Пылающий Север

Коваль Ярослав

Глава 7

СЕМЕЙНЫЕ СЦЕНЫ

 

Тритон развернулся в мою сторону всем телом. Странно, я запомнил его более подвижным, более быстрым. Да и почему-то кидаться на жертву не спешил. Зато поднял переднюю часть туловища, как заинтересовавшаяся краем листка гусеница, и замер. С ходу удалось сообразить, что эта тварь родом из миров с совершенно по-иному организованной энергией. В предуровне ему может быть элементарно не по себе, как тем существам, с которыми мы: я, Аше и Ниршав — расправлялись в области покоя в нижнем демоническом мире. Потому-то тогда мы и выжили — демоны в облаке разряжённой энергии теряли быстроту, реакцию и нас замечали далеко не сразу, не успевали настроиться на бой.

Понятное дело, на подступах к чисто человеческому миру тритону тоже стало хреновато.

Что ж тебя, бедолага, понесло к нам в гости? Неужто последняя надежда отведать человечинки и всё-таки размножиться? А может, доставшийся на мою долю монстрик вообще ранен? Ну на это мы рассчитывать не станем. Слишком уж большая была б удача.

В следующий миг существо кинулось на меня столь молниеносно, что разом сняло все подозрения в слабости. Я покатился по земле, удачно избегая камней, на которые мог бы случайно напороться лицом. С лёгким стрёкотом мимо меня промчал тритонов хвост, дробя обломки породы в пыль — пришлось сделать ещё один дополнительный кувырок. Вот бы этих мерзопакостей приручать и использовать на строительстве, на рубке тоннелей — цены б им не было. Сколько б человеко-часов нам сэкономили, гады!

Теперь уже поединок с тварью для меня не был чем-то вроде скачки сквозь беспорядочно щёлкающие зубья циркулярных пил — я пребывал в отменной форме, и моё тело знало об этом, как и сознание. Теперь мы играли почти на равных, без малого. Теперь, в момент, когда адреналин сработал, словно механизм, срывающий все предохранители, я больше не совершал ни единого лишнего движения. Каждый толчок, каждый финт или оборот, да что там — каждое сокращение зрительных мышц было подчинено единой программе, совершенной, как сама природа.

За это, конечно, не только меня следовало хвалить, но и Энию Одей, к которой я за двадцать лет обращался трижды, в том числе и совсем недавно — и она корректировала мою подготовку в соответствии с возрастными изменениями. В последний раз — вовсе по мелочи, да слегка пожурила, что я слишком мнителен и не нужна мне корректировка. Ан — я-то оказался прав!

Казалось, что меня, как игральную кость, швыряет в огромном резиновом стакане, встряхиваемом титанической рукой. Всё становилось для меня опорой — скалы, камни, земля, даже панцирь тритона. Правда, с этим приходилось быть особенно осторожным. Первый раз прошёл благополучнее некуда, а вот второй раз рука чуть выше локтя напоролась на сочленение пластин. Боли я не почувствовал, только лёгкий холодок и дискомфорт. Рука действовала, но несколько тёплых капель, брызнувших на лицо, не оставили сомнений. Долго тянуть нельзя, я ведь вполне себе смертен, какова бы ни была моя выучка.

Момента, когда в схватку вступил Ремо, я не отметил, просто между делом догадался, что мой спутник честно пытался ударить в нужное место, потерял на этом меч и, вовремя отскочив в сторону, почёл за наилучшее швыряться камнями с относительно безопасного места. Как ни странно, демон им заинтересовался, выстрелил всем своим телом в его сторону, и я успел захлебнуться воздухом, воочию представив его, распластанного в лучшем виде, как кролик перед жаркой.

Но мой явно немолодой спутник (ему ж где-то под шестьдесят, если я верно помню… оно и неудивительно, раз парень знался с императором ещё в те времена, когда здравствовала прежняя династия) перемахнул через врага так легко, словно успел прицепиться к мелькнувшему мимо самолёту. Приземлился почти рядом со мной, очень мягко.

Мы, не сговариваясь, дёрнули в разные стороны, используя наилучший метод при работе с демонами низшего порядка в смысле интеллекта, конечно — «два зайца». Должно быть, Ремо о нём слышал, раз сразу сообразил, что нужно делать. На этом этапе тварь обычно теряет инициативу, заторможенно выбирая следующую цель. Я тут же кувыркнулся обратно, преследуя клюнувшую всё-таки на моего спутника бронированную тушу. Пырнул — неудачно. Промазал. Что ж, будем ждать второго шанса. Очередной прыжок дался мне тяжело, но его, слава всем богам, хватило, чтоб спасти себе жизнь.

Тритон снова изумил меня, встав по-гусеничьи полустолбиком или латинской буквой L и замерев. В это мгновение я успел оглядеться, оценить ситуацию, своё расположение, заметил, что Сергей следит за происходящим жадно, но вроде лезть не собирается. И остальные вместе с ним — тоже. А Ремо как от испуга вспрыгнул на скальный уступ, так, похоже, не знает, как спуститься и при этом не попасть сразу же под жвалы.

— Назад, все назад! — заорал я — и только тут заметил людей ещё и с противоположной стороны площадки. Это не могли быть наши спутники, а значит, и есть та встречающая группа охотников.

Но последнюю мысль я додумывал, уже продолжая кружить с тритоном в состязании стремительности и ловкости. Кто сказал, что нельзя быть ловчее и быстрее тритона? Он не учился у Одеев и не совершенствовался всю жизнь… Что ж, положим, могу согласиться, что ловчее и быстрее быть действительно нельзя. Но можно держаться на уровне.

Тварь попыталась накрыть меня хвостом, потом одной из лап, я парировал этот удар мечом и с тем лишь расчетом, чтоб мощь чужой отмашки подкинула меня выше, чем можно прыгнуть с места. И действительно, тритон сам же закинул меня на себя. Я погасил рукой падение — к счастью, о плоскую пластину его панциря — перекатился плавно, со всей осторожностью…

И всё-таки всадил клинок туда, куда как раз и надлежало.

Скатился, как мячик с шатровой крыши, и пропрыгал почти до противоположной стенки. Тритона корёжило не слишком долго, как раз столько, чтоб Ремо сумел удержаться на скале и сорваться лишь тогда, когда под нею уже стало безопасно. Приземлился, к счастью, удачно.

