Падение Софии (русский роман)

Хаецкая Елена Владимировна

Глава семнадцатая

 

Идея появиться с Матвеем Свинчаткиным в самом Лембасово представлялась мне сущим безумием.

— Как вы вообще могли на такое решиться! — говорил я все то время, пока мы шли через лес к дороге. — Вас ведь мгновенно схватят, едва вы окажетесь на наших улицах!

— Нет, потому что не узнают, — отвечал Матвей.

Мы форсировали бурелом и канавы, отделявшие мир беглецов от мира обыкновенных землян. Ветки с хрустом оживали под нашими ногами. Матвей вдруг сказал:

— А вообще, я чувствую, пора уже выбираться из норы.

Еловая лапа больно хлестнула меня по лицу, но я сдержался и не издал ни звука.

Я вынул из кармана передатчик и послал сигнал Мурину. Скоро мой чудесный электромобиль показался из-за поворота и, проплыв мимо нас, плавно остановился возле верстового столба с цифрой «65». Дверца, помедлив, отворилась, наружу высунулся встрепанный Серега Мурин.

— Я за-заснул, — сообщил он. — В-в-все в по-порядке, Т-т-трофим Ва-васильевич?

Он посмотрел на Матвея тревожно, но без всякой враждебности.

— Да, — кивнул я. — В полном порядке. Спасибо, Мурин. Ты очень хорошо справился. Это — Матвей Сократович. Он сейчас с нами поедет.

— З-знаю, — сообщил Мурин. — С-с-свинчаткин. Ба-бандит.

Матвей Свинчаткин расхохотался, а я безнадежно махнул рукой.

— Садимся и едем, Матвей Сократович.

Матвей взгромоздился на заднее сиденье, а я уселся спереди, рядом с Муриным.

Мурин потянулся к панели управления, чтобы ввести координаты, одновременно со мной. Мы столкнулись пальцами. Мурин быстро отдернул руку и посмотрел на меня почему-то с испугом.

— Все хорошо, — сказал я. — Набирай цифры.

Мурин ловко надавил несколько кнопок, опять посмотрел на меня и откинулся на спинку.

— Ко-когда я с-сам, н-не так с-страшно, — объяснил он.

Электромобиль сорвался с места и полетел по дороге. Мурин сидел с закрытыми глазами, с капелькой пота на бледном виске.

«И правда, боится, — подумал я. — Что ж, не буду больше его мучить этой штукой».

Матвей устроился расслабленно, спокойно. Сложил руки на животе, сплел пальцы. Теперь легко было поверить в то, что он профессор: привычка к удобству, к мягким креслам, к теплому помещению сказывалась в каждом его движении.

— Закончу дела с Беляковым и сбрею бороду к чертовой матери, — сказал Матвей, будто бы прочитав мои мысли. — У вас ведь найдется для меня приличная одежда? Кажется, в последние месяцы я здорово похудел.

* * *

Электромобиль остановился возле трактира. Мурин сказал:

— Я бы щей зд-десь с-съел, — и показал на вывеску, где скучно было выведено слово «трактир» без всяких дополнительных пояснений. — Бо-больно в-в-кусные зд-десь щи.

Я дал ему полтора рубля и прибавил, что он может не торопиться.

— Вернешься домой пешком, когда тебе будет удобно. А сарай завтра вычистишь.

— Т-там работы еще на д-два д-дня, — сказал Мурин, как будто это могло меня каким-то образом успокоить, и пошел заказывать себе щи.

Матвей с интересом проводил его глазами.

— Кто он? — спросил он у меня. — Любопытный субъект.

— Мой дворник, — ответил я. — Делает разную работу по дому или ходит с поручениями.

— Он, кажется, немного отсталый в развитии? — спросил Матвей.

— Просто заика, — объяснил я.

К нам уже приближался хозяин собственной персоной. Несомненно, он узнал меня.

— Господин Городинцев, если не ошибаюсь? — заговорил он со мной с полупоклоном.

При этом он метнул в сторону Матвея вопросительный взгляд, выражавший готовность, по моему мановению, немедленно отогнать мужика от моей сиятельной особы или же, напротив, приласкать и напоить водкой.

Я сказал просто и грубо:

— Мужик со мной. Будьте любезны, укажите нам, где у вас снимает комнату господин Качуров.

— Кто? — изобразил недоумение хозяин.

Я подал ему пять рублей.

— Вчера я имел удовольствие познакомиться с господином Качуровым в театре, на постановке «Гамлета». Нас свел господин Лисистратов.

— Да, да, постановка «Гамлета»… Ужасная трагедия! — произнес хозяин трактира. — То есть, я имею в виду, конечно, не пьесу, хотя и там, говорят, изображаются разные страшные случаи… Анна Николаевна!.. Разве можно было вообразить! Такая приличная молодая дама… Вы ведь знаете? Ну конечно, как же вы можете не знать! Эта подколодная змея, этот Безценный… удивительный все-таки негодяй. Некоторые обвиняют вас, — слово «вас» хозяин трактира процедил сквозь зубы, — но я считаю, что вы абсолютно ни при чем. Я так им и объявил! Господин Городинцев не мог ничего знать. Как и его дядя, покойный Кузьма Кузьмич, господин Городинцев-младший, хоть и попович, но разбирает добро и зло… В том смысле, что не видит злого в людях, даже когда оно очевидно, — быстро исправился трактирщик.

Я молчал, позволяя ему невозбранно молоть языком. Трактирщик принял это за одобрение и с жаром продолжил:

— Господин Порскин, следователь, также снимал у меня комнату. Вы, конечно, знаете. Прямо здесь и содержал арестанта. Недолго, разумеется, всего несколько часов, но народу набилась — тьма! Я ведь недельный запас водки распродал. Поверите? Недельный! Господин Порскин, между прочим, проживал у меня на казенный счет, то есть — совершенно без чаевых, но последние часы окупили все и даже сверх того. Порскин мне так и сказал. «Ты, — говорит, — внакладе не останешься, потому что я понимаю: каждый человек должен зарабатывать пропитание честным трудом, в меру своего соображения».

— А что народу-то набилось? — проговорил я. — Цирк им, что ли, показывали?

— Цирк не цирк, а арестант в наручниках, — многозначительно ответил трактирщик.

— Он что, прямо тут и сидел, в общей зале?

— Ну да, а где еще было его держать? Из комнаты своей господин Порскин к тому времени съехал, там уж и уборку сделали… Да и оставаться с таковым злодеем наедине — опасное дело. А тут — при народе. Он и не посмел ничего, Витольд-то. Сидел смирно и всё глядел вниз, себе под ноги… Замечали, злодеи — они всегда вниз глядят? Это потому, что их, во-первых, грехи к земле пригибают, — трактирщик загнул один палец, — а во-вторых, они ведь ад подземный высматривают, то место, куда их, по грехам, непременно скинут, чтобы вечно их червь неусыпающий грыз…

Я бы, наверное, наговорил трактирщику резких слов, если бы не заметил, что Матвей с трудом удерживается от смеха. Вся злость с меня разом слетела, и я просто сказал:

— Ну вот что, проводите нас лучше к господину Качурову.

— Так, а… чистая там публика… — сказал трактирщик, с открытой враждебностью уставившись на Матвея.

— Ничего, он со мной, — повторил я. — Постоит у двери. Мне не надо, чтобы он без меня оставался. Ясно?

Трактирщик, разумеется, ничего из моих объяснений не понял (я и сам толком не понимал, что имею в виду), но показал нам, где дверь в беляковскую комнату. Я поднялся по лестнице, Матвей тяжело ступал за мной следом.

— Лишь бы он еще был на месте, — прошептал вдруг Матвей.

Я оглянулся и поразился выражению его лица — одновременно зверскому и мечтательному.

— Вы ведь не собираетесь его бить? — спросил я.

— А вы? — отозвался Матвей.

Я не ответил.

