Осенний мадригал

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 9

 

Он терпеливо ждал, пока она размышляла. Было очевидно, что услышанная новость неприятно поразила его гостью. Она молчала долго, минуты две или три. Затем тряхнула головой, словно отгоняя ненужные подозрения:

— Я не думала, что такое может случиться. Иногда мне кажется, что наше общество должно развиваться еще много лет, чтобы женщина почувствовала себя нормальным человеком.

Он молчал, давая ей возможность высказаться.

— Мы все — еще глубоко патриархальное общество, в котором мужчинам дозволено все, что угодно. Они могут иметь любовниц, интриги на стороне, встречаться с кем угодно — все это не осуждается обществом. А как только женщина смеет даже подумать о подобном, она сразу становится отверженной. Вам не кажется это несправедливым?

— Если думать о подобных вещах, то следует признать, что в нашем обществе девяносто девять процентов женщин находятся в подобном положении, — признал он. — У нас не признают равноправия мужчин и женщин и еще долго не будут признавать.

— Нас выдают замуж в девятнадцать или в двадцать лет, при этом все вопросы решают родители. Конечно, сейчас не Средние века, и мы можем видеться со своими будущими женихами, иногда нас даже спрашивают, нравятся они нам или нет. Хотя молодой девочке нравится любой взрослый мужчина, с которым ее познакомят.

Она отвернулась в сторону, чтобы скрыть свое волнение. Затем продолжала:

— Мы выходим замуж, рожаем детей и становимся рабынями своих мужей. Ни одна из нас не может даже подумать о другом мужчине, не может даже представить себе нечто подобное. А любая женщина, которая считает иначе, сразу превращается в изгоя. Ее не принимают в обществе, если, конечно, она не встречается тайком, что, в общем, не осуждается. Главное — соблюдение внешних приличий, а все остальное безразлично. А вот мужчинам дозволено все. Они могут иметь даже детей от других женщин, даже параллельные семьи. Мы общество ханжей и лицемеров.

— Не знаю, что мне сказать, — признался Дронго, — с одной стороны, я вас понимаю. Конечно, мы далеки от европейского и тем более американского равноправия полов. С другой стороны, свобода человека зависит от состояния его души.

— Не всегда, — возразила она, — иногда вы кажетесь мне не совсем умным человеком, господин Дронго.

— Вы имеете в виду в отношениях с вами?

— И со мной тоже. Я должна сама назначать вам место и время встречи, да?

— Я уже говорил, что отношу себя к категории сомневающихся. Или, если вам больше нравится, я человек трусливый. Только боюсь я не за свою репутацию, а за вашу. Я думал, что вы меня понимаете. А ваш спич по поводу равноправия я отношу к тайному появлению Анвера Самедова на вашей даче.

— До меня доходили разные слухи, — призналась Эсмира. — Честно говоря, я в них не верила. Он слишком правильный, слишком жадный, слишком мелочный человек, чтобы нравиться женщинам. У моего мужа тоже есть некоторые черты от старшего брата, но он старается их вытравить. А у старшего они приняли гипертрофированный характер.

— Жена ему изменяла? — спросил Дронго.

— Не знаю, действительно не знаю. На такие темы мы не говорили, как вы сами понимаете. Хотя я с ней достаточно близка. Она все время жалуется на невнимательность мужа, его равнодушие, безразличие. Хотите, я скажу вам еще об одной тайне наших женщин, о которой никто и никогда вам не говорил?

Он выжидательно посмотрел на нее.

— Наши мужья настолько заняты добыванием денег, настолько устают на работе, что к вечеру полностью выдыхаются. Я говорила об этом с некоторыми своими подругами. Многие женщины даже забыли, что такое оргазм. Считается неприличным получать его, находясь с мужем в постели. Да и мужья наши решаются «на подвиги» один раз в месяц, или даже в два месяца. После сорока кровь им будоражат только дешевые девочки, которых можно найти за десять «ширванов».

Так называлась местная валюта. Вернее, одна десятитысячная бумажка, приравненная к двум долларам.

— Мне кажется, вы намеренно утрируете, — попытался возразить Дронго, — и обижаете местных мужчин.

— Какие мужчины? — всерьез разозлилась Эсмира. — Где вы их видели? Они думают только о своих карманах и животах. Многие десятилетиями не держали в руках книг. Они не ходят на концерты, на выставки. Настоящие мужчины гибли на войне, а эти, которые здесь ходят, — только мешки с деньгами. Хорошо еще, что в Баку закрыли казино, иначе наши мужчины проиграли бы все, что только можно. Некоторые увлеклись наркотиками, разве вы всего этого не знаете? Я, конечно, говорю о нескольких процентах богатых людей. А остальные озабочены проблемами своих семей, думают о том, как прокормить детей, и меньше всего думают о своих сексуальных проблемах. У нас больное общество. Это я вам как психиатр говорю.

— Вы абсолютный пессимист, — возразил Дронго. — А откуда же тогда берутся такие, как убитый Парвиз Самедов? Он, кажется, умел радоваться жизни, встречался со многими женщинами.

