Печальный демон Голливуда

Литвиновы Анна и Сергей

Поделиться с друзьями:

Как они любили друг друга! Но безжалостное время порой убивает даже самую горячую страсть… Сын Ник больше не нуждался в родительской опеке, но и без того отношения Насти и Арсения зашли в тупик. И тут с каждым из них стали происходить загадочные и неприятные события… Ника преследовали странные девушки, а одна из них в результате оказалась… любовницей его отца. Потом в газете появились фото, компрометирующие Арсения, – и это когда мультфильм по его сценарию выдвинули на «Оскара»! У Насти тоже начались проблемы: сгорел строительный объект, который она курировала, у нее угнали машину, украли сумку с документами… Может быть, это прошлое, полное ошибок и разочарований, до сих пор напоминает о себе? Тем более все неприятности удивительным образом совпали с появлением в Москве Настиного бывшего мужа, дипломата Эжена, исчезнувшего за границей двадцать лет назад…

 

Пролог

Ник

По вечерам Ник запрыгивал в машину и ехал в свою ж…у мира.

Спасибо маме и папе, удружили. Раньше он о подобных уголках в Москве даже не слыхивал – не то что не бывал. Это ж надо! Родиться, вырасти и всю свою двадцатипятилетнюю жизнь провести на Большой Бронной, а теперь, на старости лет, оказаться на выселках. Липецкая улица, подумать только! Из окна – Кольцевую видать. Отсюда Липецк, похоже, ближе, чем Кремль.

Хотя на самом деле собственная квартира – кайф, конечно. Пусть даже такая. Он целую интригу закрутил, чтоб личной жилплощадью обзавестись. Начал с того, что они с Маней решили жить вместе. «Вместе так вместе», – сказали мама с папой, Арсений с Настей. Показалось, они на него рукой махнули и решили перестать воспитывать. Нудеть, чтоб учился. На престижную работу устраивать. На болт в ухе кривиться. Да им самим бы сейчас со своими проблемами разобраться. Видел Николенька: матерь с папаней в последнее время пребывают в состоянии то холодной, а то и самой натуральной, горячей войны. То ругаются, собачатся из-за пустяков – то неделями не разговаривают. Он из-за них переживал, конечно. Но что он мог сделать! Еще один аргумент в пользу того, чтобы проживать отдельно: не хочу быть свидетелем родительских разборок! Может, они тет-а-тет легче общий язык найдут. Или наоборот, возьмут и разъедутся. И правильно: лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

Он подкатился к родакам в минуту перемирия: «Мы с Маней хотим вместе жить. Квартиру думаем снимать». Родители прореагировали предсказуемо. Папаня сказал: «Что ж, ты уж большой. Пожалуйста». А мама: «Вы на какие средства снимать собираетесь? Твоей продавцовской зарплаты на нее хватит? Учти: мы с отцом тебе ничего давать не сможем. Моих денег на нас еле хватает, а отец – ты сам видишь».

– Не начинай ты опять, – досадливо сморщился тогда папаня в ее сторону, а потом заметил: – А ведь у тебя еще одна квартира есть, эженовская.

На то жилье Ник, честно говоря, и рассчитывал. Хорошо, что отец сразу про нее вспомнил.

– Ты очень хорошо мои квартиры считать научился, – отбрила супруга Настя, а потом спросила сына напрямик: – Квартира на окраине, убитая двушка. Зато не надо никому платить. Поедете туда со своей Маней?

Николай еле удержался, чтобы не заорать радостно: «Да, да, да!» – но молвил солидно:

– Надо посмотреть, дадите ключи?

И все в итоге получилось. Ника ведь, если по чесноку, не столько жизнь с Манюней привлекала, сколько жизнь самостоятельная. Так и вышло. С Маней они спустя семь месяцев – критический срок для совместной жизни! – разругались. Она с его жилплощади свалила. А он? Не возвращаться же к родителям! Ради чего? Ради маминых пирожков и окрошки? Она готовит сейчас раз в год по обещанию, вся в работе. Не станет он во имя желудка независимостью поступаться. Лучше уж в «Ростиксе» с «Граблями» питаться, чем опять попасть в кабалу.

К тому же вскоре мать с отцом разбежались. Этот результат сын предвидел. Возможно даже, дело шло к разводу. Папаня от того, что семья для сына квартиру выделила, возгордился и стал говаривать назидательно: «Мы в твои годы с мамой и с тобой маленьким комнату в коммуналке снимали. А я с первого курса, с семнадцати лет, стал подрабатывать, вагоны разгружал». Нику хотелось сказать, что знает, как он разгружал, на самом деле (мать рассказывала) бутылки пустые собирал и сдавал. Однако язычок прикусил и благоразумно промолчал. Как бы не припомнили, что они двушку на Липецкой могут сдавать. А его – вернуть назад, в семью. Чтобы он, допустим, поддерживал морально маманю на «Тульской». Или с Арсением делил скупой мужской уют на Патриках.

Да, времена! Жилье в Москве на вес золота. Даже ради попы мира приходится суетиться и интриговать. Но в итоге – самостоятельно, пусть даже на Липецкой, жить хорошо. Здесь никаких центровых понтов, никто не смотрит, что ты идешь с пакетом, фи, из «Пятерочки». И на «реноху» старую не косятся. Наоборот, круто, что не «Жигули». А самое главное: совсем один! В первый момент, как Манюня его покинула, он даже поверить не мог: никого рядом. Захотел – в кухне в окно посмотрел, чипсов погрыз. Перебрался в гостиную, раскинулся на диване, телик включил. Все программы пролистал, не понравилось – в спальню пошел. Там полежал, покурил. И никто не зудит, что нельзя в квартире дымить, а чипсы есть вредно, и не листай программы быстро, а то у меня голова болит. Нет уж, надо пожить отдельно, почувствовать вкус одиночества, а уж потом собственной семьей обзаводиться.

А от того, что от родителей далеко, Николай просто кайфовал. У них претензии глобальней, чем у Манюни – а потому хуже отбиваемые: «Почему ты не пошел учиться!.. Ты же в ШЮЖе (школе юного журналиста) на хорошем счету был. Куда теперь без образования в современном сложном мире?» (Это – папа.) А мама: «Бросай курить!.. Когда к врачу пойдешь со своей гипертонией?..» А в последнее время – того хлеще: «Когда ж ты нас внуками порадуешь?»

Об этом он думал, когда со свистом несся из центра в свое Фуево-Кукуево. Да, бывают моменты, когда по Москве можно пролететь со скоростью сто двадцать км в час (хотя они наперечет). Например, когда кончились новогодние каникулы, депутаты не успели вернуться в Первопрестольную вместе со своими мигалками, а ты работаешь до десяти вечера. И вот: легкий снежок в свете фар, черная дорога под колесами и миллиарды окон светятся по обе стороны Каширского шоссе. Ник уже предвкушал, как он запаркуется, а потом поднимется, сделает в микроволновке двойную порцию попкорна, откроет банку колы из холодильничка («пшчик!»), насыплет в бокал льду… Николенька был гедонистом и сибаритом, и ему нравилось каждый момент в своей жизни проводить с максимально возможным комфортом. Потом он устроится на диване в гостиной, включит свой любимейший гаджет, домашний кинотеатр, и будет наслаждаться очередной новинкой. Может, два фильма посмотрит. Вот за что ему работа в магазине нравилась: можно совершенно легально взять хоть десять новинок музыки и кино. Потом их снова специальной машинкой запечатают и в продажу пустят. Сейчас у него валялось в сумке три диска. Завтра выходной, поэтому никто и ничто не помешает ему лечь хоть в четыре, хоть в пять и проспать до часу-двух дня.

Однако предвкушение не оправдалось. Вечер пошел наперекосяк.

Для начала не оказалось места запарковаться рядом с подъездом. Нашлось только у соседнего. Из окна, значит, машину будет не видно. Не то чтобы он сильно за свою «реноху» боялся, но все равно: угонят, на чем он будет передвигаться? И если надругаются над железякой – тоже обидно.

Ну ладно. Втиснулся, дверцы закрыл, пошел – независимо пакетом с лейблом «Диск-Курс» помахивая. И тут вдруг – экспрессивнейшая мизансцена впереди!

Навстречу ему идет девчонка. Довольно бодро и независимо. Одна. Хорошенькая. Ни на кого не смотрит.

Как вдруг – позади нее нарисовываются два парня. Они бегут. Бегут за ней – то есть в сторону Ника. Они нагоняют девчонку, огибают ее, вроде бы даже проносятся мимо, и внезапно… Один из гопников хватает ее сумку и – она даже ахнуть не успевает – вырывает из рук и, не сбавив темпа, мчится дальше.

Ошеломленная девчонка не успела даже понять, что случилось. Секунду или две осмысляет происходящее, а потом кричит: «Стойте! Воры! Сумку украли!» Но в момент, когда она раскрывает рот, грабители уже далеко – метрах в десяти от нее.

Вот они поравнялись с Челышевым-младшим. И тогда он машинально преграждает путь одному из парней – тому, что с сумкой. Делает приемчик в духе хоккейного защитника: своим телом останавливает нападающего. Он даже не испытывает боли от столкновения, так удачно играет в корпус, что грабитель взмывает в воздух, а потом плашмя шлепается на асфальт. Сумочка при этом отлетает, но…

Первый бандос, удачно уже проскочивший мимо, успевает остановиться, нагнуться, схватить краденую сумку и продолжает свой резвый бег. А второй, шлепнувшийся на асфальт, очень быстро поднимается. А потом сперва иноходью, припадая и как-то боком, стартует, но вскоре прибавляет, выскакивает вслед за своим подельником в арку, и через несколько мгновений оба исчезают из виду.

Огорошенная девчонка смотрит на Ника – отчего-то вопросительно. Тот разводит руками: мол, извини, я пытался, но не удалось.

– В милицию звонить будем? – деловито спрашивает он.

– А что толку, – машет рукой она.

– Может, наткнутся на них где-нибудь менты, – предполагает он. – Случайно.

– А ты уродов запомнил? – спрашивает она.

– Нет. Черные шапки, черные куртки.

– Кавказцы?

– По-моему, наши. Славянской внешности.

– Наркоши, наверное.

– Наверняка. Я бы все-таки в ментуру позвонил. Если не найдут – мы хоть им показатели испортим. Тоже приятно. К тому же тебе все равно заявление придется писать.

– Почему? – вскинулась девчонка.

– Ну, в сумочке наверняка паспорт был, – предположил Челышев.

– Бли-и-ин! – Девчонка схватилась за голову. Минутку постояла, задумавшись, а потом решительно отвергла: – Нет, все равно никакой милиции.

– Как скажешь. У тебя деньги-то остались?

Она помотала головой:

– Деньги были в сумке. И мобильник тоже.

– Хочешь, с моего позвони.

И тут девчонка вместо ответа вдруг заплакала. Ее хорошенькие голубенькие глаза в мановение ока наполнились слезами – а потом две крупные капли сползли по щекам. Она даже не сделала попытку утереть их.

– Ладно тебе, – покровительственно проговорил Ник. – Это ведь просто сумка. Вещь.

Но девушка отчаянно замотала головой, а потом отвернулась и закрыла лицо руками. Ник потоптался – он, как любой мужчина, не знал, что делать, когда женщина плачет. И не уйдешь, и рядом стоять – дурацкая мизансцена получается. Будто он девушку до слез обидел. Вон собачница мимо с таксой идет, на него подозрительно косится. Как бы добрые самаритяне к ним наряд не вызвали.

– Слушай, давай ко мне поднимемся, – простосердечно предложил он. – Ты хоть умоешься.

Девушка как будто не слышала, но потом все-таки оторвала руки от лица и внимательно – не маньяк ли? – посмотрела на парня.

Он, видимо, фейсконтроль прошел: не маньяк.

– Ты что, в этом доме живешь?

– Ага. Один. Родителей нет, подружки тоже. Никого не побеспокоим.

– Ну пошли.

И молодой человек намеренно оставил девушку позади себя: типа, хочешь следовать за мной – пожалуйста, а если вдруг передумала, у тебя есть свобода выбора, можешь и убежать. Только двери в подъезд перед ней раскрыл – проклятое воспитание дало о себе знать.

В лифте он сказал:

– Меня зовут Николай. А тебя?

– Ксения.

Даже слезы в целом не испортили ее лицо. Девушка была хороша. И совсем не накрашена. Тонкие черты, голубые глаза. А одета среднестатистически: куртка, джинсы, кроссовки. Чем занимается, где живет – с ходу и не скажешь.

Когда вошли в квартиру, она сразу закрылась в ванной.

Ну и слава богу. Появилось время убрать кровать, спрятать из поля видимости разбросанные по ковру носки с трусами. Он успел даже обревизовать холодильник – впрочем, без особой надежды. Имелись кола, лед, два початых флакона – с кетчупом и майонезом, слегка прогорклое сливочное масло, одно яйцо и граммов сто недопитой водки. Можно, если дойдет дело до угощения, выпить водки-колы со льдом и закусить салатом из майонеза и вареного яйца. В кухонном шкафчике, кроме того, нашлись два сорта макарон, молотый кофе и ровно четыре пакетика чая. Живем!

Наконец она вышла. Причесалась, умылась. Только носик покраснел.

– Итак? – бодро спросил хозяин. – Чай, кофе, кола, водка?

– Позвонить.

– Воспользуешься городским?

– Конечно.

Она взяла протянутую ей трубку и выжидательно посмотрела.

– Секретный разговор? – догадался он.

– Если можно.

– Отчего ж нет.

Ник вышел из кухни, прикрыл за собой дверь. Однако в коридоре остановился и стал прислушиваться. Чертовски приятное занятие: шпионить за хорошенькой девушкой, чтобы проникнуть в ее тайны. Голос ее слышен был отчетливо, однако гостья не стала более понятной. Своего собеседника она называла на «вы» (или имела в виду кого-то двоих, родителей?) – притом не ясно, какого собеседник возраста, кем приходится Ксении и даже – какого он (она?) пола. Голос девушки звучал приглушенно и как-то официально, что ли.

– Да, это я. Кое-что случилось. – Пауза. – Да, но я не могу сейчас обо всем рассказать. – Опять пауза. – Да… Нет, сегодня я ночевать не приду, вы меня не ждите.

Возможно, он понял бы больше, когда б ему удалось прослушать обе стороны, участвующие в диалоге. Но скорее все запуталось бы только сильнее. И насторожило.

– Да, это я. Кое-что случилось…

– Все удалось?

– Да, но я не могу сейчас обо всем рассказать.

– Он рядом?

– Да.

– Как ты думаешь, тебе удастся?..

– Нет, сегодня я ночевать не приду, вы меня не ждите.

У Ника было жизненное правило: никогда не водить домой незнакомых. На том и родители настаивали – и сам он не дебил, понимал: времена нынче лихие. Но на сей раз у него в гостях бедная крошка, пострадавшая от ограбления. Молодой человек даже ни капли не напрягся по поводу того, что в квартире чужая.

– А ты здесь один живешь?

– Я ведь уже говорил.

– Похоже, не соврал.

Он усмехнулся:

– Я тоже смог бы сосчитать количество щеток в ванной.

– Зубные щетки ни при чем. У тебя – обиталище старого холостяка.

И тут что-то с ними произошло. Или – с ним произошло. Во всяком случае, молодой человек почувствовал: меж ними словно натянулась невидимая нить.

Он сделал шаг вперед, к ней. Она отступила.

– Ты, кажется, что-то говорил насчет выпить?

Ксения посмотрела на парня искоса, снизу вверх. А он оказался с ней совсем рядом и заключил ее в объятия.

– Как вы предсказуемы, – вздохнула она.

– Мы – это кто?

– Вы – это мужчины, – прошептала Ксения, а он наклонился и попытался ее поцеловать.

– Но-но-но, не так скоро!

Она оттолкнула парня, с силой упершись ему в грудь обеими руками. И, словно змейка, почти незаметно выскользнула из его объятий – текучая как вода. Миг – и она уже стоит посередине комнаты.

– Я, пожалуй, пойду.

– Подожди!

– Нет-нет, мне пора.

– Куда ты пойдешь: без денег, без документов!

– Ну, уж как-нибудь.

– Я отвезу тебя.

– Вези.

– Потом.

– Когда?

– После всего.

– Всего – чего?

– Трех поцелуев.

– Нет!

– Ну двух.

– Нет, ни за что.

И вдруг, в какой-то момент, ему это надоело. «Какого черта? Час назад я даже не знал о ее существовании, а теперь вот развожу на секс. Да пошла она! Да, красотка. Да, почему бы не попробовать. Вот я и попробовал. Будем считать, что не получилось».

– Ладно, – устало проговорил он, – ты права. Время позднее. Поехали.

– Ох, сиди уж дома. Я пойду.

– Да зачем тебе ночью по Москве болтаться, – запротестовал он, но вяло, безо всякого энтузиазма.

– Послушай, тебе не приходило в голову: раз уж я проходила здесь, по вашему дурацкому двору, – значит, я шла от кого-то? Или наоборот, в гости к кому-то?

И едва он успел сделать движение, чтобы остановить ее, Ксения схватила в охапку куртку, отперла дверь – замок английский – и вот она уже за порогом.

– Все, не провожай меня! – и скатилась вниз по лестнице.

 

Глава 1

Настя

Арсений подхватил ее на руки и закружил. И кричал при том на все Патриаршие:

– Слышите?! Вы слышите? Она приняла мое предложение! Она согласна!

А Настя стучала кулачками по его плечам и хохотала.

– Отпусти, сумасшедший! Ты людей разбудишь!

…С той весны, с той майской ночи, минуло почти двадцать лет. Однако мало что переменилось в Москве, на Патриарших.

По крайней мере, внешне. И – только на первый, самый беглый взгляд. Все так же бултыхались на глади пруда утки, а вокруг него чинно прогуливались элитные пенсионеры и мамочки с колясками. И голуби рыскали вокруг лавочек. Толстые птицы удивительным образом сочетали в себе достоинство и ежесекундную заботу о пропитании.

Видит Бог, далеко не все люди так умеют. Чего-чего, а суеты за истекшее двадцатилетие в Москве прибавилось. В ряды степенно гуляющих пенсионеров то и дело врывались проносящиеся из офиса в офис клерки в галстуках от Вьютона и Этро. Проскакивали боящиеся каждого куста гастарбайтеры в кожаных куртках. Спешили дамочки – новые миллионерши, которым, казалось бы, сам Бог велел излучать довольство и благость. Однако и они спешили – то ли на свиданку, то ли в кафе, то ли на массаж. Все, за исключением голубей, мамаш и пенсионеров, куда-то неслись, опаздывали, обгоняли. И стоило одному автомобилю замешкаться в поисках парковки у пруда – как сзади немедленно раздражались нетерпеливые клаксоны.

Пытаясь не обращать на торопыг внимания, Настя Капитонова, сцепив зубы, в одно движение припарковала свой внедорожник у ограды пруда.

Джип, который более всех разорялся сзади, притормозил. Тонированное оконце открылось. Выглянул водитель. Он хотел было произнести в адрес Насти нечто нелицеприятное – но при виде ее красоты и ухоженности сменил гнев на милость и с ходу предложил:

– Поехали пообедаем вместе?

– Занята! – бодро выкрикнула Настя. Внимание противоположного пола по-прежнему ей льстило – но не докучало уже. И можно сколько угодно говорить себе, что ты так ухожена и одета, что выглядишь на тридцать максимум семь, – она-то сама знала, что ей все сорок пять. И что теперь делать с этой цифрой?

Пруд и бульвар вокруг него ограничены довольно высоким барьером. Настя оглянулась по сторонам – к проходу шагать далеко. И она – все равно одета по-походному, сейчас надо на объект ехать – подпрыгнула и ловко перемахнула оградку. Студенты, дувшие на лавочке пиво, маневр Насти оценили, один поднял вверх большой палец, второй зааплодировал. «У меня сын старше вас, а туда же…» – пробурчала Капитонова про себя – однако внимание молодняка ей, тем не менее, польстило.

На соседней лавке сидел уже далеко не юный человек. Не пенсионер, конечно, но в некогда буйной шевелюре различимы и лысинка, и седина. И морщинки залегли возле рта. И ботинки, пусть дорогущие, но растоптаны, если не сказать заношены. А главное, вся фигура мужчины излучает мудрость, и усталость, и безволие, и, что ли, покорность судьбе. Но вдобавок – как ни пытайся смотреть на него со стороны – он родной, этот мужчина, знакомый до каждой черточки, жеста, неосознанной привычки.

И пахнет от него очень знакомо. Дорогим французским парфюмом – Настя подарила его Арсению еще в советские времена, когда они начинали жить вместе. И с тех пор своей привычке – весьма дорогостоящей, надо сказать – муж не изменял. Заканчивался один пузырек с туалетной водой – он покупал новый. А еще от Сеньки сейчас слегка попахивало спиртным. Да не просто водкой, а коньяком. И тоже, кажется, недешевым. Откуда, черт возьми, – шевельнулось в Насте раздражение – у безотцовщины, сироты, внука провинциального врача столь барские замашки? Времени – четверть двенадцатого – и, между прочим, рабочий день.

То, что муж выпивши, подтвердило его благодушное настроение. Увидел ее, заулыбался, залучился:

– О, Настенька, прекрасно выглядишь!

Она не ответила и с ледяным лицом небрежным жестом достала из сумочки конверт, передала ему.

– Возьми вот, – бросила снисходительно. – Твоя доля.

– О, как она холодна. Как величава! – прокомментировал иронически муж. – Кто тебе, милая, с утра настроение испортил?

– Ты.

– Помилуй, – добродушно пробасил он, – мы только две минуты назад с тобой увиделись.

– Мне и этого хватило.

– Да чем же я тебе насолил?

– Ох, хватит, – досадливо поморщилась Настя. – Ты все прекрасно понимаешь.

– Список твоих претензий ко мне столь обширен, о любимая, что я всякий раз теряюсь в догадках, чем же я прогневал твое высочество в данный конкретный момент времени.

– Хватит паясничать, – поморщилась она.

– Претензия номер семь, – понимающе покивал головой Арсений. И добавил, передразнивая: – «Несерьезный, легкомысленный человек, которому нельзя ничего доверить». Я прямо-таки слышу голос твоей маменьки.

Тут уж взвилась и Капитонова – потому что слово «мама» было вычеркнуто из ее лексикона. Потому что мать для нее означало «лживая, вероломная предательница», потому что она не виделась с ней вот уже двадцать лет и ничего не желала слышать о родительнице. Одно упоминание о ней больно ранило душу.

– Перестань! – почти выкрикнула Настя.

– Как прикажете, благородная синьора, как прикажете.

– В следующий раз будешь сам встречаться с жильцом! И сам забирать у него деньги. Хоть эту работу ты можешь для меня сделать?

Лицо Арсения закаменело. Как слово «мать» было запретным для нее, так и слова «работа» и «заработок» – для него.

– Мы же договорились… – досадливо молвил он. – Зачем ты опять? Тебе что, денег не хватает?

– Мне – хватает. Но ты-то!

– Что – я?

Его настроение резко переменилось, на смену благодушию пришла злость. Он вскочил с лавки – взъерошенный, с лицом почти что мученика. «Словно мальчишка, – мелькнуло у Насти, – которого затравили одноклассники». И почему-то вдруг так жалко его стало – да кто ж Сеньку еще пожалеет на всем белом свете, кроме нее! У него и родных-то не осталось, только она с Николенькой. Но ведь сын жесток, как все молодые, с отцом не ладит, а она тоже хороша: все требует от Сени чего-то, считает, что он неправильным путем идет, неверно живет. А вдруг Арсений прав? И он как раз живет – правильно? А даже если нет и он не прав – жизнь одна. Он так решил распорядиться своей судьбой. Почему же она, Настя, судит его? Пытается исправить? Ведь это – ЕГО жизнь.

Она тоже поднялась и ласково погладила Арсения по плечу – он был весь напряженный, взъерошенный, наэлектризованный.

– Ничего, ничего, – успокаивающе пробормотала она. И добавила почти шепотом: – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.

А ему опять не так – раньше он настолько раздражительным не был, все от коньяка с утра.

– «Счастлив»! – воскликнул Арсений сардонически. – Это значит, в твоем понимании, стоять поутру в пробках, а потом сидеть в офисе с утра до вечера, добывать подряды, пилить бюджеты, получать откаты!.. Работать, работать! Делать бабки! Все вы на этом помешались, все!

– Да кто все, Сенечка?

– Ты. И все москвичи!

– Нет, Сеня, – сказала она твердо. – Я тебя ни к чему не принуждаю. И ничем заниматься не заставляю. Делай что хочешь. То, что считаешь нужным. Лишь бы тебе было хорошо. Я больше ни слова упрека не скажу.

– Ты только обещаешь всегда, – обиженно, играя в маленького мальчика, пробормотал Арсений.

– Прости, но я правда хочу, чтобы у тебя было все хорошо. Чтобы жизнь тебя радовала. Но это ведь не так? Ты ведь несчастлив, Сеня? Так почему же ты не хочешь что-нибудь изменить?

– Да что ты понимаешь! – Он вырвался из-под ее руки, досадливо взмахнул ладонью и, не прощаясь, поплелся в сторону от нее, в перспективу бульвара: справа – пруд, слева – лавочки и ограда, а за ней газуют в пробке машины.

Арсений

Сроду бы он в этой столице не появлялся. Жил бы в своем Южнороссийске, не тужил. Иногда спрашивал себя: а как сложилась бы его судьба, когда б он в далеком восемьдесят втором не поехал покорять столицу? Если б остался навсегда в своем любимом портовом городе? Хотя прекрасно понимал, что история сослагательного наклонения не имеет – и сие касается как целых государств, так и отдельных индивидуумов. Однако он не мог иногда не помечтать: а что было бы, если… Он никогда не узнал бы свою Настю. Не пересекся с семьей Капитоновых. Не попал в тюрьму. Не заимел сына Николеньку. Не организовал кооператив, не прошел с ним все тяжкие, не разорился… Не начал бы опять с нуля, снова поднялся, да еще как… И вновь упал… Словом, если б все в его жизни пошло иначе?

Когда б он заторчал навсегда в своей провинции – возможно, продлил бы жизнь своим бабуле с дедулей. Для них, конечно, было ударом, что он загремел в тюрягу. Значит, одним грехом на его совести стало бы меньше.

Наверное, где б он ни жил, не убежал бы от себя. Все равно марал бы бумагу. Складывал буковки в слова, а слова в предложения. Вероятно, служил бы в газете «Южнороссийский рабочий». Возможно, дорос до зама главного – на главреда он даже в мыслях не замахивался, очень уж должность поганая, на ней не журналистские таланты скорее надобны, а дипломатические да чиновничьи, лизоблюдские.

Наверняка бы женился: сколько прекрасных дев вокруг него в девятом классе хороводы водило! И детишками обзавелся, и квартирку рано или поздно получил где-нибудь на Куниковке – если б повезло, то окнами на бухту.

Словом, ничем родной Южнороссийск поганой столицы не хуже. Зато сколько там плюсов! Нет давиловки, стрессов, пробок, смога! Нет снега. И есть – море.

Всем хорошо в милом городе. «Морские (или южные) ворота России», как его стали начальники помпезно называть. Тихая жизнь, без суеты и верчения.

Он бы и сейчас бросил все и уехал. Но, во-первых, литературный процесс. В том смысле, что надо в редакции с издательствами захаживать. И на «Мосфильм», и к продюсерам в разные киноконторы. Пусть чаще для того, чтобы очередной отлуп получить, чем гонораром разжиться. Но все равно: он на виду, дудит в свою дуду, плетет свою паутину, лоббирует сам себя. И вот глядишь, в одном журнальчике подрядили его колонки писать; на интернет-портале обзоры культурных событий вести; там – напечатали заметку, здесь – перевод. Словом, гуща событий. А главное, неизмеримо больше возможностей свой главный труд почтенной публике предъявить. Пока по частям: там – отрывочек, здесь – кусочек, еще где-то – конспект. Так, смотришь, в конце концов – КНИГА не просто выйдет, а еще и продаваться станет.

Но главный резон, почему Челышев держался за Москву, заключался в другом. Он причину знал, но старался лишний раз ее не формулировать. И мысль эту не развивать. Потому что обидно. Потому что, если разобраться, – у него настоящая зависимость. И не от алкоголя! Что алкоголь – туфта! Пить можно всюду, где б ты ни жил. Не пить – тоже.

И не на наркотиках его страсть замешена, не на сигаретах. Наркотиков Сеня сроду не пробовал. Ни на Юге, где конопля свободно произрастает в живой природе. Ни в лагере, где благодаря убойной своей статье был он в авторитете и проблем разжиться при желании «герычем» не было.

Да и с коньяком и прочими напитками, он уверен, мог бы легко завязать. Просто – зачем завязывать? Если выпивка облегчает жизнь и, чего там греха таить, дает толчок творчеству? Приносит необычные сцепления и извивы мыслей?

Нет, не алкогольной была его зависимость. Она звалась иначе. Именовалась Настя. И еще – Николай. Не мог он без них. Хоть и не проживал теперь постоянно ни с женой, ни с сыном. И отношения их далеко не радужными были – скорей наоборот. Ругались гораздо чаще, чем разговаривали спокойно. А разы, когда они ластились друг к другу, вообще за последнее время по пальцам можно пересчитать. А вот поди ж ты. Если в течение дня он с ними хотя бы по телефону не поговорит, пусть очень кратко («Привет-привет, у тебя все в порядке?» – «Да. Ну, удачи, звони».) – начинает волноваться, изводиться, грустить. А еще лучше встретиться. И даже если нет предлога – изобрести его. Например, как сегодня. Когда он выдумал, что кредит за машину надо срочно оплачивать, поэтому «не принесешь ли ты мне, Настенька, мою долю от сдачи квартиры?».

Деньги – ерунда. И то, что они с женой, как всегда в последнее время, не поговорили, а поцапались, – не столь важно. Скорее наоборот. Раз ругаются – значит, неравнодушны друг к другу. Хуже – если б были холодны как ледышки.

А для него главное, что он ее повидал. Понял: у Насти все в порядке. И не завелся у нее кто-то новый. (Это ж всегда по женщине видно, тем более – своей. Непременно заметишь, когда у нее кто-то появляется. Она тогда светиться начинает.) Но Настя – нет. Она спокойна и величава. И по-прежнему хороша, стильно одета и уверена в себе. Не молода уже, конечно. Не девчонка. Но женские спокойствие, уверенность и опыт, считал Сеня, куда ценней юных тугих грудок и налитой попки. В какой-то момент он вдохнул родной запах, исходящий от жены, и аж в голове помутилось. Так бы и схватил Настену, утащил, как бывалочи, к себе в нору и провел бы день, а потом и ночь, словно в прежние времена, не вылезая из постели.

Только… Все равно возникает вопрос: а что потом? Опять жить вместе? Ну допустим, они снова попробуют. И на второй же день начнутся споры-раздоры. Придирки и крики на ровном месте: ты куда пошел, да когда придешь, да почему (опять!) явился выпимши, да бросай ты этот проклятый ностальгический текст, напиши что-нибудь легко проходимое – к примеру, детективчик. И снова не будет ни спокойствия внутри, ни работы, сплошное нервическое дерганье. И – понесется снова по кругу, опять двадцать пять. Затем тяжелый скандал, хлопанье дверями, его побег, ночевки где придется… Нет, нет, хватит, это мы уже проходили.

И вот ведь! Когда четверть века назад закрывали его на зоне – в два раза моложе был и любовь его тогда никакими склоками и усталостью не омрачалась, однако смог вырвать Настю из своего сердца. Сказал себе: ты ее больше никогда не увидишь. Тебе надо с нею навсегда в своей душе распрощаться. И – все. И как отрезало тогда. Не думал о ней, заставлял себя даже не вспоминать ее. И получалось. Только, бывало, являлась она ему во сне…

А сейчас – что он за слабак безвольный? Почему без Насти и сына прожить никак не может? И вот ведь мало ему, что Анастасию свет Эдуардовну нынче днем повидал, еще и сына проведать нацелился. Причин у Арсения встречаться с ним никаких не было. И даже поводов – тоже. Тогда Арсений решил осуществить любимую штуку, уже не раз опробованную.

Слава богу, сын работал в центре. И на виду.

С Патриарших Сеня прошелся пешком до Пушкинской. Мимо дома на Большой Бронной проследовал, где целый учебный год прожил вместе с Настей в квартире ее деда, Егора Ильича Капитонова. Теперь те пятикомнатные хоромы стали основой благосостояния их семьи.

На Тверской сбежал вниз, в метро. А там – пара остановок, до Замоскворечья рукой подать.

И – вот он, магазин сети «Диск-Курс», где сын трудится: сплошные стеклянные витрины. Как раз он должен быть на месте (расписание его Арсений знал).

А напротив магазина, через переулок, кафе «Мармелад». Тоже по современной моде с окнами от потолка и до пола. Но у самой витрины там сидят одни эксгибиционисты, а чаще эксгибиционистки, ловят мужиков на живца. А если устроишься за столиком в глубине зала – со стороны тебя не видать, Сеня проверял. А уж из лавки, где сын работает, тем паче. Зато сам «Диск-Курс» как на ладони. И сын – продавец – тоже.

Время уже наступило обеденное. Для работы день все равно потерян, поэтому Челышев заказал бизнес-ланч (заодно и подхарчимся) и сто граммов водки. Водка в кафе, известное дело, напиток наименее накладный. Не столь дорогой, как ром, виски или текила. Хотя у Арсения, еще помнившего бутылку «андроповки» за четыре семьдесят, сердце каждый раз сжималось, когда приходилось сто рублей за одну рюмку платить.

Вот, кстати, что надо будет внести в его «Лавку забытых вещей»: бутылка «андроповки». Невиданное дело на памяти целого поколения: чтобы в России хоть что-то подешевело! Ведь в то время обычно пол-литра водки стоило пять рублей.

Впрочем, книга подождет. Сегодня у него выходной. И вторая рюмка в день (с утра был коньяк) приведет его, он знал, причем довольно надолго, в благолепное настроение. И плевать, сколько та рюмка стоит. В кафе, как известно, платишь не за то, чтобы попить-поесть, а за антураж. За интерьер, за то, чтоб с улыбочкой принесли-унесли, за соседей за столиками. И – за вид из окна. В том числе – на магазин, где трудится его сын.

Вот и Ник появился в кадре. Молодой, розовощекий, сын выглядел стильно даже в униформе – магазинной футболке с логотипом. Иным модникам, с головы до ног упакованным в одежды от-кутюр, такой небрежный лоск даже не снился.

Челышев-младший тем временем прохаживался мимо стендов с продукцией: диски с фильмами, музыкой, играми. Покупателей не было. Но сын, казалось, их отсутствием не томился. Находился в гармонии с самом собой. Посматривал на телевизор над прилавком, который транслировал очередную новинку на ди-види. Арсений не сомневался: сынок это кино уже видел.

Николай был, как он сам себя называл, «киносаранчой»: в день обычно два-три фильма на дисках смотрел – на работе, а потом и дома (не надоедало ведь!). И притом еще каждый четверг выбирался на предпремьерный показ, на самый-самый первый сеанс новой ленты в столице. И бывало, вдобавок в субботу отправлялся в кине́ (именно так, с ударением на последнем слоге, говорили в его кругах.) Впрочем, выходной визит зависел от состояния финансов, расписания рабочих смен и вкусов очередной девушки.

В итоге все равно получалось, что Ник в год свыше тысячи лент отсматривал. Да ведь столько и Голливуд, взятый вместе со всеми российскими студиями, не снимает! Да, не снимает – однако помимо новинок имелись еще огромные залежи синематек. И теперь, когда любую киношку можно безнаказанно скачать из Интернета, – такие копи, рубины и изумруды, открылись, только руку протяни! Николенька всю киноклассику изучил, от Антониони до Эйзенштейна. Имел неплохое представление о румынском и чешском кинематографе, китайском и тайском, датском и исландском и даже иранском и афганском. Он говорил, что как всякий человек интересен – так и любой, пусть самый посредственный фильм по-своему хорош. В каждом есть или актеры, или сцены, или хотя бы пара кадров, достойных внимания и любви.

«Взять, к примеру, последний фильм, что Сталлоне снял, великий наш, хе, режиссер, – рассуждал, к примеру, Николенька. – «Неудержимые» называется. На первый взгляд – отстой из отстоев. На второй – тоже. Но и там есть любопытные моменты. Например, когда Шварценеггер рассыпается в комплиментах в адрес Сталлоне. А тот, в свою очередь, Шварца хвалит. А Брюс Уиллис им с насмешкой говорит: «Может, вы, ребята, удовлетворите друг друга орально?» Уиллис, Шварценеггер и Сталлоне в одном кадре – это сильно».

Тогда в ответ (заметив, что сын пребывает в благостном состоянии духа) Арсений шутливо обозвал его «киноманом». Тот взвился:

– Никакой я не киноман! Киноман – это, знаешь, папа, такой томный мальчик, в одной руке сигаретка, в другой – чашечка кофе: «Ах, помните эти кадры в «Ностальгии»? Как там Янковский идет со свечой на ветру, сколько в них поистине экзистенциальной тоски…»

Николай настолько похоже изобразил пижона, что Сеня расхохотался.

– Ну, значит, ты синефил? – со смехом спросил он тогда.

– Па, перестань ругаться, ты еще «синяком» меня обзови.

– А кто же ты?

– А я просто зритель. Я кино люблю, и все тут. И память у меня хорошая, спасибо вам, папочка с мамочкой, стишки меня в школе заставляли учить. Поэтому я все-все фильмы, что посмотрел, запоминаю: кто играл, кто снимал, какой сюжет.

– Быть не может!

– А вот может. Ты проверь.

– Н-ну… Хотя бы «Тутси». Или «Милашка» в нашем прокате.

Арсений очень хорошо помнил эту ленту. Они с Настеной смотрели ее весной восемьдесят пятого в кинотеатре «Первомайский» за три дня до того, как его взяли. Последнее его кино на воле.

– Э, папуль, – снисходительно ухмыльнулся Николай, – ты б еще про «Некоторые любят погорячее» спросил! Фильм «Тутси» снял Сидни Поллак в тысяча девятьсот, м-м, восемьдесят втором году, в главных ролях Дастин Хоффман и Джессика Ланг. Сюжет пересказать?

– Спасибо, я помню.

– Еще хочешь попробовать?

– Ну, держись. В жизни не отгадаешь.

Арсений задумался. Нахлынуло воспоминание: он в командировке, в далеком северном городке Коряжма. Зима, снега, Советский Союз. В клубе идет на единственном сеансе – единственный фильм. Сеня пошел убить время. И оказался – единственным зрителем. В самом буквальном смысле. Один-одинешенек.

Но сеанс не отменили. Назначено – смотрите. Контролерша оторвала корешок билета, а киномеханик доблестно прокрутил картину. Что-то из грузинской жизни. Какая-то высокохудожественная лента – Сеня почти уснул. Пустой зал очень тому способствовал. Черт! Как она бишь называлась? Название вдруг вспыхнуло в его голове – как, бывало, перед ответом профессору всплывал безнадежно, казалось, забытый античный бог.

– «Древо желания»! – Вот как она называлась.

– Пф-ф, – фыркнул сын, – это ж классика. Тенгиз Абуладзе. Фильм снят в семьдесят седьмом году прошлого века на студии «Грузия-фильм», панымаешь!

– Слушай, Ник, – искренне восхитился отец. – Ты такой умный! – И зачем-то, идиот, добавил присказку, популярную с ранних капиталистических времен: – Что ж ты не богатый?

И парень, с которым у них в тот момент только наладился довольно редкий в последнее время разговор по душам, немедленно ощетинился и брякнул:

– А ты?

Тогда Арсений проглотил обиду. Потому что сын, конечно, был прав. И потому, что отец сам, что называется, первый начал. Но у Николая имелась железная отмазка: ему всего-то двадцать пять. А отцу в его годы, конечно, смешно уже рассчитывать на карьеру Ротшильда.

Но следующий разговор с сыном по душам – а беседовали они обычно при стандартно-российском антураже: на кухне, за пивом – закончился ссорой.

Арсений опять принялся учить сына жизни. Ненавязчиво и тактично, как он сам считал. Но то, что нам порой кажется образцом дипломатичности, другие зачастую воспринимают как вероломное вторжение в их частную жизнь. Особенно когда оба собеседника подогреты спиртным.