Перед дверью я замедлился, подышал, чтобы немного успокоиться и трижды стукнул.

— Войдите, — раздался голос, при звуке которого Матвей напрягся и на мой вопросительный взгляд кивнул.

Я зашел.

* * *

В комнате было не прибрано: постель всклокочена, на столе разбросаны газеты, счета и мятые листки. Чемодан стоял с разинутым зевом, и из него, как язык, свисали брюки.

— Господин Городинцев! — произнес лже-Качуров как ни в чем не бывало. Заподозрить в нем злодея было, кажется, невозможно. — Рад видеть вас… Прошу прощения за беспорядок. Кочевая жизнь не способствует аккуратности, особенно если ее и изначально нет в характере.

Я не успел и рта раскрыть, как, отстранив меня, в комнату ввалился Матвей Свинчаткин. Тяжело дыша, он уставил бороду на «тверичанина».

— Со свиданьицем, Захария Петрович, — вымолвил он.

Беляков отскочил в дальний угол комнаты.

Такого я прежде никогда не видел, хотя в книгах читать доводилось: мол, «его подбросило»… Я еще гадал, помнится, как это может быть, чтобы «подбросило»? А вот теперь узрел воочию. Словно под Захарией с силой распрямилась пружина, так стремительно и, главное, так внезапно улетел он в этот свой угол. И произошло это со скоростью, не уловимой человечьим глазом. Кошки иногда так прыгают, но нечасто.

Матвей, зловеще улыбаясь, надвигался на Белякова.

— Сократыч! — выговорил Беляков. Он уселся на стул, уставился на Матвея. — Что ты здесь, братец, делаешь? — спросил Беляков довольно твердым голосом.

Обо мне они тотчас позабыли, так что я, потеснив чемодан, уселся на кровати и положил ногу на ногу.

— Встать! — приказал Матвей.

Беляков негромко рассмеялся. С каждым мгновением он все более приходил в себя.

— Да ты, кажется, рехнулся, Сократыч! Тебя вся петербургская полиция разыскивает, а ты по Лембасово разгуливаешь, да еще с такой наглостью…

— Положим, не вся полиция, а только господин Порскин, — вставил я.

Беляков повернулся в мою сторону. Он отвлекся от Матвея только на миг, но этого хватило: внезапно в руке у Свинчаткина оказался лучевик.

Я даже не подозревал о том, что Свинчаткин может быть вооружен. Мне столько раз повторяли, что Матвей «никого не убил и даже не ранил»! Я приучился считать его «благородным разбойником», который действует лишь силой убеждения да изредка — угрозами.

— Ты — мой билет на свободу, — сказал Матвей. — Должен был понять с самого начала.

— Что ты городишь, Сократыч? — возмутился Беляков. Он косил глаза на лучевик, но по-прежнему сидел в непринужденной позе. — Какой билет, на какую свободу? Ты грабитель, виновный, к тому же, в незаконном ввозе ксенов на Землю… А я — сотрудник экспедиционного корпуса, пострадавший от твоих безответственных действий.

— Это такие объяснения ты дал властям? — прищурился Матвей.

— Разумеется… На корабле были найдены доказательства того, что ты намеревался заняться работорговлей. Обманом проник в состав экспедиции, склонил ксенов к полету на Землю, захватил в плен начальника экспедиции и всю команду, а потом…

— Понятно, можешь дальше не излагать, — Матвей поморщился. — Ф-фу, какой, однако, в этой комнате спертый воздух… Где дневник? — спросил он резко.

— Какой дневник? — осведомился в ответ Беляков.

— Не дневник, черт, тетрадка с письмами!

— Не понимаю, о чем ты, Сократыч. Кажется, ты пьян, братец. Дать тебе на опохмелку? Или, виноват, ты сам привык отбирать деньги у честных граждан?

Матвей зарычал:

— Тетрадь где, паскуда?

Беляков привстал.

— Вот как ты заговорил, — молвил он. — Теперь я вижу, что ты с самого начала…

Я попытался устроиться удобнее на кровати и для этого отодвинул от себя чемодан. Под чемоданом обнаружилась та самая тетрадь, все еще в нарядной обертке, с наполовину отклеившимся парчовым бантом. Я дотронулся до обложки, и меня будто током ударило: мне почудилось, будто я коснулся руки покойницы. Страшная тоска по Анне Николаевне сжала мое сердце. Странно — ведь я едва знал ее, а кажется, будто мы знакомы и дружны были всю мою жизнь, такой родной она мне вдруг предстала.

— Оставьте, Матвей Сократович, — проговорил я, показывая ему тетрадь. — Я нашел то, зачем мы приходили.

Матвей даже не посмотрел в мою сторону. Он приложил лучевик к голове Белякова. Тот зажмурился.

Я испугался: вдруг Матвей сейчас выстрелит?

Но Матвей лишь сказал, совсем обыденным тоном:

— Вот видишь, Захария Петрович, как все удачно складывается. И тетрадку мы нашли, и тебя сейчас с собой заберем. Ты, главное, помалкивай и делай что велят, — глядишь, жив останешься.

— Ты не выстрелишь, — прошептал Захария Беляков. — Не посмеешь.

— Мне терять уже нечего, — напомнил Матвей. — А вдруг выстрелю? Не играй с судьбой.

Захария перевел взгляд на меня. Я встал, отряхнулся. Мне все казалось, что с этой кровати на меня налипли какие-то соринки.

— Я не пойму, Трофим Васильевич, — болезненно морщась, произнес Захария Беляков, — какова ваша роль в этом деле? Вы молодой совсем человек, не бедствующий… Мне уже рассказали и про «Осинки», и про вашего управляющего… Вы пали жертвой…

— Во-первых, не пал, — сказал я. — Во-вторых, не жертвой. А про «Осинки» вы очень хорошо все знаете, коль скоро переписывались с моим дядей.

— Да, конечно… — Захария вздохнул. — Переписка. Нынешнее молодое поколение не замедлит ознакомиться с чужими письмами, не предназначенными, быть может, для посторонних глаз… Мне жаль, что вы так испорчены, несмотря на вашу молодость.

— Я не стану выслушивать обвинения в безнравственности от убийцы, — сказал я.

— От какого убийцы? — взорвался Беляков.

Матвей шевельнул лучевиком.

— Ну, полно врать, — сказал Матвей.

— Я не вру… — Беляков осторожно поднял голову и посмотрел на него. — Я никого не убивал.

Я поднял тетрадь.

— А вот это?

— Что — «это»? — Беляков сощурил глаза. У него задергалась кожа на виске. — Это просто мои экспедиционные письма. Они ничего не доказывают.

— Вы боялись, что они докажут, — сказал я. — Докажут ваши планы продать в рабство тридцать фольдов, которых вы заманили на корабль обманом. Поэтому вы вошли в ложу и убили Анну Николаевну.

— Да вы что! — закричал Беляков. — Я этого не делал!

— Не ори, — посоветовал Матвей.

— Клянусь, я не убивал ее, — чуть тише повторил Беляков.

— Трофим Васильевич, — обратился ко мне Матвей, — забирайте тетрадь и выходите наружу. А я отведу это… животное. — Он сжал левую руку в кулак и сильно ткнул Белякова в бок. В правой он по-прежнему сжимал лучевик, ни на миг не отводя дуло от беляковской головы. — Отвезем его в «Осинки» и там запрем. У вас найдется подходящее место?

— «Осинки» — большая усадьба, — сказал я. — Там всего довольно. Найдется и тюрьма.

— Превосходно, — одобрил Матвей Свинчаткин. — Ну, ступайте.

Я сошел вниз с тетрадью в руке. Мурин доедал щи. Завидев меня, Мурин поднял голову.

— Вернешься домой и приходи сразу к каретному сараю, — сказал я. — Мне там понадобится от тебя кое-какая помощь.

Мурин кивнул и спокойно вернулся к своему обеду.