— Я, кажется, что-то потянул, — простонал он.

— Не ты один, — выдохнул я, нянча локоть. Рукав весь в крови. Чёрт побери…

— Прошу милорда позволить мне сказать, — произнёс один из охотников — они постарались подойти все вместе, группой, видимо, опасаясь ещё чьего-нибудь молниеносного нападения, — но это было потрясающе.

— Благодарю.

— Ты ранен, отец. — Сергей подскочил с медицинской сумкой наперевес. — Позволь мне.

— Лучше я. — Один из охотников ловко оттёр его плечом и с усилием разорвал рукав моей куртки. — Милорд позволит?

— Позволит, позволит… Что там? Тихо?

— Этот был единственным, — ответил парень, который всё же посчитал своим долгом оторваться от коллектива и по-быстрому обследовать боковые проходы и закутки. Впрочем, их оказалось немного. — Тритон отгоняет всю мелочь, и парами они ходят редко… Вот уж диво так диво! Впервые в жизни видел, чтоб тритона кто-то забивал в одиночку.

— Ты и тритона-то до сей поры, небось, не видел! — подколол его кто-то из коллег.

— А вот и видел. Издалека.

— Ребята, давайте снимайте с трофея броню, — бросил охотник, перевязывавший меня. Судя по замашкам и тону, он как раз в этой команде главный. — Заодно те, кто этого не умеет, набьёт руку. Милорд не возражает, если я положу жгучую мазь? Руку немного прихватит.

— Милорд вообще ни по одному поводу не собирается возражать. — Я поморщился. Мазь действительно была ядрёная, руку словно парализовало. Ничего, это ненадолго. Зато и чувствительность разом пропала, от кончиков пальцев до самой шеи. — Можно даже на «ты» обращаться. До конца похода.

— Благодарю. Зашить или оставить до специалиста?

— Да шей себе. Я ж не баба, по поводу лишних шрамов убиваться.

— Вот уж верно. — Он позволил себе фамильярный смешок, а руки так и летали. Шов полагалось положить до момента, пока действие мази закончится и вернётся боль. Правда, на этот случай в аптечке охотников и в моей собственной аптечке имелся богатейший арсенал обезболивающих средств, но это уже совсем другая история. — Как? Нормально пока?

— Вроде да.

— Ещё на спине.

— Что? Ещё и там зацепило?

— Неудивительно, что господин не почувствовал. Такой бой… Тоже шить?

— Да, шей. А ногу? — Я критически осмотрел порванную брючину.

— Нет. Здесь можно просто скрепить. Лучше не задерживаться на предуровне… Как там?

— Уже почти ободрали. Может, и железы вытащим?

— А что — из тритонов что-то ещё вынимают, кроме брони? — насторожился я.

— Только в том случае, если они вылезают к нам сюда и их обрабатывает нашей энергией. Милорд позволит?

— Да берите, конечно, всё, что захотите. Кроме броньки.

— Уж на это-то нашей наглости не хватит. — Капитан снова заусмехался, быстро работая иглой. Потом что-то ещё помудрил с моей спиной, так что я почти совсем перестал её ощущать, и закончил накладывать повязку. Переключился на ногу. — Ихни, выковыряй мне из него глаз.

— Правый?

— Да пофигу.

— А я себе жвалы возьму, — заметил ещё один охотник, примериваясь топором. — Кто-нибудь возражает?

— Бери уже, бери. Только сейчас не оцарапайся. А то я тебя не спасу. Все поднимаемся. Милорд?

— Милорд в норме. — Я снова поморщился. Сейчас, после лечения, нога, которую я раньше не замечал, давала о себе знать очень выразительно. Прямо-таки безмолвным матом. — Но вот эту штуку хорошо бы в ногу-то воткнуть.

— Конечно, в чём вопрос… Парни, подгоните пластуна поближе.

— Ну не настолько уж я плох.

— Я помогу. — Сергей подтащил пластуна поближе, хоть тот и упирался, кося глазом на ободранные останки демона, и крепко взял животное под уздцы, чтоб и дёрнуться не решилось. Меня бодро взгромоздили сверху. — Я смогу им управлять.

Сейчас, когда бой был позади, мне становилось плохо. Ничего удивительного — мне уже не двадцать лет. Богатство и возможности местной магической медицины давали мне возможность прожить раза в полтора дольше, чем простой человек, постареть намного позже и сохранить великолепную форму. Но всё же подарить вечную юношескую бодрость не могло никакое богатство и никакое влияние. Даже возможности магии имели свои границы.

И, разумеется, даже выдавая наилучшие в моём положении результаты, ускоряя тело и реакции, заставляя связки, мышцы и суставы работать не хуже, чем у циркового акробата и гимнаста, я потом вынужден был терпеть «обратку» от организма. Который, конечно, не в восторге от такой, пусть и краткой, работы на износ. Но лучше уж сперва показать класс, а потом потерпеть дискомфорт, чем дать себя разложить на бифштексы и суповой набор.

Теперь, после схватки и в удобном седле, да с опорой в виде сына меня нешуточно потянуло в сон. Однако спать в «гармошке» — это уж как-то чересчур. Хотя от меня сейчас совершенно никакого толку. Охотники не стали навьючивать мою добычу на пластунов, разумно рассудив, что те могут взбеситься от страха, и без особого труда тащили её сами. Сами же и следили по сторонам, предоставив Ифшиду, Хусмину, Фалаку, Нурешу, да и мне с сыном кучу возможностей зевать по сторонам или тупо смотреть прямо перед собой и ничего не замечать.

Я обеспокоился, как же они будут драться с демонами — такие-то, нагруженные, — но спросить не успел, потому что спереди потянуло цветочным ароматом, а спустя пару мгновений открылся проход, где солнце было чуть ярче, а небо чуть синее, чем над предуровнем «гармошки». И, набравшись наглости, я выдохнул, успокаивая себя, что уж теперь-то на самом деле ничего не случится.

Действительно, не случилось. На выходе нас ждала целая депутация — при одном взгляде на эту церемонную толпу я проснулся и напрягся, ожидая услышать по-настоящему дурные вести. Но о гибели Серта и катастрофе на Хрустальном рубеже мне не сообщили, просто бурно поприветствовали (большинство встречающих были из числа моих людей; я даже в какой-то момент подумал злобно, что им делать, оказывается, нечего, только по «гармошкам» шляться меня встречать, и я уж за них возьмусь, за лоботрясов).