– Удивляюсь я тебе, – мягко пенял папаня сыночку, и голос его звучал искренне, – ты умный, много знающий человек – и так мало используешь свой потенциал!

– А что я должен делать?

– Ну, я не знаю… Хотя бы универ закончить.

– А зачем?

Сеня тогда посмотрел на него и явственно увидел: тот и вправду не понимает зачем.

– Когда есть знания и корочка, возможностей больше открывается.

– Возможностей? Зачем, папа? – повторил молодой человек.

– Н-ну, я не знаю… – даже потерялся Арсений. – Вон, мне мама рассказала – тебе предложили стать управляющим магазином, а ты – сам! – взял и отказался.

– Ох, мамуля наша, язык у нее без костей! – воскликнул Ник. Мужской разговор потихоньку повышал градус. – Да, отказался. И что?

– Но почему?!

– А зачем мне это?! – в третий раз повторил сын. Он уже почти кричал.

– Как – зачем?! Ты продвигаешься наверх, и у тебя появляются новые возможности.

– За, – раздельно произнес Ник, – чем?!

– Ну ты заладил, прям как баран! Возможности – сделать карьеру, заработать больше денег, обрести власть!..

– Извини, папа. – Николенька понизил голос, но сказал обидное: – То-то я смотрю, как много у тебя, с твоим верхним образованием, и денег, и власти. И карьеру ты сделал умопомрачительную.

Сеня от обиды аж зубами скрипнул. Прикусил язык, чтоб не вырвалось гневное. Нет-нет-нет! Они ведь с сыном разговаривают как равные. Как взрослые, настоящие мужики, за пивком.

– Ну ты ведь знаешь мои обстоятельства, – миролюбиво махнул рукой Арсений. – Тюрьма, а потом эта перестройка в стране, два раза я поднимался – да вот снова наступил временный спад.

– Да потому, па, что ты всю жизнь свою гонишься за чем-то и, извини, не догоняешь. Во всех смыслах – не догоняешь! Не думай, что ты один такой проницательный! – Алкоголь и на сына подействовал. Иначе не стал бы он высказывать отцу откровенно то, что о нем думает. – Я же, папуля, вижу тебе насквозь. Ты всю жизнь свою на потом откладываешь. Ну ладно, лагерь. Там сам Бог велел считать дни до освобождения и мечтать, какая у тебя после того, как выйдешь из-за колючки, счастливая жизнь будет. Но ты ведь все время не живешь, а ждешь. Вот, мол, достигну чего-то – тогда заживу. Сначала ты мечтал разбогатеть через свой кооператив акулий. И ждал – набьешь карманы, вокруг запляшут лес и горы. Да, разбогател. На короткое время. Но вокруг никакой лес и никакие горы не заплясали. Потом ты разорился. Остался у разбитого корыта. Теперь ты на свой труд гениальный все поставил. Мол, закончишь его, опубликуют, прославишься – и начнется у тебя совсем другая жизнь. Счастливая, будешь как сыр в масле! Тусовки, конгрессы, телевидение, успех!..

– Да откуда ты взял все это?! – в сердцах воскликнул Арсений.

– Думаешь, ты весь такой загадочный, как человек-невидимка и темный рыцарь в одном флаконе?.. Жизнь – она, папочка, начинается не завтра. Она происходит здесь и сейчас. Не надо ее на потом откладывать. Я живу сегодня. И наслаждаюсь этим. И делаю то, что мне нравится, а не для того, чтобы когда-нибудь, в неопределенном будущем, прославиться или разбогатеть! И я не хочу ради неопределенного завтра делать то, что мне НЕ НРАВИТСЯ!

Последние слова парень почти выкрикнул.

Отповедь сына крепко задела Арсения за живое. Не будь они оба подогреты спиртным, он бы, верно, нашел в себе силы понять, что в словах Николая много правоты. И еще неизвестно, чей подход к жизни, его или сына, правильней. Да и вообще, можно ли его отыскать, этот правильный подход? И стоит ли о нем спорить?

Но алкоголь размывает оттенки и убивает полутона. Жизнь становится резкой и беспощадной, как лезвие. И когда сын закончил свой монолог, Арсений уже не чувствовал ничего, кроме гнева. Ярость заполняла его. И он закричал, не подбирая слов:

– Тебе легко говорить – жить здесь и сейчас! Чего тебе заботиться о завтрашнем дне?! Ты все свои двадцать пять лет – на всем готовом!

Тут и молодой человек вспылил.

– А ты?.. Можно подумать – ты?.. – Ник осекся.

– Я? Я – что?

Сеня вскочил, весь красный, навис над сыном.

– Да ты, – презрительно воскликнул тот, – ты уж пару лет на шее у матери, считай, сидишь!

И Сеня не сдержался. Хлопнул парня по лбу. Не ударил наотмашь. Не замахнулся. Сжал зубы от негодования – и просто обозначил удар.

Парень весь сжался в комок. Испугался.

Арсений и продолжал кипеть от злости, и жалел сына – но не придумал ничего лучше, чем выскочить в коридор, нацепить башмаки, хлопнуть дверью, выбежать вон.

Назавтра он позвонил Николаю. Покаянно, от всего сердца извинился. Голос сына звучал холодно и принужденно:

– Да, папа. Конечно, папа. Да, все нормально. Ты меня тоже прости.

Инцидент вроде был исчерпан, однако осадок остался. Николай сам Арсению не звонил. А когда тот снова, дня через три, набрал номер сына – теплоты в его голосе не прибавилось.

– Все в порядке. Просто очень много работы. Нет, идти никуда не хочу, некогда.

И опять на несколько дней разлилось тягостное молчание, ни привета ни ответа.

Вот и пришлось Арсению, чтобы увидеть его, ехать к сыну на работу.

Махнув водочки и вкушая бизнес-ланч, он загадал: будет Ник в добром расположении духа, тогда он наберется смелости и подойдет к нему. А если нет – просто посмотрит и появится в другой раз.

Выглядел парень довольным жизнью и судьбой. Красивый, статный, чернобровый. Отец видел, как подошла к нему женщина – возраста, наверное, Насти. Стала о чем-то спрашивать. Коленька принялся вежливо и заинтересованно объяснять. Его лицо оживилось умом и обаянием. Арсений заметил, как смотрела на сына дама: этакая смесь материнской любви и тщательно маскируемой похоти. Ник протянул ей диск. Женщина поблагодарила, даже погладила парня по руке и отошла. Арсений ощутил мгновенный укол зависти и ревности. Им, молодым, теперь принадлежат мир и женщины.

Тут он заметил, что, кажется, не одного его интересует витрина магазина «Диск-Курс». Что за притча?

По улице, по тротуару, прогуливалась девушка лет двадцати. В руках она держала помимо сумочки еще и небольшой букетик, завернутый в красивую бумагу: коротенькие тюльпаны, хризантемы, ромашки. Такие мини-пучки любят составлять в цветочных лавках из обломавшихся растений.

Вот девчонка не спеша прошла вдоль витрины, пару раз исподволь глянув внутрь. Перешла на противоположную сторону улицы. Продефилировала под окном кафе, где сидел Арсений. Снова перебежала улочку перед медленно ползущим в пробке «мерсом». Опять минула «Диск-Курс».

Странная история! Как говорится, если у тебя паранойя – это не значит, что за тобой не следят. Девочка явно кого-то высматривала. А может, поджидала.

Одета юница оказалась невзрачно. Бывает, одежки у человека недорогие – но он умеет их носить щегольски (как в молодости умел Арсений, и эту способность унаследовал от него сын). Случается, наоборот, нацепит на себя гражданин целое состояние – а вещи дизайнерские сидят на нем хуже, чем на корове седло. С девчонкой было по-другому: настолько вся одежда невыразительная, что не поймешь, дорогая она, дешевая? Стандартный прикид: куртка, брюки, сумочка. Лицо тоже не особо примечательное – однако было в нем нечто, отчего казалось оно знакомым, уже где-то виденным. Может, и вправду он когда-то встречал сына с этой девушкой? Но во-первых, своих избранниц тот не афишировал. Двух-трех Арсению довелось повидать – но девушка была явно не из их числа, он бы запомнил.

А незнакомка тем временем совершила еще один круг – на этот раз прямо под окнами «Диск-Курса», не переходя на противоположную сторону. А потом, будто набравшись смелости, вошла в магазин. И прямиком направилась к сыну.

Тот явно видел ее впервые. На лице Николеньки отпечаталось радушно-вежливое выражение из разряда «Чем я могу вам помочь?». Девушка с натянутой улыбкой произнесла пару фраз. Букет она прятала за спиной. На лице сына отпечаталось удивление. Потом его сменила растерянность. Он переспросил. Девушка ответила – и протянула ему букет. (Забавно было наблюдать за собственным сыном со стороны, когда он и предположить не мог, что за ним следят.) Лицо Ника вспыхнуло румянцем, он что-то ответил, через силу улыбаясь. А девушка развернулась и бросилась к выходу из магазина. Сын застыл у полок с дисками, очевидно ошеломленный. Девушка выскочила из «Диск-Курса» и довольно быстро двинулась прочь.

И тут Арсений совершил то, чего сам от себя никак не ожидал. Какая-то сила выдернула его из-за столика. Он вскочил, выхватил из портмоне пятисотенную купюру, сунул ее проходившему мимо официанту, бросил на ходу: «Сдачи не надо!» И выбежал из кафе, скатился по ступенькам.

Народу на улице, слава Богу, оказалось немного, и Арсений увидел в половине квартала от себя спину девушки. Она быстро удалялась. Он бросился следом. «Зачем?! – вертелось у него в голове. – Что я делаю?!» Однако какая-то неведомая сила – может, ангел, а скорее бес – гнала его за незнакомкой. Пришлось даже пробежаться немного.

Но потом, хвала Создателю, запал у девушки стал иссякать. Шаги ее замедлились. А вскоре в небольшом скверике, где росло три с половиной хилых дерева и стояло четыре скамейки, юная незнакомка остановилась вовсе. По счастью, одна из лавочек освободилась, и девушка подошла к ней. Повернулась лицом к скамье, спиной к прохожим, поставила сумочку, достала зеркальце и стала прихорашиваться.

Арсений тоже сбавил ход, медленно прошел мимо.

А потом вдруг развернулся и, преодолев смущение, подошел к девчонке.

– Извините, вы… – начал он.

– Чего тебе надо, папаша?! – с ходу и весьма нелюбезно отвечала девица, искоса бросив на него взгляд. Казалось, она ощутила приближение Арсения кончиками ушей – своих прелестных красненьких ушек. Он и все лицо ее рассмотрел – в профиль.

Вблизи девушка выглядела настоящим ангелом. Чистые, прозрачные глаза, тонкие черты лица, пухлые губы. И фигурка, насколько можно судить за довольно-таки бесформенным прикидом, едва ли не идеальная.

Девушка просто не умеет себя подать, подумал Арсений, как следует одеться, причесаться, накраситься. Нет, видно, у нее денег, да и вкус не развит. Но в то же время, если девица возьмется за себя… Если вдруг достанет у нее средств и силы воли… Тогда она может наверняка стать настоящей звездой, красавицей.

В ее лице чудился по меньшей мере характер. И оставалась загадка: сыну она явно не знакома. С какой стати тогда она дарит ему цветы?

Арсений и спросил впрямую:

– Извините, но я видел, как вы подарили букет тому парню в магазине.

– И что?

– Могу я узнать почему?

– Папаша, иди в ж…у! – кратко ответствовала дама.

Нет бы ему угомониться, но неразгаданная интрига язвила Арсения, и он быстро сказал:

– Поверьте, у меня нет дурных намерений. И я не из тех, кто пристает к девушкам на улице. Особенно к тем, кто вдвое моложе меня.

Девчонка внимательно оглядела «приставалу». На ее лице был написан нескрываемый скепсис.

– Просто я увидел, как вы подошли к тому парню в магазине, Николаю Челышеву, – невзирая ни на что, продолжал Арсений. Глаза девушки выразили гнев, насмешку и удивление. – Увидел совершенно случайно! К их магазину я не имею никакого отношения. Вы спросите меня: кто я такой и откуда знаю парня? Не буду скрывать: я его отец. И зовут меня – Арсений. Арсений Челышев. Хотите, паспорт покажу?

Девушка удивилась, хмыкнула, а потом вдруг сказала:

– Хочу.

– Пожалуйста. – Он залез во внутренний карман куртки, достал документ, открыл его и продемонстрировал девчонке страничку с фотографией.

– Хм, – усмехнулась она. – И правда. Ну мне везет! Вы что же, целомудрие сыночка блюдете?

– Да боже упаси, какое целомудрие!

– А чего тогда от меня надо?

– Не знаю. Просто я заинтригован. Захотелось узнать, чем мой Коля заслужил цветы.

– Любовь у нас с ним неземная, – хмыкнула девчонка.

– Да бросьте! Я ж видел: вы с ним не знакомы.

– А вы, папаня, наблюдательный.

– Понимаете, – начал объяснять Челышев зачем-то (не иначе подействовала выпитая с утра пара рюмок), – у меня сейчас сложный период отношений с сыном. Мы поссорились. И даже не разговариваем. И если честно, я просто стараюсь понять его.

– Ах у вас сложный период… – скривилась деваха. – Не боитесь, что может стать еще сложнее?

Он никак не мог понять ее – словно она была инопланетянкой. Впрочем, лезть к ней в душу Арсений не собирался.

– Ладно, забудьте, – махнул он рукой. – Я ничего не видел, ничего не знаю. Пойду своей дорогой. А о вас как-нибудь спрошу у сына. Мы с ним помиримся, рано или поздно. – И он повернулся, чтобы отойти.

– Постойте, – раздался голос ему в спину. – У вас есть сигаретка? Вообще-то я не курю, – начала оправдываться девчонка, – но раз уж такое дело…

Арсений вытащил из кармана пачку, протянул. Галантно щелкнул зажигалкой.

– А вы забавный, – молвила девица, вздохнула и почти упала, без сил, на скамью.

Арсений тоже достал сигарету и присел рядом.

* * *

В то же самое время к Челышеву-младшему, ошарашенно стоящему посреди магазина с букетом в руках, подошел его коллега, нынешний управляющий магазином «Диск-Курс» по имени Антон. После того как Ник отказался занять этот пост, должность предложили ему. Однако Антон не забыл и, кажется, не мог простить, что Николаю отдавали предпочтение.

– Что за дела, Ник? Что за овца? С какой стати тебя букетом одаряет?

– А-а, – скривился Челышев-младший, – забудь. Забей.

– Хм, нормально, да? Моему сотруднику деффчонка цветы в рабочее время дарит, а я, значит, забей? Может, вы тут какую аферу замутили – а, Бонни и Клайд? Может, большое ограбление готовите? – продолжал насмешничать Антон.

– Отстань, сказал тебе.

– Как – отстань? Ты ж при исполнении все-таки.

Все лицо у Николая горело. Вот так дела. Она сказала: «Спасибо, что помог моей сестре». «Кому я помог? Той девчонке ограбленной, которая из моей квартиры звонила? Подумаешь, дело большое».

– При каком таком «исполнении»? – буркнул в сторону ровесника-директора Ник.

– Согласно контракту, сотрудник «Диск-Курса» на работе должен работать, а не заниматься личными делами.

– Ах, извините, что я нарушил сияющий имидж сети «Диск-Курс».

Переговорить Челышева нынешний управляющий не мог. Тот был умней, начитанней, остроумней. Поэтому Антон только буркнул: «Хватит тебе зубоскалить. Займись делом!» – и отошел.

* * *

В то же самое время Арсений сидел на лавочке рядом с девушкой, покуривал. Спросил:

– Тебя как зовут?

– А вам не все равно?

– Надо ж к тебе как-то обращаться.

– Алена.

– Значит, Лена?

– Нет, Алена.

– Выпить хочешь?

– Нормальная у вас дорожка, – усмехнулась девушка. – Сначала сигарета, потом выпивка. А что предложите дальше? Косячок? Или сразу в койку потащите – а, дядя Арсений?

– Да какой я тебе дядя! Племянница нашлась! Ты еще дедушкой меня назови.

Арсений достал из внутреннего кармана фляжку, хлебнул. Сегодня он объявил себе выходной, а в такой день грех было не выпить. С алкоголем он наконец-то забывал о работе, и накатывало блаженное расслабление.

– Что у вас там?

– Виски.

– Давай, Сеня, под дичь. – Девушка проявила знакомство с классикой. Если не начитанность, то хотя бы насмотренность. Арсений улыбнулся, показав, что оценил цитату, и протянул флягу.

Девчонка взяла и сделала пару глотков. Оценила в свою очередь:

– О, вкусно. Да, кстати, о дичи. Есть что-то хочется.

– Пойдем, угощу тебя.

– Эй, дядя Арсений, я не к тому. Я просто сказала.

– А я просто предложил.

– Не надо мне одолжений. Потом еще заставишь свою тарелку борща отрабатывать.

– А ты не веришь в нормальные побуждения? И нормальных мужчин?

– Мне такие что-то не встречались.

– Не повезло тебе. А Николай – он что, не нормальный?

– А я его не знаю.

– Почему ж ты ему букеты даришь?

– По кочану. А вообще – это тайна.

– Вот и раскроешь мне ее.

* * *

В ресторанчике девчонка не слишком терялась. Чувствовалось – ей не впервой.

«Да они сейчас все, – подумал Арсений о подростках, – рестораны чуть не с пеленок начинают посещать. Не то что я: первый раз в заведении побывал, после того как экзамены за восьмой класс сдал. В южнороссийском ресторане «Бригантина» при одноименной гостинице. Дед с бабулей тогда меня повели. Воспоминаний потом было! Разговоров!.. А во второй раз в ресторацию я уже с Настей отправился, в столице, – в бар гостиницы «Москва».

Алена по-хозяйски взяла меню, стала листать. Только отсутствия маникюра смущалась, пальчики прятала – то в рукавах, то под столом. Заведение Арсений нарочно выбрал недорогое, без скатертей и пафоса. Чтобы самому не заморачиваться, да и чтоб девчонка расслабилась.

– Ты что-нибудь выпьешь? – спросил он.

– Да. «Маргариту». Можно?

– А тебе восемнадцать есть?

– Паспорт показать?

– Покажи, – совсем как она недавно, потребовал он.

– Ой, а я его дома забыла.

– Как же ты без документа по Москве ходишь?

– А, – махнула рукой девица, – ко мне менты не докапываются. Не похожа я на лицо кавказской национальности.

Арсений заказал себе коньяку и кофе. Алена – «Маргариту» и салат.

– Не наешься, – заботливо сказал Арсений.

– Я вообще ем мало, – отмахнулась девчонка. – Фигуру берегу.

Сене приятно было сидеть с ней за одним столиком. И не потому, что он чувствовал себя щедрым папиком, покровителем малолетки. Разве что совсем немного, чу-уть-чу-уть. Он ведь всегда мечтал о дочке, а Настя беременеть во второй раз отказывалась. А раз у него не получается контакт с сыном – можно хоть за счет постороннего ребенка удовлетворить отцовский инстинкт. К тому же от девушки исходила особенная, свойственная только молодым энергетика, и Арсений подзаряжался от нее.

Принесли еду и выпивку. Алена сделала добрый глоток «Маргариты» и, извинившись, вышла в туалет.

Арсений задумчиво попивал коньяк. Когда он отдыхал, ему было решительно все равно, что пить. Пусть коньяк ложился на виски, а виски на водку – голова потом никогда не болела. Наоборот, наутро после выпивки было легкое, эйфорическое, бездумное состояние. Похмелье Челышев любил едва ли не больше самого опьянения. Вот если и назавтра пьянку продолжишь – то третий день оказывался совсем плох. Дрожали руки, и мучила совесть, и разум осознавал, что пора выходить из запоя – а телу и чувствам хотелось продолжать. «Но что думать о плохом, – оборвал он сам себя, – я завтра вовремя остановлюсь».

Если бы Арсений вдруг последовал за девушкой в туалетную комнату, он, надо думать, очень бы удивился и наверняка насторожился, услышав разговор Алены. Она из кабинки шептала в трубку мобилы:

– Да, я все сделала. И знаете, что еще? Я с папашей его познакомилась. Где? Он неподалеку был и эту сцену с дарением цветов видел. А Челышев не знал, что папаня его видит. И теперь папашка меня пытает: почему я Коленьке цветуечки поднесла… Откуда знаю его? А он мне паспорт показал. Да, зовут Арсений. Да, фамилия Челышев. Ща в кафе меня повел, «Маргариту» заказал. Че мне с ним делать?..

Потом в трубке стали выдавать какие-то инструкции, и девчонка только согласительно мычала и кивала. Потом спросила: «А сколько вы мне заплатите?» Видно, ответ ее удовлетворил, она солидно сказала: «Годится».

* * *

Тем временем в своем магазине Челышев-младший все размышлял о цветах, подаренных девчонкой. Покупателей было мало, он ходил вдоль полок с сиди, дивиди и играми, и думал. Чтобы отвлечься, попытался вспомнить, в каком кино видел подобную ситуацию: незнакомая девчонка вдруг дарит цветы незнакомому парню, – не вспомнил и еще сильнее раздосадовался.

«Что за овца такая странная?! – все думал он. – Почему, за что? Она, правда, брякнула: «Спасибо за сестру». Неужели за ту самую, для которой я сумку выручал, да так и не выручил?»

Загадка, черт возьми. Две загадки: что первая девчонка, что вторая.

Он еще раз посмотрел на букет. И – разглядел: среди стеблей тюльпанов белела бумажонка. Он вытащил ее, развернул. Там не было ни слова, только десять цифр – телефонный номер.

* * *

Алена вернулась за стол к Арсению явно обрадованная и даже вдохновленная. Она причесалась и слегка глаза и губы подкрасила. Арсений удивился переменам в ее облике и поведении. Он даже поискал тому объяснение – однако ничего не придумал, за исключением: «Может, тест на беременность у нее нужное число полосочек показал». Он не знал, какое конкретно количество полосок нужно, в эпоху их с Настей юности не было еще никаких тестов. Однако Челышев-старший не мог и предположить, что перемены в поведении девушки имеют непосредственное отношение к его персоне.

Алена принялась уписывать салат. У нее зазвонил телефон. Она глянула на определитель и досадливо выключила звук.

Арсений напомнил ей об обещании поведать, наконец, почему она одарила цветами его сына, – она в первый момент ответить не могла, так рот был набит. Потом отмахнулась:

– Да просто все, как шлагбаум. Даже рассказывать неинтересно.

– А мне слушать интересно.

– Короче, ваш сыночек чем-то помог моей подруге. Чем – не спрашивайте, я сама не знаю. А она у меня девушка скромная. Вот и попросила: найди его, поблагодари. Я и купила ему цветуечков. Не бутылку же ему дарить. Это вранье, что мужики цветы не любят, ведь правда же? Все любят, когда им цветы дарят.

– Не знаю, мне не дарили.

– Что ж так плохо-то?

– Хотя – нет! Вру! Дарили! Например, на премьерах. Жена еще дарила на сорока… то есть на юбилей.

– А вы женаты? – заинтересовалась девушка.

– Нет. Ну, то есть официально – да, но мы с женой, матерью Николая, временно живем раздельно.

– А потом?

– Потом – что?

– Вы разведетесь? – две Алениных кисти разлетелись в обе стороны. – Или, наоборот, сойдетесь? – и она с озорным выражением постучала кулачками друг о друга.

– Откуда ж мне знать! Вместе нам тесно. А врозь вроде скучно.

– А вы чем по жизни занимаетесь? – спросила девчонка.

– Я пишу.

– Пишете – что?

– Разное. Сказки, например.

– Ска-а-азки? – девушка округлила глаза. – Аб-бажаю сказки.

– Например, «Три змея».

– Да?! Прикольно. Я мультик смотрела. Так это вы сочинили?

– Ага.

– А-а-а, так вы тот самый Челышев? То-то, я смотрю, мне ваша фамилия знакома!

Да, «Три змея», история, написанная пятнадцать лет назад для маленького тогда Николеньки, стала хитом. Сказку о трех воздушных змеях, одной девочке и двух мальчиках с тех пор напечатали более чем в миллионе экземпляров. И перевели на девять языков. А в прошлом году еще и экранизировали. Мультик, в котором не было ни одного слова, только посвисты разной тональности да музыка; мультик, сделанный на коленке за пригоршню долларов, был очень популярен в России. Его даже в Америку продали.

Ничего вроде особенного: трех воздушных змеев уносит ураган. И вот они, объединившись и подружившись со старым «кукурузником», ищут свой дом и хозяев. Они спасаются от хищных птиц, сражаются с боевыми самолетами… Однако были в книге (и, что удивительно, сохранились в фильме) остроумие и щемящие ноты. И зрители легко переходили от хохота к слезам, и наоборот.

Какие он может рассказать девчонке истории из киношного закулисья, чтобы ей было интересно? Мультик его никто не озвучивал, поэтому ни с Машковым, ни с Хабенским он чай не пил. Вспомнил:

– Ездили мы с фильмом на фестиваль в Ванкувер. Болтали с Клинтом Иствудом на приеме. Ему фильм очень понравился.

– Иствуд. А кто это?

– Вообще-то актер голливудский. А ты кого из актеров знаешь-то?

– Шайа ла Беф ничего. И Джеймс Франко.

– Ну, про них тебе с моим сыном надо разговаривать. Хотя с ним, наверно, лучше про Киру Найтли… А Ричарда Гира ты, к примеру, знаешь?

– Его – знаю.

– И с ним я болтал на приеме. Наше кино на «Оскара», может, выдвинут.

– Прикольно.

– А ты чем по жизни занимаешься?

«Никто так не интересен человеку, как он сам. Задавай вопросы о нем любимом – пусть рассказывает. Мало того, что все про него прознаешь, – еще и прослывешь прекрасным собеседником». Так Арсения наставлял когда-то его учитель в журналистике Ковалев, и Челышев всегда – даже в частной жизни, когда хотел кому-то понравиться, – следовал его заветам.

– А, ничего особенного, – махнула рукой девчонка. – Я учусь.

– Где?

– Да какая разница! – досадливо бросила Алена. – Слушайте, Арсений: может, вы в кино меня пристроите?

– В кино-о-о-о… – протянул он.

– Что, не получится? Не уважают вас?

– Не в том дело. Знаешь, в архиве «Мосфильма» одна любопытная бумаженция хранится. Записка в дирекцию от режиссера: «Прошу предоставить диван для проб актрисы»…

– Ваш намек поняла, – сосредоточенно кивнула девчонка. – Нет, я, пожалуй, пойду.

– Подожди, я провожу тебя.

– Куда?

– До дома. Если хочешь, на такси.

– Нет уж. Я лучше сама. На метро. Сейчас полпятого, самые пробки начинаются.

– А ты в каких краях живешь?

– Я на «Измайловской». А вы?

– А я здесь, в центре.

И тут Арсений очень ясно представил, что будет, когда Аленка уйдет. Для начала ему станет чрезвычайно скучно без ее молодой, веселой болтовни, без хорошенького личика. Как следствие одиночества, он начнет звонить друзьям (может, даже кое-каким подружкам). Так однажды, двадцать лет назад, он позвонил Милене. Или, он уж забыл, в тот раз она позвонила ему? Не важно, но они встретились и провели вместе едва ли не неделю. То как раз был первый кризис его отношений с Настей. Сейчас наступил второй.

Но сегодня вряд ли кто-то на зов Сени откликнется. Кто может себе позволить спонтанно, в будни, броситься в разгул? Все изменилось. Все заняты, все работают. А даже если кто и вырвется (скорее, наверное, кто-то из мужчин), что тогда ждет его? Наверняка одно нытье. Или хвастовство. Или, что вернее, и то, и другое.

Но главное, это будет с кем-то другим, а не с ней, Аленой. Нельзя не согласиться: молодая девчонка явно лучше старого мужика.

И тогда Арсений накрыл ее руку ладонью и попросил:

– Не уходи. Посиди со мной еще.

– Нет, мне пора.

– Я прошу тебя. – Ее ладонь из своей Арсений не выпускал. Ему показалось, что в тот момент между ними проскочила какая-то искра, и она сказала:

– Ну, раз просите.

Он заказал для нее еще одну «Маргариту» и пятьдесят граммов коньяку для себя.

Что-то неуловимо поменялось на площадке. Нечто стало витать вокруг столика. Теперь их встреча больше походила на свидание, а не на родительское собрание. Арсений почему-то вспомнил, как давным-давно соблазнял в «Славянском базаре» Милену. Ему и сейчас хотелось дурачиться, рассказывать, покорять. И Арсению было о чем поведать крошке, годящейся ему в дочери.

Биография у него богатая. Ложное обвинение в убийстве. Тюрьма. Потом самоличное расследование и поиск убийцы. В восемьдесят девятом он возглавил один из первых медицинских кооперативов. Исцелял людей от рака. Был знаком с Ельциным. Во время путча делал репортажи из Белого дома. Работал в команде первого президента. Проталкивал его на вершины власти в девяносто шестом. Но то все было, когда Алена еще не родилась или ходила в детский садик.

– У меня еще одна идея появилась, – вдруг изрекла Алена.

– И?..

– Нет, не сейчас. Я, пожалуй, поеду.

– Ну, как хочешь. Официант, счет! Проводить тебя?

– Нет, я сама. Дайте мне, что ли, визитку свою.

– Изволь. – Он достал из бумажника карточку.

– Челышев Арсений, – с выражением прочитала Алена. – Журналист, сценарист. Прикольно. Может, позвоню как-нибудь.

 

Глава 2

Настя

Когда-то она была влюблена в него. Сеня был для нее светом, жизнью – всем. Ради него Настя ушла от мужа, Эжена. И ни секунды не колебалась перед тем, как уйти. Она сбежала от успешного дипломата Евгения Сологуба в конце восьмидесятых, презрев все: благополучную жизнь и еще более многообещающее будущее. Отринула материальное: сытость, возможную заграницу, а также немалый вес, что имел мидовец в обществе. Она даже закрыла глаза на тюремное прошлое Арсения и его напрочь испорченную биографию.

Правда, и Эжен тогда, казалось, сделал все, чтобы оттолкнуть ее от себя. Изменял ей. Однажды даже поднял на нее руку – да еще прилюдно, прямо на улице. Словно специально совершал поступки один гаже другого – для того чтобы она сама выгнала его.

Но в конце концов он сбежал первым. И тем отпустил ее. Однако вариант собственного ухода Эжен выбрал самый для нее болезненный. Самый мучительный. Он словно нарочно (а может, и впрямь нарочно!) подыскал на роль ее преемницы женщину, которая причинила максимальное горе Насте. Да, своего первого мужа, Женю Сологуба, Настя запомнила таким: хитрым, коварным, злым, жестоким. Настоящим садистом в душе. Впрочем, пожалуй, не только в душе.

То ли дело Сенечка! Светлый, открытый, добрый, простосердечный. Испытания, выпавшие на его долю, тогда его не сломили. Наоборот, сделали даже более чутким, ласковым, заботливым. В начале их новой, второй попытки – на рубеже девяностых – Настя не сомневалась: Арсений – именно тот, кто ей нужен. Сам Бог велел им соединиться. Они должны быть вместе, и они вдвоем вынесут все, что им уготовила судьба. Они уже в ранней молодости прошли серьезные испытания. Вытерпели многое. И выдержат все, что им еще предстоит. И разделят на двоих любовь и жизнь.

Поначалу все именно так и было. Да что там поначалу! Они прожили, несмотря на все шероховатости, в любви и согласии довольно долго. И вырастили Николеньку.

Наверное, непонимание возникло, когда сын вырос. Так думала Настя. Когда он сформировался – тогда-то у Арсения и начались, как Настя называла, завихрения. Впрочем, довольно скоро выяснилось, что «завихрения» – это, пожалуй, слишком мягкое словцо для поведения мужа. Сперва Настя терпела и старалась поддерживать мужа. Потом боролась за то, чтобы изменить его. И наконец устала, махнула рукой, отошла в сторону. Раз уж она так раздражает его, мешает ему – может, без нее ему станет лучше? Может, когда он окажется в одиночестве, поймет, какую она роль играла в его жизни? И найдет в себе силы перемениться?

Ведь Арсений сильный. Он всей своей судьбой это доказал. Почему бы снова не проявить хваленую волю?

Они разъехались – но официально пока не разошлись. Настя надеялась на возможные перемены в образе жизни Арсения. Но все шло по-прежнему: он не устраивался на работу и в тишине мансарды на Патриарших продолжал работу над своим, как говорил, трудом. И веры в то, что муж преобразится, становилось все меньше.

И жалко его было! Особенно когда они пребывали в относительной дали друг от друга и Сеня не маячил постоянно перед глазами. (Когда оказывался рядом, жалость мельчала, истончалась: в конце концов, он сам выбрал свою судьбу.) Настя хотела сделать что-то для него, помочь – но муж высокомерно отметал ее попытки. Что бы она ни делала: пыталась пристроить его на работу, приткнуть в журнал или в издательство Сенькину рукопись, – все им отвергалось с гневом и высокомерием. Все – кроме денежного вспомоществования. Его устраивала та малая сумма, что Анастасия отстегивала ему от сдаваемой квартиры. Плюс небольшие и нерегулярные гонорары. Деньги, подобным образом получаемые, видимо, вязались в голове Челышева с образом (который он сам себе придумал): нищий, покуда непризнанный художник, работающий над трудом всей своей жизни в квартирке под самой крышей на Патриарших.

Ох, Сеня, Сеня! Сердце все равно болит за него. Что ж он оказался таким неприкаянным? А ведь огромные надежды подавал! И зарабатывал – дай бог каждому. И был (что главное) в ладу с самим собой и окружающими. Любил себя, любил ее и Николеньку.

Если б она не верила, что муж опять способен перемениться и измениться, разительно, Настя, пожалуй, рассталась бы с ним навсегда. Но она верила. Верила – несмотря ни на что.

О муже Настя думала, когда ехала на своем джипе «Лексус» из центра Москвы в сторону области. Утренний час пик закончился, вечерний еще не начался, а обеденные машинные перемещения из офисов на бизнес-ланчи и обратно оказались не фатальными. Капитонова выехала с Патриков на Садовое кольцо, слегка потолкалась на Маяковке и Брестской. Зато после «Белорусской» Ленинградское шоссе понеслось. Насте всегда доставляло удовольствие ездить против потока: все тянутся к центру, а она несется к окраине. Впрочем, похоже, она против общего потока не только передвигаться любит, но и жить. Девочка с Большой Бронной, из цековской, суперобеспеченной советской семьи, бросила мажора и умницу Эжена Сологуба с блестящей карьерой, выскочила замуж за Арсения – без роду без племени провинциала из портового городишки. И кто теперь, по прошествии двадцати с лишним лет, был прав? Она ли, пошедшая наперекор всему и связавшая себя с Сенькой? Или ее мать Ирина Егоровна, которая устраивала брак дочери с великолепным Эженом?

Нет, бр-р, Настя нажилась с Сологубом. Ей хватило. Было бы ужасно весь свой век прокуковать с ним. С Арсением хоть минуты и часы счастья были… Да что там часы! Дни, недели, месяцы. Нет – годы! Да, у них были годы любви! «Вот именно – были», – с горечью поправила она себя. Любовь – уже в прошлом.

Капитонова ехала на объект. Так уж получилось, что она, вопреки настоящему призванию женщины – растить и воспитывать детей, – всю жизнь работала. Сначала в издательстве. А теперь, совершенно неожиданно для себя, нашла призвание в строительстве и ремонте загородных домов.

Начинала Настя свою (как писали раньше в биографиях) трудовую деятельность еще при социализме. И потому хорошо усвоила главное отличие нынешних времен от советских. Кстати, эту разницу – основной закон капитализма! – все никак не хотел (или не мог) понять (или принять) ее супруг. Раньше, в советские времена, главным было: делать. Не важно что. Теперь – время продавать. Продавать все на свете. В том числе и себя. Свою рабочую силу. Если ты занят день-деньской, крутишься как белка в колесе, а получаешь гроши – кто в том виноват? Только ты сам. Не умеешь подать себя. И – продать. Или делаешь то, что людям не нужно.

Так и Сенька со своим трактатом. Ему-то писать интересно. Он от своей книги кайф получает. Но не задумывается: а кто его труд потом купит? Кто за него заплатит? Кому теперь интересны воспоминания школьника советских времен, перемежающиеся назидательными размышлениями? Ну, может, издаст их какой-нибудь чудак тиражом одна тысяча экземпляров. Ну заплатят Сене гонорар тыщ пять рублей (в лучшем случае). И это за плод десятилетнего труда? Ночных бдений корректур?

Сама Настя творение Арсения не читала. Она не просила – а он, гордый, не навязывался. Оба, художник и жена его, словно соревновались в высокомерии.

Сподобился прочесть почти готовую рукопись Николенька. Сенька сыну очень доверял. И к его мнению прислушивался. Потому однажды, пребывая в добродушном состоянии, Арсений торжественно вручил ему флешку.

Тот прочел и вскорости поделился втайне от отца своим резюме с матерью: написано интересно, необычно, свежо – однако коммерческим успехом пользоваться никогда не будет. В нашей стране, во всяком случае. А кроме как в России – больше оно, творение папаши, вряд ли кому понадобится. Сын подтвердил самые худшие опасения Капитоновой: труду Сени уготована участь некоммерческого издания: скромный тираж, крохотный гонорар. Возможен, в лучшем случае, успех у критики. И как венец – литературная премия.

«Лучше б он, – в который раз досадливо подумала Анастасия про мужа, – о своем тюремном опыте написал, зубодробительный детектив какой, было бы больше толку. Вон, пижон Валерка с журфака лупит и лупит по клавиатуре, печатает сентиментальные романчики (под женским псевдонимом!) один за другим. Далеко не бог весть что, даже Барбара Картленд лучше, а все равно пипл, что называется, хавает. Но ведь наш Арсений го-о-ордый! Он на потребу толпы работать не станет. Вот и сидит без штанов…»

– Эй, ты, пацан! Ну-ка дал мне быстро закурить!

– Я не курю.

– Ах не куришь! А че тогда в нашем районе делаешь?

– С тренировки иду.

– С тренировки, да? Ты че – каратист, боксер или кто?

– Нет, я в футбол играю.

– За кого?

– Ни за кого. Просто за команду города.

– Ты это, по ушам тут нам не езди. Повторяю вопрос: за кого болеешь?

Чувствуя, что дело плохо, Андрей выбрал команду с самым большим, по его расчету, количеством болельщиков.

– За «Спартак».

– Ах ты мясник! Любишь мясо, да?

Первый удар последовал неожиданно – в живот. Дыхание перехватило, Андрей согнулся – и тогда его ударили по голове сверху. Он упал.

В любом случае шансов у него было немного: что он мог сделать, в одиночку против троих?

* * *

Незаметно для себя, за раздумьями, Настя добралась до подмосковного стародачного поселка. Она любила приезжать на объект раньше хозяина хотя бы на полчаса. Глаз у Капитоновой был наметан, и беглого осмотра порой хватало, чтобы увидеть, что сделано хорошо (такое все-таки изредка, но случалось). И где рабочие напортачили (а вот последнее происходило всенепременно!). И у нее оставалось еще время, чтобы к приезду заказчика затушевать недостатки. Или хотя бы самой предупредить о них. Не допустить, чтобы клиент их первым заметил. А достижения, напротив, можно ненавязчиво выпятить. И создать впечатление, что у нее все под контролем.

Возле участка в дачном поселке, что осваивала и застраивала Настина фирма, стояла раздолбанная «девятка» бригадира. Авто хозяина, слава богу, не было, (заказчик ездил на джипе, новеньком «Вольво»). Нынешний клиент, будущий хозяин особняка, был далеко не самым плохим вариантом: интеллигентный человек с тихим голосом и высшим образованием в бэкграунде. Скромный чиновник из министерства связи. Это вам не бандит, у которого на любую твою оплошность готов один ответ: «Я тебя, мля, в асфальт закатаю!» И не мент, и не прокурор – которые, как правило, не отличаются от бандитов ни взглядами на жизнь, ни лексиконом.

Конечно, это вопрос: откуда у чиновника взялись деньги на строительство загородного дома сметной стоимостью тринадцать миллионов рублей? Однако такие вопросы Настя не задавала ни Вернеру, совладельцу фирмы, ни (естественно) заказчикам, ни себе. И чинодрал – еще не самый плохой вариант. Он хоть на одном с ней языке разговаривает.