Я ответил благосклонным кивком на поклон издали от трактирного хозяина и вышел на улицу. Мой электромобиль стоял возле входа, гладкий и синий, такой гармоничный и прекрасный в этом мире ошибок, недоразумений и несправедливости, что у меня даже слезы навернулись.

Бедная Анна Николаевна. Я сумел бы доказать ей, что эта вещь — не «дешевая мерзость». Она полюбила бы поездки на большой скорости. Я свозил бы ее в Петербург, мы посетили бы Кунсткамеру или еще какой-нибудь музей. А потом, вечером, Анна Николаевна угощала бы нас чаем и поглядывала бы добро и снисходительно. Она была женщиной, с которой возможна теплая, сердечная дружба. И на миг мне показалось, что она жива, что с нею ничего не случилось и скоро мы увидимся.

Мои размышления были прерваны появлением Матвея и Захарии. Захария, спотыкаясь, шел первым. Матвей с довольной ухмылкой в бороде шагал следом.

— Захария Петрович был так любезен, что согласился поехать с нами в «Осинки», — сообщил Матвей.

Вообще-то он вполне мог этого и не говорить, но удержаться не смог. Он просто сиял торжеством.

Беляков остановился возле меня, посмотрел прямо мне в глаза и процедил сквозь зубы:

— Вы горько раскаетесь в своих теперешних поступках, молодой человек. Вас будет глодать мучительный стыд.

— Вы это из собственного опыта мне говорите? — дерзко возразил я.

Захария покачал головой и полез в электромобиль. Матвей плюхнулся рядом с ним, а я устроился впереди, на водительском месте.

— Едем, — величаво распорядился Матвей.

Мы тронулись с места.

* * *

В Захарии Белякове меня смущало то, что он совершенно не был испуган. Он держался так, словно происходило какое-то едва ли не забавное недоразумение, которое скоро будет разрешено.

— Запрем его в каретном сарае, — сказал я Матвею. — Выводите.

Матвей грубо вытолкнул Захарию из электромобиля. Тот упал на снег. Пока Беляков поднимался на ноги, Матвей успел выбраться сам и снова навести на него лучевик. В мыслях я одобрил этот маневр.

— Слушайте, Свинчаткин, — проговорил вдруг Захария Беляков, — я наконец узнал вас. Вы ведь не мужик вовсе, а только притворялись, да и то не слишком искусно. Да, плохой из вас фигляр!

— Достаточно хороший, чтобы вы поверили, — возразил уязвленный Матвей.

— Я поверил лишь потому, что к вам не приглядывался, — ответил Беляков. — Вы не представлялись мне персоной достаточно значительной и интересной, чтобы уделять вам слишком много внимания.

— В письмах вы, однако, утверждали обратное, — вставил я.

Беляков обидно рассмеялся.

— Я писал эти письма, чтобы позабавить вашего дядю, а глупое кривлянье «Сократыча» служило этой цели наилучшим образом.

Матвей раздувал ноздри, сопел и шевелил бородой. Я с удивлением понял, что Захарии Белякову удалось его зацепить. Очевидно, Свинчаткин слишком гордился своим умением перевоплощаться, и Беляков понял, где можно нанести удар по его самолюбию.

— Одного не понимаю, — продолжал Беляков, — как вы решились выступать под собственной фамилией? «Свинчаткин» — не такое уж распространенное имя.

— И однако же меня до сих пор не раскрыли, — возразил Матвей. — А все потому, что люди обыкновенно ищут преступника среди преступников. Им никогда не придет в голову разыскивать преступника из мужицкого сословия среди профессоров университета. Что до вас, господин Беляков, то мы же никогда прежде не встречались. Вы постоянно находились в разных захолустных экспедициях, а я работал на кафедре. Занимался, знаете ли, наукой и пестовал молодое поколение ученых.

— Что ж, выпестовали, — сказал Беляков. В отличие от Матвея он никак не реагировал на уколы. — Например, этого Безценного. Я видел, как его привели в трактир в наручниках. Жалкое, доложу вам, зрелище! Разоблаченный преступник всегда жалок… А тут еще этот нелепый роман с богатой старухой.

Я взорвался:

— Кого вы называете «старухой»?

Беляков мельком глянул в мою сторону.

— Уж вы-то, Трофим Васильевич, должны признать, что женский век короче мужского и что Анна Николаевна, Царство ей Небесное, конечно, уже начинала увядать… Для такого молодого человека, как Безценный (не говоря уже о вас), она, несомненно, является старухой.

— Вы… грязный тип! — сказал я.

Я не знал, как еще пригвоздить его.

— Только не изображайте рыцарственный дух, — поморщился Беляков. — Я говорю все как есть. Подобная связь с женщиной, вышедшей из детородного возраста, противоестественна.

— Во-первых, еще не вышедшая… — Я прикусил язык и мысленно проклял себя.

Матвей Свинчаткин сказал:

— Ну все, хватит. Полезай в сарай.

— И не подумаю, — огрызнулся Беляков. — Я не убивал Анну Николаевну, что бы вы обо мне ни говорили. Да, я забрал у нее тетрадь, но я не убийца!

— У живой или у мертвой ты забрал тетрадь? — спросил Матвей.

— У мертвой… — сознался Беляков. На краткий миг я уловил в его лице испуг. — Она была уже мертва, когда я вошел в ложу. Я, собственно, хотел просить ее по-хорошему отдать мне эти документы… Но уговаривать не пришлось.

— И вы промолчали? — не выдержал опять я. — Ведь вы были там, в трактире, видели следователя…

— А зачем? — Он пожал плечами. — Что бы изменилось? Я не убивал. А привлекать внимание к письмам из экспедиции мне, по известной вам причине, не хотелось.

— В сарай! — рявкнул Матвей и ударил Захарию в лицо.

Может быть, господин профессор и плохо ломал из себя мужика, но битье кулаком в нос у него получилось. Захария мгновенно облился кровью, а Матвей ухватил его за шиворот и швырнул в сарай.

— Фу-у, — произнес Матвей, обтирая о себя руку. — Гадость.

— Ловко вы, — сказал я.

Матвей поморщился.

— Я впервые, — признался он. — Поэтому, наверное, и раскровянил его. Надо хорошенько закрыть дверь, а то ведь он выберется.

Я подобрал с земли доску, оторванную Серегой Муриным несколько дней назад, счистил с нее снег.

— Давайте заколотим, — предложил я. — Тогда он точно отсюда не выйдет.

Матвей не ответил. Отвернувшись, он смотрел на аллею.

— Что? — насторожился я.

— Ничего… Идет ваш дворник.

Действительно, к нам приближался Серега Мурин, сытый и в хорошем настроении.

Поравнявшись с нами, он спросил:

— В-все в-в по-порядке, Тро-тро…

— Да, Сергей, — ответил я. — В полном порядке. Ты не мог бы обратно заколотить каретный сарай? Вдруг потребовалось. Мы потом опять доски снимем. Это ведь нетрудно?

— Н-не т-трудно, — подтвердил Мурин, берясь за топор. Он пошарил в снегу, вытащил длинные, кривоватые гвозди и почти по волшебству приладил доски.

Из сарая донеслись приглушенные крики. Мурин опустил топор, прислушался.

— Т-там кто-то е-е-есть, — полувопросительно сказал он.

— Да, Мурин, там сидит один человек, — подтвердил я. — Очень плохой и злой. Мы с Матвеем Сократовичем подозреваем его в убийстве Анны Николаевны. И в других дурных делах.

— Мы сейчас вызовем сюда следователя. Пусть разберется, — прибавил Матвей.

— П-пусть Ви-витольда с с-собой при-привезет, — потребовал Мурин.

Я вынул передатчик и позвонил в полицейское управление.

Мне сообщили, что господин Порскин уже отправился домой — вкушать законный отдых, и наотрез отказались сообщить коды, по которым я мог бы добыть его на частной квартире.

— Это очень важно, — настаивал я.

— Подождет до утра, — равнодушно отвечал голос диспетчера.

