Падение Софии (русский роман)

Хаецкая Елена Владимировна

Глава девятнадцатая

 

Я уговорился с Порскиным о встрече, сказав, что у меня появились новые улики. Порскин никак не выразил своего отношения к тому, что я вроде как ввязался не в свое дело и даже занимаюсь чем-то вроде частного расследования. Он просто сказал мне, чтобы я приезжал к пяти часам вечера, если успею добраться, а если не успею — то к шести, к семи или вообще когда мне угодно, хоть в полночь.

Так я и поступил, то есть выехал немедленно.

Петербург был погружен в деятельную, кипучую ночь, когда я очутился на его улицах. Горели фонари, витрины, вывески. Электромобили, проезжая, переливались всеми цветами, по их лакированным поверхностям скользили искаженные буквы пылающих вывесок и гротескные изображения цветов, расчесок, тарелок.

Я прибыл в управление около семи часов вечера и сразу же спросил Порскина. На меня посмотрели осуждающе.

— Это вы — свидетель из Лембасово?

— Да, я.

— Долго же ехали. Конон Кононович из-за вас вон как задержался.

— Быстрее не получилось. Я и так уехал прямо с поминок, — зачем-то начал оправдываться я.

Дежурный не сказал мне больше ни слова. Он надавил на кнопку, вызвал сержанта, а сержант проводил меня к кабинету на четвертом этаже.

Там было серо и скучно, почти как в комнате Витольда. Порскин сидел за столом, разложив вокруг себя бумаги. При виде меня он сгреб их в кучу и смахнул в ящик стола.

— Припозднились, Трофим Васильевич, — сказал он, совсем как дежурный внизу. — Показывайте, что у вас. Простите, я без формальностей. Устал сегодня.

Я подал ему веер.

Порскин раскрыл, закрыл веер, постучал им по краю стола, слушая, как потрескивают костяшки.

— Присовокупляйте, — сказал он наконец.

Я «присовокупил»:

— Эта вещь была у госпожи Скарятиной в ложе, когда ее убили. Я сегодня стащил, во время поминок. Там устроили что-то вроде мексиканского «дня мертвых», только черепа не хватало… И веер положили. А на нем — пятнышко крови.

— Пятнышко? — переспросил Порскин. — Крови?

— Ну да, — повторил я, медленно отступая к двери.

Порскин встал и пошел прямо на меня, похлопывая веером себя по ладони. Мне показалось, что сейчас он меня пристрелит.

— Вы привезли мне вещь убитой женщины с пятнышком крови? — медленно проговорил Порскин. — Да? Так?

Я молчал.

— Ради этого я сидел на службе и ждал?

— Да, — сказал я. — Ради этого. Потому что есть шанс.

— Шанс чего? — осведомился Порскин. — Вы в своем уме, Городинцев?

Отступать мне было некуда. Я сказал:

— А что вам стоит проверить эту кровь? Лаборатория ведь работает.

— До восьми, — ответил Порскин. — Но они не…

— Если вы им прикажете, они проверят, — сказал я.

После паузы Порскин опять уселся на стул и спросил меня:

— Как вы, собственно, воображаете наши взаимодействия с лабораторией, господин Городинцев?

— Не знаю, — признался я. — Никогда об этом не думал. Мне всегда представлялось так, что вам в ходе расследования бывает нужно проверить: кому принадлежат кровь или волосы. Вы относите образцы в лабораторию, а там делают всякие исследования и выдают заключение.

— Это в идеале, — сказал Порскин. — А мы имеем дело с реальностью. В реальности же лаборатория обслуживает десятки преступлений. Они не могут все бросить и заняться исключительно моим делом. Тем более что ваша, извините, улика ничего не стоит.

— Но ведь среди сотрудников лаборатории у вас наверняка есть какой-нибудь знакомый, — настаивал я. — Кто-то, кто согласится сделать работу прямо сейчас. Я ему денег заплачу, — прибавил я неожиданно даже для самого себя. — Сорок рублей дам.

