Падение Софии (русский роман)

Хаецкая Елена Владимировна

Глава тринадцатая

 

Как всякий старый морской волк, кухарка моя, достойная Платонида Андреевна, обладала множеством дурных привычек. Она не только не стремилась от них избавиться, но превращала их в своего рода предмет особой гордости и охотно выставляла напоказ. Об одной я уже упоминал: она беспрестанно курила и повсюду сыпала пеплом. В другие я до поры не вникал и сделался свидетелем их лишь благодаря случайности.

Из-за густой атмосферы кухня была единственным местом в доме, куда не входила моя горничная, трудолюбивая Макрина. Она страдала аллергией или родом астмы, почему и пользовалась при уборке всегда только влажными тряпицами: поднятая в воздух пыль могла вызвать у нее беспрестанное чихание, которое завершалось порой даже кровотечением из носа.

Ненависть к любого сорта грязи и беспорядку превращала Макрину в идеал горничной; основным недостатком «честной вдовы» я считал сокрушительное добронравие. Макрина исключительно ловко подмечала у окружающих малейшие зачатки нравственной неблагонадежности и никогда не могла о них умолчать. Поскольку тревожить господ подобными разговорами Макрина считала дурным тоном, то свою тягу к восстановлению поврежденной добродетели она удовлетворяла в долгих беседах с соседской прислугой, молочницей и знакомыми продавщицами из магазинов. На языке грубой обыденности это называлось «разносить сплетни».

Как я уже указывал, именно по этой причине Витольд счел необходимым удалить Макрину из дома, едва лишь у нас появился больной фольд. Дней через пять вся мебель покрылась толстым слоем пыли, мусор на полу стал заметен даже мне, человеку крайне нетребовательному, и необходимость в доме Макрины сделалась вопиющей.

Я думал о скором возвращении Макрины из пансионата со смешанным чувством: с одной стороны, я испытывал облегчение, с другой — меня глодала тревога.

Однако ж Витольд и здесь проявил себя мудрецом и стратегом и законодательно закрепил самовольное переселение фольда на кухню. Естественное сопротивление Планиды Андреевны Витольд сломил обещанием десяти рублей и «того хорошенького бархатного альбомчика» из коллекции Кузьмы Кузьмича, на который кухарка давно уже точила зубы.

Таким образом, Макрина была без помех водворена обратно в «Осинки».

Входя ко мне поутру с кофейником, Макрина прочувствованно молвила:

— Ой, Трофим Васильевич, ой, голубчик, до чего же дом довели изверги!.. Это я не про вас, а вообще… — прибавила она, спохватившись. — Вы у нас ведь сущий голубчик… Я ж ничего такого не говорю, чтоб осуждать, не подумайте. Человеку свойственно пачкать. В падшей его натуре заложено. Бороться с этим — все равно как с Божьими установлениями. Мы ведь как на белом свете живем, Трофим Васильевич?

— Как? — заинтересовался я.

— Грешим да каемся, Трофим Васильевич, родненький, грешим да каемся! — сказала Макрина, наливая мне кофе в любимую дядину чашку, высокую, с рисунком гавайской пальмы. — Никак иначе у нас и не выходит. Потому и работа моя в доме — бесконечная. Я ведь не жалуюсь, Трофим Васильевич, отец родной, напротив, всем довольна, включая жалованье. А только вся душенька чистой кровью изболелась у меня… Мне и отдых-то был не в радость, потому что я ведь предвидела. Гуляю по «Ясной зорьке» и все об «Осинках» думаю… Как вы тут без меня, голубчик, Трофим Васильевич! Изверги, не следят за домом, только пачкать умеют. Мужчины — они хоть бы и ума у них была палата, а все-таки все грязуны и пачкули. Взять Витольда Александровича, — разоткровенничалась Макрина (раньше она себе такого не позволяла, но я слушал с интересом). — До чего же мужчина умный и образованный! У меня порой аж к горлу подкатывает, когда его слушаю. Знаете, вот как на карусели если долго кататься — тошнить начинает, и тут же страх, и восторги? Вот эдак и во время бесед с Витольдом Александровичем. Очень умный мужчина! Про что только не растолкует… Как-то раз, он в настроении был, рассказывал мне и КлавдИи про белый цвет.

— Какой еще белый цвет? — не понял я.

— Растет тут у нас по склонам белый цвет, — пояснила Макрина. — Схожий на колокольчик. Мы так его и называли — мол, колокольчики. Витольд Александрович нас на смех-то и поднял. «Какой же это, — говорит, — колокольчик, когда это…» И названье сказал на латинском языке. «И близко ничего к колокольчику нет, — говорит. — А цвет этот здесь произрастает еще с каменного веку. Прямо на этом самом месте. — И ногой топнул, обрызгал даже себе штанину. — И при том, — говорит, — в каменном-то веке он был размером с дерево, такой вот огромный, ну а после, конечно, выродился и сильно умалился, так что ростом стал с цветочек. А все-таки это бывшее дерево…» Мы с КлавдИей прямо рты поразевали. Он, видя наше изумление, и про каменный век нам тут многое рассказал… Времена, говорит, были тогда такие, что все кругом было каменное, а христианских церквей еще вовсе не строили. А белый цвет все-таки тогда произрастал на наших склонах… Я с той поры все гляжу на эти цветочки и думаю… Представляется мне, как люди-то жили, бедные, если у них все было каменное, и одежда, и посуда, и мебель вся… — Она всхлипнула. — У меня уж сегодня дважды кровь носом шла, столько пыли… Я Планиду-то нашу спрашиваю, почему она за домом не смотрит, да с Планидой ведь разговаривать невозможно! От табачного дыма у меня слезы потоками текут. А она знай хохочет, сущая Иродиада.