— Для него это было своего рода хобби. Вместо наркотиков или игры в карты. Умная женщина никогда бы не стала с ним встречаться. Вы бы видели его пустые глаза. Он двух слов связно сказать не мог, а как только в его присутствии начинали говорить об искусстве или культуре, он сразу исчезал. Хотя считался чуть ли не новым Мольером, писал сатирические пьесы для театра. Я все время удивляюсь уровню наших писателей. Не знать мировой литературы, а чувствовать себя столь амбициозно! Это, наверно, от невежества…

— Не нужно судить столь категорично, — предостерег Дронго. — Значит, Парвиз приставал к вам? Или к супруге Анвера Самедова, своего двоюродного брата?

— Он был непорядочным человеком, — уставшим голосом призналась она, — но меня он не интересовал. Пошляк с повадками шулера. Такой мелкий провинциальный мошенник. Я слишком много читала в молодости, чтобы такой недалекий человек мне мог понравиться. Мой муж был на голову выше его. И я это всегда чувствовала. А все попытки Парвиза приударить за мной решительно отвергала. Он сразу понял, что ему не стоит об этом даже заикаться. Знаете, к какому выводу я пришла? Мужчина чувствует, с какой женщиной ему будет удобно. Он, как охотник, чувствует жертву. Если женщина дает какие-то сигналы, отзывается на его жесты, — значит, она готова сдаться. А если он сразу получает твердый отпор, то понимает бесперспективность дальнейших шагов. Хотя встречаются и особо назойливые типы. Но и здесь все зависит от женщины. Если она допускает мысль о встрече, то мужчина готов удвоить, утроить свои усилия. А если нет — он сразу теряет интерес.

— Он приставал к вам?

— Пытался заигрывать, хотя очень боялся мужа. Все делал достаточно осторожно, под видом дурацких шуточек. Но я сразу поставила его на место. Нет, он понял давно, что у него ничего не получится.

— А с кем получилось?

— Не знаю. Если вы имеете в виду Гюзель, то возможно, но я не уверена. Он ей нравился. Знаете, она училась на филологическом факультете, а он там был своего рода кумиром, известным журналистом, писал сценарии. Я видела, что ей нравились его шутки. Но не более того. В присутствии своих двоюродных братьев он всегда вел себя очень пристойно. Наверно, боялся выдать себя.

— Но они могли встречаться?

Она замолчала. Снова закусила губу. И наконец решительно сказала:

— Возможно, могли. Но я не думаю, что встречались. Он был слишком труслив, а она слишком осторожна. Не знаю, не мне судить.

— Вы не виделись с ней со вчерашнего дня?

— Нет, не виделась. Труп увезли ночью, и сейчас муж пытается получить разрешение, чтобы завтра были похороны. Тело нужно забрать из морга и обмыть в мечети, чтобы затем объявить родственникам о начале похорон.

— Почему она не пришла, как вы думаете?

— Не знаю. Может, ее не пустил Анвер. Может, она сама не захотела. Это было тягостное зрелище. Его мать чуть не умерла от горя. Она сидела на кровати и шаталась из стороны в сторону. Мне было ее так жалко… И жена у него молодая, она сидела в углу и плакала. Хотя я знаю, что они жили в последние годы не очень хорошо.

— Почему?

— Я же говорила — он был увлекающимся человеком.

— А почему у них не было детей? Ведь ему было уже за тридцать?

— Вас и это интересует? — Она вздохнула. — Почему вы не спросили об этом у моего мужа или у его старшего брата?

— Спрашивал, но они не сказали. По-моему, даже обиделись.

— Ну и правильно обиделись! Я вам не должна этого говорить, но могу сказать. Кажется, он серьезно болел, когда был в Москве. Говорят, что у него вообще не будет детей. Именно поэтому мой муж и его старший брат так нервно реагировали на ваши вопросы. Вы же знаете местные традиции: когда у мужчины нет продолжателя рода, это всегда неприятно, а когда у него вообще нет детей, это вообще подозрительно.

Она взглянула на часы и сообщила:

— Мне надо идти к матери. Что вы теперь думаете делать? Вы сможете найти убийцу?

— Вчера ваш супруг запретил мне искать убийцу, а потом следователь посоветовал вообще не заниматься этим делом.

— И что вы решили? Может, убийцу и не нужно искать?

— Думаю, что они не правы. Ведь меня просили приехать именно вы, и я дал вам слово. Телефонного хулигана я уже нашел, значит, мне осталось найти убийцу. Если, конечно, вы этого хотите.

— Не знаю, — призналась она, — может, хочу, а может быть, нет. Хотя, наверно, мне нужно, чтобы вы его нашли. Или ее. Мне так будет спокойнее жить. Вы меня понимаете?

— Вполне.

Она поднялась. Он встал почти одновременно с ней.

— Завтра, наверно, будут похороны, — печально сказала она, — и мы не сможем увидеться.

— А где остались ваши женщины?

— Пока на даче. Завтра утром они приедут в город. Родственники решили, что будет лучше, если женщины приедут только завтра утром.