Порскин сказал:

— Сорок рублей? Хорошо. У вас деньги при себе?

Я сунул руку в карман.

— Тут есть поблизости банк-автомат?

— Прямо в здании управления, — сказал Порскин. — Я провожу.

По дороге, пока мы переходили из одного коридора в другой по сложным переходам, Порскин связался с кем-то по передатчику. На ходу он говорил:

— Приезжай в управление. Ну да, сейчас… Один анализ крови. Один. Клянусь. По буквам: о-д-и-н. Тебе сорок рублей не нужны? Нет, он со мной. Уже снимает деньги в автомате. Не то чтобы совсем частное дело, а, скажем так, дурь нашла. Потребовалась срочная генетическая экспертиза. Установить, кому принадлежит кровь… — Он помолчал некоторое время, видимо, выслушивая собеседника, а потом взревел: — При чем тут незаконнорожденные дети!

И отключил переговорное устройство.

— Он едет? — спросил я.

— Да, — ответил Порскин, абсолютно хладнокровный. — Сделает вашему вееру анализ крови. И при необходимости произведет генетическую экспертизу. Это несложная работа. На самом деле она не стоит сорока рублей. Но учтите, что я вам этого не говорил.

* * *

Обоих нас, и Порскина, и меня, клонило в сон. Мне было лучше, потому что я устроился на диване в кабинете Порскина, а сам он кемарил прямо на стуле. Потом раздался звонок из лаборатории. Было уже девять часов вечера. Нас просили немедленно зайти.

Лаборатория мертво пылала огнями. Там было как в ресторане: стекла, лампы, столы, диковинное содержимое в посуде. Народу только не было. Знакомый Порскина — небольшого роста, с бритой и царапанной лысиной — терялся в большом помещении.

— Сюда! — услышали мы его голос.

Он сидел за столом, отодвинув в сторону микроскоп, и что-то вписывал в клеточки большого, расчерченного на белые и желтые квадраты листа. Веер Анны Николаевны лежал на краю стола. Он единственный казался здесь живым, хоть и был сделан из перьев мертвой птицы.

— Что нашли? — спросил Порскин, быстро подходя к сотруднику. — Это Анны Николаевны, конечно, кровь?

— Нет, — ответил он. — Ваш осведомитель, Конон Кононович, был прав, когда обратил ваше внимание на эту улику. Поздравляю! — Тут он мельком взглянул на меня, не вполне уверенный в том, что я и являюсь тем самым «осведомителем», и кивнул мне. — Возможно, она повернет ход дела совершенно в другую сторону.

— Чья же это кровь? — спросил Порскин. — Безценного?..

— Опять ошибаетесь, — был ответ. — Она вообще не человеческая. Не кошачья, не собачья, не крысиная. У меня в принципе еще не было подобных образцов… Ваши соображения, господа?

Порскин засунул руки в карманы и прошелся по лаборатории. Здесь, на своей территории, он был совсем не таким, как у меня в «Осинках». Более развязным, более спокойным… и более опасным.

— Есть одно соображение, — проговорил наконец Порскин (у меня ровным счетом никаких не возникло). — Причем если оно подтвердится, то история сделается еще более запутанной. С другой стороны, у каждой, самой запутанной истории, есть простое разрешение.

— Вступление хорошее, — одобрил знакомец Порскина. — Жду основной части.

— Придется съездить в нашу ведомственную гостиницу, — сказал Порскин. — Взять там образец для сравнения. Нужен, уж прости, второй анализ. Подождешь нас здесь или прокатишься?

— Подожду, — решил сотрудник. — Заодно посмотрю стереовизор. На вахте хорошо ловит? Сегодня футбол.

— На вахте… не знаю. Вроде бы, футбол ловит, — сказал Порскин. — Мы вернемся через час… Трофим Васильевич, идемте.