— Я сердечно рад вашему возвращению, Макрина, — сказал я. — Без вас дом и в самом деле пустой.

— Для чего ж тогда меня отсылали? — прищурилась Макрина.

— Вы так говорите, будто вас в ссылку угнали, в Сибирь, где волки воют, — обиделся я. — Я-то надеялся, что предоставил вам небольшой отдых в знак поощрения.

— Как же!.. Да Витольд Александрович меня чуть не силком из дома выпихнул. «Вот, — говорит, — тебе деньги, Макрина, в „Ясной Зорьке“ уже место заказано, поезжай теперь и не возвращайся, пока оплаченный срок не выйдет, гуляй-отдыхай, за все барин по доброй душе своей заплатил». На ссылку-то как раз и похоже.

— У Витольда манера такая, необычная, — указал я. — Боится, что его заподозрят в доброте, а это совершенно не в моде. Он ведь в Петербурге учится, в университете. У нас там все такие.

— Вы-то, положим, не такой, — заметила Макрина.

— Я курса не окончил и из университета вышел, — объяснил я. — У меня теперь собственное имение, учиться не обязательно. Могу быть, каким вздумается, хоть над «Бедной Лизой» плакать. А Витольд в университете до сих пор числится, да еще и на заочном. Заочные — они самые отчаянные.

Макрина чихнула несколько раз кряду, испуганно посмотрела на меня поверх носового платка, невнятно извинилась и убежала. Наверное, у нее опять кровь носом пошла.

Постепенно дом начал преображаться волшебным образом, как будто невидимые создания, вроде эльфов-помощников, шныряли повсюду с тряпочкой и метелкой. Опять не было нигде ни соринки. В перерывах между приступами кашля Макрина ходила из комнаты в комнату и вела свою незаметную войну с вездесущим врагом.

Тем не менее я чувствовал себя как на иголках. Что произойдет, если Макрина натолкнется на фольда, мне и представить было страшно. К счастью, Витольд рассчитал верно, и на кухню Макрина, истерзанная аллергическим насморком, даже не заглядывала. Витольд сам носил ей обеды в ее комнатку.

* * *

Как-то вечером, часов в шесть, пошел снег. Я стоял в гостиной, возле окна, и смотрел на мягкие хлопья, на беспрестанный их полет сквозь темный воздух. Казалось, где-то далеко на небесах разразилась война, и мириады беженцев панически перемещаются с облаков на землю, в спешке, кое-как, заселяя пустынные области моей аллеи и молчаливого, облетевшего уже сада.

— Трофим Васильевич, — тихо окликнул меня чей-то голос.

Я обернулся. В комнате с незажженными светильниками кроме меня находился еще кто-то, невидимый. И я почему-то сразу догадался, кто мой гость.

— Господин Свинчаткин? — уточнил я.

Матвей (это был он) засмеялся:

— Ну какой я «господин», помилуйте, Трофим Васильевич!

— Как вы попали в дом? — забеспокоился я. — Вас никто не видел? Тут следователь, кстати, пару дней назад приходил ко мне, о вас расспрашивал. Порскин. Конон по имени.

— Следователь ваш меня еще нескоро найдет, если только случай ему не поможет… А попал я сюда очень просто. У вас в доме есть одно полуподвальное окошко, оно не закрывается. Мне Витольд еще в прошлый раз показал. Да вы не беспокойтесь, Трофим Васильевич, я скоро уйду.

— Я вовсе не беспокоюсь, — объявил я с горделивым достоинством. — Погодите, я все-таки свет зажгу… А вас точно не видели? У меня горничная — не женщина, а неугасимая лампада. Так по сторонам и зыркает. Вы сами-то с оглядкой хоть перемещаетесь или по всей местности как мышь полевая шмыгаете?

— Обижаете, барин, — протяжно пропел Матвей Свинчаткин. — Какие ж мы разбойники, ежели незаметно просклизнуть не могем?

— Тьфу ты, да не коверкайте же язык! — взмолился я. — Слушать больно.

— Мы завсегда коверкаем, — заявил профессор Свинчаткин. — Плохо только вот выучились. Когда я с настоящими русскими мужиками рядом находился, перенимать их речь было просто, а тут, с этими фольдами, — напрочь отвык. У меня хорошая восприимчивость к разным речевым особенностям, но необходима постоянная практика. Забываю так же быстро, как и осваиваю. Возраст, должно быть. Память подводит. Не умственная даже, а слуховая.

Я зажег в комнате свет. Матвей Свинчаткин в тулупе, со своей ужасной бородой, с толстой красной царапиной через весь лоб глядел на меня, широко ухмыляясь.

— Тулуп снимите, — сказал я. — Взопреете, придется потом духами все опрыскивать.

— Да я только что вошел, — сообщил Матвей, скидывая тулуп и являя чрезвычайно грязную рубаху и стеганый жилет на вате.