Настя припарковалась возле забора, рядом с машиной бригадира. Стала переобуваться. Ни одна стройка в России, пусть стоит великая сушь или (как сейчас) все усыпано снегом, не обходится без грязищи, даже в пяти километрах от Кольцевой. Поэтому для наездов на объекты у нее в машине всегда есть сменка – резиновые сапожки, да не простые, а от Пуччи, рисунок – эдакий взрыв из фиолетовых огурцов.

Настя скинула сапоги, уложила в шелковый мешок. Нацепила шерстяные носки, натянула ботики. А когда подняла глаза – увидела, что рядом с ее бампером, впритык, остановился черный внедорожник. Дачная улица была совершенно пустынной – ни других машин, ни людей. Зачем человеку понадобилось парковаться именно здесь? Да еще вплотную? Неприятный холодок пробежал по позвоночнику. В наглухо затонированных окнах не разглядишь, кто в чужом авто восседает. Настя не стала выходить – наоборот, заблокировала двери. Позвонить, что ли, бригадиру, чтобы вышел из калитки, встретил ее, разобрался с незнакомцем?

Но тут открылась водительская дверца страшного джипа, и оттуда ступил на землю не кто иной, как Эжен. Ее бывший муж. Человек, с которым она рассталась двадцать лет назад и была уверена, что больше никогда его не увидит.

И вот Сологуб, собственной персоной! Верен своей привычке появляться неожиданно. Возникать внезапно. Другой если б решил повидаться после долгой разлуки, начал бы с электронного письма. С телефонного звонка. На худой конец, встретил бы ее возле дома или у офиса. Но этот, нате-здрасте, явился на объект, в деревню – и сейчас будет вести себя как ни в чем не бывало, словно он случайно с ней столкнулся. Шпион несчастный! Эти мысли вихрем пролетели в голове Насти.

И вдруг ее охватило сильнейшее раздражение против бывшего мужа. Словно не минуло двадцати лет и они по-прежнему собачатся в кухне их роскошной квартиры на Бронной или в венецианском ресторане – словом, всюду, где она только с ним вдвоем ни оказывалась. Вот что значит выйти замуж за нелюбимого: вскоре тебя все в нем будет раздражать, каждая клеточка, каждая деталь!

Впрочем, если выйти за любимого – результат получится аналогичный. Лишь одно оправдывает брак по любви: наступает взаимное неприятие гораздо позже.

Эжен подошел к машине бывшей жены и по-хозяйски постучал костяшкой указательного пальца в тонированное стекло. У Насти было время, чтобы его рассмотреть.

Надо признать, выглядел первый муж неплохо. Особенно для своих пятидесяти лет: он-то женился на ней уже взрослым, сложившимся мужиком – она была малолеткой. Теперь пятилетняя разница в возрасте сгладилась. Он, конечно, состарился – но не фатально.

Были в облике Сологуба и другие позитивные перемены. Еще в молодости у него возникли проблемы с лишним весом – было бы логично, если б за эти годы он разбух, как квашня. Однако Эжен выглядел стройным. Даже, можно сказать, поджарым и мускулистым. И еще он был очень загорелым – в нашей стране нет солнца для такого коричневого оттенка. Даже если в Сочи живешь или, допустим, в Южнороссийске. И солярий подобного эффекта не дает. Вон, у бывшего супруга даже носогубные морщины и сеточка возле глаз отпечатались, словно фотографический негатив. И глаза на шоколадном фоне светились – ясные, острые, голубые.

Да, видок у него явно нездешний. Нынче иностранцы, экспаты и репатрианты узнаются не по фирменным шмоткам и запаху (как было во времена Настиной юности). Одежками и дезодорантами россияне в массе своей уже, слава богу, овладели. Пахнут не хуже форинов, а одеваются зачастую даже лучше. Нет, теперь залетных птиц опознают по общей подтянутости, отсутствию рыхлости и живота.

Итак, Эжен, исчезнувший из жизни Насти много лет назад, провел их, очевидно, за пределами России. И вот – явился, не запылился! Настя гораздо больше чем удивилась или обрадовалась – разозлилась на Эжена. Надо же, словно и не расставались. Она опустила стекло.

– Нашел место для встречи! – бросила саркастически, не сказав бывшему мужу ни «здравствуй», ни «добрый день», ни «сколько лет, сколько зим».

– Здравствуйте, Анастасия Эдуардовна, – с церемонной улыбочкой, будто на дипприеме, молвил он.

– Привет, коли не шутишь, – усмехнулась Настя.

Эжен стоял в метре от ее машины, не приближаясь и не увеличивая дистанцию. Смотрел на нее вроде бы ласковым взором – впрочем, он прекрасный актер, мог своим лицом изобразить на заказ любую эмоцию. Даже в нужный момент блеснуть послушною слезой.

– С чем пожаловал? И зачем? – хмуро поинтересовалась Настя.

– Поболтать. Мы ж с тобой со всех сторон, как ни крути, родственники. Бывшие супруги. А теперь я женат на твоей матери. Твой получается, хм, отчим.

Говорил он с легчайшим, почти незаметным, но акцентом. Многие соотечественники, особенно эмигрировавшие в англоязычные страны, начинали в конце концов разговаривать с немножко иным, нездешним ударением.

– Ты выпрыгиваешь, как Петрушка из-за занавеса! – усмехнулась Капитонова. – Мог бы позвонить заранее, встретились бы не впопыхах, поболтали.

– Давай поболтаем.

– Занята я сейчас. Как ты здесь-то оказался?

Эжен юмористически развел руками: мол, чистое совпадение, глубокоуважаемая синьора.

– Значит, навел обо мне справки, – продолжала Капитонова. – Тебе известно, где я работаю и зачем сюда прибыла. Ладно, если хочешь поговорить, подожди. Сейчас клиент подъедет объект осматривать. Мне надо глянуть до него, что там мои рабочие наворотили.

– Напрасный труд.

– В смысле?

– Твой заказчик не подъедет.

– Откуда ты знаешь?

– Поверь.

Тут в сумочке у Насти зазвонил мобильник.

– Скорее всего, это твой клиент, – кивнул на аппарат бывший супруг. – Извиняться будет.

И точно: телефонировал пресловутый чиновник. Говорил смущенно, просил прощения, что ее подвел и приехать не сможет. Настя была сама любезность, а когда нажала на «отбой», бросила мрачно:

– Это ты все подстроил.

– Теория заговора? – понимающе поднял бровь Эжен. – Это мне знакомо. Во всех бедах на свете виноват бывший муж, да? Но не в этот раз.

– Откуда ж ты знал, что мой клиент на объекте не появится?

– Считай, что это маленькое чудо. Волшебство.

– Ага, а ты Дед Мороз. Или Санта-Клаус.

Настя упрямо поджала губы. Нажала единицу на мобильнике. Под номером один у нее в быстром наборе значился офис. А муж Сеня обозначался нулем – только не надо говорить, что по этому поводу сказал бы старик Фрейд!

В трубке прозвучал медовый голос секретарши Людки:

– Дизайн-бюро «Архимед», слушаю вас!

– Людочка, меня сегодня кто-то искал?

– Да, Анастасия Эдуардовна, заходил такой импозантный мужчина…

– Загорелый и подтянутый, но пожилой?

На слове «пожилой» Эжен ухмыльнулся.

– Да, а что? – В телефонном голосе Люды прозвучала смятение. – Нельзя было ему сообщать, где вы? Он сказал, что у него для вас и герра Вернера большой заказ будет.

– Понятно, – саркастически заметила Настя. – А еще что он изрек?

Смятение секретарши переросло в панику.

– Он сказал, что хотел бы на объекте побывать. А заодно познакомиться с вами. Говорил, что особняк на восемьсот квадратов на Новой Риге собирается нам заказать! – как козырной аргумент выдала секретарь. – Вот я и…

– Люда, – в сердцах сказала Настя, – сколько раз я тебя просила: не надо выдавать лишнюю информацию!

Капитонова повторила любимое выражение деда. «Не надо выдавать лишнюю информацию» – это было одной из важнейших жизненных заповедей кандидата в члены ЦК КПСС Егора Ильича Капитонова.

– Простите меня, Анастасия Эдуардовна, – залепетала Людочка.

– Бог простит! – Настя нажала «отбой» и досадливо молвила: – Болтунья эта Людка, уволю ее!

– Тогда уж казни лучше меня! – шутливо покаялся первый муж. – Это я соблазнил бедную девушку, мне она доверила драгоценную информацию. Я использовал ее и бросил!

– Да, по части использовать и бросить ты мастер, – вздохнула Настя. Ее злость куда-то испарилась. Она знала фантастическую способность Эжена влиять на людей. Даже она не стала в свое время исключением. Вызывать доверие, вызнавать разного рода сведения, убеждать – в этом дипломату (и, как Настя предполагала, шпиону) Сологубу не было равных. Профессия такая. И хватки своей за эти годы он не растерял. Значит, от дел не отходил? Значит, постоянно практиковался?

– Ну, садись ко мне в машину, – уже вполне миролюбиво предложила Настя. – В ногах правды нет.

– Но правды нет и выше, – буркнул бывший супруг, обошел ее «Лексус» и уселся на пассажирское сиденье.

– Что привело тебя ко мне? – спросила Настя. – Только не нагромождай диких историй, как ты умеешь. Давай коротко и ясно.

– Мама пропала, – лапидарно ответствовал Эжен, а потом пояснил, словно Настя не могла усвоить с первого раза: – Мать твоя исчезла, жена моя нынешняя, Ирина Егоровна.

– Хм? Может, у нее Альцгеймер начался? – усмехнулась Капитонова.

– О чем ты говоришь! – поморщился он. – Какой Альцгеймер?! Ей шестьдесят пять!

– Ну да, совсем еще девочка.

– Не надо так громко ревновать, Анастасия Эдуардовна.

– Вот еще! – Она дернула плечом. Сологуб помнил этот ее жест со времен юности. И он любил его. То была целая эпоха в его жизни: четыре года, когда он, как султан, паша, Гумберт Гумберт, жил одновременно и с матерью, и с дочерью.

– А почему ты здесь ее решил искать? Думаешь, я в этом замешана? И в багажнике своей машины вожу мамин хладный труп?

– Ох, Настя. Ты стала очень резкой. Подожди, не кипятись. Согласись: раз я приехал к тебе – значит, у меня имелись на то основания.

– Основания? Какие?

– Веские, Анастасия Эдуардовна, веские.

«Нет, с этим Эженом просто невозможно. Как был хамелеоном, так и остался. Ни слова в простоте, все время с ним надо быть в напряжении. Сеня хоть свой, понятный, близкий!.. Ах, да что я до сих пор их сравниваю!» – досадливо оборвала она себя.

– Поясни уж, сделай милость.

– Мы с гражданкой Ириной Капитоновой, матерью твоей, – начал Эжен, – проживали в Пало-Альто, штат Калифорния, США. Как ты, наверное, знаешь, у Ирины Егоровны был рак.

– Еще бы мне не знать! Все-таки мы с Сеней ее тогда вылечили.

– Ну-ну, – саркастически молвил Эжен.

– А что – нет?

– В некотором роде, конечно, можно утверждать подобное, – обтекаемо молвил бывший супруг.

«Он – мой отчим, подумать только! – мелькнуло у Насти. – И все эти годы прожил, надо же, с моей матерью, не развелся».

А Сологуб меж тем продолжал:

– У Ирины Егоровны действительно в девяностом году наступила стойкая ремиссия. Но болезнь никуда не делась. Однако твоя мать внимательно следила за своим здоровьем. Каждые полгода проходила полную диспансеризацию. И много лет все было в порядке. Но, как известно, рак никто еще не смог победить. Твой Сенечка не исключение. И недавно ей сказали, что конец близок – вопрос трех-четырех месяцев. И Ирочка впервые пала духом. Много плакала. Жалела себя. А потом вдруг исчезла.

– И ты думаешь, что она приехала повидаться со мной? Мог бы позвонить мне, спросить. Не пришлось бы тебе из-за океана в Москву тащиться.

– Она очень изменилась в последнее время. В лучшую сторону. Стала мягкой, кроткой.

– Она, может, и изменилась. И стала на старости лет сентиментальной. Но, по-моему, я – совсем не тот человек, которого она хотела бы увидеть перед смертью.

– А я разве говорю, что она приехала к тебе? Она приехала в Россию.

– Почему ты так уверен?

– Есть основания.

– Господи, Эжен! Я терпеть не могу твои недомолвки! Неужели нельзя толком сказать, почему ты думаешь, что она – в России?

– Ты знаешь о таком понятии: прайвеси? Так вот, в Америке оно свято соблюдается. А у вас в стране – нет.

– Что ты хочешь сказать?

– Господи, почему тебе обязательно надо называть все вещи своими именами! Короче: мне сообщили, что Ирина Егоровна прилетела в Москву, прошла таможню в Шереметьеве.

– А, вот оно что! У тебя везде есть информаторы! Ну, могу тебя проинформировать: на моем горизонте мать не появлялась.

– А на горизонте твоего Арсения? – быстро переспросил американский гость.

– Зачем?! Попрощаться с бывшем зятем, которого она в свое время упекла за решетку?

– Арсений помог ей однажды…

– Во-первых, спасла ее – я. А во-вторых, если тебя интересует, видел ли маму Сеня, почему бы тебе не спросить его?

– Вы с ним муж и жена, – с тонкой язвительностью промолвил Эжен. – Как говорится, одна сатана.

– И все-таки спроси его сам!

«Не стану рассказывать бывшему мужу, что у меня и со вторым не ладится и мы с Сенечкой разъехались».

– Спрошу. Обязательно спрошу. Его телефон… – Эжен по памяти продиктовал номер мобильника Арсения.

– Да.

– А твой?.. – Он назвал цифры и снова попал в самую точку.

– Я вижу, ты, как всегда, хорошо осведомлен, – усмехнулась Настя.

– Одна к тебе просьба, дорогая, – будто не замечая колкого ее тона, молвил Сологуб. – Вдруг Ирина появится на твоем горизонте – дай мне знать. И еще: напиши ей, пожалуйста. Уговори если не вернуться, то повидаться. Адрес ее электронный легко запомнить: иринасологуб-собака-йаху-ком.

– Хорошо, – снова дернула плечом Анастасия. – Раз ты просишь. А ты о себе хоть пару слов скажи. Просвети меня: как живешь, чем занимаешься?

– Обязательно расскажу. Чуть позже.

– Есть ли у вас с моей матерью дети? У меня сводный братик или сестричка не подрастает?

– Да какие там дети! – махнул рукой экс-супруг и приоткрыл пассажирскую дверцу капитоновского «Лексуса».

– А что ты так забеспокоился? Ну подумаешь, человек перед смертью решил поклониться родным осинам. Или, допустим, встретиться в Москве с каким-то мужчиной. Почему ж ты Ирине Егоровне мешаешь?

– Не в этом дело, – поморщился Эжен. – Ты всего не знаешь.

– Так просвети!

– Просвещу, Настенька. Обязательно просвещу. Но не сейчас. Понимаешь, у меня действительно мало времени.

И «американец» выпрыгнул из Настиной машины, быстро пересел в свой «мерс» – и был таков, порулил по деревенской улице.

Настя ругнулась: «Что за человек! Выскочил, ошеломил, нашумел, умчался! И все-таки… Эжен, пожалуй, переменился к лучшему. Похудел, постройнел, помягчел. Настенькой вон назвал».

И она опять, помимо собственной воли, сравнила его со вторым своим мужем и вдруг отчетливо поняла, что теперь Евгений Сологуб, пожалуй, выглядит лучше Арсения Челышева. Впрочем, общалась она с ним слишком мало и поверхностно (опять осадила Настя себя), чтобы утверждать это наверняка.

Ирина Егоровна

Удивительно, но у Ирины Егоровны, матери Насти и жены Эжена, теперь почти все время было хорошее настроение. Чему, казалось бы, она, умирающая от рака, могла радоваться? А вот поди ж ты! Радовалась, что у нее ничего не болит. Что, как заверяли и врачи, и Курт, ничего и не будет болеть. Однажды она просто тихо уснет и не проснется.

А еще она радовалась тому, что пока просыпается. Что наступает еще один день, когда она сможет наслаждаться небом, солнцем, деревьями, птахами и даже людьми. Надо же, она никогда не думала, что ей могут быть приятны соотечественники. И еще она, как ни странно, радовалась России.

Ирина Егоровна покинула страну, когда та еще называлась СССР – последние месяцы, но называлась. Она не была на родине больше двадцати лет. В воспоминаниях отчизна ей виделась так: вонючая толпа на плохо освещенной улице стоит в очереди за туалетной бумагой. Однако первая встреча с нынешней Россией – московский аэропорт – ошеломила ее. Ирина не узнавала окружающего: светлые залы, хорошо одетые, пахнущие парфюмом господа. И все говорят по-русски! Последнее было самым необычным, самым чудны́м и чу́дным. Нигде за последние двадцать лет Ирина не слышала так много русской речи. Она бывала в русских церквях – в каждом городе заходила во время путешествий, где они только с Эженчиком ни бывали – благо легенда позволяла, более того, толкала в объятия православия. Но даже в храмах по-русски говорили двое-трое престарелых прихожан, акцент которых, как и вкрапления иноземных слов, был неистребимым. А тут на родном языке изъяснялись все. И даже бросившийся к ней предводитель таксистов с пластиковым бейджем на вые после заученного английского: «Where’re you going to go, m’am?» – спросил по-свойски: «Куда, дамочка, поедем?» Она схохмила, сначала с акцентом южных штатов бросила: «I’d like to go to the city center. How much?» И когда мужик брякнул: «Two hundred bucks», – она с огромным наслаждением выдала на чистейшем, великом и могучем, живом и свободном: «Пошел ты нах, парень!» Обалдевший таксист в ходе последовавшей затем краткой торговли упал до семидесяти долларов. Он другим шоферам ее не передал, решил везти необычную пассажирку, загорелую и подтянутую, настоящую американскую тётку, самостоятельно.

Ей даже радио «Шансон» в такси понравилось. А когда садилась в машину, долетел обрывок разговора, который она поначалу не поняла: «У него просто башню снесло!» – «А мне фиолетово, ты что, не догоняешь?» Лишь позже, запомнив и проанализировав диалог, Ирина Егоровна поняла, что имелось в виду. Так сказать, догнала: «Он сошел с ума!» – А мне все равно, ты что, не понимаешь?» Ей, пожалуй, «заново придется учить русский!

А это огромное скопление автомобилей на улицах! Да какие дорогие машины! И пусть по Москве проехать невозможно, сплошные пробки, а автомобили все грязные – но ведь ни в одной европейской столице нет такого количества джипов и «Мерседесов». Да и сам город хорошо освещен, блистает неоном, полно магазинов очень недешевых марок, включая, к примеру, швейцарские часы «TAG HAUER». А рекламные плакаты вообще застилают небо. Растяжки, билборды, тумбы, разрисованные троллейбусы и остановки. По количеству рекламы Москва скоро с Нью-Йорком сравняется!

Словом, в новой, богатой, бурлящей столице Ирина Егоровна вдруг ощутила себя так, как чувствовала студенткой-первокурсницей: юной, полной жизни. Словно энергия шумного и динамичного города перелилась в нее и она готова немедленно включиться в борьбу, труд, праздник!

У Капитоновой-старшей был, конечно, искус поехать прямо в свою пятикомнатную на Бронной. Однако она ничего не знала ни о дочери, ни о внуке, ни о квартире. Кто знает, может, жилье продали, сдали, сменили… К тому же в Москве у Ирины Егоровны имелось одно немаловажное дельце. Курт, конечно, хорош – но больше всех она верила своему прежнему эскулапу из бывшего четвертого управления Минздрава СССР. Аркадий Семенович тогда принес ей радостную весть, что болезнь отступила. Может быть, билось у нее отчаянное желание, он снова опровергнет ее диагноз? Скажет: ты исцелилась?

Старый лекарь нынче работал в частной клинике на Волоколамке. И он уже забронировал для своей давней пациентки палату: «Приедешь, быстренько сдашь анализы – и гуляй на все четыре стороны». Из Шереметьева было ехать очень удобно – полчаса, и они уже там.

Настя

После того как в девяносто первом году мать сбежала за границу с Эженом, Настя ни разу с ней не виделась. Но вспоминала о ней часто. Даже слишком часто. Однако думала она об Ирине Егоровне больше в прошедшем времени. Словно тогда, в девяностом, они с Сеней не спасли, не вытащили ее с того света – и она благополучно отплыла в царство мертвых.

Настя вспоминала, как воспринимала мать, будучи совсем маленькой. Как до дрожи, до обморока боялась ее. Каким непререкаемым авторитетом та была для нее в подростковом Настином возрасте. И даже став студенткой, она во всем слушалась мать. И пошла наперекор только однажды, начав жить с Арсением. Как страшно кончилось то ослушание! Смертью деда и бабки, ужасным приговором для Сени. И ведь не мытьем, так катаньем, через трупы, горе и кровь, настояла мать на своем: выдала Настю за Эжена. Но для чего этот брак был нужен самой Ирине Егоровне? Неужели она хотела таким образом развязать свою порочную связь с Женькой – который был на четырнадцать лет ее моложе? Или, напротив, планировала тогда крепче привязать Эжена к себе? Под прикрытием его брака со своей дочерью продолжать резвиться с ним в койке?

Вопросы, вопросы…

Вот о чем спросить бы сейчас мать. И почему-то ей кажется, что нынче, когда Ирина готовится предстать перед Ликом Великого Судии, она бы ей, Насте, все рассказала. И может, ответила бы на самый главный, самый греховный и таинственный вопрос: замешана ли Ирина Егоровна в убийстве собственных родителей? Правда, родителей приемных – но они вырастили ее, дали образование. Которых она по-своему любила, а те любили ее. Правда ли, что, как писал в своей покаянной тетради душегуб, Ирина Егоровна заказала своих отца и мать? Или то была напраслина, которую нагромоздил свихнувшийся от чувства вины убийца?

Настя не раз думала: эх, встретиться бы с матерью! Посмотреть на нее – хотя бы одним глазочком! Поговорить по душам – как они в первый (и, как оказалось, в последний) раз говорили. Тогда – в девяностом, когда Настя временно ушла от Арсения… Однако Ирина Егоровна все эти годы никак себя не проявляла. Ничего: ни письмеца, ни звонка, ни привета, переданного через надежного человека. Настя бы и сама разыскала мать – порой так хотелось увидеться с ней, поговорить…

Но как? Она ничуть не сомневалась: Капитонова-старшая живет за границей не под своим именем. Значит, совершенно невозможно вычислить, где она скрывается.

Единственная ниточка – в девяносто первом, когда мать сбежала, она не знала ни одного из иностранных языков. Из школьного «дойча» помнила лишь «хальт» да «битте». Поэтому, предположила Настя, совсем без языка Пушкина и Чехова она не сможет. Ей будет нужна русскоязычная среда. Настя даже позже, когда в стране появилась Ирина, просмотрела профайлы социальных сетей. Искала проживающих за границей женщин подходящего возраста. Однако титаническая работа не принесла никакого результата. Ей не попалось ни одной дамы, похожей на мать, – ни под каким именем или ником. То ли игнорировала Ирина Егоровна социальные сети, то ли зарегистрировалась под псевдонимом и фотографию свою не разместила…

В итоге Капитонова-младшая даже не знала: жива ли мать, нет ли? Но почему-то в глубине души была уверена, что та жива. И почему-то не сомневалась, что рано или поздно бабушка Николеньки даст о себе знать.

И вот – случилось.

Ирина Егоровна

Вот теперь ей точно конец. Главное ведь даже не самочувствие. И не объективное состояние, которое Аркадий Семенович зафиксирует при помощи своих мудреных приборов. Главное – настрой. В прошлый раз, много лет назад, когда ей объявили приговор, Ирина почувствовала ярость, она готова была бороться и ничего и никого не щадить в этой борьбе: ни себя, ни денег, ни родных, ни самолюбия. А теперь, узнав от Курта о прогнозе, она ощущала лишь беспредельную усталость. И даже облегчение. Ну что ж, значит, пора, думала она. Надо собираться в дорогу. Пожила я славно. Много любила, много наслаждалась. Но и страдала. И плела интриги. И – побеждала.

И сейчас она воспринимала собственную жизнь – в прошедшем времени. Как будто бы все уже миновало. Ирина где-то читала: йоги полагают, что смерть не приходит к человеку в одночасье. Он в свое время готовился к рождению – в течение девяти месяцев в утробе матери. И ему надо приготовиться к смерти. Вот и Ирина Капитонова поняла, что вступила на дорогу, ведущую к кончине. Ей надо распрощаться со всем, что ей дорого на земле.

И еще – узнать одну жгучую тайну.

Последнюю тайну, что не давала ей покоя.

История началась пару месяцев назад. Тогда она отправилась отдыхать на Острова.

Их отношения с Эженом в ту пору переживали очередной кризис. Еще бы: ведь Сологуб на четырнадцать лет моложе Ирины. И если ее опыт, фантазия и ум возбуждали его, когда он был подростком, а она – юной дамой, провоцировали, когда ей стало под сорок, а он оставался молодым человеком, вдохновляли, когда он достиг зрелости, а ее тело стало чуть увядать… Но теперь Эжену справили пятидесятилетний юбилей. А Ира вышла из «цветущего возраста» (склонные к комплиментарности западные врачи именно этим термином именуют время от «полтинника» до шестидесяти) и стала самой настоящей бабушкой. Бабулей. А как иначе, если ее далекому, оставшемуся в Москве внуку Николеньке уже за двадцать и он запросто может сделать ее (или уже сделал!) прабабкой!

Вот ведь как. Когда она была девочкой, думала, что романтические отношения и постельные эскапады кончаются к тридцати. Став девушкой и вкусив запретного плода, она мысленно отодвинула рамки конца к сорока. В тридцать – о, какое далекое и счастливое было время! – ей стало казаться, что можно протянуть и до пятидесяти. И вот теперь оказалось: даже пенсионный возраст – время, открытое для любви. Боже мой, да она только вошла во вкус! Чувства стали такими глубокими, нежными. Она ощущала себя молодой. Ей хотелось быть ветреной, пленять, сводить с ума, соблазнять! И порой даже казалось странным, что незнакомые мужчины смотрят сквозь нее, не замечая или отводя глаза. Но когда Ирина подходила к зеркалу, она с горечью понимала почему. Она – старуха.

А у Эжена начался жизненный период, точно описанный русской поговоркой «Седина в бороду – бес в ребро». Он и раньше-то разборчивостью не отличался. На пятидесятилетнем рубеже его стали возбуждать только молодые девчонки – причем чем моложе, тем лучше. К огромному сожалению, и он – стройный, опытный, чувственный – имел успех у неразборчивых девиц.

И последовали долгие вечера одиночества. Выпивка. Дикий страх, что однажды он уйдет совсем. Ужас этой мысли заглушал только алкоголь.

К тому же у них с Эженом не было собственных детей. Она перебралась на Запад слишком поздно. В девяносто первом, однако, они еще могли бы попытаться – ей тогда лишь минуло сорок пять. Но ЭКО, эта палочка-выручалочка для бездетных, делало тогда только первые шаги. А она, Ирина, – делала первые шаги в новой жизни. Требовалось учить язык, обустраиваться, выбиваться в люди. И свое время для новых детей Ира упустила.

У нее оставалась в Москве дочь Настя и любимый внучок Ник. Она часто вспоминала о них. Едва ли не ежедневно. И даже – ежечасно. Ирина Егоровна никогда не думала, что тоска по ним будет столь глубокой. А повидаться – или хотя бы поговорить по телефону, черкнуть письмецо – нельзя. О том, что происходит с ними в далекой России, она не знала. Эжен категорически запрещал ей любые контакты с родными. Это было частью их сделки. Ведь она жила за границей под чужим именем, с чужой биографией. Любая попытка оглянуться на свое прежнее бытие означала провал.

Однажды Ирина решила сделать Эжену подарок: поездку на Острова. Ей мечталось: там, под жарким солнцем, в пятизвездной лачуге, крытой пальмовыми листьями, в их отношения вернется былая чувственность и романтичность.

Однако стало только хуже. Сологуб вроде бы честно собирался на отдых, даже купил себе комплект дайвера: маску-ласты-трубку и костюм. Но за день до вылета огорошил Ирину вестью: я поехать не могу, форс-мажор, дела не отпускают, извини. И она впервые в отношениях с ним дошла до настоящего боестолкновения: запустила в мужа тяжелым стаканом с виски. Эжен увернулся, бокал врезался в стену, рассыпался на мелкие осколки; муж только похохатывал.

Ирина Егоровна ушла рыдать в свою комнату, а через час, умывшись, с сухими и злыми глазами, объявила супругу свое решение: она едет на Острова одна и будет там весело проводить время. «Пожалуйста, мамочка, пожалуйста», – ухмыльнулся Эжен. В подтексте слышалось: «Да кому ты там нужна!»

Однако поездка на тропический курорт даже в одиночку оказалась, к приятному удивлению Ирины, хороша. Местный массажист, двадцати двух лет от роду, своим усердным трудом над ее телом помог забыть ей о вялых ночных объятиях Эжена. А для души она познакомилась с немолодой парой. Они то ли доживали свой собственный «цветущий возраст», то ли уже покинули его. Он – длинный, тощий, нескладный австралиец с детски-наивными глазами, копия Гурвинека. И его мадам – похожа на лошадь и рыжая, с веснушками. «Гурвинек» был невероятно любознательным, записался на все экскурсии, всегда держался близ гида и засыпал его массой вопросов – порой ставивших того в тупик. Австралиец звался Куртом и носил немецкое имя неспроста. Его родители были выходцами из Германии, перебравшимися на пятый континент после войны. Жена именовалась Мардж, она была коренной австралийкой уже в четвертом поколении.

По легенде Ирина носила имя Людмила Савельева и была родом из Советского Союза – а как иначе она могла оправдать полное незнание (поначалу) всех языков, кроме русского, и нашенский акцент. Она, по документам, бежала в девяносто первом от ужасов перестройки и нехваток всего по израильской визе. А в Вене, на первой же остановке по пути на Землю обетованную, встретилась с американцем – бизнесменом Расселом (то есть Эженом), который сразу предложил беженке руку и сердце.

Познакомилась она с Куртом и Мардж на первой же экскурсии. Узнав, что Льюда (то есть Ирина) родом из России, Курт засыпал ее десятком вопросов: где она училась, пострадала ли от репрессий КГБ, какова погода в Москве (особенно в сравнении с тропическими островами) и прочее. «Гурвинек», набросившись на нее, даже забыл на время об экскурсиях и о быте рыбацкой деревушки. Мардж только снисходительно улыбалась, поглядывая на увлеченного супруга.

Знакомство продолжили вечером в баре. Мардж, как оказалось, имеет ирландские корни, поэтому налегала на виски. «Гурвинек», напротив, захмелел от единственной порции белого сухого и принялся обрушивать на Ирину-Льюду бездны своей бессистемной эрудиции. Вечер кончился тем, что им вдвоем пришлось буквально на себе волочь Мардж в бунгало. А Ирина и Курт в тот вечер еще долго бродили с фонариком по песчаному берегу, и он целомудренно открывал ей тайны ночной жизни острова. Настоящий «Клуб путешественников» и «Мир животных» в одном лице, усмехалась про себя она. А «Гурвинек» все показывал ей в свете карманного фонаря: вот мурены прячутся в норах в подводной части пирса. Вот на мелководье налетает стремительной тенью акула, а после своего броска столь же молниеносно исчезает в серой толще океана. А вот рачки в скорлупе маршируют вслед за приливом на берег, оставляя следы, похожие на велосипедные дорожки. А здесь – зарываются в песок, и весь мокрый берег усеян норами, похожими на кротовые. «Вы представляете, Льюда, – восторженно и патетически восклицал далеко не юный натуралист, – некогда сама Жизнь выползла из Океана на сушу, а потом забыла вернуться обратно. И от нее происходим все мы!»

Вообще вопросы происхождения и генеалогии в самом широком понимании этого слова довлели над любознательнейшим Куртом. Он проследил своих пращуров едва ли не с четырнадцатого века, специально ради этого, можете себе представить, ездил в архивы Нюрнберга и Потсдама.

Несколько дней вновь обретенные друзья развлекали друг друга. Мардж проводила время за безудержной выпивкой. А Ирина и Курт целомудренно прогуливались по песчаному брегу и беседовали обо всем. Солировал австралиец. Он даже уверял, что умеет если не лечить руками, то ставить диагноз – наверняка. Утверждал, что он сотням людей у себя на родине помог. Приглашал Ирину в свое бунгало, чтоб определить, какими недугами она страдает, и постараться ее подлечить. Что ж, хоть какое-то внимание. Разумеется, лишь жалкая пародия на тот мужской интерес, какой она вызывала сорок, тридцать и даже двадцать годков назад, однако и на том спасибо, и то хлеб.

Рассказывал новый знакомец в том числе об истории своей собственной семьи. Оказывается, родной его отец тоже имеет непосредственное отношение к России. Он служил в чине гауптмана (капитана) на Восточном фронте. Был ранен, получил нашивку и Железный крест. А когда его полк базировался в одном из оккупированных фашистами советских городов, случилась с ним даже романтическая история. Он влюбился в русскую женщину уже не первой молодости. То была настоящая страсть, рассказывал отец. Зрелая и чистая любовь. Ей около тридцати, ему тоже. Она была замужем за русским командиром, который пропал без вести. Но эта русская не смогла с собой совладать, отдалась врагу и даже забеременела от него. Когда фронт стал подходить все ближе, он предложил ей уехать вместе с ним, уговаривал, стращал карами, которые обрушит на нее свирепый сталинский режим, если она останется на советской территории. И она согласилась бежать с ним. И даже решила не делать аборт, оставить ребенка.

Однако продвижение советских войск и высадка десанта оказались столь стремительными, что гитлеровцам пришлось отступать в спешном порядке. Ежеминутно рискуя головой (в городе уже шли уличные бои), влюбленный немец все ж таки добрался до дома своей девушки. Но – увы! – ее не оказалось на месте. Где она? Гауптман не имел ни малейшего представления, как найти возлюбленную. И он совершил то, что должен был сделать солдат, верный воинскому долгу, и чего он не мог себе простить до конца жизни. Он отступил вместе со своей частью. И больше в советский город, естественно, не вернулся. И с любимой никогда не встретился.

«Что же было дальше?» – воскликнула Ирина, живейшим образом заинтересовавшаяся рассказом. Дело в том, что история ее семьи являлась чем-то вроде зеркального отражения повести немца. В судьбе родной матери Ирины тоже был роман, случившийся в военные годы, от которого родился незаконный ребенок.

«Что было дальше? – насупился Курт. – Ничего хорошего или интересного». Война закончилась, отец из поверженной Германии в поисках лучшей доли эмигрировал в Австралию. Там женился, у него родилось трое сыновей, в том числе будущий «Гурвинек», и одна дочь. Однако бывший гауптман не забыл свою русскую возлюбленную. Неоднократно писал в посольство Советского Союза и даже в Кремль. Но до смерти Сталина ему просто ничего не отвечали. А в пятьдесят пятом пришла официальная бумага: дескать, в тысяча девятьсот сорок пятом году у девушки родилась дочь. А затем, в сорок седьмом, молодую мать признали виновной в измене Родине и приговорили в десяти годам исправительно-трудовых лагерей. Через год она в заключении скончалась. А девочку отдали в детдом, откуда последняя была удочерена. «О дальнейшей ее судьбе органы опеки сведений не имеют», – говорилось напоследок в официальном письме из СССР.

А Ирина в этом месте рассказа Курта – Гурвинека уже находилась в состоянии, близком к обморочному, – и вовсе не спиртные напитки были тому виной. История до странности, до запятой, до сердечной боли походила на ее собственную!

Не знает ли, случайно, дорогой Курт, живо поинтересовалась она (а сердце так и стучало), каких-нибудь подробностей той истории? Например, в каком городе это случилось? Или, быть может, как звали ту самую русскую?

Ирина едва не лишилась чувств, когда услышала, что дело было в советском городе Юж-но-рос-сийск. А русскую девушку звали Кирой.

Во всем мире лишь пара человек знала подлинную историю Ирины Капитоновой. Она лично, во всяком случае, поведала ее лишь двоим. Первый из них – Эжен. Вторая – дочка Настя. Наверное, знали о том, что происходило шестьдесят пять лет назад, в вездесущих кадрах КГБ. Возможно, были в курсе дела всякие советские инстанции, которым полагалось знать все. Все-таки приемный ее отец, Егор Ильич, был не последним человеком в коммунистической империи. Но теперь-то прошло двадцать лет со дня краха СССР. Кому сейчас интересны личные тайны Ирины Егоровны?

И вот поди ж ты! На просторах мира, где проживает почти шесть миллиардов людей, она встречает человека, который рассказывает ей ее же собственную историю! Больше того! Он, Курт, этот немецкий австралиец (или австралийский немец), может быть, является ее братом. Пусть сводным – по отцу, немецкому офицеру, но тем не менее! Какова вероятность случайно встретить на планете Земля, на затерянных в Тихом океане курортных островах своего собственного брата?! Правильно: она ничтожно мала. Гораздо меньше, чем выиграть сто миллионов долларов по трамвайному билету.

Оставалось лишь вздохнуть вслед за Гамлетом: есть множество вещей, мой друг Горацио, что и не снились нашим мудрецам. И признать, что знакомство с Куртом – дикая, противоестественная случайность.

А напоследок перед отъездом Курт все-таки добился своего. В том смысле, что он, демонстрируя свои экстрасенсорные способности, осмотрел Ирину Егоровну – впрочем, весьма целомудренно. Он не нашел никаких болезней в ее ногах, руках и торсе – однако как только перешел к голове, сразу помрачнел. Курт потом долго отнекивался в ответ на прямой вопрос, что же он там рассмотрел. Но… Призвал ее немедленно по возвращении в Америку отправиться к врачу, а под конец сдался и молвил: «У вас – рак мозга. Долгое время опухоль дремала, но теперь она снова активизировалась».

Ирина поразилась точности диагноза. Как закоренелая материалистка и марксистка, член КПСС с шестидесятых годов, она сроду не верила ни в каких хилеров, экстрасенсов, астрологов. Но… Откуда тогда далекий австралийский друг знал о ее заболевании? О нем, кроме самой Ирины, знали, конечно, врачи бывшей «кремлевки», дочь Настя и зять Арсений. Ну, и муж Эжен, конечно. Да, был еще один парень, медик, партнер Сеньки по медицинскому кооперативу. Тау вроде была его фамилия. Он, кажется, потом тоже эмигрировал, и именно в Австралию.

Однако полагать, что Курт с его историями – подстава, – это паранойя. Кому нужна Ирина? Зачем разыгрывать ради нее столь сложные оперативные комбинации? Кто она такая? Американская пенсионерка русского происхождения. Гораздо логичней было бы признать, что в этой жизни случается все. В том числе – самые странные совпадения.

Разговоры с Куртом на тропических Островах разбередили душу Ирины. Она вдруг осознала, что о своем настоящем происхождении знает крайне мало. Когда ей минуло восемнадцать, ее отец (точнее, человек, которого она до той минуты считала родным отцом), Егор Ильич Капитонов, пригласил ее в свой кабинет для серьезного разговора. И поведал, что они с женой удочерили Иру, когда той исполнилось два годика. Взяли из детского дома. Дело было в портовом городе Южнороссийске, где Егор Ильич в ту пору работал заместителем председателя горисполкома.

Однако на вопрос, кто ее настоящие родители, Капитонов ни слова не сказал ни о каком немецком офицере, ни о матери, сгинувшей в сталинских лагерях. Он ограничился безыскусной констатацией: «Они погибли на войне». А когда через пару лет Ира, уже вместе с грудной Настенькой, приехала в Южнороссийск, к ней на улице подошла женщина, представилась Кирой и заявила, что она – ее настоящая мать. Тетешкалась с младенцем:

– Ой, какая хорошенькая. Как зовут – Настенька? Вот у меня и внученька родилась!

Тем же вечером Ира рассказала о случившемся женщине, которую всегда считала своей матерью, – Галине Борисовне. И больше ни разу никакая Кира ее не беспокоила. А соседи сказали (и позже подтвердила настоящая мать), что Кира – просто психическая.