К моему изумлению, среди прочих встречающих был даже Худжилиф, мой личный слуга. Он-то и сменил Сергея на спине моего пластуна, как только стало ясно, что я не в настроении принимать официозные приветствия, да и не в состоянии. И если бы проблема была только в официозе! Вообще стоило, наверное, спросить, как там дома идут дела. Но если спросишь, сразу увязнешь в насущных проблемах и уже не вынырнешь. Трудно было себя заставить.

Однако что уж тут поделать, раз я такой знатный перец и у меня есть обязанности… Заметив среди встречающих Манджуда, который когда-то был при мне полусотником, а теперь служил вторым заместителем коменданта Ледяного рубежа, я всё-таки сделал ему жест приблизиться. Его пластуна немедленно пропустили.

— Мы вообще где сейчас?

— Маженвийская «гармошка», милорд.

— Ага, её время, значит. И куда направляемся?

— Сперва в замок Кисти винограда, если милорд не возражает. Либо можно в Оклий. А потом, если состояние милорда не будет вызывать беспокойства, в Варсанию, в столицу.

— Угум… А моя семья?

— Семья милорда вчера добралась до Варсании.

— Ну и хорошо… Как обстоят дела?

Манджуд принялся рассказывать, но именно сейчас я осознал, что, кажется, пострадал сильнее, чем ожидал. А может, сказалось хоть и краткое, но посещение «гармошки». Привычка к перепадам энергий у меня, помнится, так и не успела возникнуть, а та, что всё-таки начала зарождаться, выветрилась за столько лет. Так что теперь мне, как новичку, предстояло мучиться столько, сколько положено. В Кисти винограда тамошний маг мне, конечно, поможет, но пока состояние всё ухудшалось, и у меня был повод посочувствовать тяжкому уделу женщин, принужденных испытывать что-то подобное при каждой беременности.

Поэтому, уловив общий смысл сказанного, я Манджуда остановил и, наклонившись вперёд, расслабился на шее пластуна. Худжилиф поддерживал меня куда крепче, чем мог бы Сергей. К счастью, до маженвийского замка оказалось недалеко, а там уж меня, не задавая вопросов и не изображая церемоний, живенько сняли с ящериной спины и доставили в подходящую комнату. Замковому чародею потребовалось не больше часа, чтоб привести меня во вполне пристойное состояние, и через полчаса я уже с аппетитом наворачивал угощения, поделив их с сыном и с десятком своих людей, набившихся в мою комнату.

— Врач настаивает, чтоб милорд ещё хотя бы дня три пробыл здесь, — сказал Манджуд.

— Фиг ему, а не три дня. Завтра же в столицу. Я, в конце концов, хочу увидеть жену.

— Врач сказал, что он не может гарантировать господину Серта быстрого излечения, если он не будет подчиняться указаниям.

— А кто-нибудь требует от него быстрого излечения? Ладно уж… Как там распоряжаются мои сыновья?

— Справляются, — улыбнулся заместитель коменданта.

— А что Алексей?

— Он передал в Анакдер сведения о происходящем и обещал поднять Акшанту.

— Акшанта всё-таки слишком важная область, чтоб мой сын мог поднимать её без прямого указания его величества.

— Обстоятельства складываются так, что приказ его величества всё равно последует, вопрос лишь в том — когда.

— Государь добрался до столиц?

— Да, всё благополучно.

— Ну и хорошо. — Я невольно зевнул. — О-ох… Полжизни за баню. А ты, Серёга, как?

— Я нормально! — заверил мой встрёпанный сын. — Но я бы тоже охотно помылся.

— А трюфелей — вот ей-богу! — никогда больше в рот не возьму. И соус этот клятый с моллюсками.

— Подозреваю, никто из нас его больше не попробует, — рассмеялся Сергей.

— Кстати, о птичках — Ифшид-то как? Хусмин?

— Всё с ними нормально. Их тут тоже хорошо принимают.

— А Фалак? Нуреш?

— Нуреш здесь. Отдыхает. А Фалак уже летит в сторону столиц. Долг.

— Да-а, это мы можем понять…

Я с удовольствием доскрёб тарелку и откинулся на подушку. Отмывали меня под строгим присмотром врача, и хотя сперва подмывало сказать, что я справлюсь сам, доказывать это своими действиями не хотелось совершенно. Да и не получилось бы, пожалуй. Теперь, расслабившись, я уже даже не был уверен, что сумею приветственно помахать рукой.

Утром чародей повторил свой запрет на то, чтоб пускаться в путь. Я отказался подчиниться. Но с сомнением, с заминкой. Пожалуй, будь это мой врач или если бы мне предстояло путешествовать в одиночку, предпочёл бы исполнить предписание. Но меня должно было сопровождать множество народу, в том числе мой собственный слуга — поддержат, не дадут выпасть из седла. А я уж лучше отдамся на лечение в руки жены и домашнего врача, который лечит меня и всю мою семью уже двадцать лет.

Пять десятков вершних ящеров несли меня и всё моё сопровождение на средней высоте, потому что здесь было не так холодно и не так вредно для раненого. Великолепные ящеры: крепкие, сильные, красивые, отдрессированные так, что всей группой строго синхронно взмахивали крыльями — любо-дорого посмотреть. Земля, проплывавшая под нами, была совершенна, как произведение ювелирного искусства. Вяло, потому что в полусне, в полумраке тяжёлого выздоровления, я любовался малахитом лесов, эмалевой желтизной полей — урожай должен быть щедрым — и драгоценными вставками городов, замков и посёлков.

Эта земля уже была в моих глазах родной. И, в отличие от прежнего расклада, здесь я реально способен был многое изменить и побороться за существующий порядок, который устраивает меня и местных хотя бы потому, что он привычен. Что ж, тем лучше. Не собираюсь отдавать неведомо кому то, что уже привык воспринимать как своё. Мы ещё посмотрим, кто кого.