— Витольд уже знает, что вы здесь? — спросил я.

— Я, честно сказать, комнатой ошибся, — признался Матвей. — Я, собственно, к нему шел, к Витольду, а вас беспокоить и в намерениях не имел. — В его взгляде мелькнула тщательно скрываемая тревога. — Хотел уточнить кое-что… справки навести…

Я сказал:

— Ваш парень… Фольд. Вы же о нем спросить хотите? Он поправился. В полном он порядке. Не переживайте так.

Матвей шумно выдохнул сквозь зубы.

— Точно, поправился? — с облегчением переспросил он. — Я ведь соваться сюда лишний раз не мог, а в груди все просто зудит, точно клопами искусано от волнения. Места себе не находил, даже спал плохо. И остальные нервничали. Фольды до крайности болезненно переносят, когда их разлучают.

— Точно поправился ваш красномордый, — повторил я. — Сегодня и заберете. Он тоже скучал, наверное. Я плохо его понимаю, что он там цокает и цвиркает.

Поколебавшись, я взял Матвея за руку, холодную, шероховатую, с твердыми, как деревяшки, мозолями, и подвел к камере слежения.

— Витольд, — произнес я прямо в камеру, — господин профессор к нам наконец пожаловали. Извольте зайти.

— Ужас, — промолвил Матвей, отшатываясь от камеры. — Как вы живете под постоянным наблюдением? Я бы не смог.

— Живу как дитя у няньки под подолом, — сказал я. — И благоденствую.

В гостиную почти мгновенно после моих слов ворвался Витольд. На нем был растрепанный свитер крупной вязки, когда-то белый; в растянутый ворот свитера сбоку был продет обкусанный карандаш. В руке Витольд держал смятый блокнот, которым мой управляющий энергично размахивал.

— Могу выделить без ущерба для имущества сумму в сто пятьдесят рублей, — сообщил Витольд, — плюс еще тридцать новых шерстяных одеял. И продуктов по мелочи. Есть также две бутылки водки.

— Хорошо, — вместо благодарности сказал Свинчаткин. — Больше никак?

— Пока нет, — ответил Витольд.

— Ладно, — буркнул Свинчаткин. — Можете подержать у себя вот это?

Он вытащил из-под жилета сверток в промасленной бумаге, обмотанный черной от мазута веревкой.

— Разумеется. — Витольд принял сверток, держа так, чтобы не испачкаться мазутом.

— Спасибо. А то я все боялся потерять. Да и условия для хранения в наших лесах те еще… А если меня схватят, то отберут. Не хочется, чтобы это сгинуло среди вещественных доказательств в недрищах нашей полиции.

— Не пропадет, — обещал Витольд. — Я у себя положу, в ящик стола. Вот что, господин Свинчаткин. Вы пока тут посидите, погрейтесь, а я схожу в кладовку за одеялами. Тем временем Трофим Васильевич, — он повернулся ко мне, — приведет с кухни фольда.

— Весьма польщен, — буркнул я, — что изволили отвести и бедному Трофиму Васильевичу скромное местечко в вашем прелестном заговоре.

Матвей посмотрел на меня с легкой укоризной, но мне в этот момент совершенно не было стыдно.

Я отправился на кухню, где, как и ожидалось, обрел Планиду Андреевну и краснорожего фольда. Помимо обыкновенного запаха табачного дыма в кухне отчетливо пахло водкой. Планида демонически хохотала. Она одарила инопланетянина теплой тельняшкой военного образца и обучала его, согласно своим понятиям, русскому языку.

— Еще чуток — и можно тебя отправлять на флотскую службу, — весело журчала Планида. — Ах ты, басурманчик мой, ха-ха, вот вытаращился! Смешные зенки у тебя, добрые и глупые… С такими зенками только на флоте и служить. Быстро выслужишься. И барышням будешь нравиться. Сойдешь на берег и будешь там барышням нравиться. Понял? А, понял, понял! По ухмылке вижу, что понял! — в восторге выкрикнула Планида. — А теперь давай-ка, не ленись и говори: «Тресни мои глаза!» — Далее она прибавила еще несколько срамных слов, которых я передавать не буду. — Ну же, басурман, давай… «Трес-ни»… — И так далее.

Фольд жадно наблюдал за стаканом в ее руке. Планида совершила несколько кривых пассов стаканом в воздухе, дразня фольда. Тот все водил взглядом и вдруг сделал стремительное движение, такое точное и быстрое, что кухарка не успела отдернуть руку. Миг — и стакан уже перешел к фольду.

— Ах ты, бездельник, красная твоя рожа, как только тебе такое удается! — Планида принялась браниться, а фольд быстро проговорил: «Трес-ни ваи га-за» и выпил из стакана всю водку.

— Видал? — с торжеством повернулась ко мне Планида. — Я его еще другому научила, погоди-ка, барин, сейчас послушаешь… Ну-ка, — она дружески ткнула фольда кулаком, — покажи-ка доброму барину Трофиму Васильевичу, как ты его уважаешь. У-ва-жа-ешь, помнишь, я учила? Ну, давай, показывай.

Фольд сложил ладони лодочкой, поставил на них стакан и, спустившись с табурета, подал мне с поклоном. Когда я потянулся к стакану, он быстро отдернул руку и назвал меня каким-то словом, которого я не понял.