И вот она, странность! В речи Курта тоже фигурировали Южнороссийск и имя Кира. Но Кира, согласно письму, которым австралийцу ответили советские власти, числилась погибшей в лагерях. Так кто же она, ее настоящая мать? И кто – отец? Неужели и впрямь: гауптман нацистской армии? Тот самый отец Курта?

Ирина думала об этом неотступно. Мысль о том, что ей надо, наконец, узнать о себе всю правду, постепенно овладевала сознанием. И еще она безоговорочно поверила Курту, поставившему ей диагноз-приговор. Капитонова чувствовала: времени у нее остается мало, отступать и оттягивать больше нельзя.

Она даже не стала обращаться к американским врачам. Врачи-«штатники» подарят надежду и заставят бороться. А она не хотела бороться. Она желала узнать все свои тайны – и спокойно уйти.

Настя

Когда Эжен на своем «мерсе» укатил, Настя наконец вылезла из машины и отправилась на стройку – зря, что ли, приезжала. А там – аврал. Все носятся с ведрами, криками, матерком. Бригадир хрипит: «Извините, Анастасия Эдуардовна, отойдите в сторону, позже доложу!»

Когда прорыв ликвидировали, бригадир, в буквальном смысле слова ломая перед Настей шапку, сообщил:

– Паркетчик…, – последовала семиэтажная конструкция, характеризующая самого паркетчика, его мать и других родственников по материнской линии, – настилал фанеру под паркет, – бригадир в кратких, но сильных выражениях охарактеризовал также и фанеру, и паркет, – и пробил гвоздем трубу под теплым полом, представляете?!

– Представляю, – вздохнула Настя.

– В результате поврежден контур отопления – раз. Затоплен потолок нижнего этажа – два. И обои, кстати, тоже. – Бригадир отозвался в самых сильных выражениях о потолках и обоях. – Надо заново вызывать сантехников и отделочников. В копеечку обойдется.

– Обойдется – тебе, – хладнокровно молвила Капитонова. – Все затраты вычту из твоей зарплаты.

– Ну, Настечка Эдуардовна!.. – заныл прораб. – Ну почему я? Я тут при чем? Это все Василь! Я ни сном ни духом!

– Да мне плевать, кто конкретно виновен! Ты у меня за все всегда отвечаешь. С тебя – спрос, неужто не привык?

– Ну, Настечка Эдуардовна! Мы все исправим! Сами!

– Когда?

– В три дня уложимся.

– Нет уж. Мне легче Василя твоего уволить, а у тебя из зарплаты бабло удержать, чем ждать.

– Два дня!

– Не торгуйся со мной, Николаич!

– Сегодня к вечеру сделаем.

– Да? К вечеру? О цэ дило, как твой Василь говорит. Но если нет – я проверю! Василя уволю, тебя накажу рублем. Ладно, пойдем смотреть, что вы еще там натворили.

Они стояли на участке рядом со строящимся домом. Рабочие, которые еще полчаса назад, во время разговора Насти с Эженом (она украдкой наблюдала в зеркальце заднего вида), еле ползали, теперь изображали лихорадочную активность. Настя отправилась осматривать объект. Прораб поспешал на угодливом расстоянии от начальства – чуть сзади и справа. Именно в таком порядке, видела Капитонова на телекартинках, всегда ходят прибывшие на места высокие российские руководители.

Наверное, таким манером, вдруг подумалось ей, и дед Егор Ильич обычно осматривал объекты. А он строитель был знатный. Во время послевоенного восстановления – зампред, а потом председатель южнороссийского горисполкома. Полгорода, считай, отстроил. Потом директор целлюлозного комбината в Коми, затем секретарь Карельского обкома и, наконец, зампред Госстроя СССР. Славная строительная карьера! В связи с такой Настиной наследственностью Сеня шутил: «Ты пошла в руководители стройфирмы, потому что кровь в тебе дедушкина взыграла!» Но штука-то заключалась в том, что дед Егор был, как оказалось, неродным дедом Насти и родным, подумать только, Арсению.

– Почему еще не установили нормальную лестницу?! – обрушилась Капитонова-младшая на прораба, поглядев, как лихо, словно матросы по трапу, взбегают работяги на второй этаж по приставной.

– Виноват, смежники комплектующие не подвезли.

– Ты на фирму звонил?

– Так точно!

– И?..

– Завтраками кормят!.. – в сердцах покрыл Николаич лестничную фирму.

– Хватит тут при мне материться! – неожиданно для самой себя рявкнула Настя, спустила пар. – Дед мой – между прочим, заслуженный строитель СССР – никогда не матерился.

– Ну, это он, наверно, при вас. Когда вы девочкой были, – заметил прораб угодливо.

– Ничего не только при мне! Все говорили, и даже на похоронах у него: Егор Ильич не терпел, когда при нем ругаются, и сам никого по матушке никогда не посылал.

– Как же он руководил-то? – искренне изумился строитель.

– А вот ухитрялся. И между прочим, десятки объектов сдал. Твоим не чета. Порты, плотины, гидростанции, газопроводы, комбинаты металлургические, города целые. Ими до сих пор страна гордится. И ими кормится.

– Ну, тогда время такое было!..

– Какое – такое?

– Тогда страх был. На работу опоздал – будьте любезны, десять лет лагерей.

– Ну, мой дед в основном в пятидесятые строил. И в шестидесятые, семидесятые. Когда культ личности уже разоблачали, Енисей перекрывали, в космос летали. Тогда – какой страх?

– А все равно. Чуть не сделал чего – партбилет на стол положи. А у наших Василей да Джамшутов – откуда партбилет? У них даже регистрации нет.

Настя только рукой махнула. Строители, заметила она, сильны были отвлеченные дискуссии заводить. Им бы все о высоком спорить (а не работать). Хлебом не корми, дай порассуждать – а зайдет речь о политике, любого переговорят.

– Ладно, Николаич, утомил ты меня. Иди работай уже. Глянь: вон твой хлопец половую доску на веранде прибивает. А он ее с торца и с тыльной стороны антисептиком промазал? Что-то я не заметила.

Прораб сунул четыре пальца в рот, оглушительно свистнул и заорал:

– Эй, ты! Ты куда доску ложишь?! Так тебя и перетак, в мать и в задницу! – Потом покосился на Капитонову и буркнул: – Виноват. Но они по-другому не понимают.

* * *

Как же случилось, что Настя, дипломированная журналистка и подающая надежды сотрудница издательства, вдруг переквалифицировалась в строители?

Девяностые годы стали в России кипящим котлом, в котором перемешивались социальные слои. Мастер цеха вдруг выскакивал в губернаторы. Недоучившийся студент превращался в миллиардера. Вчерашняя стюардесса становилась богачкой и светской львицей. Издавались журналы для «новых русских». В расчете на них открывались казино и рестораны.

Однако «нью рашенз» были тончайшим слоем, накипью, пленкой. Большая часть населения огромной гордой империи выпала в котле перемен в осадок. Опустилась на дно.

В оборонных городах оставшиеся без работы и без денег литейщики самого высокого шестого разряда воровали из соседских сараев картошку с капустой. Элитные офицеры сверхсекретных частей в свободное от боевых дежурств время торговали кроссовками. Доктора наук устанавливали по квартирам железные двери. Высококвалифицированные медики продавали аппараты для прокалывания ушей.

Потому ничего удивительного, что не окончивший курс студент Сеня Челышев возглавил кооператив, торгующий панацеей от рака. А дипломированная журналистка Настя стала в конце концов совладелицей архитектурно-дизайнерского бюро «Архимед». Издательство, где она столь многообещающе начинала, в итоге не выдержало, рассыпалось под ветром перемен. Капитоновой пришлось переквалифицироваться в переводчики. По-английски она говорила свободно – да и немецкий был ей не чужд. Эженовская мамаша здорово при поступлении ее натаскала, да и на факультете иностранный был для нее единственным предметом, который она по-настоящему учила.

Язык помог Насте познакомиться и подружиться с герром Вернером. (Ох и ревновал тогда к немцу Сенька, ох и бесился!) Ну а от личной дружбы и приязни – полшага до совместного бизнеса.

Природный художественный вкус у нее имелся. Воля и умение командовать – тоже. Работа нравилась. А что нет профильного образования – кого в девяностые это смущало! Тем паче что Настя умела и любила учиться. Годичные вечерние курсы в Первопрестольной, а потом пара летних семестров в Карлсруэ – и она стала разбираться в предмете не хуже многих, объявивших себя на Москве дизайнерами. Да что не хуже! Лучше большинства. Да и пыль пускать в глаза умела – недаром ведь на журфаке пять лет училась!

Образование профильное сказалось в том, что Настя в процессе своей нынешней деятельности стала вести коротенькие заметочки. О любопытных встречах записывала, наблюдения за заказчиками и рабочими вела.

Кстати, сформулировала чисто для себя основные законы строительства. Они помогали лишний раз не напрягаться, не расстраиваться по пустякам. Первые две аксиомы еще строители египетских пирамид открыли: любое сооружение возводится дольше, чем планировалось. И второе: всякое строительство обходится дороже, чем рассчитывали. Вопрос лишь в том, на сколько. Если сроки и затраты превышают смету всего лишь в полтора раза – великолепно. В два раза – терпимо. В три – уже перебор, надо принимать меры. Капитонова и себя, и заказчиков с самого начала в духе древнеегипетских закономерностей настраивала – чтоб меньше потом разочарований было.

Две следующие закономерности Настя вывела сама. В России начала двадцать первого века они, увы, тоже оказались всеобщими. Гласили они следующее. Во-первых, каждый рабочий и каждая бригада способны напортачить – и, значит, они напортачат. И во-вторых, каждый прораб готов украсть – и, значит, если дать ему волю, украдет. К сожалению, исключениями из правил оказывались единицы. Такими – умелыми и совестливыми рабочими и честными прорабами – Настя дорожила как зеницей ока. Будто над золотой кладовой тряслась.

Разумеется, многие воришки прорабы пытались взять Настю в долю: мы тебе откат за украденное – двадцать, тридцать, даже пятьдесят процентов, а ты нам развязываешь руки. Капитонова ни разу не согласилась. Обманывать заказчиков – удел фирм-однодневок. Она создавала себе имя. Работала на репутацию.

Добрую славу, к слову сказать, нарабатывала дольше, чем ожидала. Только спустя десятилетие косяком пошли клиенты, которые говорили: с вами работал мой друг, зять, сват, коллега, и он мне вас порекомендовал.

А с исполнителями, трудягами – вообще беда. Настя со смехом говорила друзьям, что на своей работе стала мизантропом и отчаянной шовинисткой. На подмосковных стройках нынче трудится настоящий интернационал, от монголов до негров. И в минуты усталости или когда ее подводили, Настя готова была возненавидеть все нации и народности. И своих, родных, русских, в первую голову. Умелый работяга – в наше время и в нашей стране – стал полумифической фигурой, редкой птицей, еще менее распространенной, чем честный прораб.

За всю многолетнюю Настину работу по пальцам одной руки пересчитать можно было случаи, чтобы подрядчик работу свою выполнил точно в срок и без изъяна. Что-нибудь обязательно, говоря современным языком, накосячит. Первое время Настя в отчаяние приходила. Потом стала относиться к происходящему философски – только старалась вовремя разоблачить косоруких умельцев и заставить брак переделывать.

А косяки случались такие, что воистину – нарочно не придумаешь. К примеру, работяги установили в коттедже дверь ванной, запирающуюся на замок не изнутри, но снаружи. Или дверцу встроенного сейфа, которая открывалась, как хлебница, на себя. Или канализационную трубу, расположившуюся аккурат под потолком хозяйской спальни. И что интересно, когда Настя в любой компании рассказывала знаменательные примеры бракодельства – каждый из присутствующих выступал со своей аналогичной историей.

Зато тех немногих трудяг, что работали без сучка без задоринки, Настя была готова на руках носить, у конкурентов отбивала. Беда только, что и они довольно быстро портились. Или безумные цены за свой труд заламывали, или начинали халтурить. А порой и то, и другое одновременно.

Не проблемой было, к примеру, найти исполнителей на земляные работы. Посланцы из среднеазиатских республик рыли канавы за копейки, трудились от зари до зари и соглашались жить в самых нечеловеческих условиях. Беда лишь в том, что копать – для большинства из них было верхом сложности. Даже бетонные работы они запарывали, когда над ними не было ежеминутного контроля. Бригады из Молдавии все чаще попадались жуликоватые: так и норовили чего-нибудь стащить. Татары знали себе цену – и цена порой превышала умение. Хороши были украинцы-западники из пятидесятников. Все-таки протестантская религия (задумывалась Капитонова) благотворно, наверное, воздействует на отношение к труду. Сектанты-пятидесятники были чистенькими, вежливыми. Не пили, не курили, работали от зари до зари. Еще бы, сколько ж надо заработать! У каждого как минимум пять детей – а то и по пятнадцати душ в семье.

Кстати, еще один строительный закон Настя открыла: верующий рабочий, как правило, лучше безбожника. Даже не столь важно, во что или в кого он верит. Соблюдает ли субботу, как электрик Миша, или свято блюдет воскресенье, как сектанты-пятидесятники и воцерковленные православные.

У нас, у русаков, думала Настя, много положительных качеств. Особенно нам идет трудиться по вдохновению. Вот если нападет на нашего стих – любо-дорого смотреть: стрелой летает! Красиво делает, чисто, аккуратно! Беда лишь в том, что на нас трудовая муза снисходит нечасто. То похмелье, то не с той ноги встал, то в семье проблемы, то работа поперек натуры, то начальник дурак. И еще обязательное свойство: чего-нибудь, да не доделать. Маленькую дырочку, да оставить. Заусенчик какой-нибудь. Дед, Егор Ильич, говаривал о таких умельцах: писал-писал, говном запечатал.

Да и креативности, говоря современным языком, в наших тружениках перебор. Инициатива из них так и пышет. Сделать все что положено, от и до, русским скучно. Наш работяга обязательно возьмет и улучшение какое-нибудь от себя добавит. А спросила: кто велел? Кто просил? – бубнит: «Я ж для вас как для себя стараюсь! Я ж думал, так оно лучше будет!» Ну а если уж возникает на стройке какой вопрос, какая непонятка или начальству некое решение надо по ходу дела принять, русская бригада обязательно работу бросит, столпится вокруг тебя и начнет свои идеи выдавать: одна остроумней и фантастичней другой.

А ведь самое обидное, что подобные свойства – лень, зависимость от настроения, чрезмерную креативность в ущерб исполнительности – Настя не только за русскими каменщиками, плиточниками или, допустим, кровельщиками замечала. И за своими близкими тоже. Например, за Арсением. Или даже – в прошлой жизни – за Эженом. Или – вот вам и новое поколение – за юным сыном. Попросишь, к примеру, мужика белье постирать, он, для начала, будет долго кислиться, кривиться… Потом соберется, накинется – и в порыве вдохновения вместе со своими носками нежный топ от Дольче – Габбаны простирнет, испортив начисто.

А она сама что – из другого теста сделана? Такая же. И тоже далеко не идеал трудолюбия. И очень хорошо, что в том отчет себе отдает. Есть у Насти, конечно, сильные стороны: вышеупомянутая креативность, к примеру, изворотливость и умение любую запутанную ситуацию разрулить. Герр Вернер порой на нее откровенно диву дается. Он-то, когда возникает некая неопределенность или разборка (которых в Москве пруд пруди), обычно в ступор впадает.

Зато Капитонова не может не восхищаться тем, как немец Вернер монотонно, упорно, трудолюбиво, уверенно, не поднимая головы трудится. Точит и точит, не отрываясь, свое – словно капли долбят камень.

В последнее время у них с Вернером даже идея появилась: выписывать работников не откуда-нибудь, а из Германии. Тех бывших советских немцев, что уехали на волне объединения семей в начале девяностых, а теперь пообтесались за границей и тамошней рабочей культуры набрались. Идеальные труженики: и по-русски понимают, и по-матерному, а главное, работают споро, точно, скрупулезно. Одна беда: если высококвалифицированных завозить – дороговато на круг получается. Немцев ведь, в отличие от узбеков, в бытовке на нарах не поселишь, до ветру на мороз не погонишь. Им подавай отдельную квартиру с душем и кофеваркой, да еще и за билет в евро плати.

Но все равно: Настя с Вернером планировали уже в этом сезоне на пробу зафрахтовать нескольких соотечественников герра партнера.

Словом, тяжкую Настя выбрала себе планиду. Зато как приятно бывает порой, когда лирическое настроение нападет, рассматривать альбомы с фотографиями построенных ею особняков. Или читать статьи о своих объектах в дизайнерских журналах. Работа оправдывает жизнь, придает ей смысл.

 

Глава 3

Арсений

Болтовня с юной девчонкой оказала на Челышева-старшего тонизирующее воздействие. Когда ты интересен как сексуальный объект человечку в два раза тебя моложе, это как-то… Будоражит, что ли… Однако ничего выходящего за рамки приличий в тот день не случилось. Арсений целомудренно проводил Алену до метро, сам вернулся домой на Патриаршие.

На следующее утро он объявил себе: краткий алкогольный отпуск окончен. Даже искушения продолжать не было.

Сеня, собираясь с мыслями, смотрел из окна своей башни из слоновой кости на утреннюю суету и чувствовал себя бодрым и молодым. И вдохновенным. Такие моменты нельзя упускать. Когда тебе двадцать или даже тридцатник, можно транжирить жизнь, как заблагорассудится. Хотя с возрастом начинаешь, конечно, жалеть бестолково потраченное время. Ну а в сорок пять у тебя каждый солнечный денек на счету. Надо ведь не просто закончить книгу, но и издать ее. И еще хотелось бы успеть насладиться успехом.

Поэтому – ко всем чертям! Выключить звук на обоих телефонах, не выходить в и-нет. Компьютер – к бою, а пока чашка кофе прочистит мозги после вчерашнего.

Квартирка, где проживал Арсений, была олицетворением мечты провинциала. Именно о такой грезил приехавший из Южнороссийска бедный студент Сеня Челышев. Вернее, почти о подобной – ибо даже когда (и если) мечта вдруг каким-то чудом материализуется, замки воздушные не превращаются в замки земные в точности. Пусть в чем-то, но уступают идеалу. Однако случается, что в чем-то они мечту превосходят. Например, юный Сеня никогда и мечтать не смел о жилье с видом на Патриаршие. В молодости казалось, что там обитают одни небожители: генералы, номенклатурщики (как Настин дед), артисты. Но ему вдруг привалило счастье жить здесь же.

Конечно, его квартирка в двадцать один квадрат общей площади – явно маловата. Крохотная студия с низкими потолками под самой крышей дома тридцатых годов прошлого века. В углу кухонька да выгородка, за которой душ с туалетом. Для холостяка – нормально. Но гостей больше двух здесь не примешь. Девушку, конечно, пригласить можно, однако вдвоем не проживешь.

Как Арсений стал обладателем сих очаровательных апартаментов – достойно отдельной повести. Конец восьмидесятых – начало девяностых, слом эпох, крах коммунизма открывал для всех огромные перспективы. В те дни – или голова в кустах, или грудь в крестах! Можно было погибнуть (в буквальном или фигуральном смысле) – а можно взлететь. Ничтожное меньшинство тогда вознеслось. Стали олигархами, видными чиновниками или просто богачами. Многие погибли: спились, извелись, не нашли денег, чтобы нормально вылечиться. А Арсений оказался ровно посерединке. Совсем не обогатился и денежной службы не нашел. Но и не опустился, не умер. Оказался в итоге с небольшим, но стабильным заработком – да и квартиру на Патриарших получил.

Хотя из-за того, в каких сферах вращался, мог бы, конечно, ухватить гораздо больше – только прояви чуток пронырливости, подлости, лизоблюдства.

Однако по порядку.

К концу лета девяносто первого года Сеня очутился у разбитого корыта. Его кооператив «Катран-Мед», где исцеляли рак вытяжками из черноморской акулы, благополучно прикрыли. Газеты в штат его не брали – за Челышевым тянулся шлейф скандального кооператора, богача. Да и кому он был нужен в советской печати с непогашенной тогда судимостью по «убойной» статье!

Деньги после ликвидации кооператива у Сени оставались, да немалые. Что там говорить! Настоящие деньжищи имелись – миллионы. Но купить на них что-либо в распадающемся СССР было невозможно. А в воздухе носились слухи о новой денежной реформе, будущей бешеной инфляции. Передовые товарищи надеялись на программу Явлинского «500 дней» – которую, дескать, скоро примут и она всех осчастливит. Однако путь к счастью для нашего народа в те дни обещали проложить (как всегда) через обязательные испытания и (для всех или почти всех) бедность.

И вот однажды, в понедельник, за утренним августовским роскошеством – яичница с настоящим кофе – Арсений включил телевизор. И выронил вилку. Заявление советского правительства. Горбачев отстраняется от власти. Объявляется чрезвычайное положение. Власть переходит в руки ГКЧП. В столицу вводятся войска. В довершение стали крутить балет «Лебединое озеро».

Решение пришло в голову Арсения, едва он успел допить кофе. В свой рюкзак, с которым он девять лет назад прибыл покорять Москву, Сеня сложил: диктофон (величиной с нынешний ноутбук) и старый, дедовский еще фотоаппарат «Киев». На счастье, в холодильнике имелись стратегические запасы: комплект квадратных батареек «Крона» (для диктофона) и десять катушек пленки «Свема» (для фотика). Кроме того, на черный день в морозилке тещенька, Ирина Егоровна, еще перед своим бегством с Эженом приберегла дефицитнейшее сливочное масло. Его, а также буханку серого хлеба Арсений тоже отправил в вещмешок. Поколебался и сунул в рюкзак пару запасных носков и свитер.

Настя с маленьким Николенькой были в те солнечные августовские дни на даче. Ирина Егоровна, растворившись в заграничном раю, оставила гражданке Анастасии Капитоновой громадное наследство: квартиру на Большой Бронной, машину и дачу. Благоверная уже принялась осваивать приобретенное наследство и сейчас пребывала с малышом в дачном поселке. Они, наверное, и не знали о происходящем – телика на даче не было, радио тоже. Что ж, слава Богу. По крайней мере, Сене никому не надо давать отчет. И никто не будет хмуриться, сердиться и умолять: не ходи!

Перемены, случившиеся в городе в то утро, сразу бросились в глаза, стоило Арсению выйти с Бронной, мимо недавно обретенного Макдоналдса, на Пушкинскую площадь. Движение по Тверской оказалось перекрыто. Печально бросив «рога», стояли в ряд троллейбусы. Люди шли прямо по мостовой: кто вверх, к Маяковке, но большинство вниз, к Кремлю. А там, где главная столичная улица пересекалась с бульваром, происходило никогда не виданное в ее истории: там стояла пара бронетранспортеров. Из люков выглядывали офицеры в полевой форме, со шлемофонами на головах. Вокруг каждой боевой машины толпились люди, о чем-то дискутировали с сидящими на броне военными.

Нечто вроде стихийного митинга образовалось на коронном месте – у окон редакции «Московских новостей». Там, через площадь от Арсения, народ толпился, читал и обсуждал наклеенные на стену дацзыбао.

Арсений решил пойти туда, к митингу. Он пренебрег подземным переходом. Автомобильное движение было остановлено, и он по верху пересек площадь и втесался в толпу политических сплетников. Тут же услышал разноголосые обрывки: «Ельцин приказал не повиноваться приказам хунты. Он засел в Белом доме с Руцким и Хасбулатовым. Говорят, Таманская дивизия уже переходит на их сторону… Да не дивизия, а всего пять танков перешло, я слышал. Танки уже там, на Краснопресненской, у Верховного Совета России. Будут защищать демократию…»

Немного послушав записных говорунов, Сеня отчетливо понял: да, и впрямь случился переворот. Да, люди в основном против заговорщиков. И они уже далеки от того, чтобы покорно смириться, не вякать и только клясть власть на непроницаемых кухнях. Они готовы роптать, и даже во всеуслышание. И теперь многое зависит от того, выйдет ли народ на улицы. И главное, от того, найдутся ли у него настоящие вожаки. По накалу страстей в толпе и даже по тому, что говорили, – выходило: народ не проглотит спокойно чрезвычайное положение (как проглотил бы еще лет десять назад). Люди, разбуженные Горбачевым, воспаленные Ельциным и другими демократами, все-таки станут сопротивляться.

Но главное, понял Челышев, судьба переворота будет решаться где угодно, только не здесь. Здесь так и будут болтать, если только путчисты не решат разогнать доморощенный Гайд-парк под стенами «Московских новостей». Хотя вряд ли. Кому говоруны мешают! Но… Власть все равно возьмет верх, думал в тот момент молодой человек, так же как она добивалась своего – через кровь и репрессии – все эти годы, начиная с тысяча девятьсот семнадцатого. И драчка все же будет – это он тоже понял отчетливо. И он хотел на этот бой поспеть.

Сеня вспомнил, как наставлял его Ковалев, редактор отдела из «Советской промышленности», побывавший, между прочим, в Афганистане: «Если не будешь лезть в гущу, материала не получишь. Но если залезешь в самую гущу, очень можешь схватить не матерьял, а пулю в башку. Надо выбирать. Быть смелым, но осторожным. Не ради себя. Ради семьи и читателей».

Веселый озноб охватил Челышева. Страха он не испытывал. Оставалось решить, где нынче та самая гуща.

На душе было знобко и радостно. С таким чувством, наверное, выходили на Сенатскую декабристы. И рабочие на площадь в Новочеркасске.

Добровольцев судьба не жалует – это Сеня хорошо понимал. Вспомнилась участь друга, репортера Сергея Ромейкова. Отличный парень, и журналист талантливый. А как жизнь жестоко распорядилась!.. В свое время, в восемьдесят шестом, Серега, будучи еще студентом, попросился в Чернобыль. Делал там газету для ликвидаторов. А теперь бедняга лежит в пятидесятой больнице на гемодиализе – обе почки отказали. Медики, стыдливо отводя глаза, говорят, что не видят связи между двумя данными событиями, но Арсений, как и другие друзья, прекрасно понимал: парень поплатился за дозу облучения на аварии.

В скором времени, в начале осени, Серега умрет, и это будет первая смерть, оплаканная Сеней.

Однако сегодня, думал Арсений, возмездие, если будет, вряд ли окажется отложенным. Судьба или покарает – прямо сейчас, или помилует.

Ориентируясь на собственные интуицию и вдохновение, Арсений сел в метро и проехал одну остановку до «Краснопресненской». Кураж вел его к Белому дому. В метро было оживленно, озабоченно и как-то даже радостно. На стенах переходов меж станциями и на колоннах уже развесили белые полоски листовок. Возле них останавливались люди, читали. Подошел и Арсений. Писали то же, о чем он только что слышал: произошел антинародный путч, Горбачев отстранен незаконно, надо вернуть ему власть, преступные приказы так называемого ГКЧП необходимо саботировать.

Наверху, на Красной Пресне, тоже было много людей. Кто-то из прохожих выглядел суровым, нахмуренным, пришибленным, но иные, напротив, были веселы и вдохновенны, словно на первомайской демонстрации. Вот только демонстрация была не первомайской. И не в защиту режима, как бывало семьдесят с лишним лет, – а против него.

Арсений предполагал, что резиденция российского правительства, не подчинившегося ГКЧП, окажется за тройным как минимум оцеплением из солдат, милиционеров, танков, колючей проволоки и еще бог знает чего. И как тогда прикажете туда пробиваться?

Однако пройти к зданию удалось неожиданно просто. Издалека он видел пару танков, разрозненные группы солдат – которые, казалось, сами не знали, что им делать, и робко выпрашивали у прохожих сигареты. Милицейский кордон, правда, имелся – стояла за железным ограждением пара служивых. Однако они с почтением пропустили Челышева – стоило ему только козырнуть своим удостоверением внештатного корреспондента «Советской промышленности».

Сам подъезд Верховного Совета РСФСР меж тем охранялся мужиками в гражданском, в галстучках, однако же с автоматами Калашникова на боку. Красное удостоверение с золотыми буквами ПРЕССА оказало на вооруженных людей магическое воздействие. Арсения пропустили – притом ему даже рассказали, на каком этаже разыскать Ельцина.

Эдак любой шпион может пробраться, подумалось Арсению. Пролезет агент путчистов да и замочит Бориса Николаича, икону нынешнего сопротивления. Правда, возникает вопрос: где маршал Язов и другие путчисты найдут такого героя? Кто согласится пожертвовать собой ради их сомнительной и отнюдь не могучей кучки?

Или Сеня слишком хорошо думает о людях в погонах? И армия все-таки верна приказу? И спецназ КГБ, если его пошлют на штурм, разнесет тут все по камушку? И таких же, как они сами, русских людей не пожалеет?

Все в тот день было зыбко, висело на волоске. Вот именно – или грудь в крестах, или голова в кустах.

Арсений поднялся на нужный этаж. Работал лифт, горел в кабинке свет, что Челышева удивило. Он немного иначе представлял себе осажденный очаг сопротивления: «По-моему, путчисты первым делом должны были отключить здесь электричество, да и воду с канализацией».

Едва Сеня вышел из кабины – глядь, навстречу ему идет Лев Суханов, помощник Ельцина. Тот Арсения узнал. Еще бы! Когда Борис Николаевич попал в опалу и ни слова о нем не говорилось ни по телевизору, ни в газетах, именно Сеня стал первым журналистом, взявшим у БНЕ интервью. Суханов обрадовался:

– Тоже к нам? Молодец!

– Вот, хочу с Борисом Николаевичем поговорить для газеты. О текущем, так сказать, моменте.

– Напомни, кто ты? Откуда?

– Челышев Арсений, из «Советской промышленности».

– Ах да! Ну молодец, что пришел. Ничего не обещаю, но доложу. Жди.

Говорили они с Сухановым на бегу. Все здесь, в резиденции руководителей России, бурлило. Пролетали люди с бумагами – но с оружием. Прошествовали опереточные казаки в бурках и с шашками. Люди в свитерах проволокли массивную телекамеру. «Прямо «Десять дней, которые потрясли мир»! А я, значит, Джон Рид?»

Ждал он недолго. Озабоченный Суханов вышел от Самого, процедил уголком рта:

– Сейчас он выйдет. У тебя будет минут семь, пока он спускается вниз.

И точно – вскорости появился Ельцин: вдохновенный, собранный, помолодевший. При виде его у Челышева в памяти мгновенно вспыхнул отрывок из «Медного всадника»: движенья быстры, лик ужасен, он сам как божия гроза.

Впереди и рядом с Борисом Николаевичем шествовали охранники с «калашниковыми» на изготовку. Когда Арсений рванулся к лидеру, телохранители подобрались, но Суханов уже ввинтил его мимо охраны к Самому.

Диктофон оказался как нельзя кстати. Батарейки «Крона» не испортились в тещином холодильнике. Челышев нажал красную кнопку, пошла запись. Шаг у Ельцина был широкий, журналист едва поспевал за ним. От лидера русской революции слегка попахивало спиртным – тогда еще не слишком понимавший в алкоголе Арсений не мог разобрать: то ли после вчерашнего, то ли уже после опохмелки. Ельцин, заприметив краем глаза наставленный на него диктофон, немедленно на ходу начал вещать. И понес с места в карьер.

– Изменники и предатели Родины, захватившие власть, не пройдут!

У Сени аж мурашки по спине пробежали, подшерсток на загривке дыбом встал. Война была объявлена. Миром, подумал он, сторонам теперь не разойтись, и, значит, прольется кровь. Много крови. В том числе, наверно, и его, Арсения.

Они вошли в лифт: он, Ельцин, Суханов, три охранника. Остальная свита бросилась вниз по лестнице. Охранники стояли с каменными лицами, а российский президент продолжал вещать. В замкнутом пространстве запах алкоголя стал отчетливее.

Ельцин сказал немного. И в сущности, ничего нового – по сравнению с тем, что было написано в листовках, о чем болтали на улицах. Но в устах не говоруна с Тверского бульвара, а президента России эти слова обретали грозную, могучую силу.

Внизу, на выходе из здания, Суханов и прочая свита оттеснили Челышева от Ельцина. Суханов, явно симпатизировавший провинциальному пареньку, успел только шепнуть ему: «Теперь фотоаппарат готовь, будет интересно». И точно. Они вышли на улицу, совершили стремительный проход – Челышев держался в хвосте свиты, она уже приняла его за своего.

А затем Ельцин стал взбираться на танк, который привел к Белому дому изменивший приказу генерал-майор Таманской дивизии Лебедь. Помощник сунул Сене, как и другим журналистам, невесть откуда появившимся, отксеренное воззвание – то самое, которое российский лидер зачитывал в данный момент с боевой машины. Челышев расчехлил фотоаппарат и защелкал затвором.

Впоследствии он отдаст эти снимки журналу «Тайм» – не продаст, а именно отдаст, хотя мог бы выручить за них, наверное, неплохие деньги. Однако в те романтические времена еще мало кто думал о личном обогащении. А Сеня меньше всех.

Глядя через видеоискатель на решительного российского президента на танке, Арсений понимал: происходит революция. Начинается гражданская война. И он, Челышев, оказался в самой ее сердцевине.

Потом он вернулся в Белый дом и нашел свободный кабинет с телефоном. Странно, но связь имелась. Да, удивительно ведут себя заговорщики-путчисты. Халтурят, можно сказать. Оставили главный штаб сопротивления со связью.

Репортер стал названивать в родную «Советскую промышленность». Но стенографистка Марта диктовку Челышева не приняла.

– Ой, Сенюшка, зачем? Что время терять! Нашу газету ведь тоже закрыли.

– Черт! А какие издания выходят?

– «Правда», по-моему.

– Нет, там интервью с Ельциным точно не напечатают.

– Говорят, ребята из «Комсомольца», «Вечернего клуба», «Мегаполиса» стали оппозиционный листок вместе издавать. «Общая газета» называется.

Марта снабдила Арсения телефоном подпольного издания. После пары звонков он вышел на людей, принимавших в «Общей» решения.

– Интервью с Ельциным? Эксклюзив? Конечно, давайте немедленно!

И тогда он продиктовал стенографистке интервью. Через десять минут Егор Яковлев, главный редактор «Общей», сам перезвонил ему в Белый дом и сказал, что немедленно ставит материал в номер. Спросил, не может ли Сеня подвезти фотографии.

Подвезти фото… Цифровой техники тогда не существовало. Это сейчас революционные снимки и видео переправляются в газеты и на телевидение в доли секунды. А тогда требовалось проявить пленку, потом напечатать. Для того нужна была лаборатория. А чтобы доставить в нее катушку с пленкой, требовалось покинуть Белый дом. «Смогу ли я пробраться назад? – думал Челышев. – Вряд ли. Однако какой искус! Какой замечательный повод убежать отсюда, пересидеть штурм – а он ведь будет – в спокойном месте. И героем побыть – Ельцина на танке своими глазами видел! Интервью у него взял! – и живым остаться». Однако после секундного колебания Арсений Яковлеву отказал.

– Ну как там, в Белом доме, вообще? – спросил Егор. – Как настрой? Твой прогноз?

– Они будут стоять до конца, – определенно заметил Сеня.

– Понятно, – вздохнул Яковлев. – Ну, держитесь там.

А потом Челышев вместе с осажденными стал строить баррикады. И ждать штурма. Он был уверен, что спецназ КГБ будет брать Белый дом сегодня же ночью, скорее всего, в четыре-пять утра, когда больше всего хочется спать и еще не рассвело. И он вдруг ужасно пожалел, что не простился с Настей и Николенькой. «Будет лучше, если они ничего до поры не узнают, а то Настенька с ума сойдет». В своем блокноте, сразу после расшифровки ельцинского интервью, он все же написал, на всякий случай, прощальное письмо: «Настенька и сынуля, у меня ближе вас никого нет…»

То ожидание штурма оказалось страшным, но и одновременно радостным воспоминанием. Когда совсем рассвело, а потом взошло наконец солнце и Арсений окончательно уверился, что штурма не будет, что путчисты сдрейфили, он, не сомкнувший глаз, словно родился второй раз. Оказывается, он находился в диком напряге. И вот – напряжение отступило. Челышев выпил полстакана коньяку (спиртное в Белом доме в ту ночь достать было легко) и завалился спать прямо в холле на стульях…

А Ельцин его, Арсения, по тому интервью в осажденном Белом доме запомнит. И даже станет призывать всякий раз, когда его будет припекать по-настоящему. В девяносто третьем году позовет к себе, когда танки, верные президенту, готовились бить прямой наводкой по тому же самому зданию Верховного Совета, что Борис Николаевич двумя годами раньше защищал. И в девяносто шестом приглашал, когда надо было перед выборами поднимать катастрофический рейтинг.

Немногие знали о близости Сени к сумасброду-герою, пьянице-разрушителю, реформатору – свободному президенту. А кто ведал, поражались: «Другие, толкавшиеся рядом с Семьей, карьеру сделали! Миллиардерами стали! Яхты купили! Особняки на Лазурном Берегу! А ты?!»

Объяснять, почему он не преуспел, эксплуатируя близость к вождю, Челышев не любил. Он никогда ни перед кем старался не раскрываться. Даже по большой пьяни. Разве что перед Настей в эпоху их сумасшедшей любви.

Арсений никогда не распространялся, что на всю жизнь остался верен зэковской формуле, выученной, выдолбленной на собственной шкуре в лагерях: не верь, не бойся, не проси. И никому, даже Настеньке, не говорил, что философия его проста: погибнуть он мог не раз. Да что там! Было бы даже логичнее, если б он погиб. Поэтому каждый новый день он старался воспринимать как подарок. Как бесценный дар – а не средство, чтоб обогатиться или нажить барахлишка, золотишка да каменные палаты. Когда тебе судьба дает самый блистательный подарок из всех, какие только можно себе представить – жизнь! – даже неловко становится просить у нее (или, что хуже, у других людей) материальные блага.

Погибнуть Арсений мог и в ту ночь в Белом доме. Его до сих пор удивляло, что тогда путчисты оказались столь нерешительными, а спецназ отказался выполнять боевой приказ.

А уж сколько раз он готовился умереть в тюрьмах и лагерях! Начиная с того дня, когда его арестовали. Он сразу понял, в чем его обвинят, и осознавал, что улики, которые против него имеются, весомы и неоспоримы. И для того, чтобы оправдаться перед Настей и будущим, еще не родившимся сыном, задумал покончить с собой. А тут еще тюремщики оказались настолько небрежны, что не отобрали у Сени сунутый в карман галстук. И хоть жалко было себя, красивого, двадцатилетнего, он даже стал мастерить из галстука петлю – как вдруг услышал буквально рядом с собой глубокий мужской голос: «Что ты делаешь?! Ведь потом ты никогда не сможешь оправдаться!» Арсений искренне считал тот глас не иначе как Божьим. И приготовления к самоубийству отставил: «Как бы ни было тяжко, я должен выжить. Выжить, вернуться, узнать истинных виновников убийства Настиного деда – и отомстить им».

А потом? Уже в канун суда его вдруг перевели из Лефортова в Бутырку. А там засунули в пресс-хату. Вероятно, потому, что он ни в чем не признавался. И никаких самооговоров не подписывал. И на следственном эксперименте путался и ошибался. А в новой камере уголовнички в первый же час избили его так, что он потом два месяца провалялся в тюремной больничке: сотрясение мозга, сломаны три ребра, челюсть, почки отбиты. Слава Богу, в ту пору надзиратели были еще не столь ожесточенными, как сейчас: камеру открыли, разогнали блатных, спасли его. А ведь еще четверть часа – и все, привет горячий, душа отлетает к небесам.

Да и после суда лагерь предоставил ему не одну и даже не две возможности рассчитаться с жизнью. И в тот счастливый день, когда его освободили, на вокзале в Соликамске он сцепился в буфете с уркой – а тот достал «выкидушку». Арсению удалось тогда обезоружить блатного – ценой тому шрам на правой руке…

И вот он сидит живой, невредимый. Две руки, две ноги, голова. Ходит, говорит и мыслит. Есть крыша над головой, любимая женщина и взрослый уже сын. Разве это одно – не счастье? Разве ж не достаточно ему дал Бог, чтоб наслаждаться?!

Но даже Настя его не до конца понимала. Пофыркивала в адрес Сени недовольно, Конечно, женщина, что с нее взять. Ей и бриллиантов хочется, и тропических островов, и маленького черного платья от Шанель. Наверное, высокие запросы Капитоновой и стали в итоге одной из причин, почему они разбежались. Конечно, она – внучка члена ЦК. Дочка начальницы отдела в министерстве. Бывшая жена успешного дипломата. Привыкла к красивой жизни.