— Речь идет об убийстве!

— Труп никуда не денется, — сказал диспетчер и отключился.

Я убрал передатчик и посмотрел на своих товарищей.

— Знаете что, — объявил я, — я ужасно устал. Давайте сейчас отдыхать. Мурин, в каретном сарае есть обогреватель?

— Ага, — сказал Мурин. — Д-для м-машины неполезно со-со-совсем без отопления.

— Стало быть, господин Беляков до утра не умрет, — подытожил Матвей.

Я подошел к сараю и крикнул:

— Беляков!

Из сарая мне не ответили.

Я громко произнес:

— Беляков, не валяйте дурака. Вы меня слышите, я знаю. Найдите обогреватель и включите его. Вам предстоит провести здесь ночь — следователь приедет только утром.

Матвей смотрел на меня с шутовской мольбой:

— Приютите еще одного бедного странника, Трофим Васильевич. Я уже тысячу лет на белье не спал.

— Вы не бедный странник, Матвей Сократович, — ответил я, — а разбойник с большой дороги. Однако вы представляете для меня большую ценность: я намерен обменять вас на моего управляющего. Поэтому входите в мой дом и будьте гостем. Завтра я сдам вас властям.

— А, это ради Бога! — ответил Матвей. — Что там у вас на ужин? Чечевичная похлебка?

* * *

Матвей умывался долго, ожесточенно гремя кувшинами и тазами. Планида Андреевна яростно дымила папиросами и швыряла окурки в ведро с водой. До назначенного обеденного часа, т. е. до семи вечера, оставалось еще немного времени. Планида подозревала меня в том, что я успел закусить в трактире и потому не голоден.

— Знамо дело, домой не торопился, — сказала она, — потому что в трактире сидел.

— Я там вовсе не сидел, Планида Андреевна, — оправдывался я. — А заходил по одному важному делу.

— Как Витольда нет, так все наперекосяк, — сказала Планида. — А я вари мясной обед! Зачем, спрашивается? Ироды. Кого вы с собой привезли? Что это за варнак? Он будет обедать?

— Он будет обедать, и это, в общем, да, варнак… — сказал я. Мне понравилось слово. — Не сердитесь, Планида Андреевна.

— Ну вот еще, сердиться на вас, Трофим Васильевич. Я тут заходила к купцам Балабашниковым, просто так, забрать платки… Они мне платки привезли из Новгородской губернии, — пояснила она. — Ну до чего же все-таки скучные люди… И табачный дым не любят. Глаза у них слезятся, мол. Хотя денег предлагают много. Я им так и сказала: «Я, — говорю, — останусь у моего голубчика, у Трофима Васильевича. Может, он меньше платит, зато любит, как я курю, и замечаний не делает». Вот прямо так и отрезала.

— Планида Андреевна, — сказал я, — я бы вам, наверное, и больше платил, но сейчас пока не знаю, какими средствами располагаю… Я с Витольдом поговорю.

— С Витольдом!.. — Она безнадежно махнула рукой. — Пропал наш Витольд, совсем он пропал. С этими делами — как увязнешь, так все, навечно. Может, и оправдают, но черное клеймо останется. Люди ведь только плохое помнят. «Кто таков? Не тот ли, кого за убийство арестовывали?» — вот и все, что скажут. А что оправдали там или невиновен оказался — про это и не упомянут. Кто его теперь на работу возьмет? После такого-то позора, как в трактире сидел на цепи… Мне Матрена Балабашникова говорит: «Уходи из ихнего дома, Планида, только курить бросай, и я тебя золотом осыплю с головы до ног», но я ей прямо отрезала, что это будет как предательство.

Я решился и поцеловал Планиду в щеку. Щеки у нее оказались, несмотря на жар кухни, прохладными. В нос мне полетели клочья табачного дыма, да такие ядреные, что у меня слезы брызнули из глаз.

— Расчувствовался мой голубчик, — сказала Планида и взяла с рабочего стола чашку с толченым чесноком. — Сейчас жаркое заправлю и подам. Ступайте в гостиную. И варнаку скажите, чтобы кончал водой плескаться, обед почти готов.

«Варнак», благоухающий, с красным от долгого мытья лицом, облачился в один из дядиных атласных халатов. Я тоже был в атласном халате, так что мы выглядели как члены одного клуба. Планида лично принесла изготовленное ею жаркое — больше из любопытства поглядеть на «варнака», чем из каких-то других соображений.

Поставив блюдо на стол, она вдруг произнесла:

— А вот был у нас на «Отчаянном» мичман Филимонов, так он черта видел. Такие дела.

После чего удалилась.

Матвей проводил ее веселым взглядом.

— Колоритная особа.

— Она раньше служила на кораблях, — объяснил я.

— Очень колоритная, — повторил Матвей и с завидным аппетитом принялся за мясо.

После ужина меня разморило. А Матвей, напротив, пришел в превосходнейшее расположение духа и принялся разглагольствовать. Я устроился в креслах и то задремывал, то просыпался под Матвеево рокотание.

— …Вот говорят, что Москва хлебосольна, — слышал я, например, — а ведь это далеко не так. Как-то раз, помнится, приехал я в Первопрестольную и бродил по ней всю ночь напролет. Куролесил немножко, ну так и молод же я был, немногим старше вас, может быть… В шесть утра уж притомился, захожу в один кабак. «Так и так, дайте мне тарелку щей со сметаной». А там баба, помню, дебелая такая за стойкой стоит. «Не могу, — говорит, — никаких щей, никаких тарелок». — «Как так? Ведь вы открыты и положительно тут у вас написано: круглосуточно поесть и выпить». — «Мало ли что написано; а кухня сейчас закрыта». — «Что же у вас есть?» — спрашиваю. Думаю, хоть салатиком разживусь, живот подводит. И что бы вы думали? «Водка», — говорит. «На что мне водка, если я голоден!» — «Ничего не знаю, кухня закрыта, коли зашли — так пейте водку, а не хотите водку — так и проваливайте, потому что ничего другого больше нет!» Ну вот как это понимать, Трофим Васильевич? Где же московские кулебяки, где слойки с курятиной, где щи со сметаной и грибами? А то еще есть отменно вкусная рыба. Нигде, как в Москве, такую не готовили… И вдруг — «водка». «Что же это за кабак такой?» — спрашиваю. «Везде так, — отвечает она. И с подозрением на меня глядит, как будто я у нее что-то неприличное спрашиваю, а вовсе не щи. — Я вот не понимаю, что вы за человек такой, если в шесть утра щи кушаете». — «А я, — говорю, — не понимаю, кем надо быть, чтобы водку в шесть утра пить». На том и расстались. Ужасно упрямая баба! Нет, не люблю Москвы, все про нее врут…

В рокотании его голоса, во всей его повадке мне усматривалось, напротив, нечто глубоко-московское. Петербуржец вечно сидит с напряженно спиной на краешке стула, готовый тотчас сорваться по первому же сигналу трубы. Москвич же, если можно так выразиться, глубоко укоренен в своем жилище, и отсутствие щей в любой время суток, разумеется, будет воспринимать как оскорбление. Впрочем, представления мои довольно умозрительны и почерпнуты в основном из книг и чужих рассуждений.

— Попросим, пожалуй, у вашей Планиды по чашке кофе, — решился вдруг Матвей. — А то, как я погляжу, вас в сон клонит. Это от свежего воздуха и больших впечатлений.

— Думаете, Беляков не убивал Анну Николаевну? — спросил я.

— Думаю, не убивал, — с сожалением вздохнул Матвей.

Я вышел в кухню и попросил, в самом деле, Планиду сварить нам кофе.

— На ночь-то глядя кофием набухиваться! — осудила нас Планида. — А потом полночи в постели ворочаться от бессонницы? Я ведь о вас забочусь.

— Просто сварите нам кофе, Планида Андреевна, — повторил я.

Планида все еще ворчала, когда я выходил из кухни.