Я перевел взгляд на кухарку, но та, уже основательно набравшаяся, только и могла, что дико хохотать.

«Уволить мне ее, что ли, к чертовой матери?» — подумал я бессильно.

— Прощайтесь, — сказал я вместо этого, держась до крайности сухо и обращаясь исключительно к фольду. — Матвей пришел. Ты понимаешь, о чем я говорю? Мат-вей. Пришел за тобой.

Надо полагать, инопланетянин разобрал имя Матвея. Фольд бросил стакан на пол, наклонился и торопливо побежал к выходу, что-то стрекоча на ходу. Я последовал за ним. Я понятия не имел, каким образом действует на эту инопланетную расу алкоголь. Даже на представителей одной только моей собственной, человеческой, расы алкоголь оказывает совершенно различное воздействие, а тут — инопланетянин!

Стоя в дверях кухни, я обернулся к Планиде. Та сидела боком на стуле и хохотала так, что слезы градом катились по ее багровым щекам, а папироса, как живая, пыхала в углу ее рта.

«Уволю, — еще раз подумал я. — Иродиада как есть».

При виде фольда Матвей встрепенулся, вскочил и пошел к нему навстречу. Фольд же замер на месте, перепрыгнул с ноги на ногу и громко, музыкально свистнул. Его темно-синие глаза раскрылись, мясистые красные веки мелко задрожали. Матвей быстро приблизился к нему и коснулся щекой его плеча, а фольд в ответ потерся лицом о плечо Матвея. Это напоминало приветствие у каких-то зверей, каких я видел в зоосаде, может быть, у жирафов или зебр, точно не помню.

— От него водкой разит, — укоризненно проговорил Матвей, повернувшись ко мне.

— Еще скажите, что это я его водкой поил, — огрызнулся я. — Он уже взрослый. Сам прекраснененько нажрался. С моей кухаркой, кстати.

— Я же вас не упрекаю… — удивился Матвей. — Почему вы постоянно считаете, будто вас все упрекают, обижают, задвигают на задний план?

— Да? — переспросил я, щуря глаза. — По-вашему, я так считаю?

— Да, — подтвердил безжалостно Матвей. — Именно так и считаете. Вы точно на целый мир обижены. Почему?

— Потому что так и есть, — вырвалось у меня. — У вас тут всё какие-то заговоры и тайны, вы ради своей науки в лепешку расшибаетесь, в экспедиции летаете, по лесам разбойничаете, Бог весть еще чем занимаетесь… а меня, точно ребенка, вечно ссылают в детскую.

— Сами же похвалялись, что живете будто у няньки под подолом, — напомнил Матвей.

— А, ну вас!.. — буркнул я.

Матвей не успел ничего ответить. Вошел Витольд, нагруженный горой одеял. Как и говорил мой управляющий, одеяла эти были еще в фабричной упаковке. Для удобства их увязали пачками по пять штук. Витольд притащил две и свалил их в углу.

— Сейчас еще принесу. Подождите пока, — сказал он и снова вышел.

Я продолжал сердиться на Матвея. А тот, не обращая на меня внимания, о чем-то торопливо переговаривался с фольдом. Я раздувал ноздри от злости и ждал, пока можно будет вернуться к прежнему разговору — о том, что меня никто не ценит по достоинству.

Наконец Матвей повернулся ко мне:

— Знаете, Трофим Васильевич, вы, пожалуй, в своей обиде на меня совершенно правы. Все это время я обращался с вами недопустимым образом. Сначала ограбил, а потом еще и воспользовался вашим гостеприимством. И даже не поблагодарил за великодушие.

— Ну, вы ведь тоже… — начал я и замолчал. «Вы могли ведь меня убить, но не убили», — хотел я сказать, но это прозвучало бы жалко.

Тут опять вошел Витольд с одеялами и милосердно прервал душещипательную сцену. А когда Витольд избавился от своей ноши и вышел в третий раз, мне уже расхотелось выяснять отношения с Матвеем.

— Что касается гостеприимства, то мне он не слишком докучал, — я кивнул на фольда. — Витольд с ним, конечно, повозился. Впрочем, личная жизнь моих слуг меня не касается.

— Витольд ведь скрытный? — кивнул Матвей.

— Ну, да… Во всяком случае, меня это не касается… — сказал я опять.

В этот момент вновь возник Витольд и спросил Матвея:

— Больше никто у вас не заболел?

— Пока нет, — ответил Матвей.

— На всякий случай возьмите таблетки, — Витольд извлек коробку с лекарством из кармана. — Вашему парню это снадобье неплохо помогло. Молодцы сидят в медицинской академии. Не зря проели государственные денежки. Жаль, не могу написать им благодарственное письмо. Кузьма Кузьмич тоже молодец — предусмотрителен был покойник.

Профессор взял коробку, кивнув. Витольд критически уставился на гору одеял.

— Свяжем по десять штук, чтобы нести за плечами, — предложил он. — Я с вами пойду, помогу. Вдвоем вы не утащите.

И он опять выскочил из гостиной.

Матвей поглядел на меня, весело блестя глазами.

— А вы, Трофим Васильевич, теперь не обижаетесь, что вас опять оставили в стороне и не пригласили сырой холодной ночью тащить в лес одеяла?

Я промолчал.