А он всего-то получил от власти – студию с видом на Патриаршие.

А дело как было: после того как в первом туре в июне девяносто шестого Борис Николаевич опередил Зюганова, в избирательном штабе, разумеется, принялись отмечать. И изрядно махнувший Сам громогласно стал спрашивать каждого: «Ну, теперь проси чего хочешь». Когда очередь дошла до Челышева, тот сказал не моргнув глазом:

– Хочу отдельную квартиру в Москве, на Патриарших.

Ельцин кивнул, а помощник – не Суханов, уже другой, записывавший пожелания, только крякнул от злости и зависти. Челышев думал: ну поболтали – и забыли, тем более выпивши все были, а Президент – изрядно. Однако вскоре Арсения пригласили в мэрию и вручили ордер.

Квартира и в самом деле оказалась на Патриарших – однако двадцать один метр и в мансарде, да и потолок всего два двадцать. Впрочем, дареному коню…

Могучий поток воспоминаний утащил было Арсения почти на пятнадцать лет назад – но вот и вернул, выкинул снова на берега Патриарших…

Недавно он понял, что созрел вспоминать. И тогда же было ему откровение, что он должен написать Книгу.

То будет труд всей его жизни. Надо припомнить, решил он, и записать все, что было со мной, – потому что никто другой про мою жизнь не напишет. Она – только моя.

Когда речь заходит о мемуарах, перед автором сразу встает вопрос. В любой жизни, даже самой тусклой, мелкой и незначительной, обычно происходит, тем не менее, столь много событий, что пишущий спрашивает самого себя: где критерий отбора? О чем говорить, о чем нет? Что достойно описания? Что следует обойти стороной?

И в самом начале работы над биографией Арсения вдруг осенило: его книга станет ЛАВКОЙ ЗАБЫТЫХ ВЕЩЕЙ. На протяжении одного поколения – его поколения! – в стране произошли столь огромные перемены – и в технике, и в политике, и в образе жизни, – что многие предметы, которые были широко распространены в обиходе еще двадцать, двадцать пять, тридцать лет назад, ныне не просто стали редки. Они – исчезли. Начиная от стеклянных бутылочек с кефиром (помните, с жестяными крышечками?) и ключей на бечевках, что носили на своих шеях школьники. Не стало множества вещей: октябрятских звездочек, комсомольских и партийных билетов, пионерских галстуков. Исчезли стенды, на которых вывешивали газеты. Автоматы с газировкой. (Появились недавно, правда, ностальгически похожие, однако явно не те.) Автоматы для размена денег в метро – впрочем, как канул в Лету и универсальный жетон для проезда, пятак. Не стало авосек. Таблиц Брадиса (равно как и конторских счетов). Пистонов для игрушечных пистолетов. Летних кинотеатров. Исчезла копирка (как, впрочем, и пишущие машинки). Канули в дыру времени катушечные магнитофоны – и, разумеется, бобины для них. А чуть позже исчезли и кассеты – наряду с кассетными магнитофонами. (И диктофонами – вроде того, на который он писал интервью с Ельциным.) Не стало брезентовых рюкзаков – по типу того, с каким Сеня некогда прибыл в столицу из Южнороссийска. И брезентовые палатки тоже исчезли. Растворились в реке забвения многие забавные магазины. Например, «Химические реактивы» (что располагался на улице Двадцать пятого Октября, ныне Никольской, напротив редакции «Советской промышленности»). Не стало «Спортивной книги» (на Сретенке). «Даров природы», где порой продавалась лосятина, медвежатина и морошка. Магазина «Колбасы» на Солянке – одно время переименованного ввиду полного отсутствия колбасы. Пропал, наконец, бассейн «Москва»…

Можно длить и длить мартиролог. Не стало в магазинах отделов «Соки – воды». И перевернутых конусов с соками тоже не стало. Перестали пользоваться в быту матерчатыми салфетками (их повсеместно заменили бумажные) и хлопчатобумажными носовыми платками. Из туалетов практически повсеместно сгинули газеты – их заменила туалетная бумага.

О каждом подобном предмете любой достаточно взрослый человек мог бы написать СВОЮ ИСТОРИЮ. Потому что у каждого бывшего обитателя Страны Советов имелись собственные взаимоотношения с почти исчезнувшим с пределов Земли предметом. И у Арсения история была своя.

Беда только в том, что всякая описанная вещица тянет за собой другую. Вспоминалось новое, список утрат расширялся, и конца работе в ближайшее время не предвиделось.

Из рукописи Арсения Челышева

ПИОНЕРСКИЙ ГАЛСТУК

В пионеры меня с первого захода не приняли. Вот была трагедия!

Я был наказан, и за дело. Началось с того, что учительница впаяла мне двойку. Я учился в третьем классе, и учился хорошо. Даже четверку считал для себя плохой отметкой. А тут вдруг – бац, двойка! Главное, не помню сейчас, за что конкретно получил «лебедя». Однако тогда мне совершенно точно казалось, что оценка – несправедлива. Думаю, и впрямь училка погорячилась. Чувство обиды было настолько сильным, что после уроков я двойку в своем дневнике стер. Мною не расчет, как сейчас помню, двигал. Я не хотел замести следы преступления. Я хотел вымарать из дневника (и из своего сердца!) незаслуженное оскорбление. Поэтому неуд удалял второпях, причем, надо же было додуматься, стирал с помощью КЛЮЧА от дома, который у меня, как и у многих моих соучеников, болтался на шее НА БЕЧЕВКЕ. В результате в дневнике образовалась практически сквозная дыра.

Разумеется, отверстие в моем дневнике не осталось незамеченным учительницей. И бабушка с дедушкой о моем преступлении тоже узнали. Бабуля только удивленно развела руками: «Зачем ты это сделал, Сенечка?» Родные меня не наказали – однако со стороны педагога последовала суровая кара, причем по идеологической линии.

Идеологические кары вообще были мощнейшим рычагом воздействия на советских граждан. Если не самым действенным. Но это я понял гораздо позже. Угроза лишения ПАРТБИЛЕТА дамокловым мечом висела над каждым членом передового отряда советского народа. Проработка на ПАРТСОБРАНИИ с последующими санкциями являлась для советских тружеников гораздо более действенным наказанием, чем экономические санкции: лишение премии, понижение в зарплате и даже увольнение.

Вот и в моем случае учительница взялась давить меня идеологией.

Близилась годовщина основания комсомола (если кто не помнит, 29 октября), и лучших октябрят в тот день должны были в торжественной обстановке принять в пионеры. Разумеется, я, как твердый «хорошист», числился в числе лучших. Невелика заслуга, потому что в передовиках, удостоенных праздничного принятия, ходила половина класса. И вот меня в наказание (не за самое «пару», а за надругательство над дневником) из классного авангарда вывели. Очень было обидно. Не до слез, однако самолюбие пострадало.

В итоге приняли меня в ряды пионерской организации позже, уже после осенних каникул и седьмого ноября, красного дня календаря, безо всякой торжественности. В компании троечников, хулиганов и всяких умственно отсталых, которые не могли даже вызубрить наизусть клятву: «Я, Челышев Арсений, вступая в ряды пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина, торжественно клянусь…»

Таким образом, свой пионерский галстук я по-настоящему выстрадал. Тем слаще было ощущать его на своей шее.

Тогда я учился в городе Южнороссийске. Жил с бабушкой и дедушкой. Наша школа, довольно древнее здание, располагалась на самом берегу моря. В окно класса мы могли наблюдать, как входят в бухту пароходы и «кометы», как снуют рейсовые катера и буксиры. Парты, стоявшие у окна, считались потому привилегированными. В наказание провинившихся пересаживали оттуда на более далекие от морского пейзажа ряды. (Как пересадили и меня после надругательства над дневником.)

Но сейчас не об этом. Наш дом, в котором жили дедушка с бабушкой, также находился на берегу бухты – однако довольно далеко от школы (особенно если мерить город моими тогдашними масштабами восьмилетнего малого). От школы до дома ходьбы было прилично. Наверное, минут двадцать. Притом мне запрещалось идти напрямик, по набережной. Набережная считалась не очень подходящим местом для того, чтобы там самостоятельно гуляли младшие школьники. Объяснение запрета прибрежных прогулок было простое: «Там же по вечерам полно шпаны, вдруг кто-нибудь к тебе пристанет!» Поэтому мне разрешалось ходить по другим улицам – параллельным набережной, но расположенным дальше от моря.

Предосторожность, возможно, лишняя – Южнороссийск, как и весь Советский Союз, был в целом спокойным местом. Но беспокойство бабушки с дедушкой имело под собой основание – если учесть, что занимались мы, третьеклассники, даже не во вторую, а в третью смену.

Сейчас я понимаю, что значила учеба в третью смену – в те времена, когда дети назывались «единственным привилегированным классом». На самом деле в СССР элементарно не хватало школьных зданий. Ракет хватало, а школ – нет.

Итак, начинали мы заниматься где-то в полчетвертого дня, а заканчивали в полвосьмого – восемь вечера. И в ноябре я шел домой уже в кромешной темноте.

Надо заметить, никого из класса никто из родителей (или там бабушек-дедушек) после занятий не встречал. Да и стыдно как-то было, если тебя вдруг после уроков взрослые сопровождают. Мы сами против проводов протестовали.

Хотя практически каждому из нас до дома было шагать и шагать. Южнороссийск в те времена был трех-, максимум четырехэтажным. И по преимуществу – одноэтажным частным. Поэтому по горам вокруг Цемесской бухты город расползался далеко и высоко.

Я жил, считай, в самом центре – и то мне требовалось пройти от школы около километра, семь или восемь больших кварталов. Никому из моих однокашников со мной было не по пути. На уроки и с уроков я всегда ходил в одиночестве.

Итак, ноябрьским вечером мне на шею наконец повязали выстраданный мною пионерский галстук. Потом последовало что-то вроде торжественной линейки (далеко не столь торжественной, какой удостоились наши чистые, незапятнанные однокашники первого приема двадцать девятого октября). И наконец нас распустили по домам.

Я выбежал из школы. С моря начинал задувать норд-ост (как звали свирепый здешний ветер местные) или бора (как именовался он официально и как обычно обзывали его приезжие). Курточку я, разумеется, распахнул настежь. Я хотел, чтобы все видели: идет не какой-нибудь там малыш-октябренок, а взрослый товарищ, пионер.

Красиво повязанный галстук словно грел мне шею снаружи своими алыми языками.

Гордость переполняла душу.

Однако на темных улицах практически не встречалось прохожих. Вечер, девятый час, норд-ост: кому охота шляться по городу! Я никому не мог продемонстрировать ни новый галстук, ни свой изменившийся статус.

Тогда я решил слегка изменить маршрут. Нет, не стал выходить на набережную, которой меня основательно запугали и где от холодного ветра, того гляди, пришлось бы куртешку застегнуть, алую красоту спрятать. Я пошел другим курсом: еще дальше от моря на главную улицу города под названием Советов. Здесь продолжали работать магазины – центральный продовольственный и табачная лавка. Народ спешил на девятичасовый сеанс в кинотеатр «Москва» и шумел в ресторане «Бригантина». Тут кое-где даже горели фонари, и галстук мой был более заметен.

Насколько же (я думаю сейчас) мы не меняемся с возрастом! Прошло много лет, у меня выросли и даже начали седеть усы, а все туда же. Помнится, Настя подарила мне фирменный шарфик. И фирма-то не бог весть какая, но с узнаваемым торговым знаком. И что вы думаете? В первый день я этот шарф надел даже не с пальто, а в стиле тренера Моуриньо с пиджаком и повязал его так, чтобы торговая марка смотрела наружу. Еще и отслеживал выражения лиц встречных: заметили они, в каком шарфе я иду?! Что за мальчишество!

Вот и тогда, тридцать шесть лет назад, я свернул на улицу Советов и гордо понес себя с пионерским галстуком – мимо горпарка и планетария, госбанка, главного гастронома, ресторана «Бригантина»… Здесь прохожие навстречу стали попадаться – но, увы!.. Никто не обращал на меня внимания. И то, что я сделался юным пионером, вообще мало кто замечал.

И только одна-единственная женщина средних лет (то есть, я думаю сейчас, около тридцати) приметила мой галстук. И кажется, поняла, что творилось у меня на душе. И улыбнулась мне: приветливо, снисходительно, по-доброму. Может, у нее у самой сын или дочка только что вступили в пионеры? А может, она была учительницей из другой школы? Или пионервожатой? Или просто проницательным, приметливым и добрым человеком?

…В итоге – пионером я пробыл около пяти лет. Дольше, между прочим, чем комсомольцем. (Из рядов ВЛКСМ меня изгнали «в связи с возбуждением уголовного дела».) Отношение к алому галстуку менялось – как меняется со временем отношение ко всякой вещи. Тем более – к символу, не имеющему никакой практической ценности, а лишь олицетворявшему идею.

К концу пребывания в рядах пионерии красный галстук уже откровенно меня тяготил. Мы, восьмиклассники, их носили – потому что нельзя было не носить: учителя придирались, ругались, когда их не было, выгоняли из класса.

«Дома забыл?! Иди давай, неси! Или с родителями являйся!»

Но в каком виде алые тряпочки болтались на наших шеях – особенно у мальчишек! Жеваные, кое-где драные, временами исписанные чернилами. Считалось особым шиком на оборотной стороне кумачового галстука накалякать шариковой ручкой названия поп-групп (естественно, на английском), словцо HIPPI или даже английские ругательства.

«If you want to fuck for funny, fuck yourself and save your money!»

Идея на глазах рвалась, ветшала, тяготила. В том числе – в своем вещественном воплощении.

Многие мальчишки, отсидев уроки и выйдя на крыльцо школы, срывали обрыдшую тряпку с шеи и совали в карман, портфель, с глаз долой.

То, что пять лет назад было свидетельством гордой взрослости, теперь стало уликой. Уликой детства.

Может (кто знает!), мы, будучи подростками, стали бы по-другому относиться к галстуку, когда б нам рассказали о его генеалогии. Но откуда родом «частица алого знамени», мало кто задумывался. Из детей – уж точно. И даже если о том знал или размышлял продвинутый взрослый, все равно вряд ли он стал бы открывать глаза юным пионерам. Этак и до мордовской зоны можно было договориться – за антисоветскую агитацию.

Но сейчас-то об этом можно рассказать!

Пионерский галстук восходит к скаутскому. А у скаутов он откуда?

Разумеется, от ковбоев.

Ковбоям шейный платок служил для вещей сугубо практических: чтоб в шею не дуло ветром, когда скачешь на мустанге, чтоб не летела пыль прерий за шиворот, чтоб можно было утереть им пот и перевязать рану. Кроме того, платок использовался, чтобы прикрыть лицо, когда грабишь банк или почтовый дилижанс.

Про ковбоев мы тогда ведали. В семидесятые годы вестерны в СССР сильно популярными не были (их почти не показывали, вестерны, да особенно и не снимали тогда). Однако кое-что ковбойское и нам перепадало.

Добралось до советских экранов «Золото Маккены» с Грегори Пеком и Омаром Шарифом (закадровую песню даже перевели на русский, а пел ее под начальные титры Валерий Ободзинский).

Когда я перебрался в Москву, в «Иллюзионе» на Котельнической набережной можно было посмотреть старый черно-белый «Дилижанс» или «Великолепную семерку». Гэдээровская студия «ДЕФА» снимала фильмы про индейцев с Гойко Митичем.

Кое-где в провинции крутили пародийного чехословацкого «Лимонадного Джо».

Даже отечественные кинематографисты принялись ковать свой ответ вестернам: соцреалистические истерны. Иные фильмы были прекрасными. Во всяком случае, наши юные души они бередили: «Достояние республики» например, с юными Табаковым и Мироновым. Или «Седьмая пуля». Или хотя бы «Неуловимые мстители» и их «Новые приключения».

Думаю, если б нам, подросткам, сказали тогда, что пионерский галстук – прямой родственник ковбойскому шейному платку, мы б, может, к нему совсем иначе относились. О! а если б нам еще внушили, что он – двоюродный брат прочим ковбойским аксессуарам! Таким, как шляпа с загнутыми полями, длинноствольный револьвер и – главное! – ДЖИНСЫ! Тут, глядишь, и советские восьмиклашки невольно прониклись бы к своим шейным украшениям уважением.

Другое дело, что человек, который предложил бы в семидесятые столь нестандартный идеологический ход – связать пионергалстук с ковбоями, – явно бы плохо кончил: принудительной психушкой как минимум. К подобным смелым ассоциациям закостеневшая советская идеологическая машина совершенно была не способна. Вот и рухнула, вместе с галстуками, комсомольскими значками и партбилетами…

Ныне наследницей пионергалстука (по утилитарной линии) стала бандана. Ноль идеологии, сплошная практичность. Цвет и узор банданы ничего не значат. Она может быть красной, серой, черной и в крапинку. С рисунком, узором и без оных. Ее можно носить на шее, голове, руке, ноге и использовать для тысячи разных надобностей.

Прямо противоположным бандане полюсом являлась «частичка нашего знамени», что носили мы на своих юных шеях.

Ничего полезного, голый символ.

Обнаженная идеология, невкусная, как чистая соль.

Поэтому обретали мы галстуки с вожделением, расставались – без сожаления.

И следующий свой знак отличия уже получали (а получали – все) безо всякого трепета. А следующим был КОМСОМОЛЬСКИЙ БИЛЕТ.

* * *

Незаметно на столицу опустился вечер. Арсений перестал писать, подошел к окну и изумился: уже темнеет, вот-вот на Патриках зажгут фонари. Медленно и оттого величественно падал снег. Когда он брался за дело, еще вовсю горело в окнах утреннее солнце. За то он и любил свою работу: когда ею занят, не замечаешь, как летит время. На самом деле лишь немногие в жизни занятия давали ему такое ощущение. Разве что секс – особенно когда они были моложе и их с Настей любовь только разгоралась. А теперь – Настя ушла, и он уж и забыл, когда в последний раз занимался глупостями. Еще чувство выпадения из времени давали фильмы и книги. Однако надобны были ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ кино и романы. Последним таковым для Сени стал «Ледяной дом» Диккенса, которого он некогда (из-за закружившейся от Насти головы) пропустил на факультете.

Пока он работал, несколько раз принимался беззвучно звонить телефон – подпрыгивал и вибрировал, но Челышев не подходил. И вот теперь обнаружил, что на мобильнике значатся восемь (!) пропущенных звонков от одного и того же человека – приятеля и кинорежиссера Петра Саркисова. Именно Петя снял сногсшибательный мульт про трех воздушных змеев по сценарию Арсения. Именно он, бешено энергичный, достал на фильм денег и сколотил компанию художников, готовых трудиться почти забесплатно. Именно он пробивал фильм в прокат, делал ему пиар, а также вращался в международных сферах. В итоге мультик с успехом показали на Первом канале, а потом и на прочих! А Саркисов вдобавок продал кино не только во Францию с Японией, но даже на неприступные рынки Англии и Штатов.

Петин голос в трубке слегка плыл и запинался – что было чрезвычайно удивительно. Саркисов пил мало, только сухое вино, и даже разводил его в подражание древним грекам водой. Но, выпивая декалитры своего пойла, он замечательно держался. Должно было случиться нечто экстраординарное, чтобы в будний день, да еще не в позднее время, режиссер вдруг оскоромился.

– Слушай, Чел, ты вообще стоишь или сидишь? – нетвердо вопросил Петя. – Лучше сядь, а еще лучше – ляг. Потому что то, что я скажу, сразит тебя наповал.

– А ты-то сам, я чувствую, лежишь уже? – усмехнулся Челышев.

– Не хами папе. Ты вообще знаешь, с кем разговариваешь?

– С пижоном, который даже сухое водой разбавляет.

– Э-э, нет… Ты разговариваешь знаешь с кем?.. Да нет, ты не знаешь, не можешь знать, с кем ты разговариваешь! Но скоро узнаешь!

Петр выдержал длинную мхатовскую паузу – фоном в трубке слышался шум большого заведения общественного питания: звон посуды, смех, голоса.

– Ну, не томи.

Петя старался быть бесстрастным, однако не смог сдержать ликования в голосе:

– Ты разговариваешь с номинантом на «Оскар»!!! Возможно, будущим лауреатом! И я – я только тебе позволяю так со мной разговаривать! Потому что и ты – слышишь, и ты! – тоже являешься НОМИНАНТОМ НА «ОСКАР»! Ты понял?!

– Ничего не понимаю. Объявят результаты ведь только сегодня вечером – по лос-анджелесскому времени. Значит, по нашему – завтра к утру!

– Э, старичок, знаешь ли ты, что такое армянская мафия? О, ты не знаешь, что такое армянская мафия! – Раз Саркисов заговорил о мафии, тем паче армянской, заключил для себя Арсений, значит, он и в самом деле изрядно набрался. – Армяне всегда все про себя и про других знают. Не сомневайся: сведения верные. Пацан за базар отвечает – так твои кенты на зоне говорили, да? Короче, я в «Куршавеле», как ни пошло сие звучит. Давай одевайся и дуй сюда, будем праздновать. Главное – ты представь, старичок, ты только представь! – нас выдвинули не за лучший иностранный фильм, как можно было бы подумать. Нет! Ведь наше же кино НЕ на иностранном языке, правильно? Оно вообще ни на каком языке, ха-ха-ха! Поэтому его выдвинули просто в номинации мультиков! Лучший короткометражный анимационный фильм! Ты подумай: мы не с Аргентиной и Лаосом будем соревноваться! Наши противники: «Уолт Дисней», «Пиксар» и «Дрим воркс»! Мы с тобой – бли-и-ин, парень! – в Лос-Анджелес стопудово поедем! Ты давай смокинг себе заказывай!

– Ладно, может быть.

У Арсения не получалось разделить Петину радость. Решительно в это не верилось. Мало ли что там утверждает Петина мифическая армянская мафия. Вот если объявят официально – сегодня, ближе к утру, тогда и погуляем. Да и не хотелось разменивать возникший боевой рабочий настрой. Саркисов тактичный, даже будучи выпившим, похоже, понял это и настаивать не стал. Сеня попрощался и положил трубку.

И тут же – звонок в домофон.

– Кто?

Откликнулся незнакомый голос:

– Арсений Челышев? Это служба доставки, вам пакет.

Сене время от времени присылали письма с нарочным: в основном от редакций, издательств и студий – договоры или приглашения на тусовки. Кое-куда он даже ходил – на мероприятия, которыми совсем невозможно манкировать. Словом, ничего удивительного в курьере не было.

Через минуту раздался звонок в дверь. Арсений открыл – на пороге стоял совсем юный человек с едва пробивающейся кустистой растительностью на лице.

– Это вам.

– Откуда?

– А я не знаю, мы ведь просто служба доставки. Вот, распишитесь.

Юноша протянул довольно толстый конверт формата А3 с плотным содержимым, дал расписаться в ведомости. Через минуту его уже не было. Челышев осмотрел посылку. Его адрес был напечатан на лазерном принтере. Адрес отправителя или логотип фирмы отсутствовал. Анонимка, короче.

Судя по плотности конверта, внутри помещались фотографии. Или, допустим, гравюры. Только их переправляют, проложив, чтоб не помялись, картонками. Специальным ножичком для разрезания бумаг Арсений вскрыл послание.

Он не ошибся, внутри были снимки. Пять или шесть, довольно большие, цветные. Любовно и мастерски, как почему-то показалось Челышеву, сделанные. И лица, изображенные на фото, оказались знакомыми. Очень хорошо знакомыми. Более чем.

Съемка велась на натуре – очевидно, длиннофокусным объективом. В качестве фона – заснеженный дачный поселок и пара автомобилей, в одном из которых он узнал «Лексус» Насти. И она сама присутствовала на снимке как одно из двух действующих лиц. А вторым… Вторым был Настин первый муж, Эжен, бесследно исчезнувший двадцать лет назад. Эжен, некогда отдавший предпочтение Настиной матери. Эжен, обокравший Настю. А самое главное, обобравший и обдуривший партию, правительство и КГБ. Инсценировавший собственную смерть.

И вот теперь он, значит, в Москве. Съемка явно велась недавно. На Насте – дубленка, которую она, кажется, купила только перед нынешней зимой, и в ней Арсений ее видел вчера на Патриарших. На фотографиях ничего особенно крамольного – кроме самого факта, что Эжен в России и встречается с Анастасией. Ну положил он ей руку на плечо. Целует в щеку. Никакой крамолы.

А вот поди ж ты! Сеня почувствовал укол ревности. Если все так невинно, если меж бывшими супругами ничего нет – то почему Настя ни словом не обмолвилась, что Евгений Сологуб вернулся? Что он здесь, в Москве? И зачем ему понадобилась Настя? Или, может, он – ей?

А Сологуб, надо признать, выглядит неплохо. Загорелый, подтянутый. Хорошо сшитое пальто – наверное, от «Бриони» какого-нибудь. Изумительно белые зубы. Общий вид преуспевающего заграничного господина. Вот сволочь!

Вконец расстроенный, Челышев отшвырнул фотографии. Они веером разлетелись по столу и полу.

И в тот же самый момент зазвонил мобильник. Арсений глянул на определитель. Номер был незнаком. Он снял трубку.

* * *

Арсений не знал, что спустя час в дверь квартиры на «Тульской», где проживала в одиночестве Настя Капитонова, позвонили. И тот же самый курьер с кустиками волос на лице протянул ей конверт ровно того же вида, что принес Челышеву: плотный, желтой бумаги, большого формата, без обратного адреса. А внутри – фотографии. И тоже сделанные скрытой камерой, длиннофокусным объективом.

Только сняты они были в интерьере. А именно – в кафе. За столиком сидели визави Арсений и какая-то малолетняя шлюшка. Они улыбались друг другу. Оживленно разговаривали. А вот он накрыл своей рукой ее ладонь. Им явно хорошо вместе.

Фу, какая гадость! Настя в сердцах отбросила карточки. И они тоже разлетелись веером по комнате.

* * *

Арсению звонила Алена. Та самая девчонка, с которой он вчера познакомился.

– Приве-ет, – голос девушки в телефоне звучал сексуально.

– Ну здравствуй, – улыбнулся Челышев.

– Как вы поживаете, Арсений Игоревич?

– Мы ж договорились: просто Арсений.

– Ну ладно. Как дела, Арсений?

– Неплохо. А у тебя?

– Замечательно. Знаете, у меня к вам есть одно дело.

– Слушаю тебя очень внимательно.

– Вы ведь журналист, писатель. А я тут реферат набросала… Ну, то есть, честно говоря, скачала из тырнета. А у нас вообще-то за этим секут, чтоб мы из Сети работы не тырили. У преподов даже образцы есть, которые там болтаются. Поэтому я вас попросить хотела – можно?

– Ну, попросить отчего ж нельзя? Попросить всегда можно.

– Не поможете мне откорректировать мой реферат? Чтоб его не узнали?

– Ты имеешь в виду: отредактировать?

– Ну да, как там у вас называется. Только мне срочно надо.

– Ладно, Алена. Отчего ж не помочь хорошему человеку. Приезжай, в кафе сядем, здесь у нас, в центре.

– Ой, а у меня флешки нет. Может, вы сами ко мне приедете?

– Хм. Ты ведь в Измайлове живешь?

– Да, в общем, вам недалеко будет – на Тринадцатой Парковой, метро под боком. И я одна, мы с подружкой квартиру снимаем, а она как раз уехала.

Даже без упоминания о съехавшей подружке предложение звучало абсолютно недвусмысленно. Арсений думал, что подобные приглашения остались для него в далеком прошлом. Но… Как-то вдруг все удивительно совпало. Молодость не просто вспомнилась – нахлынула. И Измайлово, где они жили с Настей, снимали там комнату. И детские методы, которыми действовала Алена: приехать помочь с рефератом – что за древняя уловка! Сколько поколений школьников и студентов вытаскивали друг друга на свидания и приглашали на квартиры под предлогом реферата, или контрольной, или курсовой!

Милена в свое время действовала более прямолинейно. Сказала просто: мужа дома нет, поехали ко мне, выпьем коньяку. Милена! Единственное его грехопадение. Единственная женщина с тех пор, как он встретился с Настей. Она была роскошна и сексуальна – но слишком уж рассудочна, себе на уме. Арсений никогда не жалел, что они с Милкой в конце концов расстались. Но и вспоминал ее на удивление часто. И когда наметилась трещина в отношениях с Настей, принялся искать ее через социальные сети. Но бесполезно: не нашел и следа.

И вот его, похоже, добивается юная студентка. Что ж, лестно. И это возбуждает! Хо-хо, значит, есть еще порох в пороховницах!

Однако вряд ли интерес к нему девчонки объясняется тем, что он необыкновенно хорош собой или умен. Наверное, есть какая-то подоплека. Может, ей деньги нужны – тянуть из него будет. Или просто захотела захомутать богатого (в ее представлении) мужичка с квартирой на Патриках. Или, например, решила его сыну, Николаю Арсеньичу, столь затейливым способом отомстить. Уязвить его, ревновать заставить.

Как бы то ни было, вдохновленный и взбудораженный, Челышев принял душ и стал одеваться. Даже подумал о себе усмешливо: «От пьянства вместе с Петром я отказался. А к девчонке вот еду. Значит, я получаюсь не пьяница, а бабник?»

Ирина Егоровна

Врачи в России научились работать почти по-американски. Во всяком случае, денег брали – как заокеанские коллеги. Но и с анализами не тянули. Всего за полдня Ирина Егоровна прошла все, что Аркадий Семеныч затребовал, включая томографию. Потом он Капитонову-старшую из клиники выпустил: «Зачем тебе в больнице околачиваться. Погуляй пару дней, пока анализы не будут готовы».

Ирина даже во Внуково успела на последний рейс до Южнороссийска.

В город детства она летела, словно на крыльях – в буквальном и переносном смысле. Все вокруг ей нравилось, все вызывало интерес и удивление. На посадку самолет заходил со стороны моря – и на нее произвел впечатление вид, что расстилался в иллюминаторе: цепи огней по берегам бухты и горстки света на черной глади моря – корабли на рейде.

Потом приятно удивил новый аэропорт весьма цивилизованного вида. Ей даже южнороссийский акцент с фрикативным «гэ», который она, когда проживала в Советском Союзе, терпеть не могла, показался милым: «До хорода поедем? Такси недорохо!»

Но потом она утомилась. Больница, экспресс до Внукова, перелет. «Тещины языки» по пути из южнороссийского аэропорта к городу, запах бензина, царивший в раздолбанном «Опеле», что мчал ее в гостиницу… Дневные переезды дали о себе знать. К тому же примем в расчет возраст, да и болезнь! Короче говоря, Ирина решила не мудрствовать и прописалась в старом добром отеле «Бригантина». Взяла люкс по баснословной цене, словно сьют в центре Парижа заказала, – и рухнула в кровать как подкошенная.

Арсений

Челышев вышел на кухню, закурил.

Главенствующим чувством его в тот момент было разочарование. Да, все случилось, все получилось. И он все получил. И показал свою удаль, девчонка даже поохала, скорее притворно, – а теперь спала в своей девичьей светелке. Ему даже не пришлось реферат редактировать – да, может, и не было его, никакого реферата.

Едва он вошел в квартиру – сразу она, в коридоре еще, посмотрела на него эдак вызывающе, положила руку на плечо. Тут уж любой нормальный мужик обнимет обязательно за талию, постарается поцеловать. Алена на поцелуй ответила, губы ее оказались сладкими…

Потом, когда все случилось первый раз, слишком торопливо, наспех, они пили чай на кухне, и Челышев все пытался подыскать тему для разговора. Не получалось. Девушка отвечала односложно. Разве что оживилась, когда стали обсуждать преимущества холодильника «Миле» над «Бошем» и «Индезитом», – Алена два года в магазине бытовой техники проработала и разбиралась в этом. Достойная, нечего сказать, тема для беседы после самой близкой близости.

Нет-нет, Аленка поглядывала на него, как натуралист на бабочку, будто на новый, интересный экземпляр, неожиданно попавший в ее сети. И она, допив чай, видимо, сочла, что лучший разговор – это секс, и плюхнулась к Арсению на колени. Поласкала его, затем увела в койку. Теперь уж все было тягуче, с чувством, задыханием, потом, расстановкой. И только после, когда он отвалился и приходил в себя, она сказала: «Это тебе аванс. Там, на кухне, компьютер, в нем на рабочем столе – реферат. Откорректи… То есть отредактируешь?» И – немедленно уснула.

Значит, был все-таки реферат. «А может, – подумалось ему, – причина секса в том, что девчонка – из тех нетребовательных и распущенных особ, которые привыкли (их приучили?) любую услугу, даже самую ничтожную, оплачивать постелью? Кто знает…»

Арсений был удовлетворен физически, и даже опустошен. А морально разочарован. Да – у Аленки молодое тело. Упругие грудки и попка. Довольно искусная сексуальная техника (когда успела научиться?). Но как-то без души все происходило, без любви, без слов, без разговоров и даже, кажется, без особой страсти. Насколько было бы лучше, если б вместо нее здесь вдруг оказалась Настя. Да – далеко уже не молодая. Да – с парой кило лишнего веса. Да – с морщинками у глаз и (увы) целлюлитом. Зато – своя, родная, милая. Любимая.

Челышев отогнал мысли о Настене. «Ладно, сейчас откорректирую (как Алена говорит) реферат, раз позвали, да ускользну домой. Как раз и метро откроется».

Три часа ночи, квартал спит. Старые дома (говорят, их еще пленные немцы строили) напоминают – своим серым кирпичом, переплетом окон, козырьками над подъездом – те времена, когда они точно в таком же хаусе жили с Настей, еще не женатые, в самые первые месяцы. Ох, вернуть бы то счастливое время. Но Сеню безвозвратно забрали из той квартиры – в тюрьму. А Настя ушла к Эжену.

А потом, когда Арсения освободили и они с ней снова обрели друг друга, было уже не совсем то и не совсем так. К всепоглощающей, ослепительной любви добавилась ревность. И мысль о тех, других. С кем успели побывать он и она. Настя – с Эженом. Он – с Миленой. Никто никого и ничего не забывал. Это было похоже на изгнание из рая.

И тут, на чужой кухне, на Арсения сразу и стыд нахлынул, и раскаяние, что он зачем-то Настене изменил. Но и радость появилась, что он ей отомстил за Эжена и тех других, которые, наверное, у нее были. Чтобы долго не раздумывать, не самоедствовать, он уселся за компьютер. Аленка даже ни разу не намекнула на деньги, подарки. Ничего, кроме реферата, не просила. Надо ж хоть что-то для нее сделать, решил Челышев.

Реферат действительно имелся – шестнадцать страниц, довольно ничтожно и суконно написанных. Челышев чисто формально отредактировал его – так, чтоб преподы не узнали и не придрались. Потом решил зайти в Сеть. Иконка уверенного приема беспроводного подключения светилась. И пароля никакого не потребовалось.

И первое, что он увидел, открыв главную страницу, заголовок: «Российский мультик выдвинут на «Оскар!» Он щелкнул курсором и прочитал подробности: «В пять часов утра по московскому времени в Лос-Анджелесе объявили номинации на «Оскар» нынешнего года. Впервые за несколько лет среди них – российская картина. Это короткометражный анимационный фильм «Воздушные змеи», снятый по известной одноименной детской книге современного российского писателя Арсения Челышева. Продюсером и режиссером ленты стал Петр Саркисов. И хотя в своей номинации российский мультик поборется с такими работами, как фильм производства Би-би-си «Груффало» и короткометражкой «День и ночь», снятой на студии «Пиксар», эксперты считают, что у наших аниматоров есть неплохие шансы на конечный успех».

Претендент на «Оскар» откинулся на спинку кресла и удовлетворенно потянулся. «Как-то все удачно сошлось один к одному… А женщины странные существа, – вдруг подумалось ему. – Мы, мужики, еще не знаем ничего – а они уже чувствуют. Может, Аленка потому ко мне прибилась, что раньше других почуяла исходящий от меня аромат победы?.. Что ж, надо поскорее скакать домой. Постараться выспаться. А то ведь завтра наверняка журналисты начнут звонить. И может, издатели. И продюсеры».

Он поцеловал Алену, разбудил. Сказал: «Закрой за мной». Не удержался, чтоб не похвастаться: «А меня на «Оскар» выдвинули». – «Вау», – довольно равнодушно сказала она.

Ирина Егоровна

Она провалялась в гостинице весь следующий день. Даже подумывать стала: а может, ее сегодняшняя слабость – начало конца? И ей суждено расстаться с жизнью в том городе, где она ее обрела?

Однако нет – пока Бог миловал. Силы стали постепенно прибывать. И на второй день Ирина Егоровна вышла на улицу. Она ни в Америке, ни раньше, в России, ни малейшей ностальгии по городу своего детства не испытывала. Никогда не любила Южнороссийск. Старалась здесь без крайней необходимости не бывать. А если вдруг забрасывала сюда судьба, стремилась убраться из него как можно быстрее.

Ирина ненавидела город сначала безотчетно, неизвестно за что. Потом, когда приемный отец Егор Ильич раскрыл ей глаза на тайну ее рождения, поняла. В Южнороссийске она явилась в мир – однако далеко не в самых благоприятных условиях. Здесь ее отобрали от матери, бросили в детдом. Ирина, конечно, не помнила ничего из столь далекого прошлого. Терялись в тумане даже те первые годы, что прожила в городе в обретенной семье Капитоновых. На подсознательном уровне южный город ее тяготил.

Но теперь – вот ведь удивительно! – Капитоновой-старшей Южнороссийск вдруг понравился. Многое она тут не узнавала, неизменным осталось, пожалуй, только море. И ветер. Однако и широченная набережная, продуваемая всеми ветрами, и фонтан, высокие струи которого сдувал норд-ост, и стоящий у пирса военный корабль, подкрашенный и молодящийся, – все это нынче вдохновляло Ирину Егоровну, подзаряжало ее. А может, главное заключалось в том, что каждый день она теперь встречала мыслью: «Все, что я увижу сегодня, – может быть, вижу в последний раз. И море с его злыми барашками, и эти разнокалиберные пароходы у причальных стенок, тамариск, изгибающийся под ветром… И может, никогда больше не почувствую на своих щеках соль мелких морских брызг, что долетают с моря. Долетают – даже через несколько десятков метров пустой набережной…» Мысли об этом были грустны, но грусть казалась светлой. И еще хотелось жадно впитывать в себя каждую черточку окружающего мира, наслаждаться всеми его вещественными проявлениями: касаниями, светом, запахом, звуком.

Сегодня Ирине Егоровне предстояла встреча, к которой она давно внутренне готовилась. С того момента, как затеяла переписку с местным городским архивом – от лица бывшей советской гражданки. Письма из России приходили ей на абонентский почтовый ящик, втайне от Эжена. Если б он знал, наверняка велел бы немедленно прекратить сношения с бывшей родиной.

Когда Ира только начинала переписку, в успех она не верила. Думала: почему бы не рискнуть? Все равно ничего не получится. А в итоге – получилось. То ли сотрудники южнороссийского городского архива питали прежний, перестроечный пиетет к Америке, то ли просто повезло – ей неожиданно ответили. Вскоре завязалась переписка – а потом, спустя многомесячное ожидание, Ира получила в своем американском городке искомый адрес. И сейчас она собиралась по нему отправиться.

Судя по адресу: улица Сакко и Ванцетти, сто пятьдесят четыре, без всякого номера квартиры, – ей предстоит визит в частный дом. Ира еще за границей припомнила географию города: плоская центральная часть, расположенная вокруг бухты, была застроена многоквартирными домами и учреждениями. А вверх, в гору, уходили крутые улочки, уставленные одноэтажными домиками. Жизнь там шла скорее сельская, брехали собаки, и пели петухи.

Ирина шла по улице имени Сакко и Ванцетти и думала: «Какие революционные вихри занесли американцев итальянского происхождения в российский город?» Название напомнило ей о Неаполе, там дома так же карабкаются в гору, а море с каждым шагом открывается все шире и шире. Затем вспомнилась Барселона. И ставший почти родным Сан-Франциско.