Матвей расхаживал по комнате, заложив руки в карманы. При виде меня он остановился и резко повернулся.

— Помните, вы говорили, что дядя ваш ничего не выбрасывал даже такие вещи, от которых другой человек давно бы избавился?

— Да.

— Как, по-вашему, где он мог спрятать остальные письма Белякова? Те, где прямо упоминается о работорговле?

— Вы абсолютно уверены, Матвей Сократович, в существовании этих писем?

— Да.

— Почему?

— Объясню, — охотно отозвался профессор. — Вся переписка была затеяна именно для обсуждения хода их совместного дела. Анекдоты про «Сократыча» и других, повести из жизни аборигенов — это так, художественные излишества. Очевидно, Беляков мнил себя чем-то вроде писателя… Кстати, вы сберегли тот сверток, который я оставил Витольду?

— Наверное… То есть, наверняка, — спохватился я. — Думаю, так у Витольда и валяется в ящике стола. А что там?

— Мои собственные заметки об экспедиции, — объяснил Матвей, слегка приосанившись. — Я намеревался опубликовать их впоследствии, когда все закончится. Во время самой экспедиции я, разумеется, никаких записей не вел. Это могло бы разоблачить меня. Но память у меня хорошая, поэтому, очутившись на Земле, точнее — под землей, в нашей норе, я решился запечатлеть на бумаге мои приключения. Единственное, чего я боялся, — это потерять книгу вследствие какого-нибудь события. Не скажу — «непредвиденного», потому что и мой арест, и даже смерть вполне предсказуемы. Поэтому я крайне обрадовался возможности передать книгу единственному человеку, которому мог довериться. Кроме вас, конечно, — прибавил Матвей.

Мы вошли в комнату Витольда, где все оставалось по-прежнему, в хмуром порядке, аскетично и серо. Я зажег люстру, а лампу, обычно горевшую у Витольда на краю стола, не тронул. Ящики не были заперты, ни один. В верхнем находились деньги в надписанных конвертах — обговоренные со мной расходы на ремонт, подарки, жалованье и т. п.; во втором лежали книги учета и в отдельной коробке — счета и квитанции.

Третий ящик гремел при выдвижении, там обнаружились сваленные кучей палеонтологические образцы, очевидно, представлявшие мало ценности. В битой жестяной коробке из-под леденцов хранились обтрепанные карточки — каталог коллекции или что-то в этом роде. Там же был и сверток, который Витольд получил от Матвея.

— Даже обертку не тронул, — проговорил Матвей, жадно хватая свою рукопись. — А ведь догадывался, что там книга. Вот это выдержка! Надо было мне позволить ему распечатать сверток и все прочесть…

— Ничего, завтра прочтет, — сказал я. — Кажется, в тюрьме дозволяется иметь книги.

Матвей прижал сверток к груди.

— Это единственный экземпляр. Я не выпущу его из рук, пока не сделаю копии.

Он быстро содрал обертку, торопясь показать мне свое детище. Я не без удивления увидел розовую обложку с вытисненными кошечками.

— Можно посмотреть?

Матвей ревниво отдал мне книгу.

Округлым девичьим почерком на первой странице было выведено:

«16 мая 2…. года. Глупо, конечно, было затевать офисный роман. Служащая девица, начальник. Меня завораживает, однако, вовсе не то, что он начальник. У каждого мужчины есть в наружности такое место, где он беззащитен. За ушами, например, или затылок, или висок, или ямка на шее. Для всех — разное. Для меня это руки. Не сами даже руки, а впадинки между костяшками на ладони. Когда я смотрю на них, у меня перехватывает дух…»

В недоумении я поднял глаза и увидел, что Матвей досадливо хмурится.

— Дальше листайте, — сказал он, — это не мое.

— Правда? — деланно удивился я. — А чье же?

— Не знаю… Какой-то молодой особы. Я не стал вырывать лист, потому что использовал оборотную сторону. Бумаги жалко.

— Вы отобрали этот дневник при ограблении? — догадался я.

— Ну да! — нетерпеливо произнес Матвей. — Разумеется! По-вашему, я купил бы себе тетрадь с розовыми кошечками? Да невелика потеря. Эта молодая особа легко купит себе другую подобную же тетрадь и украсит ее новыми измышлениями насчет мужчин вообще и своего начальника в частности. Вы мое читайте.

— Кстати, вы могли бы позаимствовать рассуждение о «беззащитном месте» у каждого мужчины для своей брошюры о человечестве, — заметил я.

— Уязвимы решительно все, — сказал Матвей. — Нужно только знать, куда воткнуть кинжал… Ладно, не нужно, не читайте сейчас. Незачем глаза портить — у меня почерк неразборчивый. Потом прочтете, в напечатанной книге.

Мне показалось, что он слегка обиделся. Я положил записки Свинчаткина на стол Витольда.

— Пусть пока здесь побудут, — сказал я примирительно. — Лучше сохранятся. Вдруг вас все-таки арестуют?

— Конечно, меня арестуют! — воскликнул Матвей. — Как же без этого? Мы ведь с вами затеваем грандиозный скандал… Как вы полагаете, где же могут быть недостающие письма Белякова?

— В кабинете, — сказал я, подумав. — У дяди все в идеальном порядке.

Мы потратили, наверное, полчаса на то, чтобы перебрать каждую бумажку на книжных полках и в столе. Наконец, стоя посреди развала, Матвей Свинчаткин воскликнул:

— А между тем Захария Беляков сидит в темном сарае, откуда выход можно разве что прогрызть себе зубами! И я уверен, что ему там голодно и одиноко.

— И холодно, — подхватил я. — Зная Мурина, могу предположить, что отопление в сарае очень скудное. Мурин большой экономист.

— Где же эти чертовы бумаги? — пробормотал Матвей. Я заметил, что чудесный атласный халат, бывший на нем, уже покрылся пылью и обзавелся жирным пятном на груди. — Ваше мнение, Трофим Васильевич?

— Я уже говорил, что среди других бумаг.

— Иного мнения нет? — настаивал Матвей. — Ну там, «вариант Б»?

— Среди обуви, — сказал я.

— Почему непременно среди обуви? — насторожился Матвей.

— Вы имеете что-то против обуви?

— Нет, просто хочу услышать аргументацию в защиту подобного мнения.

— Обувные коробки часто используют для хранения бумаг, — сказал я. — Устраивает вас такая аргументация?

— Вполне.

Мы вошли в гардеробную и учинили там разгром, но ничего не обнаружили.

Теперь пыль была у Матвея не только на халате, но и в волосах, и в бороде. Подозреваю, что и я выглядел не лучше.

— Что дальше? — спросил меня Матвей с таким раздражением, что я вдруг почувствовал обиду:

— Послушайте, Матвей Сократович, что это вы все на меня гневом полыхаете? Я ведь стараюсь помочь. Позволяю вам, вообще-то разыскиваемому преступнику, разгуливать по моему дому и ворошить здесь вещи… Обедом накормил, — прибавил я и сам услышал, как жалобно прозвучал при этом мой голос.

Матвей Свинчаткин хмыкнул.

— Как ваша кухарка меня назвала, вы говорили? «Варнаком»? Очень, знаете ли, мило. Она, наверное, нам давно уже кофе сварила. Я сто лет не пил хорошего кофе.

Мы вернулись в столовую. Планида Андреевна находилась там. Кофейник стоял на столе. Судя по тому, как накурено было в комнате, Планида ожидала нас уже порядочно времени.

— Глядите, что нашла в кофейной банке, — сказала она, бросая, точно отчаявшийся карточный игрок, на стол пачку бумажек. — Нарочно вас ожидала, чтобы показать. Большой озорник был ваш дядя! Сунул прямо в кофий, представляете? Я даже всплакнула от умиления. До самого конца шутки шутил… — Она вздохнула. — Большой души был Кузьма Кузьмич. Ну, пейте ваш кофий. Больше я не понадоблюсь? Вы уж меня не трожьте, я одна посидеть хочу.