Худжилиф мягко поддерживал меня под спину, и так это у него хорошо получалось, что к концу путешествия я почти не устал, с ящера слез на свои две. Варсания, старшая из трёх столиц — здесь у меня был куплен особняк, — казалось, жила прежней жизнью, ничуть не отличающейся от прежней. На моих ящеров (большая их часть осталась за пределами города, но я, как аристократ высшей марки, пользовался правом приземлять у собственного столичного дома до пяти крупных ящеров, и воспользовался этим) смотрели кто с любопытством, кто с беспокойством… Значит, в столицах пока царит покой. Война полыхает где-то там, далеко на севере.

Столичный особняк обычно встречал меня уравновешенной, замкнутой тишиной. Мы с женой жили здесь не больше двух месяцев в году — обычно в сезон и на самые значимые престольные праздники, и по большей части без младших детей. Но сейчас дом буквально исходил суетой. А на меня так и вовсе отреагировал реактивно. Ко входу высыпала, наверное, вся прислуга, которая только смогла, и большинство нянек с младшими на руках или за руку.

И, конечно, Моресна.

Традицию подносить мне бокал какого-нибудь напитка она хранила столь же свято, как обязанность выносить на ужин свежеиспечённую буханку хлеба и смешанный собственноручно соус-другой. Находила на это время и силы и во время беременностей, и почти сразу после родов. Разумеется, и тут я принял из её вздрагивающих рук бокал, улыбнулся ей нежно… Не встретил ответа и насторожился.

Жена выглядела не просто встревоженной или расстроенной — она была совершенно выведена из равновесия. Очевидно, причиной тому отнюдь не война, которую она всегда считала мужским делом, мужской заботой, не стоящей того, чтоб женщина забивала себе ею голову. Неужели кто-то из детей пострадал? Или даже погиб?

Но говорить о таких вещах при прислуге считается недопустимым, как когда-то считалось и у нас. Всё-таки народы разных миров во многом схожи. По крайней мере, в вопросах самоограничения в рамках традиций. Хозяева должны казаться слугам благополучными, всегда спокойными, уравновешенными. Если у хозяев проблемы, слуги, конечно, с удовольствием почешут языками, но с того же момента воспримут работодателей как людей ненадёжных и смешных, едва ли заслуживающих уважения.

Недопустимая ситуация. Господин должен вызывать у слуги уважение и давать ему уверенность в завтрашнем дне.

Поэтому, пригубив напиток, я передал бокал служанке и потащил жену в нашу спальню. Поспешил закрыть за нами дверь, не допустив даже её горничную и моего слугу. Даже врача, который рвался меня осмотреть.

— Что случилось?

— Ты знаешь, что наша дочь спуталась с простолюдином?

— Э-эм… Хм.

Я не любил, когда меня огорошивали, а ведь услышанное было последним, чего я бы ожидал. И даже когда тебя ошеломляет жена, это всё равно малоприятно. Хотя — надо признать — счастьем было обнаружить, что паникует она не из-за смертельной болезни, гибели или исчезновения без вести, что все дети живы и пребывают в порядке. Хотя бы в относительном.

— Что ты имеешь в виду под «спуталась»?

— То и имею. Спуталась. Как девушки путаются с парнями?

— Она беременна?

Гнев и ненависть плеснули мне в лицо из глаз Моресны. Черты исказило бешенство, и жена кинулась на меня с кулаками — второй раз за все годы нашей совместной жизни. Я успел бы перехватить её, если б не был ранен и измотан последствиями путешествия по «гармошке». Но не сейчас. Она врезала мне по лицу и по больной руке (сюда, впрочем, попала явно случайно), но отступила, должно быть, заметив, как я позеленел.

Я вцепился в край кресла. Боль ударила в голову, как сильнейший хмель, перед глазами потемнело. Пришлось переждать. Когда взгляд прояснился, супруга ещё бурлила, но ярость в ней мешалась с чувством вины. На этом этапе уже можно разговаривать.

— Какого чёрта?

— Как ты смеешь?! Как?!! Ты посмел говорить мне в лицо, что я могла вырастить дочь-потаскуху, способную лечь с парнем, который ей даже не жених?!

— Я такого не говорил.

— Ты намекнул! О, боги пресветлые, как ещё я должна понимать твой вопрос?! Моя дочь?! Беременна?!! — Она задыхалась от негодования и ненависти, которая, пожалуй, была даже не столько настоящей глубокой ненавистью, сколько горькой обидой. И я без пояснений понял свой промах.

По имперским традициям и представлениям в глазах общества за промахи наших сыновей — любые промахи, хоть проказы, хоть серьёзные преступления — она не несла ни малейшей моральной ответственности. Подразумевалось, что воспитанием сыновей занимается отец, и если он что-то там неправильно навоспитывал, то ему и краснеть. А вот воспитание дочерей ложилось целиком на плечи матери, стыдиться за дочерей в случае чего приходилось именно ей.

Мой вопрос звучал как обвинение в том, что она — отвратительная мать. Причём если точнее — преступно плохая. На моей родине внебрачная беременность дочери, в общем, проблема, но не морального или социального, а в первую очередь финансового порядка и едва ли представляет собой что-то особенное. В Империи всё зависит от положения семьи. Так что аристократическая девица, залетевшая до брака, могла уронить в грязь честь всего рода, причём основной позор ложился именно на мать и её предков.

Мне вспомнилось что-то очень смутное. Какой-то давний разговор… Да, это была беседа двух сестёр: Аштии и Неги, которую я случайно подслушал, против чего, правда, Аше не возражала. Если верно помню, разговор был о том, что Негу выдали замуж, когда она уже пребывала в положении, и её будущий муж согласился закрыть на это глаза за очень, очень хорошее приданое. Беременность до брака надо было как-то скрыть, в этом были заинтересованы все: и госпожа Солор, и ненавидящая её Нега. Но безрассудный шаг, сделанный последней, раз и навсегда лишил её оружия против сестры.

Всё просто. Приданым представительниц семейства даже после бракосочетания мог распоряжаться глава семьи, и таким образом Аштия в любой момент могла отобрать деньги обратно. Муж Неги, разумеется, сразу же вышвырнул бы её за порог, обнародовав тот факт, что старший ребёнок рождён не от него — хотя бы чтоб сохранить собственный престиж. Позор пал бы уже только на виновную, не зацепив её прежнее семейство, потому что Нега на тот момент уже носила фамилию Кашрем, а мать сестёр Солор пребывала в лучшем мире и не могла расплачиваться за их репутацию.