— Ну, признайтесь честно! — настаивал Матвей.

— Нет, — сказал я. — Не обижаюсь. Не хочу таскать тяжести холодной сырой ночью по лесу. Предоставляю это удовольствие так называемым взрослым людям.

— Видите, какие-то крохи благоразумия в вас еще остались, — похвалил меня Матвей.

— А в вас? — в упор спросил я.

— Что?

— Где вы растеряли крохи своего благоразумия, профессор?

— В разных местах, — ответил он довольно беспечно. — Когда-нибудь расскажу.

— Если вас не арестуют, — напомнил я.

— Если меня арестуют, послушаете всю повесть во время процесса, — возразил Матвей. — Вы ведь придете на мой процесс?

— Не премину, — обещал я с ядовито-любезной улыбкой.

Фольд, внимательно следивший за нашей пикировкой, подбежал ко мне, наградил меня срамным словом, хлопнул меня ладонью по уху (я предпочел счесть это за дружеский жест) и, склонив голову, обратился к Матвею с короткой речью. Тот отвечал как-то задумчиво. Фольд несколько раз переспрашивал его, и всякий раз Матвей говорил все менее уверенно.

— О чем он спрашивал? — поинтересовался я.

— Обо всем, — сказал профессор Свинчаткин и вздохнул.

Голос Витольда произнес из-за двери:

— Примите у меня мешок, пока я не уронил…

Матвей метнулся к двери, раскрыл ее и подхватил большой мешок, за которым обнаружился обвешанный мотками веревки Витольд.

— Вроде бы, все, — проговорил управляющий, окидывая озабоченным взглядом весь тот бедлам, который он учинил в моей любимой гостиной.

— Что в мешке? — спросил Матвей.

— Кое-что из продуктов.

Я отвернулся к окну. Снежинки все бежали, удирая от каких-то таинственных бедствий еще более панически, чем прежде. В такую ночь нет ничего слаще, чем лежать в постели с грелкой в ногах и думать о тех, кто скитается далеко, далеко, за окном, в темноте, с озябшим кончиком носа и ледяными пальцами.

— Один человек мог незамеченным пробраться в дом, — сказал я, не поворачиваясь к комнате. — Но как вы планируете произвести исход? — Я взялся руками за подоконник. Подоконник был теплым. — Как вы собираетесь втроем топать по аллее со всеми этими тюками и баулами?

— А что? — настороженно спросил Витольд. — По-вашему, это невозможно?

Я наконец оторвался от завораживающего окна.

— По-моему, Макрина вас обязательно увидит. Не знаю, чем она занимается по вечерам, но уж шествия нагруженных верблюдов точно не упустит.

Витольд как-то нехорошо ухмыльнулся.

— Макрина сейчас не способна наблюдать, — загадочно сказал он. — А кухарка вдрызг пьяна. С ней такое бывает. Кстати, Трофим Васильевич, простите — я не успел вас предупредить. Раза три-четыре в год Планида напивается. К утру проспится и придет извиняться. Она вам грубостей наговорила, да? — Он надул щеки, выдохнул. — Ф-фу-у, нехорошо вышло…

— К черту кухарку, — нетерпеливо сказал я. — С Планидой потом разберемся. Что вы хотели мне рассказать о Макрине? Почему это она вдруг утратила способность наблюдать? Она что, время от времени уходит к любовнику?

Матвей, казалось, от души потешался, слушая наш диалог, а Витольд поморщился:

— Все куда менее трагично. Просто сегодня я сам готовил для Макрины ужин.

— Вы умеете готовить? — удивился я.

— Конечно. Да любой человек умеет, — отмахнулся Витольд. — Сейчас не об этом речь, а о том, что я подмешал ей снотворное.

— Ого, какие тут тайны мадридского двора у вас, в «Осинках»! — вставил Матвей.

— Одна болтливая баба может наделать большой беды, — ответил Витольд. — Между прочим, я ждал вас вчера, господин Свинчаткин. Но раз вы вчера не пришли, то повторил свой опыт со снотворным сегодня…

— То есть вы травите Макрину уже вторично? — переспросил я. — А как это скажется на ее аллергии?

— Понятия не имею… Поменьше бы языком молола, не пришлось бы прибегать к таким недостойным мерам, — отозвался Витольд сердито. — Теперь она спит мертвым сном, так что мы можем хоть слона из дома вывести, она не заметит.

Они с Матвеем принялись увязывать тюки. Я наблюдал за ними, с каждой минутой все яснее понимая, что втроем им весь груз не унести. Одни одеяла, без мешка с провизией, может быть, и утащили бы, но мешок портил все дело.

— А почему вы не хотите взять в помощь Мурина? — сказал я.

Витольд оторвался от работы, поглядел на меня рассеянно.

— Нет, Мурина нельзя, — сказал управляющий. — Исключается.

— Почему?

— Мурин не умеет врать, — объяснил Витольд. — При первом же вопросе он выложит следователю всю подноготную. И про мою роль, и про вашу, и про одеяла, и про мешок с провизией. И тогда не один я — все мы загремим, одной дружной компанией.

— Мурин ведь заика… — Я как будто пытался ухватиться за соломинку и упрашивал неизвестно кого переменить обстоятельства. — К тому же, если он разволнуется, то вообще не сможет вымолвить ни слова. Помните, совсем недавно я имел случай в этом убедиться?