Все портовые города похожи друг на друга. Правда, здесь, в России, мало что могло облегчить заморскому путешественнику долгий путь в гору. Ни тебе трамвайчика, ни канатной дороги. Только пыхтят дизелями взбирающиеся грузовики, стучат клапанами старые «Жигули». А пообочь – ни траттории, ни кафе, ни бара. Только жилые дома – почти все частные, добротные, каменные, иные в два, а то и в три этажа. Причем по стилю скучные, пресные – русские избы в южном варианте. Три окна, беленый фасад, синие наличники. Или – красно-кирпичная крепость, внушительная и безнадежная, словно кремль. И из-под ворот хрипло тявкает на прохожих очередная шавка.

На горе ветер чувствовался меньше. Раскачивались только макушки громадных пирамидальных тополей, крашенных снизу белой известкой. Если оглянуться – открывается обширный вид на бухту. Перехватывало дух. Волны казались с высоты белыми запятыми. Корабли на рейде – словно разноцветные пеналы от карандашей.

Ирина перевела дыхание. Она карабкалась в гору уже минут сорок, однако, если ориентироваться на нумерацию (дошла пока до пятьдесят восьмого дома), не одолела и половины пути. Путешественница почувствовала, что силы оставляют ее. Как ни хотелось доковылять к месту назначения на своих двоих, пришлось подойти к обочине и поднять руку. Ничего похожего на общественный транспорт Ира в этой части Южнороссийска не заметила, однако временами проползали крашенные в желтое «Жигули» с шашечками на крыше.

Первое же авто, даже безо всяких шашечек, остановилось рядом с ней.

– Садись! – весело крикнул молодой (на взгляд теперешней Ирины Егоровны, то есть сорокалетний) шофер. Она плюхнулась на пассажирское сиденье. Автомобильный поток сзади терпеливо ждал, пока они тронутся. Машина взревела на первой передаче. Ира протянула мужику листок с адресом.

Тот мельком глянул:

– О! Дом сто пятьдесят четыре! К Прокофьевне едете?

– А вы ее знаете?

– Та кто ж ее не знает!

– И чем ваша Прокофьевна знаменита?

Водитель искоса, быстро, однако цепко осмотрел Ирину Егоровну. От его взгляда не укрылся нездешний загар заморской гостьи, а также простые, но добротные шмотки – идеально чистые и сидящие по фигуре.

– А вы к нам отколь? – вопросом на вопрос ответил хитрый южнорос. – Наверно, далеко ехали?

– Да, давно я в городе не была, – неопределенно и полузагадочно (в стиле шофера) молвила Ирина Егоровна.

– А чего к Прокофьевне-то? Дело какое? Или отдыхать?

Воистину в России никуда не скрыться от назойливого внимания каждого встречного-поперечного к твоей личной жизни!

– Навестить еду. Родственница она моя, – брякнула паломница. Чего уж ей теперь, на пороге могилы, таиться или стесняться своих родных?

– О! – подивился водитель. – Сроду я не слышал, что у Прокофьевны родственники имеются.

– А вот теперь знай.

– Ну, вот и приехали. – «Шестерка» лихо зарулила на асфальтовый пятачок. – С вас двести рублей.

Ирина Егоровна достала из портмоне пятисотрублевую купюру, покрутила перед носом водителя.

– Сдачи можешь не давать. Если скажешь мне, чем у вас Прокофьевна так знаменита.

– Та зачем оно вам знать! – стал отнекиваться возчик.

– Цену набиваешь?

– Та не, подумаешь, шо там за тайна! Скажу. Самогон дюже вкусный Прокофьевна варила. Особенно когда началась тая горбачевская борьба с алкоголизмом, у ней полгорода закупалось, менты раз десять конфискацию аппаратов делали, штрафовали, а она, р-раз, новый прибор сварганит – и опять при делах!

– Вы сказали «варила» – в прошедшем времени. А сейчас что, не варит?

– Та говорят, шо отошла от дел. Та шо вам со мной о том базланить! Вы у ней у самой повызнайте, раз родственница.

– Ладно, езжай, парень.

– Давайте, гражданка. За пятихатку большое вам мерси. Может, свидимся еще.

«Вот это уж вряд ли, мой дорогой».

Место, где высадил Ирину Егоровну шустрый водила, находилось на самой седловине горы. Мало сказать, что дух захватывало, – внутри все замирало. Был виден весь город, полукольцом опоясывающий бухту: улицы, лезущие в гору, и мириады крыш, выстроенных по линеечкам, протянутым снизу вверх. Корабли на рейде уже превратились в разноцветных жуков, а молы, далеко вдающиеся в бухту, напоминали длинные черные клинки. А если обернуться и посмотреть на противоположный склон, можно обозреть совсем иной вид: сельский. Асфальтовая дорога круто спускается вниз. Ряды виноградников. Кладбище. А еще – гряда гор и море, море, море… Неспокойное, с седыми завитками валов на темно-синем бархате, с парой пароходов, что в разных местах водного пространства мужественно боролись со стихией.

Казалось, в таком месте людям надо возвести храм – Нептуну, Посейдону или Николаю Угоднику. Или хотя бы поставить сторожевую башню: следить за возможными набегами морских пиратов. Однако нет – на высшей точке горы, в красивейшем месте не только Южнороссийска, но, наверное, и всего Черноморского побережья, притулилась лишь убогая кривобокая мазанка. Рукописный, вкривь и вкось накарябанный адрес на фанерке – Сакко-Ванцет. (две последние буквы не поместились), 154. На фасаде дома куски штукатурки кое-где отвалились, обнажая дранку. Одно из трех давно не мытых окон разбито и заклеено скотчем.

Ирина Егоровна постучалась.

– Кто? – раздался грубый женский выкрик из-за двери.

«Ну и как прикажете отвечать на этот вопрос? – усмехнулась про себя ностальгирующая паломница. Сердце замерло. – Это я, твоя сестра? Я приехала из Америки спустя пятьдесят лет?»

– Кто? – еще громче и нетерпеливей прозвучало из-за дверей.

– Я к Марине Прокофьевне, – нейтрально представилась Ирина Егоровна.

– Господи! – выкрикнули раздраженно. – Входи!

Исходя из экстерьера дома, многого от интерьера старшая Капитонова не ждала. И все же была поражена. В довольно большом помещении, около двадцати квадратных метров, располагались одновременно и кухня, и ванная, и спальня, и бойлерная. В центре комнаты, как и полагалось очагу, возвышалась грязная, ободранная и засаленная электроплита. Она служила, похоже, не только для приготовления пищи, но и для обогрева. Во всяком случае, других отопительных приборов не наблюдалось, а на зажженных конфорках лежали раскаленные кирпичи. В раковине кисла грязная посуда. Рядом – неприбранный стол с разложенными на полиэтилене кусками рыбы и недопитой бутылью пива. А в углу, под ковриком с лебедями, стоял диван с неприбранной несвежей постелью. Низкий потолок был отделан крашеной покоробленной фанерой.

Под стать обстановке оказалась и хозяйка: неприбранная, старая, потертая. «И это – моя сестра?! – с ужасом подумала Ирина Егоровна. – Моя младшая сестра?! Наверно, да. Ведь Марина даже на меня похожа! Но как карикатура, злобный или зловещий шарж. Вот такой и я была бы, – мелькнуло у гостьи, – когда б меня не взял из детдома Егор Ильич. И я б не попала в номенклатурную семью, а после вместе с ней в Москву, а там и в Америку. Я тоже могла бы стать одинокой провинциалкой, сильно пьющей, нищей».

Несмотря на то что хозяйка была, если верить южнороссийским архивариусам, на десять лет младше Ирины, выглядела она старше. Будто ей не пятьдесят пять, как по паспорту, а все семьдесят.

Марина была полной – той нездоровой, рыхлой полнотой, которая возникает от беспорядочного, низкокачественного питания и выпивки. Лицо щекастое и красное. Хозяйка осклабилась, и Ирина Егоровна с ужасом увидела, что из ее верхней челюсти торчит всего один резец, а пять-шесть, к счастью сохранившихся, нижних зубов расположились во рту таким образом, чтобы составлять со своим антагонистом причудливую гармонию. Глаза же ее были красными и опухшими от пьянства.

– Здравствуй, Марина, – сказала Ира заранее заготовленную фразу. – Я твоя сводная сестра по матери.

– Здорово, я бык, а ты корова, – со смешком фамильярно откликнулась хозяйка. От нее несло куревом и то ли вчерашней, то ли свежей сивухой.

– Я издалека приехала, – зачем-то жалобно проговорила гостья.

– Знаю, знаю, ты ведь в Америке живешь, – добродушно молвила Марина. – Хочешь выпить за встречу?

– Да нет, спасибо, я вообще-то не употребляю, – пробормотала Ирина Егоровна.

– Ну как хочешь, – легко согласилась хозяйка, схватила со стола недопитую пластиковую бутылку с пивом и жадно опрокинула в себя остатки прямо из горлышка.

Алкоголь тут же привел ее в благостное состояние духа, и Марина подвинула гостье табуретку с облупленной краской.

– Седай! Рассказывай, как живешь! Я ща чай поставлю. Жаль, закусить нечем. Колька, паразит, вчера все карамельки сожрал. Ты че, с пустыми руками ко мне пришла?

– Да я ж не знала, дома ты, нет… – начала было оправдываться Ира.

– Ладно, не беда, – великодушно прервала ее хозяйка. – Может, сбегаешь в ларек? Тут рядом.

Старшая сестра замялась. Она до сих пор не могла отойти от своего восхождения в гору и даже не представляла, как сможет встать с табуретки.

– Не хочешь ноги топтать? Ладно, не беда. Я сама смотаюсь. У тебя, американка моя, русские деньжата есть? А то в ларьке, ха, доллары не принимают.

Ирина Егоровна поспешно достала из портмоне тысячу.

– Этого хватит?

Вид крупной купюры привел хозяйку едва ли не в восторг. Она сунула босые ноги в короткие боты и, как была, в шерстяных рейтузах, старом мохеровом свитере, выскочила за дверь. Ирина Егоровна осталась одна в пахнущем кислятиной неуюте.

Вернулась Марина скоро, не прошло и четверти часа.

– Чайник вскипел? – бодро спросила она с порога. – А я коньячку нам за встречу купила. – Из сумки были выгружены запыленная бутылка, подозрительная колбаса, халва в бумажном кульке и пакетик печенья. – Отметим встречу, а потом я тебе фотки покажу, про матерь нашу общую, бедолагу, расскажу.

Чрезвычайно быстро был разлит по кружкам чай и еще скорее – коньяк по стаканам. Марина выпила первой и до дна.

Рассказчицей она оказалась очень неплохой. Повествовала ярко, образно, в лицах. Ира поневоле сопереживала, и они даже всплакнули раз, обнявшись.

Жаль только, историю хозяйка до конца не довела. Она длилась, покуда не показалось донышко бутылки. А после того, как коньяк был выпит, Марина стала терять нить, вскоре – заплетаться языком, а еще через пару минут с чувством воскликнула:

– Милая, милая моя сестренка! Наконец-то ты нашлась! – А потом поцеловала Иру в щеку и приклонила голову на ее плечо, и что-то похожее на сестринскую нежность нахлынуло на Капитонову. Марина добавила: – Я завтра тебе все-все дорасскажу, а теперь прилягу. – И немедленно выполнила свое намерение. Устроилась она, не раздеваясь, на разложенной постели и через минуту уже храпела.

Но она успела рассказать многое об их общей матери и ее судьбе. И о своем приемном отце – тоже.

…Кира возвратилась из ГУЛАГа в пятьдесят пятом. Забирали чекисты цветущую молодую женщину. Через восемь лет вернулась иссеченная морщинами и шрамами развалина. Больше всего шрамов было на руках. Как только Кире объявили приговор – двадцать пять лет концлагерей за измену Родине – и поняла она, что вряд ли когда-либо увидит свою девочку, свою Иришку, – порезала зэчка себе вены на обеих руках. Резала не истерически, по запястьям, а со знанием дела, на внутреннем сгибе локтя. Однако тюремщики спасли женщину – чтобы свершилось над ней справедливое возмездие трудового народа.

Господь не дал ей легкого способа уйти. Восемь лет она отмотала в лагерях, и Марина девочкой запомнила один ее рассказ: конвойный бросал на снег горбушку и, пока он тебя сзади имел, ты могла эту горбушку грызть.

Сколько других унижений довелось выдержать Кире, Марине было неведомо. Однако больше всего Кира сожалела о своей девочке («О тебе, значит, Ирка!»), которую отобрали у нее в сорок седьмом. Кира пыталась отыскать ее, но в собесах отвечали: девочку удочерили, а кто и когда – сведения засекречены, потому что тайна усыновления у нас, в СССР, охраняется государством.

Но все ж таки Южнороссийск город маленький. А зампред горисполкома Егор Ильич Капитонов, впоследствии ставший председателем горсовета, – фигура по тем временам была видная. По-современному говоря, мэр. Хотя самой важной персоной тогда был первый секретарь горкома партии, однако предгорисполкома – тоже человек заметный. А вскоре Егора Ильича и вовсе на повышение в центр перевели.

«Я знаешь чего, Ирина, думаю: папаша твой приемный специально из города уехал, чтоб за спиной у него не шептались, что ты неродная. И боялся, конечно, что мать твоя настоящая вернется».

У Киры после ГУЛАГа дела все-таки стали налаживаться.

«Жизнь – она, знаешь, всегда свое берет. А человек – скотинка такая, что даже не хочет жить, а все равно живет».

Конечно, ни в школу преподавать, ни даже в детский садик, воспитательницей, вчерашнюю зэчку не взяли. Пошла Кира трудиться страховым агентом. Да и в Госстрах с ее прошлым брать не хотели – страховщик с людьми все-таки работает. Вдруг антисоветскую пропаганду разведет? Пришлось Кире к местному руководителю Госстраха подходы искать. В гости к нему с армянским коньяком и литровой банкой черной икры – темрюкской браконьерской – заявляться. Да, такие в советские времена были откаты: коньяк, икра.

Многие реабилитированные тогда на прежнее место жительства не возвращались. Селились вблизи лагерей – привыкали к ним за годы заключения. Да и легкое ли дело: вернуться в тот самый город, где тебя взяли. И?.. Встречаться на улицах с мучителями своими из НКВД-МГБ-КГБ? Они ведь никуда не делись, разве что на пенсии персональные повыходили. Да и рядовые граждане шептаться за спиной «врага народа» будут.

Однако Кира в Южнороссийск возвратилась. Во многом ради того, чтобы Ирочку свою отыскать. Пусть не вернуть – но хотя б глянуть на нее. Повидаться, словечком перемолвиться.

«Мать наша потом, перед смертью – мне пятнадцать лет было, взрослая уже, – о своей мечте тебя увидать рассказывала».

И когда выяснила Кира, что удочерил Ирочку бывший зампред Капитонов, а затем увез в Москву, – она взяла отпуск, отправилась в столицу. Сняла угол в частном доме в Лосинке. Отыскала через «Мосгорсправку» Капитоновых. Прописаны в столице на Большой Бронной оказались трое: Егор Ильич, Галина Борисовна и маленькая Ирина Егоровна.

Лагерь научил Киру терпеть. Она умела смиряться и ждать. За несколько дней наблюдений она выследила, где живут Капитоновы. Изучила: что за уклад в семье, когда в школу девочка ходит. Дочка, Иришка, была уже почти взрослая: третий класс, косички-бантики. «Митрофанов-дурак, курит табак, дома не ночует!..»

– Здравствуй, деточка, – сказала наконец Кира дочери во дворе.

Ирочка посылает настороженный взгляд исподлобья:

– Здравствуйте, тетя.

– Хочешь пирожное?

– А вы кто?

– А ты меня не помнишь?

– Не-ет.

И тут же крик в форточку второго этажа:

– Ира! Ира! Ну-ка домой! Немедленно домой!

Кира не предусмотрела, что место встречи из капитоновских окон просматривается. Вот прислуга ее и заметила. Только и удалось по голове погладить, пирожное оставить – и настоящая мама уже растворилась среди прохожих.

Нет, нет, ничего этого не помнила Ира! Не было никакой встречи в столице! Или – все же была? Но она, ребенок, о ней забыла?

Именно тогда Кире пришла в голову идея остаться в Москве. Рядом с дочерью! Ничего не менять в ее жизни. Не ломать. Ведь девочка сыта – обута – одета. Живет в барской квартире. Даже есть прислуга. Пусть будет с ними. Пока.

А она, Кира, пристроится где-то рядом. Конечно, в столице ее не пропишут. Ничего страшного, она снимет комнату или угол. Пойдет работать по лимиту: дворничихой или на автозавод, на конвейер. Может, ей даже удастся устроиться – допустим, уборщицей в школу, где Ирочка учится. Или в изостудию, где девочка занимается. Кира будет видеть ее каждый день. А иногда разговаривать с ней. Это ж счастье! А может – совсем размечталась Кира – удастся устроиться к Капитоновым в прислуги? В их семье поселиться? Косички малышке заплетать? Кашу на завтрак ей варить? Рыбьим жиром потчевать? Из школы встречать? Что можно придумать лучше!

Однако жизнь распорядилась совсем не так, как мечталось. То ли в те времена и впрямь каждый человек был на учете и власть реально знала, кто где находится, чего хочет и что замышляет. А может, сработала личная перестраховка Капитонова. Может, он приемную свою дочку типа флажками сигнальными обложил – только тронь ее любой человек из прошлого, сразу все вокруг зазвенит-засветится.

И вот однажды на рассвете в комнату в Лосинке, что снимала Кира, заявился представительный мужчина в шляпе и просторном габардиновом пальто. То был Капитонов Егор Ильич собственной персоной. Один пришел, без помощников-чекистов-милиционеров. Сказал тихо-тихо, ни на тон не повышая голос – а Кира стояла у постели босая, судорожно сжимала у горла ворот халата.

– Ты, Кира, сегодня же уберешься из Москвы туда, откуда приехала. В свой Южнороссийск. И будешь сидеть там – тише воды ниже травы. Ни слова никому обо мне и о своей дочери не скажешь. Ира больше НЕ ТВОЯ, заруби это на носу. И ты не будешь ее искать. Никогда. Забудь о ее существовании. Иначе я устрою тебе такое, по сравнению с чем твоя отсидка раем покажется. У тебя ведь мать-отец в станице Северская еще живы, да? Не померли пока со стыда за свою дочку? Ничего, будешь БАЛОВАТЬСЯ – они о тебе еще вспомнят. И проклянут. Ты поняла меня? Немедленно дуй на вокзал и первым же поездом, во весь опор, – домой! Все ясно?!

И настолько он строго и внушительно говорил, хотя и тихо, что аж мороз по коже. И Кире так страшно стало – и за себя, и за мать с отцом! И она вправду немедленно собралась и бросилась на Казанский вокзал и первым поездом, плацкартным вагоном, отправилась назад домой, в Южнороссийск.

А там приказала себе забыть о дочери. Ясно, что Ирочку никогда ей не отдадут. И даже видеться не позволят. Разве если случится чудо и Егор Ильич и Галина Борисовна – оба! – умрут. Но и тогда девочку скорее отправят капитоновским бабкам-дедкам или даже в детский дом сдадут, чем вернут матери. И закон, и власть, и общественное мнение – все на стороне Капитоновых. И Кире надо смириться. Плетью обуха не перешибешь.

Кира постаралась в качестве компенсации своей старой, загубленной жизни все-таки построить судьбу заново. Сошлась с вдовым облезлым учителем, которого звали Прокофием Игнатьичем Первомайским. Переселилась к нему сюда, в этот самый домик. Тогда это еще не город был, а хутор Косая Щель. А вскоре ребенка с Первомайским прижила – ее, Марину. Чтобы было кому за второй дочкой смотреть, пока родители на работе (тогда ведь длительных отпусков по уходу за младенцем не предоставлялось), выписала из станицы мать. И сама трудилась страховщиком, на хорошем счету на службе была.

Однако едва наладившаяся семейная идиллия пошла в итоге прахом. Однажды, когда Марине было семь лет и уже в космос слетал Гагарин, случилась беда. Учитель Первомайский погиб. Да ведь как глупо! Торопился в школу к первому уроку. Опаздывал. Общественный транспорт тогда сюда, в Косую Щель, вообще не ходил. Учитель буквально бежал вниз, под горку, по длинной улице Сакко и Ванцетти. И на ходу бутербродиком, что дала ему с собой Кира, перекусывал. И вот кусок хлеба с колбасой попал не в то горло, Первомайский закашлялся, вздохнул судорожно и… задохнулся. И не было никого рядом на улице, и никто не смог ему помочь.

После скоропостижной смерти мужа Кира сорвалась с катушек. (Так, во всяком случае, сказала Ирине уже довольно пьяная сестра.) Она стала выпивать и даже, как понимает Марина теперь, погуливать. А младшую дочку бросала на бабку – свою мать. Постоянной темой Кириных застольных разговоров стала судьба старшей дочери, которую у нее якобы украл московский высокопоставленный номенклатурный работник, член ЦК.

Примерно в этом месте рассказа воодушевленная сначала явлением Ирины (а пуще коньяком) сводная сестра стала путаться, перескакивать с предмета на предмет, и оттого речь ее сделалась не слишком понятной. А вскоре даже неинтересной.

– Ну и че она могла с ним поделать, с папаней твоим приемным? Плетью обуха не перешибешь. Они всегда – такие, как он! – на коне были. И при Сталине, и при Хруще, и при Лене, и при Путине.

А потом сестренку сводную совсем развезло.

Ира вышла из домика.

На вольном воздухе она почувствовала себя лучше. Норд-ост по-прежнему не утихал, и по низкому небу с дикой скоростью неслись космы облаков. Понемногу смеркалось, в городе и на кораблях в бухте один за другим зажигались огни. Ирина быстро пошла по улице под гору. Странно, но она чувствовала себя свежей и отдохнувшей.

В гостинице она заглянула в Интернет – как современный человек, Ирина Егоровна всюду путешествовала с лэптопом – и обнаружила в своей почте неизбежное письмо от Эжена. После ее бегства он писал ей ежедневно, а то и по два раза на дню. Депеша была стандартной. Разнообразием муж не страдал.

Мамочка, где ты? Прошу тебя, вернись. Не дури. Твое поведение опасно.

Но кроме того, в почтовом ящике она нашла неожиданное. А именно – имейл от дочери. Анастасия электронного адреса матери не знала, никогда ей ни строчки не писала. И то, что девочка вдруг проклюнулась, могло означать лишь одно: к ней обратился Эжен. Похоже, они встретились.

Ирина Егоровна проверила свою догадку. И впрямь, эпистола от мужа отправлена сегодня в 13.17 по московскому времени. Но у них в Америке в сей час было начало пятого утра. Сроду Эженчик не вставал так рано. (Или – не ложился столь поздно.) Похоже, он здесь, в России, раз живет по местному времени?

Беглянка даже не стала читать письмо от дочери: подождет.

Она быстро собрала чемодан. Всю жизнь принимала решения стремительно. За эту способность ее и на работе в министерстве ценили. Как-никак начальницей отдела была. Умела отбыть в любую командировку на первом же самолете.

Вот и теперь: не прошло и четверти часа, как Ирина Егоровна выписалась из гостиницы. Она не попросила вызвать ей такси. Давным-давно, двадцать лет назад, когда они с Эженчиком только организовали свой побег (обокрав предварительно братскую чехословацкую компартию), он преподал ей несколько уроков наблюдения и контрнаблюдения. Они даже потренировались по его настоянию. И Ирина накрепко запомнила правила: такси из гостиницы не вызывать. Ловить на улице и никогда не садиться в первую машину.

Таксист, пойманный по правилам конспирации, отвез Капитонову-старшую на автостанцию. А еще через полчаса она договорилась с бабкой в платочке, что арендует у нее комнату в квартире в центре города за пятьсот рублей в сутки.

Ирина понимала, что если Эжен (а пуще – его бывшие начальники) серьезно возьмутся за ее поиски, уловку с частной квартирой они разоблачат быстро. Но она получит хотя бы выигрыш во времени. В лучшем случае – сутки. А больше ей и не надо. Жаль, сводная сестренка слишком рано заснула, и еще много чего осталось у нее выведать.

Устроившись на новом месте, Капитонова-старшая открыла письмо от дочери.

Мамочка! (Отчего-то показалось, что дочь торопится, хотя, конечно, как мог передать это чувство не почерк, а строгий шрифт?) Мне сказали, что ты сильно больна. (Значит, и впрямь они повстречались с Эженом. Больше никто о болезни не знал. Да и кому в мире есть до нее дело!) Не расстраивайся, что твое заболевание вернулось. (Дочка оказалась верна советской традиции не называть страшный недуг по имени.) Один раз мы все вместе справились с ним. Поборем и сейчас! (Ну, это вряд ли.) Я бы хотела, мамочка, как можно скорее повидаться с тобой. Пожалуйста! Не надо скрываться! Я буду ждать тебя! Позвони, напиши, найди меня! Целую крепко, твоя Настя.

А ниже – целый список телефонов: два мобильных, офисный, домашний. Еще один электронный почтовый адрес.

«Нет, моя красавица, не стану я тебе отвечать. Пока не пришло еще время нам встретиться. Хотя повидаться напоследок хочется. И с тобой, и с внучком, Николенькой. Но с вами – только по дороге в аэропорт, не раньше. Если уж умирать – хотелось бы в комфорте. А не на грязных простынях какой-нибудь расейской провинциальной больнички».

Сантиментов, порой свойственных эмигрантам, Ирина Егоровна была напрочь лишена. Никаких соплей типа: я хочу, чтобы мои косточки лежали в земле отчизны. Глупость это все. Какая разница, где будет гнить твой остов? В мифы о загробной жизни Ирина Егоровна Капитонова, член ВЛКСМ с тысяча пятьдесят девятого года и член КПСС с тысяча девятьсот семидесятого, никогда не верила и верить не собиралась.

«Итак, завтра опять встречаемся со сводной сестрой. А потом – вперед, в Москву, и скорей домой, за океан. Дома стены помогают – не только жить, но и помирать».

* * *

Незадолго до полуночи Ирина Егоровна прогулялась до банкомата и сняла с двух своих золотых карточек максимально возможную сумму. Получилось по сто пятьдесят тысяч рублей с каждой. Выпила в баре ни на что не похожий коктейль «отвертка» и в пять минут первого повторила операцию. Теперь у нее имелось шестьсот тысяч рублей наличными. Не самая плохая сумма для провинциального российского городка – пусть даже портового.

На обратном пути к бабке подумалось, что ее карточки, обналиченные в банкомате, тоже след. Остается надеяться, что у русских нет системы электронного скрининга. А если даже есть – им неоткуда раздобыть метки ее кредитных карт. Разве ж американцы станут делиться!

Наутро Ирина, наученная вчерашним опытом общения с новообретенной сестрой, первым делом купила в центральном гастрономе выпивку, закуску и торт. Ветер стих, и погода стояла великолепная. Солнце шпарило вовсю, и Капитонова даже расстегнула свою куртку. Потом поймала такси и приказала ехать на гору.

Сестра, как показалось Ирине, ее ждала. В домишке царил относительный порядок. Во всяком случае, постель была застелена, а посуда – вымыта. Форточка открыта. И грязный мохеровый свитер сменен на пуловер – без двух пуговиц, зато чистый.

Винно-продуктовые дары были восприняты с благодарностью – однако как должное.

– Садись, сестренка, – радушно приветствовала Марина гостью. Ирине показалось, что благостность хозяйки объясняется тем, что она уже успела с утра похмелиться. Пахло алкоголем от нее, во всяком случае, крепко – или она за свою жизнь успела насквозь проспиртоваться?

– Давай ты теперь рассказывай, – предложила она. – Про семью свою, отца приемного. Правда ли он такой сволочью был, как наша с тобой мамаша родная сказывала?

Что ж, Ирина была не против. Она поведала, как отец рос по службе, как строил, в прямом и переносном смысле, все вокруг себя: квартиру и дачу, промышленные гиганты и новые города, своих домашних и отношения с ними. Рассказала и о том роковом дне одиннадцатого марта восемьдесят пятого года, когда внеочередной пленум ЦК утверждал на должность генерального секретаря товарища Горбачева – а в их квартире на Большой Бронной убивали приемных мать и отца. Не скрыла и то, что в убийстве ошибочно обвинили сожителя дочери – Арсения. И как тот отсидел три с лишним года – а потом отыскал настоящего убийцу.

– Знаешь, Марина, – разоткровенничалась вдруг Ирина, – они ведь, и дочка моя, и зять, считают, что я в тех смертях повинна. Никак простить меня не хотят.

– А как на самом деле было?

– Ох, – вздохнула Капитонова-старшая, – сложно все было. Вроде и невиновная. А по совести, может, и виновата.

Ирина Егоровна

Двадцать шесть лет назад

Январь 1985 года. Москва

Они с шофером Ильей Валентиновым лежали в постели в ее спальне в квартире Капитоновых на Большой Бронной.

Ирине Егоровне минуло тогда сорок лет. Сорок! Самое замечательное женское время. Когда уже все знаешь, все умеешь и ничего не стыдишься. Когда изжиты девичьи комплексы и ты в состоянии получать от собственной природы и от мужчин то, что они способны дать: наслаждение. А твой ребенок вырос, и ты больше ничего никому не должен. И можешь посвятить свое время самому любимому человеку на свете: себе. Вот и в тот день: персональный водитель отвез Егора Ильича на Пушкинскую улицу в Госстрой. Мать, Галина Борисовна, уехала на метро на работу, а Ирина задержалась дома под предлогом поездки в профильный КБ в Балашиху. Ну, в КБ она поедет позже, Илья, кстати, и отвезет. А пока водитель вернулся к ней на Бронную в гости. Машину, правда, оставил у метро «Пушкинская», чтобы лишний раз у номенклатурного дома не отсвечивать.

Как же приятно было тогда Ирине: находиться в кровати с мужичком в расслабленной горячности – в то время, когда коллеги и сослуживцы, москвичи и гости столицы бегают, суетятся, шуршат бумагами, столбенеют в очередях и на совещаниях!

– Ох, Илюшенька, как мне хорошо, – прошептала, почти пропела Ирина Капитонова.

Водитель прорычал нечто утробно-удовлетворенное. Он вообще был немногословным, этот шоферюга Валентинов. Настоящий представитель рабочего класса, давно и безнадежно победившего пролетариата.

– Все было бы вообще замечательно, – молвила она, потянувшись, – если б не родители.

– А что они?

– Да с ума сойти! Я ведь большая девочка, правда? А они мне указывают: с тем встречайся, с этим не встречайся.

– Они что, про меня знают?

– Илюшечка, мне кажется, отец догадывается.

– Ничего себе! Я ведь женат, ты забыла?

– Ну, – со смехом проговорила Ирина, – значит, тебе пришьют аморалку. На партбюро разбирать будут.

– Хватить зубоскалить! – рявкнул шофер. – Сейчас получишь у меня! – И даже не шутя замахнулся на нее. Она отшатнулась испуганно. Действительно испуганно – черт его знает, чего можно ждать от любовника совсем из другого, низшего круга, нежели ты. А потом он вдруг предложил:

– А давай их убьем.

– Кого – их?

– Твоих родителей.

– Ты с ума сошел?! – Ирина испугалась и разгневалась одновременно.

– А чего? Все твои проблемы будут решены – раз. Два – у них и денежки, и золотишко водится. Разбогатеем. А три – можно будет подставить зятька твоего любимого.

– Кого ты имеешь в виду? – нахмурилась она.

– А у тебя что, зятьков много? Один он и есть: Арсений, сожитель хренов дочки твоей.

– Так, Илья, – строго сказала Ирина, – чтобы я этих разговоров об убийстве больше не слышала.

– А мысль-то тебе понравилась, моя голубка, – ухмыльнулся Валентинов, обеими руками принимаясь ласкать ее груди.

– Хватит, Илья! – отрезала она. – Я сейчас встану и уйду.

Но ее решительные слова диссонировали с томной, расплавленной интонацией…

Наши дни

– И это все? – чуть не пренебрежительно осведомилась Марина.

– Да, – развела руками Ирина Егоровна.

– За что ж тут тебя винить?

– Дочка моя, Настя, считает, что я после того, как деда с бабкой убили, должна была в милицию пойти, на шофера заявить. А зять тем более мне простить не может. Его ж за убийство моих родителей безвинно в тюрягу упекли. А я не могла, понимаешь, в милицию пойти! Я ж тогда все рассказать им должна была!

– Ну и ладно! И наплюй ты на зятька своего!

Казалось бы: совсем дела нет Ирине до мнения своей пьянчужки-сестры, но после слов ее как-то легче стало.

Меж тем руки хозяйки, словно бы сами собой, невзначай, откупоривали принесенный Капитоновой коньяк, разливали его по стаканам, себе и Ире, чокались одним сосудом о другой, подносили вожделенную жидкость ко рту.

– Ну, я про Егора Ильича что могу сказать? – кратко подытожила Марина. – Умер Аким, и хрен с ним. Собаке, как говорится, собачья смерть.

Ирине не понравились формулировки сестрицы.

– Я бы воздержалась от столь суровых оценок, – дипломатично молвила она.

– Да что ты его защищаешь! Сволочь он был, твой папаша, вопрос ясный.

– Ты его даже не видела ни разу, – осторожно заметила Капитонова.

– Зато слышала о нем – много раз. И матери своей законной, настоящей – верю!

– Ладно, оставим, – скрипнув зубами, сказала Ирина. «Не хватало еще с пьянчужкой схлестнуться над бутылкой в споре о достоинствах и пакостях приемного отца в один из немногих отпущенных мне дней». А сестра приняла – как и все маловоспитанные люди – сдержанность собеседницы за признание ее неправоты и поражения. И срочно принялась захватывать плацдарм: рассказывать, каким мерзавцем проявил себя Капитонов в истории с их матерью.

– Ты ведь однажды сюда, в Южнороссийск, приезжала, я зна-аю! И мать наша тебя нашла. И захотела поговорить.

Ира помнила тот момент, ясно помнила: блеск южного солнца, тени платанов колышутся на разноцветной тротуарной плитке – а к ней навстречу бросается неопрятная, дурно пахнущая женщина: «Доченька моя! Доченька!»

– Да только, – продолжила Марина, – отец твой не потерпел такого самоуправства со стороны мамани нашей общей…

– Не отец, – поправила Ира. – Приемный отец.

– Не суть важно! – отмахнулась собеседница. – В общем, раз шла мамашка по улице – здесь, в Южнороссийске, и не пьяная была, а ее вдруг – бац: в ментовку забирают. А оттуда в больничку везут. Говорят: на обследование. «Какое такое обследование? – она кричит. – У меня ничего не болит! Я ни на что не жалуюсь!» – «Вы оказываете сопротивление, гражданка?» – спрашивают. «Нет», – говорит она. Ну, ее и привозят в дурку. И – давай залечивать. Мы тут с бабулей ничего не знаем: где маманя, что с ней. Бабка мечется по больницам местным, по моргам. Она ее только через две недели в краевой клинике нашла. Маманя уже вся как овощ была к тому моменту. Ей там и кололи гадость всякую, и инсулиновый шок делали, и электросудорожную эту, блин, терапию применяли.

– А при чем здесь Егор Ильич? – нахмурилась Ирина. – Есть доказательства, что он замешан?

– Какие еще тебе нужны доказательства?! – заорала хозяйка. – Неужто непонятно: по его приказу все делалось! Ясен перец, ему не по душе пришлось, что матерь наша с тобой решила его ослушаться! Что продолжала к тебе лезть! Эх ты! Тоже мне, принцесса! Счастье в коробочке!

«Да она продолжает меня к матери, давно покойной, ревновать», – поежилась гостья. А Марина все не успокаивалась:

– У мамы ведь и прояснения бывали, и выпускали ее, и она мне рассказывала… Она уверена была: в больницу ее упек твой Егор Ильич.

– То, что она уверена, еще ничего не доказывает, – упрямо возразила Ирина Егоровна.

– Что ты за дура! – в сердцах воскликнула хозяйка.

– Ладно, ладно, – успокаивая, подняла обе руки ладонями вверх гостья, – пусть я дура, пусть Егор Ильич – исчадие ада. Считаешь, что это он нашу мать преследовал, – вольно ж тебе. В конце концов, жизнь у отца не такая сладкая была, хоть и номенклатурная. И смерть он принял мученическую. Давай за память его, и за мать мою приемную, Галину Борисовну, и за маманю нашу с тобой общую – выпьем не чокаясь.

Насчет опрокинуть рюмку Марину уговаривать не требовалось. Правда, она оговорилась:

– За нее, маманю нашу, Киру, выпью, а за него – не буду.

– Как знаешь.

После того как приняли дозу, Ирина сказала, чтобы переменить тему:

– А тебе что-нибудь мать наша про отца моего родного рассказывала?

– Да нет, особо ничего не говорила. Очень-очень редко скажет чего.

– Еще бы! – поддакнула гостья. – Все-таки офицер немецкий. Оккупация.

– Какой, на хрен, офицер? – вытаращила глаза сестра. – Какая оккупация?!

Ирина смешалась.

– Мне рассказывали, что мой настоящий отец был фашистским офицером, гауптманом.

– Да ты с дуба рухнула, сестренка! – воскликнула Марина. Она, как и все пьющие люди, огрубела и даже не задумывалась, что ее резкие слова могут ранить гостью. Делая на это скидку, Капитонова смиренно молвила:

– А что, разве не так было?

– Конечно, нет! Может, она в оккупации с немчурой и погуливала. (За то ее после войны и посадили.) Но папаня твой нашим, русским ванькой был! А кто тебе такую глупость про то, что он оккупант, рассказывал?

Гостья совсем смутилась: «Не буду же говорить, что встретилась на курорте в Тихом океане с мужиком, который меня своим сводным братом объявил! Но кто такой тогда тот Курт?» Не отвечая на вопрос сестры, она осведомилась:

– А кто, по-твоему, мой папаша был?

– Маманя болтала: офицер, но не фашистский, а наш. Сделал свое дело да дальше порысил со всем фронтом. Только мамашка его и видела.

– Ты сама посуди, – не собиралась сдаваться Ирина, – я родилась в сентябре сорок четвертого. Отнять девять месяцев – получается декабрь сорок третьего. А Южнороссийск только в январе сорок четвертого советские войска освободили. Не складывается с советским офицером-то!

– Да ты ж недоношенная была! Семимесячная. Я, кстати, тоже скороспелка. Мать всегда, как выпьет, плакала: «Обе вы, мои девочки, – пьяным голосом передразнила Марина, – так наружу просились мамку порадовать, что раньше срока выскочили!»

Ирина решила оставить этот разговор. Все равно она вряд ли здесь, у сестры, узнает тайну своего рождения и кто в действительности был ее настоящим отцом. Она сменила тему.

– Я, Марина, хотела денег тебе оставить.

«Черт, зачем я это делаю, ведь она же их пропьет и не поморщится. А что же мне, теперь их за собой в могилу тащить?»

– С какой стати?

– Ну, ты ж сестра мне. Ты только не пропей их.

– А чего я – много пью, что ли, по-твоему?

– Много.

– Да ладно! – обиделась и никак не поверила Марина. – Себя не забываю, хозяйство веду.

– Да какое ж это хозяйство!.. Ладно, бери, да только к водке тянись поменьше. – С этими словами Ирина Егоровна стала доставать из сумки восхитительные пачки пятитысячных. – Зубы себе, что ли, вставь, – продолжала она. Глаза у Марины при виде наличных загорелись. – Ремонт в домике сделай. Распорядись по-умному, а? Здесь шестьсот тысяч.

– А чего это ты, подруга, вдруг такая щедрая?

– А мне деньги скоро не понадобятся.

– С чего вдруг?

– У савана карманов нет. А я – помру скоро.

– Все помрем.

– Я скорей, чем все. С моей болезнью долго не живут. Рак. Вопрос максимум пары месяцев. А может, завтра-послезавтра кончусь.

Лицо у Марины вдруг задрожало. Она вскочила со своего места, бросилась к Ирине, стала обнимать ее, целовать в щеку, плакать.

«Вот такие они, эти русские, – растрогавшись, подумала Ирина и даже не заметила, как бессознательно выключила саму себя из числа русских, – они наружно грубые и много пьющие, но очень чувствительны и милосердны и очень отзывчивы на чужую беду. И еще мне во всю мою жизнь не хватало сестры».

И тут вдруг у нее закружилась голова, она зачем-то встала с табуретки, а потом ноги ее подкосились, и Ирина сначала присела, а потом и прилегла на диван – и спустя минуту потеряла сознание.