Таким образом, Аше получила полный контроль над мутившей воду родственницей. Средняя из сестёр Солор больше не решилась бы создавать серьёзные политические проблемы старшей. Да и какие бы то ни было проблемы — тоже. Ни за что и никогда — достаточно было одного напоминания о грани, на которой Нега балансировала.

Так и тут… Моресна отреагировала так, как должна была отреагировать имперская женщина и мать, если, конечно, она не боится тирана-мужа до икоты. Так что я могу простить ей её вспышку. И даже пинок по больной руке.

— Уймись! Никто не хотел тебя оскорбить! У меня на родине в этом происшествии не было бы ничего страшного.

— Ты уже больше двух десятилетий живёшь не у себя на родине, а здесь! И всё киваешь мне на прошлое?!

— Мар, успокойся уже наконец и объясни толком. Что произошло? Да, я виноват, что ляпнул глупость, не подумав! Ты прекрасная мать, лучшая мать на свете. Я тобой просто восхищаюсь, особенно если оценить количество детишек, которых я тебе настрогал. Не представляю, как ты их выносишь и когда успеваешь воспитывать. Девочки, кстати, воспитаны на диво. Всем на зависть.

— В нынешних обстоятельствах последнее звучит как издевательство.

— Рассказывай. Что же случилось?

— Случилось то, что она влюбилась в парня из низов! Я видела, как она с ним целовалась. Вчера видела. Спускалась в кухню, а они у двери во двор стоят и…

— Ты об Анне?

— Да, об Амхин. Представь себе — она даже не подумала смутиться! Она вела себя, будто ровным счётом ничего не произошло! — Теперь Моресна уже почти кричала. — Заявила мне, что собирается замуж за этого молодого человека! И почему ты сейчас стоишь и смотришь на меня так, словно я рассказываю тебе обыденные семейные новости?!

— Потому что у меня на родине невинный поцелуй с мальчиком — не повод поднимать дом вверх дном.

— Что значит «невинный»?! Как ты можешь такое говорить?! И почему опять упоминаешь о своей родине? При чём тут твоя родина? Ты издеваешься? Ты просто издеваешься! Тебе на всех нас наплевать!

— А почему, дорогая, ты орёшь на весь дом? Почему выставляешь слугам напоказ наши проблемы? Или не знаешь, что любые семейные беды аристократическая семья должна решать кулуарно и так, чтоб прислуга ни в коем случае ничего не узнала? Ты уже больше двадцати лет носишь золотые браслеты, но до сих пор при малейшем запале забываешь о необходимости держать себя в руках, а голос — в узде.

Ответный удар ошеломил Моресну (обычно она упрекала, я лишь извинялся и просил второго шанса), она замерла, глядя на меня с недоумением. Теперь снова можно было продолжать более или менее спокойный диалог.

— Да, но… Я не права, да.

— Итак, ещё раз: что случилось?

— Говорю же: я застала Амхин в неподобающей близости с молодым парнем. Она с ним целовалась. Обнималась. Когда я их окликнула, из них двоих смутился только он. А она смотрела на меня, как ни в чём не бывало, и заявила, что любит этого юношу и готова выйти за него замуж. — Жена смотрела на меня очень внимательно, явно ожидая ужаса и отвращения во взгляде. Не видела — и снова начинала загораться яростью. — Она точно так же, как и ты сейчас, не видит в случившемся ровно ничего особенного!..

— Послушай, Мар, вспомни, как ведёт себя Аня, когда что-то не ладится? Делает вид, что всё нормально, и нагло прёт напролом. От испуга. Вот и всё. Она не считала происходящее нормальным. Просто испугалась.

— Ты ведь всё-таки понимаешь, — горько улыбнулась Моресна. — И не отговаривайся больше. Да, может быть, ты и прав. Но факт есть факт. Этот юноша — из семьи одного из младших офицеров охраны Ледяного замка. Оказывается, он вместе со старшим братом в числе прочих бойцов сопровождал нас в столицы. И, кроме того, ещё развлекал нашу дочь ухаживаниями. — Она стиснула зубы, и я понял, что молодому человеку не поздоровится, если именно моя супруга возьмётся за дело.

Пожалуй, стоит потратить время и спасти обоих незадачливых влюблённых.

— Позови её ко мне.

— Амхин?

— Да, для начала поговорю с дочкой.

— А этот парень?

— С молодым человеком побеседую потом. После дочки. Пусть подождёт в коридоре.

Я заметил во взгляде жены облегчение. Она подошла обнять меня, прошлась ладонями по плечам. Напряжение её тоже отпускало. Должно быть, в произошедшем инциденте она видела что-то очень серьёзное, и, передоверив ответственность мне, сумела перевести дух. Хорошо, коли так.

— Прости. Я, кажется, случайно толкнула тебя в плечо. Мне сказали, ты ранен слегка.

— Да, всё в норме. Пусть врач меня осмотрит, а потом с Аней побеседую.

— Что за демон напал на тебя в «гармошке»?

— Ты не знаешь?

— Нет. Мне не сказали.

— Да так, мелочь. — Конечно, я не мог не понимать, что жена рано или поздно узнает, кого именно мне пришлось завалить в переходе между маженвийским и северным магическими разломами. Но пусть лучше это произойдёт позже. Когда Моресну отпустит напряжение нынешней ситуации.

Врач осмотрел меня со всей внимательностью, но обработка ран и наложение повязок не заняли много времени. Он мягко пожурил меня, что не послушался лекаря из Кисти винограда, но, в общем, был спокоен и уравновешен, из чего я сделал вывод, что с моим организмом всё в порядке. И даже связки ноют в меру.

— Милорду уже не тридцать, — усмехнулся чародей, складывая в саквояж магические и обычные средства. — Милорд вполне может себе позволить сложные поединки, но потом обязательно нужно отдыхать. Давать телу возможность восстановиться.

— Да уж придётся дать. Что скажешь? Рука будет действовать, как раньше?

— Связка не задета. Мышца зарастёт. Но милорду необходимо будет делать упражнения для того, чтоб восстановить подвижность руки.

— Это уж как водится.

— Дочь его светлости ждёт, — чопорно сообщил Худжилиф. Он, конечно, слышал, что говорила, вернее, кричала моя жена, да и раньше, уверен, был в курсе произошедшего. Но держался безупречно, даже лицом не показывал своего отношения к ситуации. Идеальный слуга.