Мы сошли вниз. Порскин предупредил охрану, что еще вернется, потому что «открылись важные обстоятельства дела». Я безмолвствовал. На меня вообще не обращали внимания, как будто я превратился в тень Порскина и перестал существовать как отдельная личность. Неожиданно я вспомнил рассуждения Матвея Свинчаткина о том, что имеется своя прелесть в подчиненном положении. Ни за что не отвечаешь — и так далее.

Я даже вздрогнул, когда Порскин назвал имя Свинчаткина. На миг мне показалось, что он читает мои мысли.

— …чудовищный тип, — продолжал Порскин. — Я приказал запереть его в одиночной камере. Позволил ему связаться с университетом и выписать к себе десяток журналов по ксеноэтнографии. Даже не стал проверять, не передали ли ему вместе с журналами инструменты, чтобы он мог перепилить решетки и выбраться на свободу. Словом, я исполнил все возможные в его положении прихоти. Однако он продолжает произносить монологи. Вчера я чуть не убил его. Простите, что все это вам рассказываю. Я больше никому не могу объяснить мои чувства по отношению к этому человеку. Товарищи мои по работе предполагают, что чувства эти вызваны личной антипатией, которую я-де испытываю к преступнику. Один прямо высказался: «Ты, — говорит, — Конон, его ненавидишь потому, что поймать не мог. А теперь он сам сдался — ну и глумится над тобой. Ты и сам бы так поступил». Да никогда в жизни я бы так не поступил! — прибавил Порскин. — И в голову бы не пришло… Если бы занялся преступным промыслом, то с дороги бы не сошел. А господин Свинчаткин, благородный разбойник и борец за свободу, глядите-ка, раскаялся в своих злодеяниях и теперь нас, простых граждан, просто поедом ест.

— Он профессор, — проговорил я, — привык, наверное.

— Профессор! — воскликнул Конон. — У него совести нет, вот и весь вам профессор. Вчера пришлось брать его с собой и ехать в лес. Для фольдов наконец-то приготовили место в городе. В нашей ведомственной гостинице. Освободили целый зал, чтобы они могли там разместиться всем улусом, или как у них это называется… Нужно было, чтобы Матвей вывел их из леса, объяснил, что происходит, успокоил и уговорил ехать с нами. Я вам руку на сердце положа скажу, Трофим Васильевич, что с этими ксенами куда проще найти общий язык, чем со Свинчаткиным. Он выводил их из леса, как Моисей евреев из Египта, разве что псалмы не распевал. «Отпусти народ мой…» А?.. А ксены, кстати, очень милые оказались. Если мимику их понимать, так с ними довольно легко объясняться.

— Мы куда сейчас едем? — спросил я. — К фольдам?

— Да, — подтвердил Порскин. — Я же вам только что рассказывал…

— Вы рассказывали о том, как замучил вас Матвей, — напомнил я.

— Значит, мне показалось, что я вам рассказывал про фольдов, — не стал возражать Порскин. — Словом, отчаявшись утихомирить Матвея, я при нем позвонил в зоосад и попросил прислать ветеринара с ружьем, которое стреляет успокоительным. Матвей сперва всполошился. Стал кричать на меня, что фольды, во-первых, не животные, а совершенно разумные существа со своей оригинальной цивилизацией, и вызывать к ним ветеринара противоречит международным правилам, потому что оскорбительно. Во-вторых, надрывался он, они, кажется, показали себя смирными и покладистыми, и незачем применять к ним подобные суровые меры. В-третьих, совершенно неизвестно, как подействует на них инъекция нашего земного успокоительного, и если они начнут умирать, то он, Матвей, меня попросту задушит… Я подождал, пока иссякнет колодезь праведного гнева, и сообщил, что ветеринар, ружье и слоновая доза снотворного предназначены для него лично, для Матвея Сократовича Свинчаткина, профессора, бунтовщика, варнака и как там еще ему угодно себя называть. И что я выполню свою угрозу, если он не замолчит.