С этими словами Планида Андреевна вышла.

Матвей посмотрел, как за ней закрывается дверь, и метнулся к листкам.

— Они! — вскричал он. — Они! Ну, и не верьте после этого в счастливую звезду!

— Скорей уж в счастливую планиду, — сказал я.

У Матвея светились глаза. Они прямо-таки излучали пламя. Он впивался взглядом в письма, перелистывал их, шевелил губами и наконец прихлопнул их ладонью.

— Все, пропал Беляков! — воскликнул он. — Давайте кофе пить. Ему конец, паскуде.

Мы уселись на прежние места. Я разлил кофе по чашкам.

— Полагаете, совпадение, что письма нашлись именно сейчас? Да еще таким чудесным образом? — спросил меня Матвей.

Я так устал, что только мог пожать плечами.

Матвей подался вперед.

— Своими действиями мы прорубили некий тоннель в причинно-следственной цепи.

— Кстати, о следствии, — сказал я. — Я бы сейчас пошел все-таки спать. Завтра с утра буду вызывать опять следователя. А вы вольны делать, что хотите. Читайте письма Белякова, пользуйтесь библиотекой, посмотрите коллекцию Витольдовых ископаемых… Только постарайтесь не слишком шуметь, у меня сон чуткий.

* * *

Я пробудился в восемь утра. Выпил остывший с вечера кофе. Заглянул в комнату Витольда. Там беспробудным сном спал Матвей Свинчаткин. Во сне он был похож на богатыря Дуная Ивановича, не хватало только меча в груди. Несколько книг, открытых и закрытых, валялись на полу, на стуле, на столе.

Я вышел на крыльцо и постоял, почти раздетый, на колком морозном воздухе. Это освежило меня. Я позвонил в следственное управление. Там не отвечали. Наверное, было еще слишком рано.

Я вернулся в дом, полистал записки Свинчаткина, но быстро утомился разбирать его скачущий почерк. В самом деле, дождусь лучше издания книги. Я сел у окна и стал смотреть на пустую аллею.

В этом занятии я провел, наверное, час. Потом опять связался с управлением. На сей раз Порскин был обнаружен и даже доставлен к передатчику. Судя по голосу, он не слишком бы счастлив меня слышать.

— Конон Кононович, — сказал я. — Это Городинцев, из Лембасово. Вы не могли бы сейчас приехать?

— Еще труп? — слегка взбодрился Конон.

— Нет, не труп… Я хочу сдать вам Матвея Свинчаткина, — сказал я. — Но только в обмен на Безценного.

Наступило молчание. Мне даже показалось, что Порскин умер.

— Господин Порскин? — окликнул я.

— Да, я здесь, — раздался голос прямо у меня в ухе. — Вы отдаете себе отчет в своих словах?

— У меня были вечер и целая ночь на раздумья, — ответил я. — И еще кусочек утра. Если вы привезете с собой Безценного, я докажу вам его невиновность. А в обмен получите Свинчаткина со всеми его потрохами. Соглашайтесь!

— Ладно, — медленно проговорил Порскин. — Я улажу с бумагами и приеду, как только смогу. К полудню буду, наверное.

— Жду вас, — сказал я и отключил связь.

Утром, когда дом еще спит, а ты один бодрствуешь, на душе покойно и тихо. Кажется, будто ты своей властью охраняешь весь мир и сущих в нем людей.

Тем временем на дворе становилось все светлее и белее. Неожиданно я обнаружил, что минуло уже два часа и скоро полдень. Я разбудил Матвея.

— Просыпайтесь, профессор.

Матвей сказал что-то на языке фольдов и попытался отвернуться от меня к стене.

— Не обзывайтесь, — сказал я. — А вообще, можете спать дальше. Сейчас здесь будет следователь. Охота вам предстать перед ним с мятой физиономией!

И я вышел, хлопнув дверью.

«Карета» следственного управления въехала в мой сад в половине первого дня. Оттуда вышли двое жандармских солдат, потом, неловко сгибаясь, показался Витольд, а за ним выскочил и Порскин. Все четверо направились к дому.

Я встречал их внизу.

— Благодарю за то, что прибыли так скоро, — сказал я Порскину.

— Как смог, так и прибыл, — флегматично ответил Порскин. — Где Свинчаткин? Вы знаете его местонахождение?

— Да, — сказал я.

— Безценный! — раздался с лестницы голос Матвея. — Что это вы в кандалах, как декабрист Волконский? Господин Порскин, снимите с него эти нелепые штуки, он ведь не убежит.

— Почему? — холодно осведомился Порскин и поднял голову к Матвею. — Почему он не убежит?

— Потому что не виновен… Позвольте представиться — Матвей Свинчаткин, — провозгласил Матвей и приосанился. Сейчас он выглядел таким холеным и благополучным, что никто бы даже не заподозрил в нем лесного разбойника.

Порскин несколько секунд глядел на него, а затем заговорил, обращаясь исключительно ко мне:

— Господин Городинцев, я исполнил вашу просьбу в точности, потому что поверил в ваши добрые намерения. Если вы поставили себе целью подшутить над сотрудником следственного управления, то последствия…

— Нет, — сказал я. — Никаких шуток. Это Свинчаткин, и он готов сдаться. Он не будет оказывать сопротивления.

— Не буду! — вставил Матвей и сошел вниз по ступенькам.

— Кроме того, у нас имеются новые данные по этому делу… И в самом деле, снимите наконец с Безценного эти наручники.

— Он арестован, — сказал Порскин. — Я не имею права возить с собой арестанта без наручников.

С этими словами он вынул из кармана ключ и освободил Витольда. Витольд тотчас же сунул руки в карманы. Он старался не смотреть в мою сторону. Я тоже избегал встречаться с ним глазами.

— Давайте пройдем в мой кабинет, — предложил я. — У нас имеется пара интересных улик.

Я заранее приготовил бумаги, которыми намеревался поразить Порскина в самое сердце. Тот уселся на свое «обычное» место, где сиживал не раз, проводя допросы в моем доме.

— Помните, мы утверждали, что покойная Анна Николаевна взяла с собой в театр полевые дневники одной экспедиции? — начал я.

Порскин сложил руки поверх своей закрытой кожаной папки. Он не спешил раскрывать ее, брать бумагу и карандаш. Он просто сидел и слушал.

— Вы еще уверяли, что это невозможно. А когда и тетради этой в ложе не нашли, сочли наш рассказ пустой выдумкой. Помните? — наседал я.

— Я хорошо помню каждое мое слово, — ответил Порскин усталым тоном. — Давайте ближе к делу.

— Вот эта тетрадь, — сказал я, торжествуя, и продемонстрировал ему обложку с бантом.

Порскин порозовел и жадно схватил тетрадку. Он пролистал ее, пробежал глазами несколько страниц. Мы трое наблюдали за ним: Витольд — хмуро, я — предвкушая, а Матвей — с нескрываемым торжеством. Наконец Порскин положил тетрадь на стол.

— Вы доказали мне, что данный предмет действительно существует. Но как он связан с убийством?

Я поднял руку и щелкнул пальцами. Если бы я был факиром, то в комнате мгновенно материализовался бы Беляков. Увы, такое невозможно, поэтому мне пришлось просить Витольда, чтобы тот сходил и разыскал Мурина.

Мы сидели и ждали Мурина. Порскин постукивал пальцами по своей папке. Следует отдать ему должное, он тоже не вел себя как персонаж из фильма, не произносил фраз, вроде: «Мы здесь попусту теряем время» или: «Позовете, когда будете готовы». Он просто сидел, расслабившись, и ожидал продолжения.

Мурин был доставлен минут через десять. Он выглядел заспанным.

— Сергей, — произнес я, — сними опять доски с двери сарая и приведи сюда человека, который там заперт. — Я повернулся к Порскину. — Попросите жандармских солдат сопровождать моего дворника, потому что тот, запертый человек, — он очень опасен.