— Пригласи. — Я застегнул рубашку. — Подай нам напитки и фрукты. Входи, Аня. Садись. Давай побеседуем.

Дочь смотрела в пол, но я видел, как плотно она стиснула губы. Девочка готова к бою, это очевидно. За что же она собирается сражаться? За свою репутацию? Или за парня?

Подумать только — ей ведь всего пятнадцать. Я помнил крохотный комочек, который пятнадцать лет назад мне показали, поздравив с рождением первой дочери в семье. Имперские традиции были причудливы, и рождение дочери действительно считалось огромным счастьем, если перед тем в семье уже появилось сколько-то сыновей. Хотя бы двое. Амхин же, которую я именовал Аней, была нашим пятым с Моресной ребёнком, так что нас обоих поздравляли тогда с особым жаром.

Помнится, вассалы в связи с этим событием прислали много подарков и мне, и моей супруге, и даже новорожденной дочке. Потом были пышные празднества. Это произошло пятнадцать лет назад, а кажется, что совсем недавно.

Моя малышка готова была демонстрировать твёрдость, которой никогда не ждёшь от ребёнка. И это меня, с одной стороны, восхитило, с другой — вызвало тоску по тому, сколь быстро течёт время, как стремительно всё меняется. И, конечно, беспокойство. Только ли дурацкие имперские традиции заставляют её так напрягаться? Или есть что-то более серьёзное.

— Мама, конечно, мне всё рассказала. Что это за парень?

— Его зовут Рашмел Эмешви. Эмешви — это фамилия, семья уже имеет на неё право. Его отец и старший брат служат в охране замка. Он получил образование в военной школе Кайтали. Он… — сказала — и замолчала. В комнату вошёл Худжилиф, расставил на столе кубки, кувшины и вазы с нарезанными фруктами без лишней спешки, но и без желания подольше задержаться в комнате. Вышел, плотно закрыв дверь, но я успел заметить смутный силуэт молодого человека в коридоре и рядом с ним — кого-то из охраны. Всё серьёзно, как я вижу.

— Давно ты с ним знакома?

— Уже год, — не сразу, но всё-таки призналась дочь.

— Та-ак… Мать, разумеется, ни о чём не подозревала. Как вы познакомились?

— Он сопровождал меня на скачки и на охоту. Потом мы несколько раз встречались в замке. Ещё — ездили вместе на прогулки. Раза четыре.

— Мать, само собой, таких подробностей не знает?

— Нет… Отец, я клянусь, у нас с ним не было ничего неподобающего!

— Верю. Но твоя мама очень… возмущена.

— Я понимаю. Она, как и ты, хочет, чтоб я вышла замуж за кого-нибудь очень родовитого и упрочила позиции нашего семейства. Но я… — И, не зная, как продолжить, дочка растерянно умолкла.

— Она — возможно. Но мне, дорогая, хочется, чтоб ты вышла замуж за хорошего человека, с которым была бы счастлива. Так что меня в подобном контексте можешь не упоминать.

Амхин подняла на меня полные изумления глаза. Что ж, ожидаемое удивление, если учесть, что даже Моресна, как выяснилось, не в курсе моей позиции по данному вопросу.

— Папа, ты говоришь серьёзно?

— Абсолютно. Но пока ведь речь не об этом. Или я ошибаюсь? Речь ведь пока не о браке?

Я слегка поднял бровь и мгновением позже сокрушённо подумал, что это мимическое движение получается у меня намного хуже, чем у Аштии. Настолько хуже, что даже может выглядеть глупо. Вернее, знать этого наверняка я не могу, но подозреваю. Может ли подобное легкомыслие повредить разговору? Он всё-таки серьёзный…

— Нисколько не хочу как-то давить на тебя, поверь. Пойми — я считал и считаю, что решать вопросы совместной жизни должны только двое, а не их отцы, матери или двоюродные бабушки. Но позволь объяснить тебе кое-что насчёт брака. Брак — это твоё будущее, твоя будущая жизнь, такая, какой ты сделаешь её сама. И неважно, парень ли или девушка собирается создать семью — это справедливо для представителя любого пола. После свадьбы для пары начинается совсем новая жизнь. Или, по крайней мере, так должно быть. Жизнь, дрянь такая, имеет привычку подсовывать человеку уйму проблем разнообразного порядка. Многие из них можно решить, лишь опираясь на близкого человека, либо же с его помощью это намного проще сделать. Но уверена ли ты, что именно он будет для тебя таким вот надёжным близким? Уверена, что всегда сможешь на него опереться?

— Он надёжный, папа.

— Любишь ли ты его?

— Люблю, да.

— А не путаешь ли любовь со страстью? Страсть, конечно, штука приятная, однако она имеет тенденцию умирать, и тогда, возможно, ты начнёшь ненавидеть этого человека с такой же силой, с какой сейчас тебя к нему влечёт. Строить семью на страсти — всё равно, что возводить здание на зыбучих песках. Задумайся. Если не можешь вздохнуть без него, если рядом с желанием обладать им не уживаются никакие трезвые оценки и соображения — берегись. Это может быть всего лишь страсть. Самое разрушительное чувство в мире.

— Папа…

— Я хочу тебе только добра, дочка. Только добра. Я просто хочу, чтоб ты не сделала ошибку, которая потом изломает твою жизнь.

— Я понимаю, на что ты намекаешь, папа. Но ты же знаешь, я никогда не стремилась вращаться в высшем свете. И меня никогда не привлекала роскошь, — подумав, сказала она. Казалось бы, неожиданный скачок мысли, но я сумел уловить логическую связь.

— Да, знаю. Но у тебя ведь с самого начала всё это было — и доступ в высшие круги общества, и роскошь. Всегда, с самого рождения. Разве ты можешь себе представить, каково жить по-простому?

— Мне правда не нужно ни то, ни другое. Я вполне отдаю себе отчёт в том, чего лишусь, выйдя замуж за сына простого полусотника. Подумаешь, обычная жизнь. Тысячи людей так живут!

— Тысячи людей живут так, как привыкли жить с рождения. Едва ли ты в самом деле понимаешь, что это такое. Самой готовить, вести дом, ходить за покупками, планировать расходы, исходя из довольно скромных доходов, а также соответствовать мнению соседок о достойном поведении замужней дамы — расспроси маму, что это такое.