Витольд покусал губы.

— Существуют особые методы допроса таких, как Мурин.

— В каком смысле — «таких, как Мурин»? — насторожился я. Меня то и дело глодала неприятная мысль о том, что мой дворник — сумасшедший, склонный к буйству.

— Есть хорошее успокоительное, — объяснил Витольд. — Специальная разработка.

— Не то ли средство, которым и вы воспользовались при ловле?

— Ну, да, — неохотно признал Витольд. — Оно. Только я применил лошадиную дозу, Мурин сразу заснул. Если не пить стаканами, а вводить тщательно отмеренное количество, то Серега просто успокоится. Даже заикаться почти перестанет — на время. Постоянно применять нельзя, разовьется привыкание, — добавил Витольд, предупреждая мой вопрос. — Пару лет назад у нас тут женщину убили, Ольгу Сергеевну Мякишеву. Вы ведь уже слышали? Компаньонку Анны Николаевны. Тогда Мурина несколько раз допрашивали. Он был последним, кто ее видел, Ольгу эту. А я потом у следователя нарочно выяснял про препарат.

— И он вам рассказал? — удивился я.

— Да, — кивнул Витольд. — Я ему прямо объяснил, что я — управляющий и что порой мне бывает необходимо найти на Мурина управу. Он все понял и вошел в положение… Это не Порскин был, следователь, — прибавил Витольд, — а другой. Старенький. Теперь, наверное, на пенсии.

Я вздохнул, глубоко-глубоко.

— Я с вами, пожалуй, пойду, — сказал я.

Вообще-то мне эти слова стоили больших усилий. Я как будто отринул охранительную часть себя и вызвал к жизни ту, которая всегда до сих пор находилась в самой глубокой тени моей личности: авантюрную и самоотверженную. По правде сказать, я никогда не отличался склонностью к авантюре или самопожертвованию. Больше всего на свете мне хотелось быть богатым и ничего не делать. И вот теперь, когда мечта моя сбылась так неожиданно, без всяких усилий с моей стороны, я внезапно произнес слова, уничтожающие мое драгоценное благополучие — по крайней мере, на одну ночь. А может быть, если мы попадемся и «загремим дружной компанией», как выразился Витольд, — то и на всю жизнь.

И что же?

Да то, что ни один из моих товарищей даже бровью не повел. Положим, фольд — басурманская душа, попросту не понял произошедшего. Но Матвей с Витольдом — они-то отлично все поняли!

Матвей равнодушно сказал:

— Это очень будет кстати.

А Витольд прибавил:

— Возьмите, в таком случае, одеяла, Трофим Васильевич, а мешок — мой. Сапоги надеть не забудьте. У вас теплые носки есть? Я принесу. От вашего дяди остались отличные носки.

Ну вот как все это воспринимать? Нарочно он про носки вспомнил? У Матвея было такое лицо, словно он боялся рассмеяться. Я готов был поклясться, что на нем сейчас надеты те самые носки из козьего пуха, которые он отобрал у меня при ограблении.

* * *

Подобно многим существам, обреченным жить на севере, я мистически люблю лето, а зиму переживаю как затяжную болезнь. Несправедливо устроено, что в каждом году по две зимы и только по одному лету, но ничего уж тут не поделаешь: либо переселяться из окрестностей Санкт-Петербурга, что было бы тягостно, либо терпеть, что причиняло неудобства.

Как уже упоминалось, стояли самые темные дни года: плевочек света и бесконечные сумерки. Со связкой одеял за спиной, в бухающих сапогах, я вышел на крыльцо и оглянулся на свой дом так, словно покидал его навечно. Тяжко даются, впрочем, лишь первые шаги, отделяющие тебя от двери, и скоро уже ты превращаешься в полноправного гражданина тьмы. И ничто тебе не страшно, ни снегопад, ни пронизывающий мокрый холод, ни плесканье мрака…

Матвей шел в нашей процессии первым. У него имелся при себе фонарь с несколькими режимами: слабым, средним и ярко-сильным. Сейчас включен был слабый. За Матвеем шагал фольд, за фольдом — я, а Витольд с продуктовым мешком замыкал шествие. Мы миновали аллею, покинули «Осинки» и выбрались на дорогу, по которой нам предстояло проделать несколько верст.

— Этот путь мне не нравится. Идя по дороге, мы рискуем наткнуться на кого-нибудь, — проговорил, останавливаясь и оборачиваясь к остальным, Матвей. — Электроизвозчики, конечно, проскочат мимо, но пассажиры все-таки могут нас приметить из окошка. Не все в это время суток спят.

— Лучше рискнуть, — возразил Витольд. — По бурелому с грузом вообще не дойдем.

— Я выбираю дорогу, — пробормотал я, хотя меня, как и фольда, никто не спрашивал.

От сырого снегопада дорога сделалась невыносимо скользкой. Весьма досаждали мне резиновые сапоги. У меня даже ноги сводило, так я напрягался, чтобы не упасть. Фольд впереди меня топал враскачку, немного подпрыгивая при каждом шаге. Я пытался подражать ему и почти сразу поскользнулся и брякнулся на спину. Хорошо еще, что одеяла смягчили падение. Витольд остановился рядом.

— Давайте руку, Трофим Васильевич.