— А кто он? — спросил Порскин после того, как Мурин и оба солдата удалились.

— Запертый-то? — Я улыбнулся. — Это наш свидетель.

— Я все вот над чем раздумываю, — заговорил Порскин. — Матвей Свинчаткин, как я понимаю, согласился добровольно сдаться правосудию. Для меня это очень кстати… Но по какой, собственно, причине Свинчаткин принял такое решение? Не для того же, чтобы освободить господина Безценного, который, во-первых, проходит по совершенно другому делу, а во-вторых, возможно, все-таки виновен?

— Пока Мурин отдирает доски от сарая, — сказал я, — ознакомьтесь вот с чем.

И вручил ему листки, источающие резкий запах кофейных зерен.

Порскин послушно взял листки и принялся читать.

— Что это? — спросил он вдруг, подняв голову.

— Вы внимательно читали? — осведомился Матвей. — Это письма. С Фольды. Писал некий Захария Беляков своему сообщнику на Земле. Там, кажется, черным по белому сказано, с какой целью Беляков намеревался привезти на Землю три десятка фольдов. Вы это прочли?

— Да, — сказал Порскин. И посмотрел на меня совершенно новым взглядом, отчужденным и враждебным. — Стало быть, вы, господин Городинцев…

— Не он, — подал голос Витольд. — Вы не поняли, господин Порскин. Это его дядя, покойный Кузьма Кузьмич.

— А вы-то откуда знаете? — Впервые за это время я прямо заговорил с Витольдом. — Я сам узнал только вчера.

— Мне Матвей Сократович рассказал… еще тогда, в первый раз, — ответил Витольд.

— И вы от меня утаили! — упрекнул я.

— Не хотел вас огорчать, — объяснил Витольд. — Думал, может, все еще обойдется.

Порскин с интересом наблюдал за нами.

— Понятно, понятно, — промолвил следователь. — Покойный Кузьма Кузьмич Городинцев вступил в сговор с ныне здравствующим Захарией Беляковым, чтобы устроить небольшое доходное дельце с торговлей рабами. Умно… И письма вполне это доказывают. Их еще можно будет проверить, но я уже сейчас вижу, что они подлинные.

— Да, — сказал Матвей. — Именно. Доказывают. А я был свидетелем всему, что произошло на Фольде и потом, на корабле.

— Вы? Но ваши показания, мягко говоря, будут под вопросом, поскольку дальнейшие ваши поступки…

— Мои дальнейшие поступки являются логическим следствием поступков Захарии Белякова, — резко оборвал Матвей.

— Нам осталось лишь найти и допросить этого Захарию Белякова, — заметил следователь, — чтобы картинка окончательно прояснилась. А на поиски может уйти немало времени и…

Я опять щелкнул пальцами, и на сей раз все получилось: как по магическому мановению, дверь отворилась, и в комнату вошел Захария Беляков, а с ним — Мурин и двое жандармских солдат.

* * *

Беляков был бледный, с посиневшими губами. Челюсть у него подергивалась.

— По-под ут-тро от-топление вы-вы-вы… — проговорил Мурин. — О-он ч-чуть д-дуба не д-дал.

Он показал пальцем на Белякова и быстро вышел из комнаты.

— Вот и хорошо, — одобрил Матвей. — Меньше рыпаться будет. А то очень шустрым себя вчера явил. Презренье свое мне показывал.

Беляков молча опустился на стул, с которого встал я.

— Принесите ему, Безценный, какое-нибудь одеяло согреться, — попросил следователь своего арестанта как ни в чем не бывало. — И, может быть, питья горячего… Мы подождем.

Витольд кивнул и скоро возвратился с колючим шерстяным пледом.

— Макрина уже тащит сюда самовар, — сообщил он, бросая плед Белякову. Тот не сумел поймать окоченевшими пальцами, и плед упал на пол. Беляков нагнулся, подобрал плед, закутался. Постепенно дрожь перестала сотрясать его.

Явилась Макрина, действительно с самоваром. Водрузила его на стол. Затем доставила чашки. Все это напоминало какую-то затянувшуюся, старомодную комедию положений, над которой никому больше не хочется смеяться. Макрина посматривала на Витольда с испугом. Казалось, она боялась, что сейчас Витольд проявит маниакальную сущность и кого-нибудь убьет. («Мне все его лик чудился, будто бы злобой искаженный, — признавалась она потом Планиде. — Так и мнится, что вот-вот оскалит зубы или еще что похуже вытворит…»)

Витольд налил чай и подал Захарии. Тот посидел неподвижно, будто замороженный, а потом вдруг очнулся и схватил чашку обеими руками.

— Оттаяли? — осведомился Порскин. — Теперь рассказывайте.

— Что? — сипло спросил Захария Беляков. — Как меня похитили из трактира вот эти двое? — Он показал в нашу с Матвеем сторону.

Матвей звучно хмыкнул.

— Это разве не противозаконно — хватать людей и похищать их? — продолжал Захария. — Между прочим, он угрожал мне лучевиком, — кивая на Матвея, прибавил он.

— Да? — переспросил Порскин.

— Да я просто ткнул в шею этого дурака пальцем и сказал, что у меня лучевик, — отозвался Матвей. Невозможно было усомниться в правдивости его слов. — А он и поверил. Потому что за свою шкуру очень дрожит. Ну, еще что скажешь, ты, бланманже трясучее?

— Меня заперли в сарае без света, тепла и еды, — продолжал Захария.

— Там имелся обогреватель, — возразил я. — Я не стал бы подвергать жизнь человека такой опасности. Да и зачем? Вы нам нужны как свидетель. Сами, небось, его и выключили, этот обогреватель, чтобы показать, как бесчеловечно с вами обошлись!

— Пока все правдоподобно, — отметил Порскин. Я не понял, к чему относилось его замечание — к словам Захарии или к нашим объяснениям.

— Как вы намерены покарать их неправомочные действия? — лязгая зубами о край чашки, пытал следователя Захария.

— Вообще-то эти действия сэкономили мне много времени, — ответил Порскин. — К тому же я готов признать в поступке господина Городинцева логику и необходимость. Мне докладывали о том, что господин Городинцев пытался сообщить в управление какую-то важную новость. Это было около семи вечера, вчера. Очевидно, он хотел сразу же передать вас в руки правосудия и только обстоятельства вынудили его запереть вас в единственном доступном ему месте заключения, именно — в сарае. Поэтому давайте-ка продолжим беречь мое время. Отвечайте на мои вопросы, хорошо?

— Я знаю, что в России нет правды, — сказал Беляков.

— Да бросьте вы, ее нигде толком нет, — был ответ следователя. — На вопросы отвечайте, хорошо? — Он повторил это «хорошо» с ласкающей слух угрозой. — Вы узнаете тетрадь?

— Да.

— Где вы ее видели?

— В ложе, в театре.

— У кого?

— Да знаете же, у кого, — с досадой бросил Беляков. — У госпожи Скарятиной. Бантик дурацкий наклеила… Фу ты.

— Это вы забрали тетрадь из ложи?

— Да, я.

— Зачем?

— Потому что там содержатся мои письма. Мои личные письма, адресованные совершенно другому лицу. Посторонним людям незачем их читать. Я хотел взять то, что принадлежало мне.

— Вы убили Анну Николаевну, чтобы отобрать у нее бумаги?

— Вовсе нет. Я уже говорил господину Городинцеву, — Захария при этом яростно посмотрел не на меня, а на Матвея. — Я говорил, что взял тетрадь уже у мертвой.

— И вам не было стыдно? — возмутился я.

Порскин сделал мне знак молчать.

— Нет, не было! — взъелся Захария. — Не было! Я ничем ей не повредил. А вы, господин Городинцев, докажите-ка, что ничего не знали об участии вашего дяди в работорговле!..

