — тихонько вздохнул Куок Нам. — Им бы, конечно, очень хотелось оборвать все нити, обрубить все корни, чтобы жилось спокойнее. Пока этот их притон, эта база, не будет уничтожена, местным жителям тяжело придется, в том числе и горцам, хотя горцев они стремятся всячески подкупить.

Дить вынул из сумки и передал Куок Наму принесенные пакеты с рисом, банки с молоком и лекарства:

— Вот, наши прислали…

Куок Нам, глянув на все это, растроганно сказал:

— Вот ведь как получается! Враги разрешают продавать риса не больше, чем на один день, а люди отказывают себе в еде, только чтобы нам отослать, сами же голодают! Такой рис нам и в горло не полезет!

Дить покачал головой:

— Не голодают они. Еды и одежды у них вполне достаточно. Рис американский, одежда японская, — усмехнулся он. — У старух — и у тех нейлоновые брюки. Давно уже никто так хорошо не одевался! «Гуманное правительство» проявляет большую «заботу»! А то, что люди сознательно отказывают себе в пище, лишний раз подтверждает их жажду свободы, их стремление быть людьми, их желание вернуться в наши освобожденные зоны.

Куок Нам согласно кивнул.

Дить достал из сумки пакетик, завернутый в зеленый лист банана:

— Это вам, попробуйте! Немножко риса, чтобы заморить червячка!

Куок Нам в свою очередь вынул сверток из кожаного портфеля:

— А это вот тебе «женьшень», поешь, для здоровья полезно.

Дить посмотрел на два белых клубня, улыбнувшись, отщипнул кусочек, с удовольствием прожевал и сказал:

— Всегда, когда ем эти клубни, вспоминаю про Тяу!

— Про какого Тяу?

— Когда меня в войска «охраны спокойствия» внедряли, это было шесть лет назад, Тяу пришел в село вместе с нашими бойцами. Мы с ним встретились. Он вот так же протянул мне вареный клубень и сказал: «Давай-ка съедим с тобой по кусочку этого «женьшеня», а то не сегодня-завтра определишься в «охрану спокойствия», приучишься лакомиться куриным мясом, так лесных клубней и не попробуешь!» Сказал полушутя-полусерьезно, тогда еще неясно было, удастся мне внедриться или нет, а теперь вот мы с ним в разных местах оказались…

Куок Нам, пощипывая усики, задумчиво спросил:

— Как его фамилия, говоришь?

— Фамилия — Ву. Полное имя — Ву Хоай Тяу.

— Хоай Тяу? — вздрогнул Куок Нам. — Это такой, с седой прядью?

— Да-да, — подтвержил Дить. — А вы тоже его знаете?

Куок Нам, всегда осторожный, с трудом удержал готовый сорваться с языка ответ. Три дня назад он получил радиограмму, которую помнил наизусть:

«Начинайте подготовку к выполнению поставленной перед вами ближайшей задачи и будьте готовы наладить связь с «Венерой», которой руководит товарищ Ву Хоай Тяу. Обеспечьте «Венеру» необходимыми схемами, как можно более подробными. Активно поддерживайте связь с местными ячейками, чтобы частично обеспечить «Венеру» продовольствием. Времени очень мало. С-1». Это было кодовое название штаба фронта.

Сегодняшняя встреча была назначена как раз в связи с этой радиограммой. Куок Нам в общих чертах ввел Дитя в курс дела, затем сказал:

— Остается неясным, есть ли в зоне, где расположен командный пункт, подземные убежища? Если есть, то какие? Есть ли тоннель, соединяющий командный пункт марионеточной армии с американским штабом? Теперь о складах. Имеются ли там, помимо обычных бомб и снарядов, пластиковые бомбы?

Дить наморщил лоб, подумал:

— Пожалуй, ответ дать сразу не смогу. Тут мне самому многое еще неясно. Надо вернуться и попробовать разобраться с этим на месте.

— Мы должны торопиться, операция вот-вот начнется. Обрати особое внимание на установление связей в зоне командного пункта. Завтра ночью я приду к тебе, хотелось бы встретиться с твоими людьми. Как ты считаешь, это можно устроить?

Дить подумал, потер занывшую покалеченную ногу, улыбнулся:

— Хорошо, я устрою вам встречу с одним старшим сержантом, ну и с другими — в следующий раз.

— Замечательно! А вот с продовольствием проблема! Нашим крестьянам до изобилия, сам знаешь, далеко..

— Об этом не беспокойтесь, — протестующе замахал Дить. — Я приложу все старания, чтобы на своем участке сделать все возможное. Не беспокойтесь, люди все отдадут нашим солдатам, как бы тяжко самим не пришлось.

Куок Нам поднялся, пожал Дитю руку:

— Со своими ребятами я уже поговорил. Они проведут работу в других «стратегических деревнях». Объединим все, что удастся собрать, и я думаю, этого будет достаточно. Ну, пока! Да, а какова там обстановка, нет ли за последние несколько дней чего-нибудь нового?

Куок Нам опасался, что противник перехватил радиограмму и расшифровал ее.

Дить пересказал, то что сообщила ему матушка Дэм, добавил кое-что из того, что узнал от других.

— Похоже действия американцев и их марионеток имеют прямую связь с нашей предстоящей операцией! — Глаза Куок Нама под черными густыми бровями блеснули.

— А если подробнее?

Куок Нам, помедлив немного, ответил:

— Могу только сказать, что надвигается большой ураган.

— Вот, хорошо! — обрадованно воскликнул Дить. — Уж на этот раз обязательно все поднимутся! А то ведь совсем задыхаемся!

Куок Нам покачал головой:

— Нет, до этого пока еще далеко. Нужно какое-то время. Пока что общая обстановка для этого не созрела. Получены указания только разделаться с карателями.

— Жаль, — вздохнул Дить.

— Мои ребята доведут это указание до всех низовых организаций. А тебя лично я хотел еще об одной услуге попросить.

— Всегда готов вам помочь!

— Пойдем с тобой устанавливать связь с нашими. Я получил указание сверху.

— С кем? И где?

— В районе пещеры Мягкие Камни.

— Туда два дня пути. Выходит, наши бойцы идут через горы Хонглинь…

— Не знаю, это не наше дело…

— Когда пойдем?

— Велено ждать, начиная с послезавтрашнего дня.

— Хорошо! Мне нужно только вернуться и придумать какую-нибудь причину, чтобы отпроситься на несколько дней. А теперь я, пожалуй, пойду, времени уже много прошло…

Они обменялись крепкими рукопожатиями. Куок Нам выбрался из зарослей и скоро скрылся из виду в одной из расселин.