 

Глава 4

Настя

То ли журналистам и читателям надоел правящий тандем и другие пресные новости, то ли радостно было отметить хоть какие-то отечественные победы на любом поприще, но известие о том, что российская анимационная короткометражка выдвинута на «Оскар», не сходило с полос газет и с экранов телевизоров. Как Настя ни включит телик – обязательно наткнется на одной из программ на собственного мужа. То он интервью раздает, то просто прохаживается в сопровождении закадрового текста, который в тысячный раз извещает, что сценарий к почти что оскароносному мультику написал по собственной книге российский писатель Арсений Челышев.

И Сенька, надо сказать, сильно прибавил в самоуважении и гордости. Видно было за версту. Ходил и сидел на экране важно, говорил уверенно, остро, умно. Настя отчасти ревновала его к успеху, однако мужем гордилась и за него радовалась. И надеялась, что теперь у Челышева снова начнется светлая полоса. И опять все ему станет удаваться.

Ее супруг вообще был человеком настроения. Есть настрой – все получается, громадье идей и планов, неслыханная работоспособность. Деньги, блага и слава сами плывут в руки. А начинается депрессуха – и дела идут через пень-колоду, Сенька валяется на диване, читает давно читанные книги, прикладывается к бутылке, а порой исчезает куда-то на два-три дня.

Оттого и карьера мужа (или уже все-таки бывшего мужа?) летела, словно американские горки: то впечатляющий рывок вверх, то затянувшийся полет вниз. Несколько раз Челышев мощно взлетал, но потом быстро съезжал под гору. Так было и в самом начале их совместной жизни, в восемьдесят четвертом, когда Сеньки хватало и на учебу на журфаке, и на работу в «Советской промышленности», и все у него получалось. Потом – падение (в котором Сенька, конечно, был не виноват): тюрьма по облыжному обвинению. Затем снова взлет, в начале девяностых: медицинский кооператив, куча денег, знакомство с Ельциным, защита Белого дома. И снова последовала полоса уныния и безденежья. Настя тогда за счастье считала, когда была наличность, чтобы свежий йогурт купить или фрукты для Николеньки.

А в девяносто шестом Сенька снова в гору пошел – работал в предвыборном штабе президента, кучи долларов ему приносили в коробках из-под ксероксов. А заодно, мимоходом – сказки писал, книжка вышла тиражом в миллион экземпляров. Но в девяносто восьмом – опять случился спад, который слишком уж затянулся до нынешних времен. Затянулся настолько, что Настя не смогла уже терпеть рядом грустного, но раздражительного и высокомерного муженька.

И вот теперь – опять вверх! Конечно, Настя позвонила Челышеву, поздравила – тот добрые слова выслушал охотно, поздравления принял как нечто само собой разумеющееся, однако никаких предложений встретиться-отметить (как втайне Настя надеялась) не сделал.

«Ну и бог с ним, – думала она. – Все равно рано или поздно прибьется он назад к моему берегу. Или не прибьется? Какая-нибудь другая, помоложе и покрасивей, уведет мужика? Девчонки нынче на успех и деньги ох, падкие. Что ж, коли так, пожелаю Арсению счастья да пойду своей дорогой, не пропаду, построю жизнь с другим, один Вернер чего стоит».

* * *

Арсений тем временем пожинал плоды нечаянного успеха. Интервью, комментарии и съемки – дело хоть и хлопотное, однако дьявольски приятное, когда ты не в ряду статистов сидишь, не в числе массовки или консультантов, а первым номером выступаешь – звездой, героем. С ним и Си-эн-эн встречалась, и Би-би-си, и даже болгарское телевидение. Патриаршие стали привыкать к виду прогуливающегося мимо заснеженных прудов писателя – под прицелом телекамер.

Однако слава сама по себе ничто, если не сопровождается материальными преференциями. И тут Челышев преуспел. Немедленно после оглашения номинаций на него вышли издатели: просили разрешения перепечатать сказку, а также новеллизировать сценарий мульта. А он им вдогонку предложил собственную еще не оконченную книгу «Лавка забытых вещей»: ретро про пионерский галстук, авоську и еще тысячу вышедших из употребления предметов. Главный редактор взял рукопись на недельку – а прочел за ночь, пришел в полный восторг и немедленно заключил с Арсением договор, выплатив весьма солидный аванс.

Челышев и с самим Костей Эрнстом встречался, хозяином Первого канала. Бывший «матадор» в своем огромном кабинете в «Останкине» делился с ним (и Петром Саркисовым) идеями снять российский полнометражный мультик – настоящий блокбастер, чтобы заткнуть за пояс голливудские «Вверх», «Как победить дракона» и «Историю игрушек» и прорваться на мировой рынок. Расстались на том, что Арсений с Петром возьмутся разрабатывать синопсис фильма.

Успех, как известно, притягивает – посему в жизни героя стали появляться старые знакомые, давно и прочно забытые люди. Бывший сокурсник по факультету, к примеру, доросший ныне до доцента и замдекана, пригласил его выступить с лекцией. Из «Советской промышленности» звонили, предложили вести колонку. Апофеозом оказался звонок от Лехи Морозовского, с которым Сеня мотал срок в Пермском крае. Из его сумбурной речи Челышеву удалось понять только, что корефан гордится дружбаном и желает немедленно выпить, – но тут уж былому сокамернику пришлось отказать.

Особая статья: девушки и женщины. Трезвонили и посылали эсэмэски давно забытые и случайные знакомицы. Вдруг вынырнула Милена Стрижова (она же Шершеневич) – единственная, с кем у Челышева (кроме Насти, конечно) было что-то серьезное. Искушение повстречаться с давней любовницей, конечно, возникло: посмотреть бы одним глазком, как она выглядит! Однако Арсений с собой совладал: дважды он ею увлекался, и дважды Милена, считай, его подставляла. Третьего раза не будет.

А вот с новой знакомицей, юной Аленкой, получилось, не совладал. Девушка позвонила, пропела сексуальным своим голосом:

– Приве-ет! Куда ты пропал? Я тебя поздравляю! – Потом начались уловки: – Моя подружка знаешь как тобой восхищается! Она всю твою книжку до дыр зачитала. Я ей хочу подарок сделать – у нее день рожденья скоро – твой автограф. Можно, я к тебе приеду? Ты сейчас не очень занят? Я ненадолго, ну пожалуйста!

И хоть видел Челышев все ее извороты, но отказать не смог, слишком уж молодая, оптимистичная энергия исходила от девчонки, хотелось ею напитаться, насытиться. И он сказал:

– Ну ладно. Давай приезжай.

* * *

В жизни Насти и без Арсения дел и заморочек хватало. Одна работа чего стоит! А ведь надо еще и сына обиходить: живет там, дурачок, один, никто ему не приготовит, не погладит, не приголубит. Вечно впроголодь или всухомятку, рубашки мятые, бороденка неухожена, волосы излишне длинны. Вот и приходилось хотя бы раз в неделю приезжать к нему, сготовить что-нибудь, бельишко в стиралку засунуть, погладить рубашки с трусами. Опять же, в парикмахерскую сына записать, за квартиру и телефон заплатить.

«Избаловала я его», – вздыхала Настя, а потом вспоминала, как сама оказалась на пару с Арсением наедине с бытовыми проблемами – и как ей было тяжело. И как она втайне радовалась потом, когда вернулась к родителям, вышла замуж за Эжена – и муж с мамой переложили на себя житейские хлопоты. Стыдилась, помнится, своей радости: вроде она тем самым несчастного Сенечку предает, однако все равно наслаждалась, что не надо тратить драгоценную свою жизнь на каждодневный скучный морок типа покупки картошки или доставания дефицита.

«Поэтому пусть уж, – думала Настя, – побалуется единственный ребенок, покуда я в силе».

Николеньку успех отца, его оскаровская номинация обрадовали и вдохновили чрезвычайно. Он папаню немедленно, в то же утро, поздравил (разбудил!), наговорил кучу приятных слов: «Я верил в тебя, отец! Я горжусь тобой! Ты как никто этого «Оскара» заслужил! Ты – лучший!»

Молодой человек настоял, чтобы магазин «Диск-Курс» пополнил запасы дисков с «Воздушными змеями» и организовал специальную полочку славы, где продавались дивиди с мультом, а также различные издания книги Арсения Челышева и уж до кучи другие фильмы режиссера Саркисова.

И Насте сын с категоричностью юности заявил: «Чего теперь тебе еще надо от папы? Давай возвращайся к нему. Будешь женой оскароносного лауреата, в Голливуд поедешь». – «Так ведь он не зовет», – вздыхала Настя. «Можно подумать, мужчины в этой жизни что-нибудь решают! – умудренно отвечал сынок. – Бери инициативу в свои руки!»

Но Насте ведь и стыдновато было: что ж она за верная жена, боевая подруга получается: как у мужика не клеится – она в кусты. Как он на коне – и она рядом. Выходит, она расчетливая самка, а не настоящая русская женщина – которая, как известно, покорно, несмотря ни на что, несет свой крест.

Вот и медлила, муженьку не звонила. «Если нужна я ему – сам откликнется. А заново соблазнять его не буду. Чай, нам не семнадцать лет – а, страшно подумать, все сорок пять».

Тем паче работу ее никто не отменял. А ее каждодневное дело становилось для Насти родом наркотика.

Как это понимать? А просто. Вот, скажем, сигареты – вещь сама по себе, разумеется, противная. Один дым и запах чего стоят. Однако если пристрастишься – удается, благодаря табаку, свои проблемы глушить. Забывать их, отодвигать, отводить на второй план.

Так и на работе: с утра пара встреч с клиентами, затем – деловой ланч, потом – на объект… Глядишь, в круговерти забудется, что сын вырос, ты ему не очень и нужна, что муж ушел, старость подступает и красота, как ни крути и что с собой ни твори, с каждым годом блекнет. А ведь есть еще неотступные мысли о матери: где она? Зачем вернулась в Россию? Правда ли, что умирает? И думы об Эжене: он никогда ничего не делает просто так. Зачем бывший муж вдруг вынырнул, появился в Москве, что ему надо?

В тот день последнюю по времени встречу с клиентом Настя назначила в офисе. Вернер обычно Капитонову к заказчикам на этапе проектирования не подпускал. Слишком уж она была независимой и гордой, чтобы терпеть все придирки (зачастую совершенно не по делу) и покорно стелиться под клиента. А ведь от дизайнеров требовалось именно это. «Идеальный проект, – говаривал Вернер, – тот, о котором заказчик говорит: все придумал я, архитекторы только нарисовали!» Короче, требовалось раствориться в клиенте – к чему Капитонова решительно (особенно первоначально) оказалась не готова. Однако крутые горки бизнеса и не таких сивок укатывали. Приходилось, ох приходилось ей смирять свою гордыню и покорно кивать: «Да, Иван Иваныч. Хорошо, Иван Иваныч. Вы верно заметили. Вы здорово придумали». Вот и в этот раз: Вернер умотал в свою Германию, чтобы искать и отбирать на работу умельцев из числа бывших наших. Насте волей-неволей пришлось встречаться с заказчиком, обсуждать дизайн-проект. Очень тяжкое, между прочим, дело: ненавязчиво убедить человека, что его представления о прекрасном на самом деле нехороши и его дом за его деньги следует строить не таким, как он хочет, – иначе.

Вот и теперь вдруг возжелал заказчик перенести камин из гостиной – куда б вы думали? – в прихожую. Пришлось находить слова, чтобы он сам (сам!) от этой идеи отказался. Доводы: «Никто так не делает», или: «Не положено по СНиПам», или: «Некрасиво» – для клиентов обычно аргументами не являлись. «А мне нравится», «А я хочу так» или даже: «Кто тебе деньги платит: я или СНиП?» – вот и весь разговор. Думай, значит, как заказчика переубедить. А иначе в случае чего дизайнер виноватым будет: куда смотрел? Почему раньше не предупредил? Все находки и успехи клиент обычно приписывает самому себе. А уж любую ошибку или огрех обязательно возлагает на архитекторов и строителей.

Слава Богу, сегодняшний заказчик был человечек настолько привыкший к главенству женщин, что к аргументам Насти хотя бы прислушивался. Он ведь и сам на деле лишь муж своей жены, живет тем, что выполняет указания супруги и тещеньки. Теперь, к примеру, постройкой дома для них занимается. А благоверная его – судья, и остается только догадываться о том, откуда у нее взялись миллионы на строительство особняка в ближнем Подмосковье.

Наконец, Капитоновой с четвертой попытки удалось сформулировать аргумент, который подействовал на лысого, плюгавого мужика: «Прихожая ведь помещение по своим функциям проходное. Пришел – разделся. Оделся – ушел. А тут вдруг камин. Ни у кого даже желания не появится его рассмотреть, посидеть у камелька. А будет он в гостиной – вы шкуру оленью или медвежью бросите, кресло поставите, сядете у огонька, ноги вытянете, станете виски попивать. Знаете, как у меня муж – приедет в пятницу после трудовой недели, усядется и готов часами за пламенем наблюдать». И хоть это дважды вранье, не было на даче у Насти камина, и не сиживал, соответственно, рядом с ним супруг (даже трижды ложь, потому что и мужа, собственно говоря, в последнее время вблизи не наблюдалось) – однако на клиента подействовало.

Потом пришлось бороться с желанием контрагента объединить все ту же прихожую (далась ведь ему!) с гостиной. Подействовал довод: «Представьте, гости пришли, ботинки снимают, и тут же, в пределах видимости, стол накрыт!» А после удалось уговорить в доме, проектируемом в стиле шале, отказаться от хай-тековой, без перил и балясин, лестницы. И убедить, что массивная каменная беседка в саду в классическом стиле, с ионическими колоннами рядом с домом, построенном в альпийском стиле, смотреться не будет.

Словом, закончила и отвязалась от заказчика Настя только в половине девятого. Ощущение – будто трактор вытянула из трясины. Столько крови он выпил – и ради чего? Чтобы она пополнила счет фирмы на пару поганых тысяч евро. А в конечном итоге, чтобы в Подмосковье появилась еще одна громадина. И чтобы, раздуваясь от гордости, жена-судья и муж ее хвастали бы перед гостями своим отменным вкусом – который на деле лишь заимствован у Насти с Вернером.

Она надела дубленку и пошла по опустевшим коридорам НИИ (как и многие фирмы средней руки, они снимали офис в близком к разорению научном институте). Срочно хотелось как-нибудь забыться от поганой действительности. Например, влюбиться. Или хотя бы напиться.

А на стоянке автомобилей, где был припаркован лишь капитоновский одинокий «Лексус», ее ждал сюрприз: Эжен. Словно услышал мысли Насти!

Сологуб сиял начищенным самоваром.

Евгений вытащил руку из-за спины и протянул ей букетик – скромный, но дорогой и, похоже, собственноручно им составленный. Потому как блистали в нем любимые Настины ирисы и тюльпаны.

– С чего вдруг? – изумилась она.

– А ты не помнишь?

– Нет.

– Странно. Сегодня день нашего бракосочетания. Больше того – серебряная свадьба. Двадцать пять лет назад мы с тобой расписались.

У Насти вдруг мгновенно закружилась голова. И вспомнилось свадебное платье, в котором не было карманов и не положишь две копейки, чтобы позвонить адвокату, и мысль о том, что все ее предали: и мать, и Эжен, и даже Арсений. И жалость к Арсению, который страдал безвинно, и она своей свадьбой с Сологубом его предавала. Как оказалось потом, именно в тот день оглашали Сенечке приговор.

– Откровенно скажу: не самый лучший день в моей жизни, – грустно улыбнулась она.

– А в моей – лучший. И я хочу его отметить.

– Мы б его отметили, когда б ты не бросил меня в Венеции. И не предпочел мою мать.

– Ты первая сбежала от меня к своему Сенечке. Но ладно, дело прошлое. Не хочу, чтобы мы сегодня ссорились. Для меня ведь наша свадьба – лучший день в жизни. Давай, поехали.

– Куда?

– Увидишь. И не пожалеешь. Ты же знаешь, я умею выбирать места.

– Точно, – вздохнула Настя. – Умеешь. Что ж, если только ненадолго. Завтра рабочий день. Хочешь на моей машине ехать?

– Нет. Тебе надо выпить. А я сегодня сачкану. Ради тебя. Мой «Мерседес» на улице. А твоя машинка пусть постоит здесь до завтра, отдохнет. Я тебя потом до дома провожу.

Ехать оказалось недолго, да и машин на улицах было немного: то ли вечерние пробки уже закончились, то ли и впрямь новому мэру удалось с ними справиться.

В салоне молчали, слушали джаз. Эжен неожиданно спросил:

– Настя, ты не обращала внимания, за тобой следят?

Капитонова вздрогнула и вдруг вспомнила фотографии, которые ей доставили неизвестно откуда: снятый скрытой камерой Арсений в кафе с какой-то девкой.

– А что – должны? – вопросом на вопрос ответила она.

– Я не знаю, – пожал плечами Сологуб.

– Но это ж ты у нас специалист по наружному наблюдению и контрнаблюдению. Вот и скажи.

– Не могу понять. Но на всякий случай попробуем оторваться. – И Эжен резко прибавил газу.

Ускорение вдавило Настю в сиденье. «Мерседес» полетел, бешено лавируя в потоке. Что-что, а управлять машиной бывший муж умел.

Насте отчего-то показалось, что он ломает комедию. Придумал слежку, чтобы выглядеть значительнее в ее глазах. За ним подобные кунштюки и в молодости при их совместной жизни замечались. «А он, выходит, до сих пор мальчишка».

Эжен успокоился, когда они свернули с Садового кольца в переулки Пречистенки. Поехал медленней. Наконец зарулил во двор старинного жилого дома и помог бывшей супруге выйти из машины.

Над подъездом заведения не оказалось даже вывески. Только медная начищенная табличка: «Кафе «Гвоздик». Непонятно: то ли гвОздик, то ли здесь «гвоздиком», в мужском роде и на французский лад, решили цветок обозвать.

Интерьер тоже был самым что ни на есть неброским – однако Настя, как специалист, оценила: оформлял его подлинный профессионал – ничего лишнего, все детали выверены, идеально подогнаны друг к другу.

И кухня выше всяких похвал. Интернациональная, но исключительно вкусная: хачапури соседствует с борщом и пастой. Обслуживали тоже в высшей степени предупредительно и ненавязчиво. И столь же ненавязчиво светски парил над столиком диалог, умело направляемый Эженом. Они не касались ничего, что могло бы вызвать споры или ранить ее душу. Они не затрагивали ни Арсения, ни мать, ни Николеньку, ни бегство Эжена, ни их прежнюю, еще при Советском Союзе, жизнь. Только курорты, погода, забавные происшествия, премьеры, новые книги.

– Пятерка тебе за выбор места, – искренне сказала Настя. Она захмелела от легкого вина, а скорее от вкусной еды и предупредительности официанта и, главное, спутника. «А Эжен стал лучше, – составила она мнение, – значительно уверенней в себе, спокойней. И как следствие, не пытается самоутверждаться на каждом шагу. Соответственно, больше внимания уделяет тем, кто рядом».

– Спасибо за высокую оценку моих скромных усилий, – насмешливо заметил Эжен. А потом вдруг спросил: – Настя, а тебе хорошо?

– В каком смысле? Здесь и сейчас? – кокетливо прищурилась она.

– Здесь и сейчас, ты сама сказала, тебе нравится. Нет, я в самом широком смысле слова. Здесь – в Москве. Сейчас – в начале второй декады – извини, я иногда выражаюсь по-американски – то есть в начале второго десятилетия двадцать первого века?

– Ничего, – пожала она плечами. – Бывает хорошо, бывает не очень. Но в целом нормально.

– Но ты счастлива?

– Ничего себе вопросик! – Она принужденно засмеялась. – Трудно сразу сказать.

– А ты попробуй.

– Н-ну… – помедлила она.

– А ведь вопрос самый простой, с однозначным ответом, – развел руками Эжен. – Счастлива? Или нет? И если человек не говорит сразу «да», это означает «нет», Настя.

– По-моему, ты торопишься, Эжен.

– Нет. Двадцать лет назад ты бы сразу вскричала: да, да, я счастлива, здесь, в Москве, рядом с моим Сенечкой!

– Тебе надо, чтоб я заорала? Могу.

– Нет, Настя, ничего мне не надо. Но трудно поверить, что кто-то сейчас счастлив в нынешней Москве. Ты в том числе. Помнишь, когда мы расстались, была модной тема: партийные привилегии. Ельцин ездил на троллейбусе. Все «Огоньки» и «Московские новости» трещали: ах, спецпайки, спецдачи, спецбуфеты! Ах, проклятая номенклатура! Боже ж ты мой! Вспомни, как жил твой дед, Егор Ильич, с его госдачей (которую отобрали) и распределителем на Грановского да служебной «Волгой». Да ведь он образец скромности и аскетизма, по сравнению с нынешними-то! Не могу привыкнуть, меня просто ошеломляет: все здесь воруют и даже не особенно это скрывают.

– Трудно не согласиться с твоими наблюдениями, – вздохнула Настя.

– Черт, да кому вы здесь все служите? На кого работаете? И ты, и твой Арсений? И даже Николай? На кучку воров, присосавшихся к нефти. Огромное государство на одном только черном золоте держится – да еще на газе! – а все остальное: и строительство, и искусство, и литература – лишь пузыри на маслянистой поверхности. А вокруг маргиналы, которым есть нечего (многим и впрямь нечего!). И еще грязища. Г…но на каждом шагу. Заср…и всю страну так, как коммунистам и не снилось.

– К чему ты клонишь, Эжен, не пойму?

Настя не ждала от бывшего мужа столь страстного монолога – да и не думала, что он, всегда спокойный, рассудительный, дипломатически взвешенный, способен на подобную горячность. Горячность и недовольство – скорее в духе ее второго мужа, Арсения, ранимого, неуспокоенного.

– К чем я клоню? К очень простому. Тебе надо уехать отсюда. Из страны.

И он вдруг вынул из кармана бархатную коробочку. Протянул через стол Насте. Потрясенная, она машинально открыла. Внутри лежало золотое кольцо, в котором сиял бриллиант: большой и дорогущий – четыре или пять каратов.

– Ты что??! – поразилась она.

– Там, где я сейчас живу, принято дарить на помолвку колечко с бриллиантом, – молвил Эжен. – Жаль, что в наше время такого обряда не было. Но я хочу исправить положение.

Настя вдруг помрачнела. Подвинула коробку через стол назад бывшему супругу.

– Эжен, ты до сих пор, как я понимаю, женат. Женат на моей матери. И она, прости, еще не умерла. Как ты можешь даже подумать, чтобы сделать мне подобный подарок?!

Сологуб хотел было ответить, однако тут в полупустой зал ресторанчика вошел новый персонаж – и это заставило его умолкнуть. Появился не кто иной, как Арсений. Настя онемела от изумления.

– Развлекаетесь? – криво усмехнулся муж, подойдя к столику. Прищурившись, он оценил диспозицию: на столе бутылка вина, в рюмках диджестив, а главное, в центре – раскрытая бархатная коробочка с сияющим кольцом.

Ему никто не ответил, лишь Эжен насмешливо, снизу вверх, скрестив руки на груди, изучал лицо соперника, а Настя смотрела в сторону, постепенно заливаясь краской.

– По какому случаю праздник? – продолжил Челышев. – Ах да, я успел посчитать: сегодня ведь у вас серебряная свадьба! Благополучно посадив меня в тюрьму, двадцать пять лет назад вы предались утехам плоти. Что, Эжен, специально прилетел поздравить? Вынырнул из небытия? Или из подполья? Или где ты там пребываешь?

– Ты зачем здесь? – тихо спросила Арсения Настя.

– Вот зашел поужинать, – небрежным тоном ответствовал он. – А что, запрещено? А вы тут, – Челышев кивнул на кольцо, – по-новой свою совместную жизнь начать собираетесь?

– Не твое дело, – нахмурилась Настя. Сологуб, как прежде, молчал и лишь смотрел с оттенком презрения на соперника.

– А ты не забыла, дорогая, что у тебя вообще-то есть муж? – продолжил Челышев. – А у него, – кивок в сторону Эжена, – законная, кажется, жена? Твоя, между прочим, мать? Или вы ее уже схоронили?

Тут незваный гость схватил со стола коробочку. Сверкнули в свете люстр алмазные грани.

– О, хороший вкус! – воскликнул, куражась, Арсений. – Бриллиант на помолвку. Как в лучших домах Лондо́на и Парижа!

– Положи и уматывай, – вдруг жестко сказал Эжен – по-прежнему не вставая с места. Глаза его стали ледяными, того и гляди пробуравят, как лазер или пуля, отверстие в груди Сени.

– Да пошел ты!.. – огрызнулся тот. – Давай ты вали отсюда! Она – моя жена. Пока еще моя. И я ей не позволю!..

– Знаете что!.. – Настя резко вскочила и бросила салфетку на стол. – Уйду я. А вы тут разбирайтесь сами. Если хотите.

Поднялся и Эжен.

– Постой, я провожу тебя, – сказал он спокойно. А потом фамильярно обратился к Арсению: – Позволь, приятель. – И попробовал забрать из его пальцев коробочку с драгоценностью.

– Я тебе не приятель! – бешено заорал Сеня. Он сопротивлялся, не отдавал чужой подарок, попытался вырвать его.

Ловким движением Эжен вывернул его руку. Коробочка упала на пол. А Арсений изо всех сил, от души, двинул своего соперника. Счастье, что тот успел уклониться, налетев спиной на стол. Зазвенела посуда, упали рюмки с диджестивом. Но кулак лишь скользнул по челюсти Сологуба и попал в ключицу. Челышев, тяжело дыша, отскочил.

Сологуб сделал шаг вперед и встал в стойку. Сеня ощерился и тоже поднял руки к бою. На стороне первого было знание боевого самбо и регулярные тренировки. За вторым стоял лагерный опыт с его бесчеловечными драками без правил. Однако схватке не суждено было состояться – во всяком случае, в этот раз.

К спорящим немедленно подскочили официант и амбал-швейцар.

– Господа, господа, прошу вас, пожалуйста, прекратите.

Они растащили, развели соперников.

Эжен наклонился, поднял с пола кольцо, сунул официанту пятитысячную купюру («Сдачи не надо») и бросился догонять Настю.

…Сологуб довез ее до дома в полнейшем молчании. Неизвестно, чего конкретно он добивался своим приглашением на «серебряную свадьбу» и дарением кольца, – да только Арсений смешал ему карты. Лишь на прощание первый муж спросил – точнее, произнес утвердительно:

– Думаю, если я тебе сейчас снова попытаюсь подарить кольцо – ты откажешься.

– Да, – твердо сказала она.

– Значит, будет дубль два. Позже.

Настя ничего не ответила, вышла из машины, небрежно опираясь на руку Эжена, и потом помахала ему: пока, мол.

* * *

Николенька, любимый сын Насти и Арсения, жил тем временем своей собственной жизнью. В нее он не больно-то посвящал ни мать, ни тем паче отца. В ней хватало и работы, и романтических отношений, и друзей. А с недавних пор добавилась еще одна – он не знал, как назвать – забота не забота, прихоть не прихоть, короче – блажь, дурь. Он не мог выбросить из головы появление в его жизни одна за другой двух девчонок. И не то чтобы он влюбился. Нет, девчонки обе хорошенькие, разумеется. Особенно первая, Ксения. Понятно, конечно: стресс. Нападение грабителей, потеря сумки, денег, документов. Однако в квартиру к незнакомому челу пошла. Совершенно явно стала с ним кокетничать. На секс, можно сказать, разводить. Потом вдруг сбежала.

А вторая? Явилась на работу. Значит, как-то выследила, где он живет, где трудится, правильно? Зачем-то стала цветочки дарить. Закопала в них номер телефона – который оказался наглухо заблокирован и ни разу не ответил.

Что за странные, право, создания! Может, фрики? Точнее, фрикши – или как там будет в женском роде? Однако фрики обычно поодиночке ходят, в стаи не сбиваются.

Может, разводка? Но в чем тогда ее смысл?

Или просто странное, дикое совпадение? А может, он сам с ума сходит? Фильмов голливудских пересмотрел, в каждом жизненном событии завязку для триллера видит?

И не то чтобы он на какую-то из них запал. Мог бы, конечно, на первую, когда б она чуть более податливой была. Однако будоражило его другое: что все-таки происходит? Что за странная связь двух достаточно неординарных эпизодов?

Короче говоря, он решил разгадать сию тайну. Не то чтобы расшибиться в лепешку, но узнать, в чем дело, – и постараться найти отгадку. Хорошо, что он в первый же день, когда случилось приношение даров (как он иронично назвал для себя происшествие с цветуечками), попросил охранника Володю отсмотреть показания камер. Девушка там вышла во всей красе аж с двух ракурсов и на себя, как Челышев помнил, весьма похожая. Что ж! За пару пива Володька перегнал ему изображение девахи на флешку.

И Ник начал поиск. Совсем как в старом советском фильме «Девушка без адреса» (снят в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, режиссер Эльдар Рязанов, в главных ролях Николай Рыбников и Светлана Карпинская). Словом, «найти человека в Москве нелегко, когда не известна прописка». Однако исходных данных у него было явно меньше, чем у давнего рязановского героя. Не известна не только прописка, сиречь, по-новому, регистрация, но и фамилии обеих. И даже имя второй. Одно ее безымянное изображение имелось.

Однако в распоряжении Николеньки был столь мощный инструмент, как Интернет. Если уж в Сети можно отыскать, скажем, телефонный справочник города Веллингтона, Новая Зеландия, почему не попытаться найти соседку по микрорайону? Ник помнил, как сказала первая (предположительно Ксения) что-то вроде: а ты не задавался вопросом – раз я иду поздно вечером по твоему району, значит, я здесь живу или у кого-то была в гостях?

Что ж, в тырнете есть, к примеру, интересная социальная сеть ТыРядом. ру. Не просто показывают пользователей, но и адрес, по которому чувак или чувиха зарегистрировались. Никки просмотрел всех, кто значился поблизости от него на Липецкой, а также на улицах Бакинская и Рижская. Увы, ни одной похожей деффчонки, ни даже имени Ксюха. Впрочем, может, кто-то поскромничал, свой портрет не стал выставлять? Или девушка просто в гости приходила?

Николай стал разрабатывать это направление. Все равно долгими зимними вечерами заняться особо нечем. Девчонки временно после Манюни у него не было, с друзьями тоже не каждый день пить пиво и прочие напитки станешь, и даже кино способно надоесть. А в тырнете все равно все кончается или просмотром какой-нибудь порнухи, или бессмысленными спорами, или кадрежом. А тут хоть осмысленная цель появилась.

Кроме того, и вторую красотку он не забывал. Раз уж имелось фото – на всех аккаунтах в разнообразнейших социальных сетях он ее разместил. Короткий текст: прошу откликнуться незнакомку, а также тех граждан, что вдруг ее узнали.

Несмотря на то что минула неделя, а никто не отзывался, парень не жалел, что завязался с поисками. Как бы ни окончилось приключение, оно было увлекательным. Жизнь приобрела цель и осмысленность.

* * *

А у Насти завертелись такие события, что она не успела даже осмыслить толком ни явление Эжена с кольцом, ни его столкновение с Сеней. Не обдумала ни причины случившегося, ни возможные последствия. Она даже не успела задать самой себе неизбежные вопросы, возникшие вокруг произошедшего. К примеру: чего добивался ее первый муж? Неужели и впрямь хотел умыкнуть ее за бугор и начать с ней все с чистого листа? А что тогда происходит с матерью? А еще Арсений? Как он, скажем, узнал, где они с Женькой находятся? Неужели – прав Сологуб – муж следит за ней, что ли?

Однако очень скоро Насте стало не до Арсения с Эженом. Той же ночью, под утро, позвонил, вырвал ее из сна прораб Николаич. Захлебывался словами и слезами:

– Эдуардовна, приезжай давай срочно, беда! – И по голосу его Настя сразу поняла: ох, не в том заключается беда, что теплый пол опять продырявили, – случилось нечто гораздо худшее. Однако, замирая, вопросила:

– А в чем дело-то?

– Объект на Новой Риге, связиста дом, подожгли!

Капитонова выпрыгнула из постели, спешно оделась и бросилась к машине.

«Не накрасилась. Не причесалась. Не говоря уже – кофе не попила, – метались в голове мысли, пока авто летело заученной дорогой по Ленинградке. – Несусь как на пожар. А ведь и впрямь – на пожар».

Она попыталась дозвониться до прораба, расспросить подробности – однако номер не отвечал.

«Может, все не фатально? – надеялась она. – Ну полыхнуло. Ну сгорело кое-что». Надежда, всегда живущая в душе, хотела затушевать, сгладить происходящее – однако холодный рассудок против желания додумывал все до конца: «Дай Бог, чтоб без жертв. И как же хорошо, что объект не для бандита строим! Чиновники, конечно, тоже твари, но с ними хотя бы договориться можно».

Утренние улицы, ледяная тьма, никого на тротуарах и дорогах – только со стороны пригорода уже летят навстречу первые отдельные трудоголики, стремятся поскорей, до пробок, занять свои места в многочисленных офисах разжиревшей столицы.

При здравом размышлении Настя не стала звонить Вернеру. Во-первых, чем он сможет помочь из своей Германии? А во-вторых, партнер со своей немецкой педантичностью и приверженностью к порядку мог в данных обстоятельствах только помешать. Она уже не сомневалась (хотя молилась, чтоб ошибиться), что придется объясняться с пожарными, милицией, всучивать тайком деньги тем и другим, успокаивать работяг и, в свою очередь, отмазывать их от ментов.

Вскоре Настя подрулила к дому – тому самому, возле которого ее подкараулил в первый раз Эжен. Не выходя из машины, она с содроганием глядела на объект. Действительность оказалась еще ужасней, чем ее самые мрачные предчувствия. Видимо, пожарные только что закончили заливать дом водой и пеной. Из окон еще тянуло дымком и паром. Чудные трехкамерные стеклопакеты были разбиты или лопнули от жара. Черные языки копоти застыли над окнами на белом облицовочном кирпиче. Крыша, слава Богу, не провалилась, однако снег на ней весь стаял – интересно, выдержала ли металлочерепица или придется ее перекладывать? Пожарные, перекрывшие своими машинами проезд, мрачно нахохлившись, сворачивали рукава, исподлобья бросали неприязненные косяки на Капитонову, вывалившуюся из «Лексуса».

Настя подошла ближе к дому. Рабочие жались к калитке. С испугом – не попадет ли им? – но и с определенным любопытством: а как поведет себя работодательница? – поглядывали на Настю.

– А це ж у нас уси монатки сгорели, – заметил Василь. – И мобилки вороги поскрадали.

– Сами-то живы?

– Да слава богу!

– Ниче, даже не пожглися.

Из объяснений, которые дали работяги – временами сбивчивых вследствие стресса, а местами малопонятных оттого, что они то и дело перескакивали на мову, – постепенно вырисовалась картина происшедшего.

* * *

На объекте нынче ночевало пятеро: трое хохлов-пятидесятников с Западной Украины, а также двое молдаван. Украинцы до самого вечера не спеша ло́жили плитку в кухне и ванных комнатах, а молдаване только заехали – собирались с сегодняшнего утра монтировать лестницы. Обустроились они, кстати, неплохо – особенно по нынешним временам (для которых характерна жадность хозяев, полное пренебрежение к условиям труда и быта рабочих, а также вынужденная непритязательность самих гастарбайтеров). Спали прямо в доме. А там был свет и, главное, тепло. Конечно, ни кроватей, ни занавесок – но кто, скажите, приезжим на заработки постельное белье станет обеспечивать?

Хохлы спали в одной из комнат на втором этаже на аккуратных надувных матрасиках. Молдаване помещались в соседней, довольствуясь бывшими в употреблении нечистыми перьевыми матрасами и одежной рухлядью, которой укрывались.

Ночью ничто не предвещало ужасного происшествия – как вдруг всех их разбудили дикие крики: «Всем встать! Лицом к стене! Руки за голову!» Самым первым впечатлением было, что это ментовская облава. Потом нападавшие всех обыскали, отобрали деньги (немного их оказалось, рублей восемьсот на всех) и мобильные телефоны – так что ни один даже позвонить никому не смог. Затем пинками и ударами выгнали их из дома на улицу. Слава Богу, бедные гастеры хоть документы свои успели прихватить: думали ведь сначала, что это полиция, а та первым делом паспорт и регистрацию смотрит.

Но постепенно разобрались: нет, не милиционеры беспредельничают. Всего нападавших оказалось трое. Одеты не в форму, а в гражданское. Черные или темно-синие, что ли, куртки, вязаные шапочки до глаз – а низ лица шарфы прикрывают. Вооружены не дубинками штатными и не пистолетами с автоматами, а тоже с бору по сосенке: двое арматурой, а один бейсбольной битой. Однако сопротивляться безоружные рабочие не стали: себе дороже, в чужом городе и даже без регистрации. Налетчики выстроили всех пятерых во дворе, затем заставили лечь на снег лицом вниз, попинали ногами – а потом… Потом дом вдруг вспыхнул. Изнутри. Из-за оконных стекол стали видны языки пламени, которые возникли как-то вдруг и сразу – изрядной величины. Бандиты слегка повременили, дождались, пока пожар разгорится, а потом вышли за калитку, уселись в машину – серую «девятку» без номеров (бравый Василь вскочил, не побоялся, за ними проследил) – и были таковы.

Тут подбежали соседи. Объединенными усилиями попытались было тушить – однако внутри уже все дышало жаром, водопровод в доме от спасателей оказался отрезан. Уличную воду отключили по причине холодов. Вызвали пожарных – те прибыли быстро, однако дом изнутри уже успел почти весь выгореть.

* * *

В сопровождении Василя и Николаича Настя отправилась оценивать урон.

– Не журитесь, Эдуардовна, – успокаивал Николаич, – главное, люди целы. А материалы – дело наживное.

«Ага, только не тебе, а мне их придется наживать», – подумала она, да вслух говорить не стала. Прораб в пожаре не виноват – по крайней мере, на первый взгляд. Если только не он, конечно, чем-то прогневал местных гопников и те взялись отомстить.

Ущерб в итоге вышел немаленький. Сгорели в штабелях завезенные паркет и две дубовые лестницы. Поплавились трубы в системе отопления и выключатели с розетками, подгорела фанера, основа под чистый пол. Уничтожены окна. Да и крышу, скорее всего, придется перекрывать. Не говоря уж о том, что все залито водой и пеной, – пустяковиной на этом фоне выглядела недавняя неприятность с пробитым теплым полом!

Словом, убыток составлял никак не менее двух миллионов. И это – только материал, не считая затрат на восстановление и ремонт.

Настя тяжело вздохнула. Самое печальное, что стройка была никак не застрахована. Несмотря на порой бунтующего Вернера, полагались на русский авось: уж очень дорого брали страховщики. Вот и сэкономили!

Теперь заказчик, деятель из министерства связи, переложит бремя ущерба на Настину фирму. Еще и неустойку, пожалуй, выкатит за срыв сроков работ. Они, конечно, формально не виноваты. И в суд на них заказчик не подаст. А подаст – ни один суд в его пользу решения не примет.

Однако давно известно: Россия живет по неписаным законам. «Хорошо еще, что хозяин не бандит и не силовик – те бы вообще меня закопали, – подумала опять Капитонова. – Хотя кто его знает, как этот тихий клерк себя поведет. Нынче у каждого уважающего себя мужика есть крыша, которой он рад пугать всех подряд. А может, и не просто пугать».

Уже совершенно рассвело. Настя забилась в одну из комнаток, чтобы рабочие не слышали, как она извиняется и оправдывается – а собеседник на нее из телефона орет, – и набрала номер несчастного хозяина дома. Уже восемь, он, наверное, встал и собирается на службу. Придется здорово испортить ему настроение. И сразу же постараться на клиента наехать, переложить на него проблему: твой дом, его ЯВНО подожгли – значит, с тобой, дядя, пытались расквитаться, и мы тут, архитекторы-строители, ни при чем.

* * *

Весь день у Насти прошел в хлопотах – отвратительных, наверное, в любой стране и при всяком режиме. Однако у нас подобные заботы бывают обычно умножены хамством власти предержащей. А так как властью обладает нынче любая сволочь, начиная с милицейского сержанта, можно себе представить, как досталось бедной Капитоновой!