— Следовательно, вы подтверждаете свое намерение заняться работорговлей? — продолжал Порскин.

— Ничего я не подтверждаю! — огрызнулся Беляков. — В моих письмах об этом, кстати, ни слова не сказано.

— В тех, которые были у Анны Николаевны, — действительно, — кивнул Порскин (я просто любовался происходящим). — А вот в этих, — он придвинул пахнущие кофе листки, — вот в этих совсем другое дело. Хотите перечитать? Ознакомиться?

Беляков молчал.

— Это ведь ваша рука? — настаивал следователь. — Конечно, мы произведем экспертизу, мы всегда это делаем… Но рука — ваша?

— Да, — выдохнул Беляков. — Все-таки старый черт их не уничтожил. Не помер бы, сволочь, так не вовремя… И ведь знал, что помирает, а все равно до конца дело не довел.

— Может быть, он забыл? — предположил Порскин. — Напрасно вы покойника так честите… Когда человек отходит в иной мир, ему бывает не до бумаг, тем более — не его компрометирующих.

Беляков ничего не ответил. Порскин глубоко вздохнул.

— Вы арестованы, господин Беляков, — промолвил он. — Сейчас на вас наденут наручники и препроводят в «карету» следственного отдела. Извольте подчиниться, иначе неприятности ваши только удвоятся.

Беляков встал.

— Я подчинюсь, — произнес он. — Но судить меня все равно будут только за намерение. Я не сделал ничего дурного.

— Вследствие того лишь, что вам помешали, — ответил Порскин. — Благодарите Свинчаткина. Своими действиями он уменьшил срок вашего тюремного заключения лет на десять.

Матвей зло посопел и произнес:

— Жизни трех десятков фольдов этого стоили.

Белякова увели. Матвей сказал:

— Дышать легче стало.

Порскин покачал головой:

— Что мне с вами делать?

— Да что хотите, — ответил Матвей. — Меня вон здешняя кухарка варнаком именует. Мотивы моего поведения, думаю, вам понятны…

— Почему вы решились выйти из подполья?

— Понял, что не соберу нужной суммы. Да еще ведь необходимо было найти такого контрабандиста, который бы не обманул. Ну где его сыщешь, честного контрабандиста? — прямо сказал Порскин. — Зима только начинается… Что ж нам, четыре месяца под землей сидеть? Этого никто не выдержит.

— Вы что же, все сделаете ради своих ксенов? — спросил Порскин. — Готовы для них претерпевать бедствия, совершать преступления, даже пойти в тюрьму?

Матвей пожал плечами.

— Почему вас это, собственно, удивляет? Людям свойственно заботиться о тех, кто им доверился. Это можно наблюдать даже на примере отца-пьяницы, который из последних сил борется со своим плачевным недугом, имея на руках маленького ребенка…

— Вы мне что-то из области Диккенса рассказываете, — заметил Порскин.

— Не предполагал, что вы читали Диккенса, — ответил Матвей. — А впрочем, вполне приветствую. Но вы согласны? Насчет доверия?

— Я каких только людей не видал, — сказал Порскин. — Вы осознали, конечно, Свинчаткин, что тоже теперь арестованы?

— Разумеется, — величаво ответил Матвей. — Только не сажайте меня в одну «карету» с Беляковым. Из соображений чистого гуманизма.

— Я вас пока вообще никуда сажать не буду, — обещал Порскин. — Потом, когда в Петербург поедем… Ну что, любезные господа, все ваши благородные заговоры разоблачены или же остались еще какие-то?

Я пожал плечами. Лично я всех моих заготовленных чертей из коробки уже выпустил. Но, может быть, у Витольда или Матвея притаилось по паре дополнительных чертиков в рукаве.

Однако оба они молчали.

Порскин посмотрел на каждого из нас по очереди, затем, видя, что все мы безмолвствуем, хлопнул ладонями по столу.

— Хорошо. Тогда я вот что вам скажу. Проблема с бандой Свинчаткина разрешена. Но это никоим образом не снимает подозрений с Безценного. Убийство госпожи Скарятиной по-прежнему не раскрыто. И я не вижу причин отпускать Безценного. Он по-прежнему остается главным подозреваемым.

— А тетрадь? — возмутился я. — Мы ведь доказали вам, что она существует!

— Да, существует; но вовсе не доказывает его невиновности. Думаю, Беляков не лжет: он забрал бумаги уже у мертвой.

Витольд мрачно улыбался, глядя поверх моей головы в окно.

— Хотите сказать, — медленно проговорил я, — что Безценный действительно тот самый маниакальный убийца, который действует в Лембасовской округе вот уже десять лет? Что это он раз в два года…

Я не договорил.

Порскин потер подбородок. Я с тревогой наблюдал за ним.

— Сомнительно, — ответил наконец Порскин. — Говорю вам сейчас всё как есть, карты на стол. Я ознакомился со всеми сходными делами, имевшими место в Лембасово и окрестностях. Во всяком случае, с теми, которые удалось найти, не обращаясь к доисторическим архивам… До Ольги Сергеевны Мякишевой, погибшей два года назад и обнаруженной у входа в пещеру, отмечены еще два нераскрытых убийства, совершенных сходным способом: мещанина Вахрамеева и некого Баштана.

При этом Порскин внимательно посмотрел на Витольда.

— Про Вахрамеева слышал, — кивнул Витольд. — А про Баштана даже не знаю.

— Потому что это произошло еще до вашего появления в Лембасово, господин Безценный, — объяснил Порскин. — Вот и не знаете.

— То есть, вы хотите сказать, что мой управляющий и маниакальный убийца — все-таки разные лица? — уточнил я.

Следователь долго молчал, прежде чем дать мне определенный ответ. Наконец он промолвил:

— Я склонен так считать. И никакие обстоятельства не связывают господина Безценного с теми смертями, о которых я только что упоминал. Да и смерть ксена тоже вряд ли на его совести. Но с Анной Николаевной — дело другое. Остаются мотив и возможность.

— Мотива не было, — упрямо сказал Витольд.

Порскин покачал головой:

— Свидетельские показания говорят об обратном… Вы достаточно умны, чтобы имитировать действия маниакального убийцы и таким образом направить нас по ложному следу…

— А как я, по-вашему, избавился от всяких следов крови? — осведомился Витольд. — Выпил?

— Вот вы мне и расскажите, что вы сделали с кровью, — парировал следователь.

Витольд отвернулся и ничего не ответил.

— Словом, в деле с госпожой Скарятиной все обстоит для вас по-прежнему, — заключил Порскин.

— Есть ли какой-нибудь способ избавить господина Безценного от тюремного заключения? — вмешался я. — Ну хотя бы на время, до суда?

Порскин молчал.

— Мы ведь убедились в том, что он не опасен, — настаивал я. — В том смысле, что маниак — не он.

— Вы можете подписать денежно подкрепленные гарантии, что он никуда не убежит, — сказал наконец Порскин, — и тогда я позволю ему остаться в «Осинках», под личную вашу ответственность… Но вам ведь, Трофим Васильевич, придется дорого заплатить, если вы в нем ошибаетесь.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Нагими мы пришли в этот мир, нагими и уйдем из него, и в землю ляжем. Давайте бумаги, я подпишу гарантии. Мне позарез нужен в имении управляющий. Иначе я вообще лягу в землю нагим раньше срока.

* * *

«Карета» следственного отделения уехала. Я наблюдал в окно, как она сворачивает из аллеи на дорогу и исчезает за белым поворотом. Потом сказал:

— Кстати, Безценный. Матвей Сократович изволили ночевать в вашей комнате, поэтому там адский кавардак.

Витольд не отвечал. Смотрел вокруг себя так, словно очутился вдруг на чужой планете.

— А если вы все-таки во мне ошибаетесь, Трофим Васильевич? — спросил он.

— Идите вы к чертовой матери, — ответил я и быстро покинул комнату. Неожиданно я понял, что страшно устал от всех этих разговоров.