— И что же? — заинтересовался я. — Замолчал он?

— Да, — сказал Порскин. — Посмеялся, но замолчал.

— А вы действительно поступили бы так, как грозились?

— Конечно, — ответил Порскин. — Потому что в качестве альтернативы был только лучевик. Я боялся, что в какой-то момент сорвусь и застрелю его. А он мне нужен как свидетель в деле Белякова. И потом, я думаю, что он получит очень небольшой, либо условный срок и в конце концов вернется к своей работе. Несправедливо лишать его будущего только потому, что он — крикливая скотина и абсолютно невозможен в общении.

* * *

Я возвратился домой глубокой ночью и сразу же лег спать. Весь мой приятный, размеренный дневной распорядок был теперь скомкан. Я только мог мечтать о том, чтобы возвратились прежние спокойные дни. Но, может быть, не все еще потеряно, и скоро все неприятности останутся позади. Может быть.

С Витольдом я увиделся на следующий день только после обеда. Все это время я читал произведение классической прозы древнего Китая в классическом русском переводе с французского. То есть, сначала какой-то француз перевел это с китайского, а потом какой-то наш ученый перевел с французского. В результате получился роман, очень динамичный и увлекательный, где все герои действовали, руководствуясь какими-то абсолютно несообразными мотивами.

Например, царевна, услышав признание в любви от военачальника, которого она и сама тайно любила, наутро покончила с собой при свете умирающей луны. Я совершенно не понял, для чего она это сделала. Или молодой принц, услыхав от своего отца решение передать ему корону, пронзил мечом грудь одного из царедворцев. Объяснения вроде: «Я избавил его от печали, которая туманила ему глаза» меня почему-то не устраивали. Я представил себе, как нечто подобное выслушивает Порскин, и у меня начинало чесаться за ушами при одной только мысли об этом.

Витольд вошел в мой кабинет с блокнотом в руке. Это зрелище было привычным и успокаивало нервы.

— Мурин дома, — доложил Витольд. — Никуда не сбежал и ведет себя очень спокойно. Заканчивает вычищать каретный сарай. Меняет там доски на полу.

— А, — выговорил я.

— Я думал, вам интересно будет узнать.

— Конечно, — сказал я. — Спасибо, что сообщили.

На самом деле я напрочь забыл о Мурине и о том, что все эти волнения могли вызвать у него очередной приступ. Витольд, конечно, догадывался, но предпочитал не обсуждать мою забывчивость (которую, вероятно, можно счесть бессердечной).

— Какие распоряжения на сегодня? — спросил Витольд, невозмутимо листая блокнот.

— «Сегодня», если вы заметили, Безценный, уже почти закончилось, — сказал я. — На дворе темнеет.

— Правда? — Витольд обернулся и посмотрел в окно. Там разливалась серая мгла. — В это время года очень рано темнеет, Трофим Васильевич, так что ничего удивительного.

— Вы не хотите узнать, чью кровь мы обнаружили на веере?

— Хочу, — сказал Витольд.

— Могли бы и поинтересоваться, — заметил я.

— Не мог, — сказал Витольд.

— Ну и черт с вами, я и так скажу… Это кровь фольда.

— Невозможно.

— Экспертиза не лжет.

— Но это ведь невозможно! — повторил Витольд. — Откуда в театре взяться фольду? В театре не было никаких фольдов.

— Не было. Но экспертиза не лжет.

— А Порскин что говорит?

— Порскин в полном недоумении.

— А Матвей? — настаивал Витольд. — Матвея спрашивали?