Сначала на нее в течение получаса орал заказчик – а с виду интеллигентный человек, тонкогубый, в очочках, с двумя высшими образованиями. Настя потом уже поняла, что позвонила чуть-чуть не вовремя. Пятнадцатью минутами раньше, когда тот брился и вкушал завтрак, или часом позже, когда он стал бы вершить свои обязанности в департаменте, – разговор вышел бы по крайней мере короче. А тут он как раз стоял в пробке (ох, не разобрался еще с ними новый мэр), дергался, нервничал, торопился на работу. Короче, с известием о пожаре Настя попала под горячую руку.

И какие только слова не были сказаны в ее адрес! И прямые оскорбления: «Вы – никчемные, никудышные, лузеры, лохи!» И угрозы: «Да от вашей фирмы мокрое место останется! Да я вас разорю! Да я на вас натравлю всех: налоговую, санэпидстанцию, пожнадзор уж в первую очередь! Да вы мне убытки в трехкратном размере компенсируете!» Одна лишь радость (если хоть один повод для оптимизма отыскивать): лающая собака обычно не кусается. Раз угрожает, кипятится – значит, вряд ли на деле выйдет на тропу войны. Тот, кто готов отомстить, кипеж вряд ли станет поднимать. Бросит тихонько в трубку: «Я приму к сведению», – а потом явятся к тебе и налоговая, и бандиты, и прокуроры, и следственный комитет. А «связист»… Накричится и успокоится. И будет, как прежде, сотрудничать – куда ж ему деваться.

Выслушивать словоизвержения Насте было нелегко. В ее интеллигентной семье даже «дурак» считалось бранным словом, а тут уши вяли. Поэтому имелось у Капитоновой громаднейшее искушение оборвать поток брани, бросив трубку. Однако она пересилила себя. Будет только хуже. Все равно клиент тут же перезвонит – и пуще взовьется.

А с ним еще предстоит встречаться лично – и разруливать ситуацию. Ясно, что по понятиям (а вся Россия нынче продолжала, как ни крути, жить именно по понятиям, а не по закону) им с заказчиком следовало ущерб в той или иной степени разделить. И «связисту» не удастся на них все миллионы убытка повесить. И у них не получится полностью сухими из воды выйти. Конечно, хотелось бы взять себе ношу полегче – но тут уж как получится.

И в любом случае понадобятся деньги – однако свободной наличности у фирмы, разумеется, не было. Ладно, откуда выковыривать миллионы на ремонт – она подумает завтра. И с Вернером, конечно, посоветуется. А пока надо написать заявление в милицию – тоже вернеровская школа. Вечно он горячился по поводу расейского правового нигилизма: «Вы в милицию свою не обращаетесь, заявлений не пишете, а потом сами жалуетесь, что вас не защищают и по улицам страшно ходить! Если есть хоть один шанс из ста, что гангстеров поймают, – надо ваших силовиков дергать и не давать им спокойно жить!»

Однако отечественные органы правопорядка очень любят и умеют выворачивать дело так, что любой пострадавший, а пуще свидетель, легко становится подозреваемым или даже обвиняемым: «А кто хозяин дома и участка? А почему он отсутствует? А почему он сам не подает заявления? А вы, гражданка Капитонова, кем ему приходитесь? А что это у вас за люди на строительном объекте? А имеют ли они регистрацию в Московской области? А регистрацию здесь, в данном населенном пункте? А есть ли у них разрешение на работу?» Бесконечные придирки старлея-опера в кожаной тужурке настолько вывели в конце концов Настю из себя, что она прибегла к последнему средству. «Мой близкий друг – замначальника ГУВД Московской области полковник Мухин. Хотите, чтоб я ему позвонила? Желаете всю жизнь здесь, в местном отделении, просидеть? Или вам лишние звездочки на погоны давят?!»

Не зря Настя росла в районе Патриков и Бронных. Немало там проживало номенклатурных семей. В них со временем подросли дети. И хоть многие уехали навсегда за бугор, а кое-кто спился (в семье не без урода), но нашлись и такие, что сделали карьеру в новой России. Мишка Мухин, у которого санитарка пионерского отряда Настя проверяла некогда чистоту рук и ушей, оказался из числа таковых. И всегда при встрече говаривал: «Ты, Капитонова, моей самой первой любовью была – значит, звони, если кто обижать будет». К услугам товарища полковника она прибегала в крайне гомеопатических дозах, именем его пользовалась тоже, но теперь сочла: настал именно тот момент.

И все – старлей немедленно сбавил тон, принял заявление, опросил свидетелей, сказал, что будет искать супостатов. Когда уехал (на джипе «Туарег», между прочим), оказалось, что уже второй час дня, и рабочие позвали Настю пить чай – у нее ведь и маковой росинки во рту не было. Хозяйственные Николаич и Василь сгоняли в магазин, купили продуктов, развели во дворе костерок, в невесть откуда добытом котелке вскипятили воду. А после чая, когда Настя чуть отмякла, начались причитания (в основном со стороны западников, они ведь за каждую копейку горло грызть готовы): «Ох, да матрасы у нас сгорели, и белье с одеждой тоже, да где мы теперь спать будем, и сегодня простой не по нашей вине получается…» Ну, про простой по вине работодателя Капитонова отвечала жестко, что никакой компенсации они не дождутся, надо было дом отважнее от супостатов оборонять. А вот чтоб закупили погорельцы себе одежду, постель, посуду на первое время, пришлось ей проявить милость: съездить в город к банкомату, снять с корпоративной карты наличку.

Итак: жизнь на пепелище налаживалась – но когда Настя вернулась уже затемно, наконец, домой (с заездом в проклятущий офис), так ей стало погано, горько на душе, что она бросилась плашмя на кровать и разрыдалась.

И хоть бы кто, хоть одна собака пожалела!

* * *

Первое время никаких успехов Ник на ниве интернет-розыска не снискал. Вяло переписывался с двумя неопознанными овцами с улиц Рижская и Липецкая, просил фотки прислать. Они выполнили пожелание – да лучше б этого не делали. Во-первых, ни первая, ни вторая не были той самой Ксенией (Ксенией ли?), что побывала у него дома. Да и сами они оказались столь страшны, что желание вступать с ними в дальнейшую переписку сразу увяло.

Никто не откликался и на призыв опознать девушку номер два, одарившую парня цветами прямо на рабочем месте. И постепенно история с ними обеими стала отходить на периферию его интересов. «Не суждено мне разгадать сию великую тайну, – вяло думал Ник, – да и бог с ней. Останется в истории загадка, как Бермудский треугольник или Атлантида».

Разумеется, отец его, Арсений, не делился (да и не поделился бы никогда) тем, что имел предосудительную связь с той самой второй. Что водил ее в кафе, посещал дома и приглашал к себе в гости. Об этом, наверное, так и не узнала бы ни одна душа на свете, если бы не… Впрочем, о том рассказ еще впереди.

А на призыв Челышева-младшего опознать ту самую девчонку, которую его папаня знал как Алену, однажды откликнулся бывший его партнер по секции карате, парень двумя годами старше (с которым Ник связей никаких не поддерживал – за исключением ни к чему не обязывающего дружества во френд-ленте).

«Привет, Ник, – писал его приятель, – не знаю, зачем ты вывесил эту овцу. Если ты на нее вдруг повелся, то это, ИМХО, совсем зря. Я, конечно, не уверен, но мы с этой деффкой имели дело. Зовут ее, если ты вдруг не знаешь, Диана, и она настоящая б…ь. Не в том смысле, что плохой человек или штыриться бескорыстно любит, – а в том, что бабки за любофф берет. Принимает она в Измайлове, у нее есть подружка, зовут Ксения, и мы с корефаном однажды у них дома отличились. Просит она, если тебе интересно, две штуки за час или семь за ночь. За нетрадиционный секс наценка штука. Так что извини, если что не так. Могу, если хочешь, прислать ее телефончик».

Сморщившись, молодой человек откинулся на стуле. Как бы то ни было, сообщение от приятеля любви и гордости за себя и человечество не добавило. Если френд прав и девчонка действительно профессионалка, то он, Ник, получается, полный лох: не смог шлюху от порядочной отличить, еще и искал ее, позорился. А ежели ошибся вдруг приятель – значит, он сам, френд то есть, козел, не зная брода, навел напраслину на ни в чем не повинного человечка.

Чтобы разрешить свои сомнения, Челышев-младший попросил-таки друга поделиться телефончиком овцы. Ответ пришел через минуту.

Молодой человек позвонил – однако телефон оказался отключен, абонент недоступен.

* * *

Вернулся из Германии Вернер. Вник в проблемы. Не преминул заметить: «Я же вам говорил, коллега, любое наше имущество нуждается в страховании», – однако подхватился, конечно, вместе с Настей урегулировать проблемы. Притом приговаривал с милым акцентом: «Как говорят у вас, у русских, бардак – это пожар во время наводнения». И еще: «Нет ума – считай, калека».

Вернер во времена ГДР оканчивал вуз в Ленинграде, наш язык знал в совершенстве. Особенно же он любил пословицы-поговорки-присказки-прибаутки. Точные формулировки, правда, временами забывал: «Не работая вытащить рыбку из пруда бывает нелегко».

Вернеровская природная методичность и любовь к порядку в сочетании с Настиной изворотливостью (что у нас, московитов, в крови) давали порой диковинные, но всякий раз полезные плоды. Вот и теперь, когда надо было срочно ликвидировать последствия пожара, Вернер сразу распорядился: рабочих с других объектов перебросить на дом «связиста». А Капитонова придумала, как перекрутиться с деньгами. Надо устроить нечто вроде финансовой пирамиды: деньги, полученные с новых клиентов – предоплаты за проекты и строительство, пускать на восстановление погорельца. А потом, сочла она, когда заказчик-«связист» с нами сполна рассчитается, прибыль вернем на другие стройки. А Вернер добавил: кровь пусть пойдет из нашего носу, а уложиться надо в ранее договоренные сроки – к первому мая.

Так и химичили в офисе допоздна. И пилатес в спортклубе пропустила, и даже из мыслей выбросила и Николеньку, и Сеньку, и Эжена с матерью. Не до них.

А в десять вдруг спохватилась! Господи, надо же Валентину отпустить!

Приходящая уборщица раз в неделю убирала-мыла-пылесосила-чистила квартирку Капитоновой. Ею Настя очень дорожила, никому даже не рекомендовала, боялась – уведут. Баловала прислугу, переплачивала ей, дарила подарки. И смотрела сквозь пальцы на то, что Валентина вечно безбожно опаздывала – в сущности, приходила на работу, когда хотела. У нее и отмазка была: проживала далеко, в Подмосковье. Насте недосуг было дожидаться по утрам домоправительницу, и она ключи от жилища стала оставлять консьержке.

Ворвавшись в одиннадцать вечера домой, Настя застала помощницу по хозяйству, когда та, расположившись за кухонным столом, пила чай.

– Ой, – привычно испугалась Валентина, – я тут чайку себе согрела, а печенье у меня свое. Хотите, я вам налью? Или покушаете чего? Котлетки подогреть?

– Во-первых, никаких котлет не надо в полдвенадцатого, разве что чаю. А во-вторых, хватит меня на «вы» называть, сколько уж говорено.

Валя бросилась наливать хозяйке чай, попутно рапортуя, что кончается средство для чистки унитазов, надо купить, и плиту опять изгваздали, трудно было оттирать. Однако сквозила в сегодняшней манере Валентины некая (как писали в советских романах) лукавинка, словно она уже знала что-то, для хозяйки важное.

– Ну, давай колись, – сказала Настя, когда работница налила ей чаю и уселась напротив.

– О чем? – испугалась Валентина.

– Да я ж вижу: ты рассказать мне что-то хочешь, тебя аж распирает.

– Ой, да я не знаю… А с другой стороны, вы ж все равно узнаете. Только вы потом меня не ругайте, что я первая вам, то есть тебе, сказала.

– Давай-давай, ругаться не буду.

– Я когда в электричке к тебе еду, обычно книжку с собой беру, – начала, как всегда эпически, Валентина. – А в этот раз забыла. Ну, дай тогда, думаю, газету на станции куплю, чтоб не скучно ехать было. Подошла к киоску, мне Антонина, киоскерша, – мы с ней на комбинате работали – и говорит: «Возьми «Икс-Икс-Пресс», сегодня интересная».

Насте так и хотелось треснуть домработницу по голове, чтоб она шевелилась со своим рассказом быстрее.

– Я такие-то газеты обычно не читаю, – продолжала Валя, – слишком уж они приукрашивают все, но раз Антонина посоветовала – взяла. Тут и электричка подошла. Я села и газету открываю. И тут вижу знакомое лицо. И фамилия знакомая… Короче, вот, возьмите. Только не ругайтесь, пожалуйста. Я сама такую гадость не люблю, но что ж делать…

На лице домработницы можно было разглядеть и сострадание, и стыд, и одновременно жгучее любопытство.

«Господи, неужели с сыном что случилось!..» – промелькнула паническая мысль. Настя выхватила из рук Валентины газетенку.

Первым делом ей бросился в глаза аршинный заголовок: СКАЗОЧНИК ЗА «РАБОТОЙ». А ниже – чуть помельче, однако все равно до ужаса заметно: «будущий оскароносец Арсений Челышев предпочитает рассказывать сказки в постели». Первым делом она испытала облегчение: слава Богу, не с Николенькой что-то страшное. Но потом взгляд упал на фотографию: ее замечательный муж, весь голый, оприходует в коленно-локтевой позиции столь же нагую девицу. Лицо девки специально размазано – однако Насте почему-то показалось: та самая б…, которая сидела рядом с мужем в кафе на присланных непонятно кем фотографиях. А Челышев хорош: в такой позе, и лицо выражает сладострастие и самоупоение. Порнуха настоящая. Что за гадость! Настя почувствовала, как изнутри ее обдает жаром.

Глаза выхватили строчки комментария: «В руки редакции попали… Конечно, с кем спать – личное дело каждого, но наши источники утверждают, что девушка, с которой развлекается будущий оскароносец, не просто в два раза его моложе, но и является несовершеннолетней… Интересно, как отнесется к случившемуся супруга Челышева? Он, как известно, женат на Анастасии Капитоновой, внучке бывшего члена ЦК КПСС Егора Капитонова…»

Жгучий стыд и ненависть до краев заполнили Настю. Аж слезы брызнули из глаз.

– Что вы, Настечка, не плачьте, – бросилась к ней Валентина, – они же все козлы, эти мужики! – Однако за сочувствием сквозила и радость: от того, что такая беда приключилась не с ней. И от унижения хозяйки – такой умной, богатой, стильной, деловой.

– Ох, Валя, что ж он за козел-то такой! – страдальчески проговорила обманутая жена и заплакала.

* * *

Арсений о своем позоре узнал, разумеется, в тот же день. Однако раньше Насти – утром. Пришла сухая эсэмэска от Петра Саркисова: «Зайди на сайт газеты «Икс-Икс-Пресс». Не предвидя ничего дурного, Челышев не спеша заглянул в Сеть, посмотрел почту, затем заглянул на сайт xxpress.ru – и… И чуть не умер от стыда.

А просмотрел фотки, прочитал текст – и едва не взорвался от ярости и на самого себя: «Безумец! Идиот! Сладострастник! Провели тебя на мякине! Господи! Да я школьником, студентом на такую туфту не покупался: помочь с рефератом, книжку подписать! Совсем на старости лет из ума выжил!» И на девку: «Сволочь! Проститутка! Подставщица!»

По интерьеру он узнал квартиру девчонки в Измайлове. «Какая мерзость! Наверняка знала о камере – и позировала. Шлюха! Гадина!» Он готов был голову оторвать этой Аленке (или как там ее по-настоящему зовут?). Бросился ей звонить – однако не тут-то было, телефон, естественно, оказался заблокирован. Метнулся было одеваться, нестись в Измайлово (адрес запомнил): объясняться, наезжать, избить, убить!.. Но потом подумал: «Наверняка этой твари нет дома. А будет – не откроет. Или, что скорее всего, она уже съехала из нехорошей квартиры».

Когда гнев, стыд и ненависть немного улеглись и к Челышеву вернулась способность соображать, он задумался: «Кто она? И почему на меня вдруг вышла? Ищущая славы журналистка? Но ведь она появилась в моей жизни еще до объявления кандидатов на «Оскар». А я тогда был, прямо скажем, никому не интересен. И потом: я ведь сам к ней подошел. И что ей надо от Николеньки? Или все произошедшее – случайность? И девушка просто, допустим, записывала всех – для собственного развлечения? Для какого-нибудь порнобизнеса? А потом возникла оказия продать меня – она и продала?»

Все время, пока Арсений знакомился с новостями печати, а потом осмыслял их, трезвонили оба телефона – и мобильный, и домашний. «А ведь звонков, пожалуй, сегодня больше, чем в тот день, когда меня на «Оскар» выдвинули, – горько думал он. – Шакалы, гиены. Ловят кайф от моего падения. Злорадствуют». Трубки он не брал – откликнулся только на звонок Саркисова.

– Ну, насладился? – спросил коллега угрюмо.

– Еще как.

– Что ж ты, бл…ь, совсем не умеешь своего дружка в штанах держать? – Арсений первый раз слышал от своего всегда выдержанного, аристократичного приятеля нецензурное слово.

– Тебе-то что за дело! – огрызнулся он.

– Да мне-то фиолетово, я не комиссия по нравственности, не партбюро и не твоя жена – ты ведь женат, да? Просто знаешь, как американцы на политкорректности свихнуты. И они эту историю, увидишь, раздуют! А шумиха на эту тему очень даже запросто может нам «Оскара» стоить!

– Перестань, Петя. И так тошно.

– Было б тошно – ты бы этот рвотный порошок в чужой постели не принимал. А подумал бы сначала.

Не дав себе труд выслушать его оправдания, Саркисов отбился, а раздосадованный, уязвленный в самое сердце Челышев засветил трубкой своего телефона в стену. Крак! Посыпались панельки, батарейка, отлетел корпус.

А когда он сорвал, наконец, злость на безвинном аппарате, стыд и ненависть отступили. Им овладели глубочайшая апатия и разочарование. От радостного подъема, который начался после оглашения оскаровских номинантов, не осталось следа.

Арсений бросился навзничь на тахту. «Как я теперь на улицу-то выходить буду? Знакомым в лицо смотреть? С Настенькой объясняться? А с сыном? Умереть, – обреченно подумал он, – и то, наверное, приятней, чем такой позор».

* * *

Подошли выходные, и в пятницу Настя решила скрыться от череды напастей на даче. Спрятаться, отлежаться, отоспаться. Тем более что и чувствовать себя стала плохо. Вялость какая-то подступала, тошнота, температура тридцать семь с копейками. Непонятно: то ли переутомилась, то ли перенервничала с пожаром, а потом со скотиной Челышевым. Да и погода не радовала. Зима снова выпала суровой, морозы стояли трескучие, ночью обещали до минус тридцати. Надо бы проверить, как собственные инженерные системы за городом работают. Не замерзла ли вода в водопроводе, не потух ли котел, не разморозился дом?

По поводу собственной дачи Анастасия Эдуардовна часто думала: сапожник без сапог. В самом деле, она для посторонних десятки загородных коттеджей возвела-перестроила. А у самой дом позорный, времен перестройки и всеобщего дефицита, из случайных материалов кое-как сляпанный. Все руки до него не доходили, главное, конечно, денег не было, чтобы тянуть еще и стройку. И смелости не хватало ввязаться в нее.

Дом в семье появился, когда погибли дед с бабкой. Госдачу, разумеется, после смерти номенклатурного деда тут же отобрали. Однако мать, Ирина Егоровна, привыкла лето проводить на природе, слушать птичек, дышать чистым воздухом. И она со свойственной ей энергией в конце восьмидесятых принялась решать вопрос. Прикупила участок в двадцати километрах (сейчас оказалось – понтовый район, Дмитровское направление). Начала всеми силами строить. Для возведения частной собственности время было самое неподходящее. Царил дефицит всего и вся. Ни кирпичей, ни стекла, ни вагонки, ни гвоздей. Правдами-неправдами Ирина Егоровна урывала фонды, скупала у несунов украденное на стройках народного хозяйства, находила мастеров. Самолично в лес выезжала, руководила порубкой елей и последующей распилкой их на доски – которые пошли в итоге на обшивку дома и на лестницу.

Пыталась она и дочку, и зятя к дачной деятельности привлечь. Однако у Насти была мощная отмазка: сначала беременность, потом Николенька маленький. А на Эжена вообще где сядешь, там и слезешь. Он хозяйственные хлопоты терпеть не мог, к тому же вечно мотался в загранкомандировки. В итоге мать почти все построила сама: нанимала и жучила строителей, экскаваторы и краны за бутылку пригоняла, стройматериалы лично на «МАЗах» доставляла. И дом получился, по меркам распадавшегося социализма, на загляденье. А по нынешним стандартам – ужас.

Зато столько с ним связано! Настя там с маленьким Николенькой всегда лето проводила. Они туда порой с Сенечкой сбегали – когда тот вернулся из лагеря и они во второй раз сошлись. Именно там они свой медовый месяц провели, ни денег, ни возможностей поехать куда-либо не было. Женились двадцать пятого декабря, в последний день СССР. И просидели втроем с маленьким Ником на даче все Новогодье – самый перелом эпох, шел январь девяносто второго. Вернулись уже в другую Москву, где на прилавках начали появляться товары, хлеб стал вдруг стоить восемнадцать рублей, а от «Детского мира» до Большого театра стояла шеренга людей: продавали с рук все: от китайских пуховиков до аспирина и сухого молока из западной гуманитарной помощи.

Казалось бы, тяжелейшие времена! А вспоминаются тепло. Плохое забылось. И трудности тоже. Зато они были молодые. А Николенька маленький, и нуждался в ней, и любил ее больше всех на свете. И Арсений любил ее – так что искры от соприкосновения сыпались и они еле могли дождаться, когда сына уложат. (А теперь, вишь, Сеньку на молоденьких потянуло, бес в ребро, седой кобель!) И мама, Ирина Егоровна, тогда была молодая и крепкая духом после того, как они с Сеней ее от рака спасли. А внезапно нагрянувший капитализм манил обманками: все умелые и разворотливые, уверял, скоро разбогатеют…

Предаваясь воспоминаниям, Настя доехала до дачи. Оставила свой «Лексус» во дворе. И впрямь все здесь, на ее участке, стало до ужаса старым. Яблони давно пора обрезать. Ель (они двадцать лет назад посадили ее вдвоем с маленьким сыном, чтоб к Новому году наряжать) разрослась, ветвями в окна тычется. А в доме – все с бору по сосенке. Входные двери некогда были украдены матерью на стройке за пару боттлов. Облезлая, щелястая лестница скрипит под ногами. В окна задувают ледяные струйки морозного воздуха. «Нет, надо взяться и привести дом в порядок, – в который раз пообещала себе Настя. – А точнее, снести его вместе со всей ностальгией и построить новый, современный».

На даче ей стало легче. Чистый воздух омыл легкие. Груз проблем и горестей: пожар, безденежье, позорная измена Челышева – перестал давить на плечи, словно съежился. Даже тошнить вроде перестало и головокружение прошло. Однако сильнейшая слабость оставалась.

Анастасия Эдуардовна вошла в дом. Слава Богу, внутри тепло и сухо. Водопровод не промерз, и котел исправно фырчал, включаясь в нужное время.

В холодильнике нашлись морковка, яблоко, майонез. Преодолевая чудовищную усталость и безразличие, она сделала себе салатик на скорую руку. Подумала: может, поможет пара глотков алкоголя? Плеснула себе вискаря из давно откупоренной бутылки. Выпила – и сразу ею овладела такая сонливость, что Настя поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж, машинально разделась и провалилась в легкий дачный сон без сновидений.

* * *

Пробуждение – второй раз на неделе! – оказалось ужасным. Настя проснулась от холода. И еще – от посвиста ветра.

Глянула на часы: восемь утра. За окном чернота ночи нехотя превращалась в синеву. И похолодало страшно. Неужели погас-таки котел?

Настя вылезла из-под одеяла на холод, накинула халат. Ледяным сквозняком ощутимо тянуло снизу.

Она спустилась по лестнице. Боже ж ты мой! Окно у входной двери разбито. На полу – осколки и снег. И нигде нет ее сумочки. А она хорошо помнила, как бросила ее на банкетке прямо в коридоре, так устала, что даже не захватила ее, по обыкновению, с собой в спальню. Может быть, она на кухне? Нет. И недопитая бутылка виски исчезла. Сознание отказывалось принимать неизбежное, а взгляд уже упал за окно. «Лексуса» на площадке не было. Въездные ворота открыты, чуть поскрипывают от ветра.

Черт. Сколько можно. Если сейчас дать волю эмоциям, то они захлестнут, парализуют: она, блин, сама подарила грабителям и ключи, и документы на машину! Исчезла сумочка – а там паспорт, кредитные карты – в том числе корпоративная. Она осталась без всего: без машины, документов, ключей от квартиры, телефона!.. Настя сделала усилие, чтобы мозг заработал холодно и рассудочно. Значит, ночью, воспользовавшись тем, что она крепчайшим образом спала в комнате наверху, грабитель (или грабители) разбили окно в доме и тут же наткнулись на нечаянный подарок – ее сумку. Достали оттуда ключи от машины и преспокойненько на ней уехали. Мерзавцы. Уроды.

Стараясь не поддаваться гневу и унынию, Капитонова прикинула план действий. Пошагово. Прежде всего, звонить в банк, блокировать карты. Потом – в местное отделение милиции. (Черт! Как не хочется! Второй раз на неделе объясняться с ментами! Не слишком ли часто?!) Потом искать стекольщика, срочно менять стекло в прихожей (а не то и впрямь дом заморозится). Договориться заплатить потом. А затем – мчаться домой в Москву, покупать и ставить новый замок в квартире.

Потом она сказала себе: стоп. Разорваться я не могу. На даче придется провести как минимум полдня, со всеми показаниями и стекольщиками. К тому же ключей от московской квартиры теперь у нее нет. Значит, нужна срочная помощь. В конце концов, возле меня есть мужчины.

Минуту она прикидывала: Николенька или Арсений? Ключи от жилья на «Тульской» есть у обоих. Сын, конечно, все сделает, если мама попросит. Но ему, только вступающему в жизнь, слишком многое будет невдомек: где и какой замок выбрать, где и почем ангажировать слесаря. Потом подумала: Сенька все-таки ей как-никак законный супруг. Вот пусть и занимается настоящими мужскими проблемами, а не тешит свою увядающую мужественность в объятиях продажной и бесстыдной молодухи.

Слава Богу, на даче имелся стационарный подмосковный телефон: прощальный подарок бывшей номенклатурщице Ирине Егоровне Капитоновой от уходящего в вечность социализма. Настя набрала домашний номер Арсения.

– Слушаю. – Голос мужа звучал тихо, устало, грустно. В первый момент Насте даже жалко его стало.

– Не спишь?

– Какой уж тут сон.

Настя отогнала жалость: еще не хватало сочувствовать мужу, что его проститутка подставила! Она сразу заговорила по-деловому. Сначала обрисовала бедственную ситуацию, потом изложила просьбу. Голос ее звучал спокойно и сухо: ни дать ни взять начальница диктует ординарцу список хозяйственных проблем.

– Конечно, Настя, сейчас же поеду и все сделаю, – откликнулся супруг. – Еще какая-то помощь нужна?

– Обойдусь.

Сеня приободрился: понял, что жена не станет его стыдить, воспитывать или упрекать. И еще ему было приятно, что он хоть кому-то сейчас нужен. Может услужить жене, перед которой столь сильно провинился.

– Меня в квартире не дожидайся, я буду поздно, – скомандовала напоследок Настя. – Новые ключи для меня и для Николеньки оставишь у консьержки. – Секунду подумала и добавила: – Один можешь взять, как и раньше, себе. Вдруг когда-нибудь опять понадобится.

– Хорошо, Настенька.

Голос мужа звучал виновато, и она подумала, что, когда мужик испытывает чувство вины, им гораздо легче управлять. Не потому ли множество русских женщин терпят пьянство супругов? Если б мужья покончили с выпивкой, они стали бы гораздо менее управляемыми.

* * *

Ночевала Настя в московской квартире. Грустно иронизировала над собой: да-а, съездила на дачу, называется. Развеялась.

Арсений все исполнил в точности: сменил замок, оставил ключи консьержке и безмолвно отвалил, даже пару слов в записке не черкнул.

Капитонова позвонила сыну, пожалилась на свою судьбину – и тот («хорошо мы все-таки его воспитали») сорвался после работы, приехал с тортом. Излучал уверенность и оптимизм. Всячески развлекал маму. Тему отца-гуляки языки у обоих обсудить не повернулись – хотя, признаться, чесались.

Ночевать Николенька отбыл к себе на Липецкую – хоть Настя его и оставляла, соблазняя блинчиками поутру. Она осталась одна и все отодвигала от себя мысли: что происходит? Почему ей в последнее время столь фатально не везет? Муж прилюдно изменил. Сожгли объект. Украли машину. Сколько можно?! Или черная полоса будет продолжаться? И ей надо ждать новой беды?

На следующее утро, в воскресенье, вдруг позвонил Эжен. Нет, утешать не стал – да и не знал, наверное, ничего о ее злоключениях. Не пытался также злорадствовать по поводу столь очевидного афронта ее формального супруга. Голос Сологуба звучал устало и отчужденно.

– Надо увидеться. Срочно.

– Я не могу, Эж…

– Тихо, без имен, – перебил ее первый муж.

– У меня другие планы, – терпеливо сказала она. Физически ей стало немного легче по сравнению с пятницей. Однако чувствовала себя Настя по-прежнему не в своей тарелке.

– Это ОЧЕНЬ важно, – подчеркнул Эжен. – Давай прямо сейчас встретимся на Ленгорах. Обещаю, не задержу.

– У меня машину украли.

– Фу-ты черт! – ругнулся он. И не потому расстроился, что у Насти неприятности, – а оттого, что кража «Лексуса» нарушала сконструированный им красивый план.

Перед напором первого мужа Капитонова не устояла. Он заехал к ней на «Тульскую» на своем «мерсе», злой, усталый. В машине разговаривать не захотел. Привез-таки на Ленинские горы. Припарковался в отдалении и от университета, и от смотровой площадки – там, где народу ни души.

– Давай пройдемся, – молвил Сологуб.

– Холодина какая! – запротестовала она. – Не май месяц. Минус десять.

– Ты стала очень своенравной, – бросил Эжен. – Я сказал, пройдемся, – значит, пройдемся.

Настя не стала спорить, только плечами пожала.

– Шпиономания какая-то, – сердито заметила она, когда они зашагали по направлению к университету. – Ты все-таки на родине.

– Это и пугает, – усмехнулся Эжен.

Он не спросил ее: что с машиной случилось? Не пострадала ли сама Настя? И как вообще себя чувствует? Его волновал только он сам. В сущности, точно так строились их отношения в молодости: единственный сын в советской номенклатурной семейке, Эжен вырос исключительным эгоистом. Такой же себялюбицей могла бы стать и Настя, единственная внучка члена ЦК КПСС, когда б природа не наградила ее истинно женским сострадающим сердцем.

Настя не стала рассказывать про свои злоключения. Все равно: единственное, чего она может добиться, – формального сочувствия, и все. Говорил в основном Эжен. В холодной и четкой манере поведал ей о своих злоключениях.

Итак, в министерство иностранных дел России (копия – в министерство дел внутренних) по самой обычной электронной почте пришло письмо следующего содержания («излагаю близко к тексту», – заметил Эжен): «Будучи добропорядочным гражданином, считаю своим долгом заявить следующее. Насколько я знаю, в тысяча девятьсот девяностом году в автомобильной катастрофе в тогдашней ЧССР погиб советский дипломат Евгений Сологуб. Он сгорел вместе с машиной – так что достоверно опознать его тело оказалось затруднительно. Но так как катастрофа произошла в служебной машине тов. Сологуба, на родине решили, что погиб именно он. Тело кремировали, впоследствии прах был перевезен и захоронен в городе Москве».

«Однако мне, – продолжал цитировать Эжен, – стало достоверно известно, что на самом деле Евгений Сологуб не умер. Его смерть являлась не чем иным, как ловкой инсценировкой. Под видом советского дипломата было кремировано тело никому не известного бродяги, похищенного из морга в Чехословакии. Сам же господин Сологуб скрылся. Ему удалось похитить и присвоить более пяти миллионов долларов из секретных фондов коммунистической партии Чехословакии. Насколько я знаю, в настоящее время бывший товарищ Сологуб проживает в городе таком-то, в стране такой-то, под именем такого-то».

Эжен не назвал Насте подлинного своего местожительства и фамилии, ограничился «таким-то», однако заметил:

– Мои имя и адрес в письме указываются, они совершенно правильны. – А потом продолжил: – А далее в нем говорится, что проживаю я за границей совместно с бывшей советской гражданкой Ириной Егоровной Капитоновой, которая, в свою очередь, скрывается под именем такой-то (и опять-таки в точку). «В настоящее время оба они, – заканчивается письмо, – под своими фальшивыми именами находятся на территории Российской Федерации, о чем я и счел своим долгом заявить в компетентные органы». Конец цитаты, кавычки закрываются, точка.

Эжен выжидающе замолчал.

– И что? – спросила Настя. – При чем здесь я? Чего ты хочешь от меня?

– Слишком много подробностей моей личной жизни описал аноним, – заметил первый муж. – Кто о них мог знать?

– Ты меня подозреваешь?

– Давай по порядку, – проигнорировал ее вопрос собеседник. – Кто знал о трупе в машине? О том, что я посадил в сгоревшую машину вместо себя чешского бродягу? Что я экспроприировал у чехословацких коммунистов пять миллионов долларов?

– Откуда ж я знаю, – усмехнулась Настя, – кому ты рассказывал?

– Я рассказывал тебе.

– Да-да, помню-помню. Тогда, в Венеции, когда ты меня кинул. И что?

– А кому ты говорила об этом?

Кровь бросилась Насте в лицо. Она и впрямь тогда, двадцать лет назад, поведала о своем визите в Венецию и встрече там с воскресшим Эженом под большим секретом одному-единственному человеку. Тому, кому она некогда доверяла больше, чем самой себе: Арсению. Неужели он?.. Неужели таким омерзительным образом – с помощью анонимки! – муж мстит своему сопернику?! Не может быть!

Завидев ее гнев и замешательство, Сологуб сделал вывод:

– Ты рассказала все Арсению.

– Да! – выкрикнула Настя. – Но это случилось сто лет назад! И он молчал о тебе, всегда молчал! Я уверена в нем. Он… Он не такой! Он не станет заниматься доносами – даже для того, чтоб закопать соперника!

– Ну, ты всегда была склонна идеализировать своего Сенечку, – усмехнулся экс-супруг. – Ты, наверное, и предположить не могла, что его поймают в постели с проституткой.

– Не твое дело! – огрызнулась Настя. Гнев не затуманил ей сознание, и мысль о том, что обеляет и ее, и Арсения в глазах Эжена, вдруг пришла ей в голову. – Да ведь о том, где ты сейчас проживаешь, и твоего нынешнего имени, и как нынче зовут мою мать, никто из нас не знает. Ни я, ни Арсений тем более.

– Не знаете, – согласился Эжен. – Но, наверное, могли узнать. Если б захотели.

– Откуда, боже ты мой?!

– Неисповедимы пути Господни. Но я догадываюсь.

– О чем же, интересно?

– Ну, от моей супруги, например, – от твоей матери. Ей ведь теперь уже, – усмехнулся Сологуб, – все равно.

– Да нет же! – выкрикнула Настя. – Мы даже не виделись с ней!

– А Арсений?

– Арсений!.. Да последний человек на всем белом свете, с кем захочет встретиться моя мать, – это Сенька.

– Скажи, у кого есть ключи от твоей квартиры?

– А почему ты спрашиваешь?

– Не надо отвечать вопросом на вопрос. Просто – скажи. Пожалуйста.

– Ну, у меня, конечно. У Николеньки. У Арсения, опять же. А при чем здесь это?

– У Арсения… Опять у Арсения… – задумчиво протянул Эжен.

– Да что ты к нему-то привязался?! И при чем здесь моя квартира?

– Простая вещь: электронное письмо было отправлено с ай-пи-адреса, установленного у тебя дома.

– О господи, – только и выдохнула Настя. – Вот оно что… Теперь я понимаю…

– Что?

– Ты знаешь, ведь у меня вчера украли сумку. У нас на даче. А в ней – документы, паспорт, все! И ключи от моей квартиры в том числе.

– Вот как! Интересно! Когда, ты говоришь, ключи твои утащили?

– В ночь с пятницы на субботу.

– А точнее?

– Часов в одиннадцать вечера я уснула, и все еще было в порядке, а обнаружила пропажу около восьми утра.

– Та-ак… Замки в квартире ты поменяла?

– Да, сразу же. Прямо вчера утром, когда кража обнаружилась. Я позвонила Арсению, и он… – Она осеклась.

Сологуб удовлетворенно хмыкнул.

– Н-да, опять на передний план выступает Арсений.

– Перестань! – воскликнула она. И перешла в контрнаступление: – А когда, кстати, письмо-то о тебе отправили? Ведь всегда известно точное время!

– Я не знаю. Я сам письма не читал. О нем мне рассказали. Через третьи руки. Я не могу требовать, чтобы мне еще дали точную дату.

– А когда тебе рассказали?

– Сегодня утром. Так что письмо могли отправить вчера. И третьего дня. И неделю назад. Итак, еще раз пройдемся по кругу подозреваемых. Кто мог воспользоваться твоим домашним компьютером? Ты, Арсений, ваш Николенька. Далее. Похитители твоих ключей. И? Может, кто-то еще?

– Я иногда оставляю ключи консьержке. А она передает их моей уборщице, когда та приезжает.

– Ничего себе! – удовлетворенно воскликнул Эжен. – Плюс еще как минимум две персоны. Круг подозреваемых растет.

– Да брось ты! И та, и другая – совсем простые женщины. Я уверена, они не в курсе даже, как компьютер включается.

– Все равно. Я должен знать их имена. Пароли, явки и так далее.

Они по-прежнему прохаживались вдоль университетского сада, и никого не видно было на улице, только ледяной ветер дул с Москвы-реки в спину. Настя замерзла, аж подрагивать начала.

– Слушай, Эжен, – устало попросила она. – Скажи мне одну вещь. Раз и навсегда. Ты – кто? Красный или белый? Ты скрываешься от своих бывших товарищей из КГБ с краденными у чехов пятью миллионами долларов? Или – не скрываешься? А просто трудную службу несешь (как в песне поется) вдали от России? И что ты делаешь сейчас в Москве? Мать мою ищешь, чтобы она твои тайны не выдала? Или на побывку приехал? И откуда ты узнал о письме? Кто тебе рассказал? Оно ж не тебе адресовано, а в МИД и МВД!

– Как много вопросов! – усмехнулся Сологуб. Несколько картинно оглянулся (никого!) и сказал: – Неужели ты, Настя, думаешь, что человек, действительно укравший из партийной кассы пять миллионов долларов, может спокойно, даже не сделав пластической операции, вернуться в Москву? Пройти пограничный контроль, поселиться в гостинице, арендовать машину, разгуливать по улицам?

– Кто знает? Я нынче ничему не удивлюсь. Все у нас в стране покупается и продается.

– Насчет покупается и продается – это верно. Но пока не наша служба.

– Ты хочешь сказать, что по-прежнему служишь? – прошептала Настя.

Эжен не отвечал – однако молчание порой бывает красноречивее слов.

– Значит, ты все эти годы на самом деле был агентом под прикрытием, – продолжала она. – Нашим нелегалом.

Ее спутник по-прежнему безмолвно вышагивал рядом. Они возвращались к машине.

– И теперь, – развивала свою догадку Настя, – ты зачем-то вернулся в Москву. А ваши люди из МВД или из МИДа сообщили твоей службе, что кто-то попытался тебя сдать.

Теперь она смотрела на Эжена другими глазами. Согласитесь, одно дело, когда он – предатель, инсценировавший собственную смерть, и вор, утащивший у чехословацкой компартии пять миллионов долларов. И совсем другое – если он в течение двадцати последних лет выполнял особое задание родины.

– Ты скажи, – Настя прикоснулась к локтю Сологуба и заглянула ему в глаза, – ты только кивни. Я права? Я правиль