Он помог мне встать, и мы потащились дальше.

От «Осинок» до того места, где я впервые встретился с разбойниками, то есть, до верстового столба с надписью «65», пришлось идти приблизительно час. Когда мне уже начало казаться, будто наше путешествие по скользкой дороге никогда не закончится, Матвей вдруг повернулся к лесу и посветил фонарем, включив сильный режим:

— Сюда.

В луче света видна была мутная водяная взвесь. Блеснула на обочине белая полоска снежной крупицы, которую согнало туда ветром, а затем явились густо натыканные в низинную почву деревья: стволы, стволы, стволы… И вдруг среди стволов вспыхнули и запрыгали красноватые точки. Не успел я испугаться, как фольд громко, радостно свистнул и побежал с дороги к бурелому. Оттуда послышалось ответное стрекотание.

Матвей зашагал вслед за фольдом, ставя ноги уверенно и тяжело.

— Идите, Трофим Васильевич, — кивнул мне Витольд. — Я — за вами. Глаза берегите, вы же без очков.

Я спустился в овраг. Под ногой что-то хрустнуло. Свет фонаря прыгал впереди, то исчезая среди деревьев, то выныривая. Я вдруг испугался, что потеряюсь в темноте, и заспешил. Витольд пыхтел за моей спиной.

Первые шаги в лесу пришлось продираться сквозь сплетенные ветви, колючие и цепкие. Под ногами возникали то скользкие бревна с выпяченными вверх сучками, то глубокие ямы, заполненные водой.

Вдруг фонарь обратился в нашу с Витольдом сторону. Теперь яркий свет озарял наш путь, и каждая ловушка на нем была разоблачена.

— Не торопитесь, — прозвучал голос Матвея. — Идите осторожно.

Скоро мы выбрались на тропинку. Собственно, это была не столько тропинка в прямом смысле слова, сколько едва намеченная возможность пройти в зарослях и остаться в живых. Встретившие нас фольды, двое или трое, бежали впереди, а Матвей светил фонарем — то себе под ноги, то нам.

В чаще оказалось теплее, чем на большой дороге: сюда не долетал ветер. Только в самой вышине равномерно гудели незримые кроны деревьев.

Вдруг кто-то схватил мою ношу и принялся энергично стаскивать ее с моей спины. В первое мгновение я перепугался и начал отбиваться, но услышал негромкое цвирканье и сообразил: это фольды. Я охотно избавился от мешка, позволив фольдам нагрузить его на себя, а сам пошел как свободный человек, с легкой спиной, пружинящей походкой и, в общем, счастливый.

Дорога через лес заняла еще не менее часа. Лес наконец поредел, земля перестала чавкать под ногами — мы выходили на местность чуть более возвышенную. Впереди даже показался небольшой холм. Матвей специально осветил его фонариком до самой вершины, поросшей упругими елочками.

— Нам туда, — произнес он.

Вокруг холма большие деревья были вырублены, а малые — вырваны с корнем, мох взбит ногами и во многих местах снят. У самого подножия холма имелся бугорок, покрытый плотными темно-зелеными комочками мха.

Матвей направил на него фонарь. Я увидел темный зев: нам предстояло спуститься под землю.

Витольд тоже, как и я, успел передать свой мешок фольдам. Он оглядывался по сторонам и сильно зевал, потирая себе нос ладонью.

Пришедшие с нами фольды стояли у входа в землянку и громко переговаривались с соотечественниками, которые ответно свиристели из-под земли. Наконец разговоры закончились, и весь груз начали переправлять в землянку.

Матвей сказал:

— Вовремя вы с этими одеялами. Ребята сильно мерзнут, особенно по ночам. Мы хоть и топим, да этого мало.

Витольд пожал плечами:

— Надо было вам раньше ко мне прийти.

— Пока не прижало — не хотел. Боялся. А потом уж стало все равно, положился на судьбу… — Матвей махнул рукой. — Но вы правы, Безценный, я должен был раньше об этом позаботиться… Переночуйте у нас, не побрезгуйте, Трофим Васильевич, — обратился он ко мне. — Незачем по темноте буреломами шастать, еще глаз выколете или, не дай Бог, заблудитесь.

— Я… Конечно, — пробормотал я, чувствуя облегчение. Мне и думать было страшно, что придется сейчас же, не передохнув, возвращаться в усадьбу.

Матвей сел на корточки, спустил в лаз ноги, соскользнул на дно землянки и спустя секунду высунул ко мне лицо.

— Полезайте.

Я последовал его примеру и неловко плюхнулся на мягкий пол.

В помещении, где я очутился, все было озарено мягким светом: горели две шарообразные лампы, прикрепленные к потолку на середине и у дальней стены. Я мог видеть еловый лапник, устилавший пол, и бревенчатые стены. Посередине широкого низкого помещения в окружении плоских камней пульсировал искусственный костер. Камни были также разогреты до красноты.

В помещении было тепло, даже душно. Приблизительно двадцать пять — тридцать краснокожих существ сидели на корточках или лежали на полу, стараясь прижаться как можно ближе к костру.

— Недурно вы тут устроились! — проговорил Витольд, спрыгивая в землянку.

Матвей подошел к нему и принялся что-то вполголоса с ним обсуждать.