— Не знаю… При мне с ним не говорили. Да и что может Матвей? Он знает не больше нашего. Пятно крови на веере бесповоротно означает, что некий фольд — уж не знаю, как он загримировался, — пробрался в театр, проник в ложу Анны Николаевны и там зачем-то убил ее, причем во время убийства сам был ранен. Да, и еще он имитировал те убийства, которые совершал здесь лет десять кряду местный маниак. Может быть, и маниак этот — фольд?

— Нет, — сказал Витольд. — Фольдов до сих пор на Земле не было. Дружинники Матвея — первые.

— В общем, итог закономерный: мы запутались еще больше. Как и предвидел премудрый Порскин. — Я покачал головой. — Удивительный он человек! Сидит в тупике и свято верит, что мы все-таки основательно продвинулись вперед.

— Ну да, — протянул Витольд. У него вдруг опасно заблестели глаза. — Возможно, так оно и есть. Как вы считаете, Трофим Васильевич, если сейчас попросить Порскина провести еще одну экспертизу, — он сразу откроет стрельбу или опять сдержит себя и согласится?

— Вы о чем? — насторожился я. — Еще что-то нашли?

— Собственно, я о вчерашнем браслете, — объяснил Витольд.

— Интересно… — протянул я.

— Мне тоже, — быстро сказал Витольд.

— А что, собственно, в нем интересного, в этом браслете? — спросил я вдруг. — Мне кажется, дело очень простое и не имеет никакого отношения к нашему.

— Рассказывайте вашу гипотезу, — предложил Витольд, — а я потом скажу мою.

— Я думаю, Серега Мурин несколько лет назад украл браслет в доме Мышецких. Приходил туда с каким-нибудь поручением, соблазнился блестящим предметом и стянул. Хранил у себя. А тут начали происходить всякие события, убийство, приезды следователя… Кто знает, какими путями бродят мысли в голове у Мурина! Может, он вообразил, что следователь как раз и подбирается к той давней краже, и решил избавиться от предмета, который тяготил его совесть.

— Очень убедительно, — кивнул Витольд. — Убедительно и логично. Было бы, — прибавил он, тут же уничтожая свою положительную оценку моей догадливости, — если бы речь не шла о Сереге Мурине. Мурин никогда не лжет и никогда — уж поверьте мне — никогда в жизни не взял бы чужого. Но в другом вы правы, Трофим Васильевич: эта вещь тяготила Мурина и именно приезды следователя побудили его расстаться с ней. Только сдается мне, страдала не совесть Мурина, а что-то другое… Думаю, он боялся.

— Чего?

— Попробуем выяснить у него самого… Я с ним утром уже переговорил, и он, в общем, согласен… Я позову его?

— Зовите, — сказал я. — Все равно ничем другим больше заниматься невозможно. Все мысли только о случившемся.

— У меня тоже, — тихо сказал Витольд.

Он возвратился вместе с Муриным. Тот был немного испуган, но держался стойко. Витольд поправил камеру слежения так, чтобы она «видела» все, что происходит за столом, потом сходил в свою комнату и включил запись.

— Серега, ты готов? — спросил Витольд.

Мурин — теперь уже с нескрываемым страхом — смотрел на таблетку, которую Витольд держал в руке.

— Просто доверься мне, хорошо? — сказал Витольд. — Проглоти эту штуку. Помнишь, старичок следователь тебе такие давал?

— Ла-ладно, — сипло выдохнул Мурин. Он взял таблетку и быстро ее разжевал. — Т-так ск-корее по-подействует.

Он закрыл глаза и стал ждать, пока успокоительное средство позволит ему говорить без заиканий и, главное, не впадать в панику при страшных воспоминаниях, которые придется воскресить.

Мы оба терпеливо ждали. Я успел справиться о здоровье Макрины. Витольд ответил, что не знает в точности, потому что доктора к ней не вызывали, но вообще она довольно бодра. Надела респиратор и разбирает бельевой шкаф.

Мурин вдруг ожил и произнес:

— Вроде, под-действовало.

— Погоди еще чуть-чуть, — сказал Витольд.