— Тут мимо. — Амхин мило улыбнулась. У неё улыбка Моресны, только намного более уверенная. Мне это нравилось. — Мама и сейчас вспоминает прежние времена без отвращения. Наоборот, с удовольствием. И она учила меня готовить. Я научусь мыть полы и шить одежду. Тысячи женщин это умеют, почему бы мне не смочь?

— Всё верно. Однако имей в виду, что статус твоей матери и её уровень жизнь значительно выросли, когда она вышла за меня. Для неё брак с гладиатором был шагом на ступень вверх. Даже на несколько ступеней. Ты же, наоборот, шагнёшь вниз. Ты это понимаешь? Тебя это не пугает?

— Нисколько.

— Ладно. Однако можешь ли ты быть уверена, что станешь любить своего избранника и спустя десять лет? Что ты об этом думаешь? Как чувствуешь? Он тебе подходит? Смотрите ли вы на мир одинаково? Думаете ли схожим образом? Вот что важно!

Она долго молчала.

— Да, я думала об этом. Много разного думала… Понимаю, я делаю глупость, наверное, что веду себя так спокойно и невозмутимо. Что не пытаюсь сейчас всеми силами убедить тебя в своей уверенности, в своей безумной любви. Что не угрожаю побегом или самоубийством, или всем таким… Не делаю многого другого. Но мне всегда хотелось быть с тобой честной.

— Поверь, меня куда больше убедят спокойные рассудочные рассуждения, чем песни о небесном счастье, вопли и попытки манипуляций.

— Правда?

— Конечно. Первое будет доказательством твоего здравого смысла. Взрослого поведения. Ведь ребёнку никто не предлагает делать выбор. Ребёнок делает то, что ему скажут. А вот за взрослых никто не принимает решений. Взрослые делают это сами. Докажи, что ты не ребёнок.

— Я могу сказать, что уверена в одном — с этим человеком я могу построить отношения. Я уверена! Я хочу строить их с ним!

— Ты ему доверяешь?

— Полностью! Только с ним я смогу быть счастлива. Я уверена, правда!

— Оттуда ты можешь это знать? Говоришь с такой уверенностью, однако никто из людей не может предвидеть, что будет потом.

— Я знаю. Чувствую.

— Тебе всего пятнадцать лет. Вряд ли в таком возрасте ты можешь быть в чём-то уверена.

— Многие девушки выходят замуж и в тринадцать, и в четырнадцать.

— Разве это говорит о здравости их выбора? Ни о каком выборе и речи не идёт в случае такого раннего брака. Девочек в таком возрасте выдают замуж, просто ставя в известность.

— Ты считаешь, я не способна понимать, чего хочу от жизни?

— Подозреваю, ты пока ещё не можешь нести полную ответственность за свой выбор. Согласись, у тебя маловато жизненного опыта.

— Я готова нести ответственность! Правда!

— В ответственности нет ничего приятного. Поверь. Это тягота, которую несёшь, потому что другого выхода нет, и по большей части даже не успеваешь насладиться преимуществами, идущими об руку с ней. Поверь человеку, у которого на сей счёт достаточно опыта. Мне приходится делать уйму вещей, терпеть неудобства, решать кучу вопросов и нести за решения полную ответственность. А положенные мне привилегии едва радуют. Зачем они мне нужны? Мне, простому человеку?

Она смотрела мне в глаза, бледная, но непреклонная. Я видел, что страх в её взгляде есть, однако нет слабости. Она явно боялась не за себя, и это, пожалуй, самое значимое свидетельство.

— Я ведь похожа на тебя. Я твоя дочь, отец.

— Да, конечно, сердце моё.

Задумчиво посмотрел мимо неё в стенку. Её лицо осенено смесью беспокойства, ожидания, упорства и упрямства, уверенности в своей правоте… Она меня не слышит, а если и услышит, то лишь жалкую часть того, что я пытаюсь до неё донести. Это ведь закон жизни, я тоже родителей не был склонен слушать, тем более в пятнадцать лет. Всё-таки моя дочь — самостоятельный человек, и она тоже имеет право на свои ошибки. Как все.

— Позови его. И — мгновенно!

Бледность охватила не только её черты, но и всю её. Даже мизинцы рук, кажется, побелели.

— Папа… Отец, я прошу тебя… Пожалуйста, я тебя уверяю — это всё было моей инициативой.

— Позови его, Аня.

— Папа, клянусь — он ни в чём не виноват. Всё произошедшее — моя вина. Клянусь!

— Ань, честное слово… Я взрослый человек и сам способен сделать вывод, кто в чём виноват или не виноват. Давай, зови его.

Дочь помедлила, прежде чем повиноваться. Но повиновалась. В дверном проёме она обменялась взглядом с молодым человеком. Можно было побиться об заклад, что больше всего на свете сейчас она хотела бы остаться здесь, в комнате, и защищать от страшного меня своего бесправного избранника. Но не осмелится настаивать, разумеется.

— Отпусти бойца, Амхин. И подожди в гостиной.

Я повернулся к столику, к угощению, которого мы с дочерью даже не коснулись. Поискал среди тоненьких, стройных, как юная девушка, кувшинов свой любимый напиток, поднял и полюбовался, как свет свечей играет на гранях хрусталя, на преломляющейся в них багряной красноте лёгкого молодого вина. И только потом посмотрел на юношу.

Мне хотелось немного сгустить краски эмоций и увидеть молодого человека таким, каким он будет в по-настоящему критической ситуации.

Взглянув на него, я понял, что дальше сгущать некуда. В глазах подростка читались подлинные ужас и отчаяние, он явно уже приготовился к смерти. Но держался. Кстати, уже давно не подросток. Он, должно быть, примерно одного возраста с моим старшим сыном. И явно не из тех, кто хитро рассчитывает каждый свой шаг. Даже если что-нибудь и рассчитывал, все расчёты должны были выветриться из его головы.

Реальность была такова, что я, как правитель Серта, держал в своих руках судьбы и жизни всех семейств, живших на моих землях, а уж тем более служивших мне. Моя власть над ними была практически абсолютной. Молодой человек не мог не понимать, что, вызови он моё неудовольствие или гнев, защитить его от моего произвола будет некому и нечему. Он должен понимать, чем рискует. В смятении и страхе он должен будет открыться.