— Мне нужно поговорить с вашими женщинами. С женой и матерью погибшего, с женой Анвера Самедова и их кухаркой. Это можно устроить?

— Нет, невозможно, — убежденно сказала она. И повторила: — Никак невозможно. Мать Парвиза сейчас в таком состоянии, что с ней лучше не разговаривать. У жены все время истерика. А к своей семье Анвер вас и не подпустит. Не представляю, как вы можете с ними встретиться.

— И тем не менее мне нужно с ними переговорить. Возможно, они видели неизвестного или что-то знают. Я слышал, как Анвер кричал на жену, что она во всем виновата.

— Тогда тем более он не пустит вас в свой дом. Честное слово, я не знаю, как вам помочь. Но если вы все-таки сможете найти убийцу, то постарайтесь это сделать.

— Хорошо, — кивнул он, — постараюсь что-нибудь придумать. Спасибо. — Он протянул ей руку.

— Третий поцелуй за один день — это, по-вашему, слишком много? — спросила она и, не дожидаясь ответа, вдруг притянула его к себе. На этот раз поцелуй был дольше обычного.

— Дайте мне номер вашего мобильника, — попросила она.

Он продиктовал номер.

— До свидания, — прошептала гостья и, повернувшись, вышла из кабинета, уже не оглядываясь.

Дронго устало опустился в кресло. Она ему очень нравилась, но некие врожденные моральные нормы мешали ему назначить следующую встречу. Он опасался и за ее репутацию, и за возможную в дальнейшем связь. Он вообще боялся прочных связей, предпочитая оставаться в одиночестве. И хотя в его жизни существовали Джил и сын, он по-прежнему жил один, возвращаясь в свою московскую квартиру, наполненную тишиной.

— Я просто себялюбивый эгоист, — с горечью констатировал Дронго, — больше думаю о себе, чем о ней. Все мои рассуждения ничего не стоят, потому что она мне нравится, и я обязан был дать ей это понять. А не отдавать инициативу в ее руки.

Он вспомнил о возможной болезни погибшего. Поднявшись, он подошел к телефону. В мире было два города, где он мог легко работать, зная многих людей, занимавших разные должности в различных сферах. Это были Баку и Москва. Он подумал, что может отнести к ним еще и Тбилиси. Его сердце переполняла любовь к Грузии, к ее небольшому народу — гордому, хвастливому, красивому, умевшему нести тяжкое бремя с достоинством, равным их величию.

Подойдя к телефону, Дронго набрал номер главного врача кожного диспансера. Они были старыми знакомыми, и он попросил проверить, не числился ли среди пациентов некий Парвиз Самедов.

— У нас закрытая информация, — сказал главврач, — я не могу рассказывать о больных. Ты должен меня понять.

— Этот человек погиб, — возразил Дронго, — и поэтому ты можешь говорить о нем, не опасаясь разоблачений. Я обещаю не разглашать информацию.

— Я знаю всех известных больных в нашем городе, — признался главврач, — и мне необязательно смотреть в картотеку. Ты, наверно, спрашиваешь об известном журналисте, которого вчера убили на даче его двоюродного брата, заместителя председателя Верховного суда Рагима Самедова?

— Откуда ты все знаешь? — удивился Дронго.

— Все сегодняшние газеты сообщили об убийстве журналиста. Ты разве не читал?

— Не успел. Ты можешь сказать, числился ли он среди твоих пациентов?

— Это было раньше. Где-то в Москве он подцепил сифилис. Ты ведь знаешь наших мужчин — они считают презервативы дурацкой выдумкой и полагаются на свое везение. Можно считать, что и ему повезло, он ведь не подцепил СПИД! Сначала его лечили в Москве, потом в нашем городе — он переехал к нам. Сейчас есть такие лекарства, которые вылечивают сифилис. Но он доверился каким-то шарлатанам, а только потом обратился к нам. Мы его поставили на ноги. Извини, но ничего больше я тебе сказать не смогу.

— И вы его вылечили?

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Он практически здоров. Даже более того — у него бывают постоянные позывы к совокуплению. Его сексуальная активность выше, чем у нормальных людей. За исключением одного момента…

— Что именно? — не выдержал Дронго, когда его собеседник замолчал.

— У него не может быть детей, — пояснил врач, — нежизнеспособная сперма. Он не был способен к оплодотворению, а таким семейным парам обычно рекомендуют искусственное оплодотворение яйцеклетки партнерши.

— Но он был способен к совокуплению с женщинами?

— Еще как! И он не был аскетом, тратил огромные деньги на проституток. Правда, теперь пользовался презервативом.

— Он мог удовлетворять женщин?

— Конечно. Он был нормальным мужчиной. У него не могло быть детей, но во всем остальном он был вполне нормальным. Даже слишком. Никаких проблем с этим у него не было.

— Спасибо. Ты мне очень помог.

Дронго положил трубку, но, немного подумав, поднял ее снова.

— Здравствуй, — сказал он, набрав номер и услышав знакомый голос. — Нам нужно срочно встретиться.