Мурин махнул рукой:

— Л-легкое заиканье останется… Что рассказывать?

— Про браслет, который ты мне вчера отдал.

Мурин омрачился.

— Я его б-больше видеть не мог. Спрятал, чтобы вовсе забыть, не вспоминать никогда. И забывал, а потом опять вспоминал. Особенно когда вдруг найду. Я перепрятывал, чтобы не находить, и опять находил… Н-ни одну вещь на самом деле навсегда спрятать в доме не удается. Как бумаги-то в коробке с кофием нашлись? Да? И в-вот ведь как совпало: захотелось вам кофе, а кофе-то и кончилось, до самого донышка, тут-то все и открылось!.. Т-так всегда.

Он помолчал, обдумывая дальнейшие свои слова.

Витольд напомнил:

— Где ты в первый раз нашел браслет? Не в доме же?

— Нет, — Серега покачал головой и сморщился. — Опять подкатывает, — сказал он, — Можно мне еще таблетку?

— Еще одна — и ты заснешь, а нам нужно, чтобы ты рассказывал, — возразил Витольд. — Я тебе потом дам, когда закончишь говорить. Спи себе на здоровье, можешь даже храпеть.

— А сарай кто б-будет чинить? — слабо уперся Серега.

Витольд был неумолим:

— Завтра проснешься и дочинишь. Давай, про браслет рассказывай.

— Вот Ольгу С-сергеевну убили… — начал Серега.

Я хотел было вмешаться: при чем здесь Ольга Сергеевна, когда мы разбираем убийство Анны Николаевны? Но Витольд быстро сделал мне знак молчать, и я прикусил язык.

— Убили Ольгу Сергеевну, — протяжно повторил Мурин, — а я ее п-прямо накануне с-смерти видел. Она мне рубль дала за то, что я ей сапожки починил. Я ей сапожки зашил незаметным швом, а она мне рубль дала. Я ей г-говорю: «Ольг-га Серг-геевна, я за бесплатно», а она ответила: «Я тебе не за с-сапожки рубль даю, а просто из симпатии». И ушла. А потом ее убили, почти сразу. Меня с-следователь все расспрашивал, о чем мы говорили с ней, почему она мне сапожки отдала, а не в мастерскую. С-сомневался! А мне-то почем знать, почему она мне с-сапожки отдала чинить! Может, ей хотелось мне рубль подарить, а она не знала, как? Вот и придумала способ. А они не верили и все спрашивали и спрашивали, совсем меня замучили. Я и убежал.

Мурин посмотрел на Витольда виновато.

— Я знаю, что убегать нельзя. Вам много хлопот меня потом выискивать. Но я не знаю, как это получается. Просто… иногда нужно спрятаться. Я вам знаете что скажу? — добавил он вдруг и заморгал очень быстро, как будто готовился заплакать. — Я этого никому не говорил. Там, внутри меня, есть злой. Он маленький совсем, но очень злой. Вот ему и надо в пещеру. Он там просыпается. А сам я сплю.

— Дальше, — сказал Витольд, никак не реагируя на признание Мурина.

— Я убежал, — послушно заговорил опять Мурин. — Я не сумасшедший, я знаю, что ушел глубоко в пещеру, а проснулся возле самого входа. Я все помню! Это вы меня вытащили. Я же помню, как вы меня ловили и вытаскивали. — Он покачал головой и усмехнулся, лукаво и совершенно незнакомо. — Ну и ненавижу я вас, Витольд Александрович, когда вы меня так хватаете и веревкой тащите! Просто убил бы, шею бы сломал… А когда просыпаюсь, то иначе все — я одно добро помню. Если тот, злой, заснет — мне одному из пещеры не выбраться. А злой нипочем из пещеры добровольно не уйдет. Так и сгнил бы я внутри земли…

Он вздохнул.