Я стоял в стороне, чувствуя себя неловко. Фольды переговаривались, смеялись по-своему, и скоро я понял, что наш фольд рассказывает им какие-то потешные истории о своем пребывании в «Осинках». После каждой его фразы слушатели разражались дружным хохотом и неустанно хлопали себя по ушам. Интересно, не смеются ли они и надо мной? Сначала мне стало обидно, когда я подумал, что, должно быть, уже превращен в анекдотического персонажа, а потом сделалось это безразлично. Все мы, если вдуматься, анекдотические персонажи.

Фольд отчетливо произнес:

— Го-луб-чик, — и махнул мне рукой, подзывая. Жест вышел у него неловкий, очевидно, фольдам он не свойствен.

Я приблизился. Фольды залопотали и принялись передвигаться, освобождая мне место возле искусственного костра. Я уселся, скрестив ноги, а двое или трое потерлись щекой о мое плечо. Поневоле мне пришлось ответить тем же. Я зажмурился, преодолевая брезгливость: цвет их кожи точь-в-точь такой, как лежалое мясо в лавке. Но ничего страшного со мной не случилось от того, что я прикоснулся к фольдам. Они что-то втолковывали мне, сильно жестикулируя пальцами, а я кивал и щурился.

Витольд тем временем переговаривался со Свинчаткиным.

— Все же безумие — зимовать вот так, — донесся до меня голос Витольда.

— Вариантов нет, — отозвался Свинчаткин.

— Сколько уже денег набрали? — продолжал спрашивать Витольд.

— Пока недостаточно, — был ответ Матвея. — Да ничего, как-нибудь справлюсь. До сих пор же справлялся… Мы слишком далеко зашли, чтобы сейчас все бросить.

— Верно, — кивнул Витольд. И перешел на другую тему: — Откройте секрет: где вы разжились этой благодатью? — Он показал на искусственный костер.

Матвей хмыкнул:

— Купил в магазине «Товары для охоты и путешествий» в Купчино.

— Что, серьезно? — Витольд, как мне показалось, даже ахнул. — Просто так заявились в магазин и купили?

— А вы как подумали? Что я силком отобрал это у каких-нибудь беспечных рыбаков?

— Я ничего не подумал, — сказал Витольд. — Просто… не ожидал.

— По-вашему, слишком нахально? — хмыкнул Матвей. — Я сделал это в самом начале моей бандитской карьеры, когда меня еще не разыскивали. Приобрел костер да еще несколько ловушек — ставить на зайцев.

— А тут разве зайцы водятся?

— Водятся, если поискать, — ответил Матвей. — Правда, нечасто попадаются. Наверное, я что-то не так делаю с этими ловушками.

— Нельзя же уметь все, — заметил на это Витольд.

— Нельзя, — согласился Матвей. — Но приходится.

Они ушли в самый дальний угол землянки и еще долгое время о чем-то перешептывались, а меня окончательно разморила усталость, и я заснул возле искусственного костра, среди краснокожих инопланетян, которые заботливо укрыли меня сразу тремя одеялами.

* * *

Я пробудился от того, что Витольд трясет меня за плечо.

— Что? — прошептал я.

— Вставайте, уходить пора, — прошептал в ответ Витольд. — Хорошо бы нам с вами быть дома до того, как проснется Макрина. Да и Планиде незачем знать о наших ночных экспедициях. Она к утру протрезвеет и непременно придет к вам каяться. Кстати, вы должны ее простить, иначе — купцы Балабашниковы и прочие ужасы.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

Я хотел потянуться, но кругом меня сплелись красные руки и ноги: фольды спали вповалку, сбившись в тесный клубок.

— До рассвета приблизительно час, — был ответ. — Выбирайтесь, Трофим Васильевич.

Витольд протянул мне руку, и я осторожно выпутался из объятий моих соседей.

Лампа в дальнем конце жилища была потушена, а вторая еще горела. В ее слабом свете я окинул взглядом всю землянку. Несуразное зрелище набившихся под землю инопланетян поразило меня с новой силой. Что заставило их покинуть родную планету и переместиться на Землю? Чего искали они здесь? Какое разочарование постигло их? И как с ними связан Матвей? Воображение нарисовало мне брачный союз землянина с пылкой дочерью вождя… но эта картинка показалась плоской, скучной и тотчас уничтожилась сама собой.

— Нам не следует проститься? — спросил я.

Витольд покачал головой.

— Я уже простился за нас обоих — вчера, — сказал он. — Идемте же.

Мы вылезли наружу. Холодный свежий воздух обступил нас со всех сторон. Было уже темно, но спектр незримого света поменялся, и в серой мгле я различал стволы деревьев, мох, пни, набросанные ветки… Мы быстро зашагали по тропинке.

Витольд рассчитал все правильно. В предрассветных сумерках мы миновали чистую часть леса, а когда добрались до бурелома, солнце уже встало и слабо билось лучами в толщу облаков.

По дороге мы шагали молча, скорым размеренным шагом. «Осинки» показались впереди гораздо быстрее, чем я рассчитывал. Правду говорят, дорога домой всегда короче.

У крыльца Витольд мне сказал:

— Идите к себе в спальню, Трофим Васильевич. Я скоро пришлю к вам Мурина, чтобы согрел воду для умывания. Грязную одежду ему отдайте, он выстирает. И постарайтесь не улыбаться так загадочно!