Так что сейчас я узнаю его истинное отношение к моей дочери.

— Проходи. Что будешь пить? — Я налил себе полный бокал и взял второй, пустой. — Пожалуй, лучше безалкогольное. Сейчас тебе нужна свежая голова.

И протянул ему бокал.

Юноша взял, потому что явно не знал, что ему делать и что говорить. Да и, если говорить откровенно, это вполне в рамках протокола — ждать, когда лорд захочет задать вопрос сыну своего подчинённого.

— Итак… Что ты можешь мне сказать в связи со сложившейся ситуацией? — осведомился я самым любезным тоном. Нагнетать, пожалуй, достаточно.

— Милорд, я… Я понимаю, что не имею права, но… Но всё же прошу у милорда руки его дочери.

— Вот как? И как же ты себе представляешь вашу с ней совместную жизнь? Что ты планировал делать, как содержать её?

— Признаться, я… Я ничего не решался планировать, но… У меня есть дом, который достался мне от дяди. Домик бедный и недостойный дочери его светлости, но пребывает в полном порядке, в жилом состоянии. Я надеялся поступить на службу в императорскую армию либо в армию его светлости, если его светлость позволит. Конечно, доход солдата невелик, но мои родители могли бы помочь мне на первых порах.

— Я слышал, ты учился в военной школе Кайтали.

— Да, милорд, это так.

— И можешь представить рекомендации?

— Могу, милорд.

— Что ж… Выпускник этой школы, к тому же с хорошими рекомендациями, может рассчитывать на что-то большее, чем положение простого солдата.

— Если лорду будет угодно.

— Хм… Значит, ты предполагаешь служить в армии и обеспечить моей дочери отдельный дом и своё приличное жалованье. Уже неплохо. И что же дальше?

— Я надеюсь в будущем подняться выше, сделать карьеру, если на это хватит моих способностей.

— Так. И чем бы ты хотел заниматься в будущем?

— Я хочу служить своей стране в любом качестве, в каком буду полезен. Но мечтал бы когда-нибудь в будущем работать при штабе. Разумеется, прежде того мне следует накопить побольше опыта на полевой службе.

Он мне определённо нравился, и чем дальше, тем больше. Мне пришлось по нраву то, как хорошо он сумел взять себя в руки и рассуждать об обыденных вещах в то время, как продолжал ожидать самых страшных наказаний за свою дерзость. Дерзость в местном понимании была чем-то намного большим, чем в моём родном мире. Там это мелкое баловство. Здесь может быть и преступлением, причём таким, которое достойно ужасающей смертной казни.

Он, пожалуй, напомнил мне меня же. Я был таким же, когда пытался устроиться в Империи. Чего мне было терять? Я требовал от жизни невозможного, потому что только невозможное могло дать мне шанс на выживание. Также и этот парень. По всему видно, что он не какой-нибудь мелкий мерзавец, корыстолюбец и честолюбец. Он действительно видит счастье в отношениях с моей дочерью и даже готов бороться за них. Готов ответить за свои стремления собственной жизнью. То, как он держится сейчас, определённо требует от него огромного мужества.

Это уже что-то.

— Согласен. Действительно. И ты считаешь, что сможешь сделать мою дочь счастливой?

— В каком смысле, милорд? — Юноша вдруг покраснел.

— В любом. Что скажешь?

— Я готов сделать всё, что смогу, чтоб она была счастлива. Всё, что от меня зависит. Уверен. Что мне это удастся.

— Ладно. А как ты смотришь, скажем, на перспективу повторного брака?

— Я даже не думал об этом. — Он позволил себе смущённую улыбку. — Странно было бы думать об этом, только-только начав мечтать о первой жене.

— Хорошо сказано. Но всё-таки — каково твоё отношение к повторным бракам?

— Ну полагаю, мужчина может взять вторую жену по согласованию с первой. Но зачем ещё одна супруга, если в семье уже есть взаимная любовь? Другое дело, конечно, если жена начинает болеть и ей трудно справиться с детьми, с хозяйством…

— Да, пожалуй. Так. Позови сюда Амхин.

— Слушаюсь, милорд.

Он уже вполне овладел собой — когда ставил бокал и когда открывал дверь, руки у него не вздрагивали. Зато дочка, вступившая в мою комнату, была белой, как хороший пергамент. Пожалуй, она даже способна была хлопнуться в обморок. Впрочем, мне не хотелось проверять. На меня она смотрела умоляюще.

— Так. Последний раз тебя спрашиваю, дочка: ты не передумала? Ты хочешь замуж за этого парня? Точно хочешь?

— Да, папа, да! Больше всего на свете!

— Ты должна понимать, что я не дам за тобой никакого приданого, кроме достойного поста для твоего будущего мужа — и дальнейшее будет зависеть только от его усилий. Разумеется, ты заберёшь с собой все свои вещи и личные средства. И в дальнейшем, если ваша семья покажет себя крепкой, когда появятся дети, когда мы привыкнем к тебе и отдадим тебе должное, — я смотрел на молодого человека, лицо которого вдруг озарилось такой надеждой, что теперь мне приходилось опасаться за его сознание, — возможно, дам вам что-то ещё. Деньги или имение, или дом в городе. Не знаю. На моё усмотрение. Но пока вам обоим не следует на это рассчитывать.

— О, папа! — со стоном выдохнула Амхин. И кинулась мне на шею. — Папа, папа… Я тебя обожаю! Ты самый лучший папа на свете!

Она целовала меня в щёки — я едва не выронил почти полный бокал и лишь с запозданием смог поставить его на стол. Сердце моё таяло. Пожалуй, даже если я не прав, уступив дочери, всё-таки оно того стоило. Такой восторг в её глазах, такое счастье, которое насытило воздух в комнате, словно ароматное облако, стоило даже ошибки. Тем более раз подобная ошибка не представляется мне фатальной. И, поскольку я высокопоставленный аристократ, могу позволить себе самостоятельный взгляд на любое явление жизни.

— И имей в виду, девочка моя. Если у вас не сложится… Нет, не возражай, это может случиться с каждой. И с каждым. В общем, если ты захочешь вернуться, знай — двери отчего дома никогда не закроются перед тобой. Ты всегда сможешь вернуться, если только пожелаешь. Я всегда буду на твоей стороне, доченька моя.