— Вернулся я домой из пещеры в тот раз, а браслет уже был у меня в кармане. Я его в пещере и нашел. По-подобрал зачем-то и в карман положил, потому что вещь дорогая.

— Там герб князей Мышецких, — сказал Витольд. — Это ты тоже разглядел?

— А как же, — кивнул Серега. — Первым делом. Ну, думаю, все, пропал Серега Мурин! Идти к Софье да отдавать ей вещь, которую украли из ее дома? Она же меня поедом заест! Ни один ее обидчик жив не остался… Как глянет — так все, начинает человек чахнуть, а потом умирает. Мне этого не надо. Ну я и спрятал браслет. Никому ничего не говорил. А теперь время пришло. Заберите от меня эту вещь, чтобы я больше не вспоминал про нее.

— Так и будет, — обещал Витольд. — Держи свою вторую таблетку и ступай, братец, спать.

Мурин схватил таблетку и быстро ушел, почти убежал, не оглядываясь на браслет, который так и остался лежать посреди стола.

Витольд проводил его взглядом.

— Я себя чувствую каким-то отравителем, — сказал он. — То Макрину травлю, то Мурина. — И посмотрел в камеру: — Это была шутка. Не всерьез. Не признание. — Потом перевел взгляд на меня. — Что скажете, Трофим Васильевич?

— Я не знаю, — выговорил я. — Кажется, начинаю понимать ваши вчерашние жалобы на мозоль в мозгу.

— Я ведь предупреждал, что Мурин всегда говорит правду, — заметил Витольд. — Причем даже в ущерб себе. Сейчас он фактически признался в том, что мог совершить преступление в состоянии забытья.

— Думаете, это Мурин — маниакальный убийца?

— Десять лет назад Мурин был еще ребенком, — сказал Витольд. — Может быть, он подражает маниаку. Или стал орудием в его руках… Но вернее всего то, что он просто подвержен припадкам, как я и говорил с самого начала, а браслет действительно нашел на месте преступления. И потом, не забывайте: Мурин все-таки не фольд, а тот, кто убил Анну Николаевну, имел в своих жилах кровь фольда.

Он вдруг замолчал — да так, что у меня мороз прошел по спине.

— Кровь фольда, — повторил Витольд. — Не обязательно фольд. Просто его кровь… И браслет с гербом Мышецких на месте другого преступления.

— Нам в любом случае не связать браслет с убийством Ольги Сергеевны, — сказал я. — Может быть, Софья просто лазила по пещерам для собственного развлечения и потеряла браслет.

Витольд взял серебряную вещицу и показал на один из завитков:

— Видите вот здесь?

Я пригляделся и увидел: в тонкую щель плотно забился обрывок светлого волоса.

— Поэтому я и говорил об экспертизе. Если будет доказано, что волос принадлежит Ольге Сергеевне, значит, владелец браслета встречался с ней на месте преступления. Кто владелец — мы знаем. Вырванный волос и потерянный браслет обозначают, вероятно, схватку. Это соответствует общей картине: следователь говорил, что Ольга оказала сопротивление прежде, чем ее все-таки убили.

— А у вас есть сомнения? — спросил я Витольда.

— Нет, сомнений нет, я уверен, что волос Ольгин, однако экспертиза позволит Порскину официально снять с меня все обвинения.

— Давайте действовать постепенно, — предложил я. — Сначала отвезем браслет с волосом в Петербург и дождемся результатов исследования. Потом попросим Порскина приехать в «Осинки». Покажем ему запись, которую сделали сейчас. Весь рассказ Мурина, без купюр. Из «Осинок» направимся к Софье Дмитриевне и зададим ей вопросы. Послушаем, что она скажет.

— А дальше? — Витольд слушал меня с каким-то детским интересом.

— Дальше? — Я пожал плечами. — Дальше будем жить, как жили прежде.

— Нет, Трофим Васильевич, — помолчав, сказал Витольд, — как прежде уже в любом случае не получится.