Орлы и ангелы

Поделиться с друзьями:

Юли Цее — молодая, но уже именитая немецкая писательница. Ее первый роман «Орлы и ангелы» был удостоен Немецкой книжной премии 2001 года за лучший дебют и получил не меньше десятка других европейских наград. Сейчас Цее автор четырех романов, ее произведения переведены на тридцать пять языков.

Герой дебютного романа Цее, талантливый юрист-международник Макс, чем-то напоминающий персонажей Генриха Бёлля и Гюнтера Грасса, переживает страшное потрясение: его возлюбленная застрелилась в тот момент, когда он говорил с ней по телефону. Заглушая себя наркотиками, чтобы не сойти с ума, Макс едет в Вену, где пытается найти разгадку необъяснимого самоубийства, хотя в глубине души он уже знает ответ: к трагедии Джесси причастны «орлы и ангелы» — вершители «справедливости» в современном мире.

ЛЕЙПЦИГ

1

КИТ

Даже сквозь деревянную дверь я узнаю ее голос, замирающий на полувздохе и вечно звучащий так, словно ее только что лишили какой-нибудь из самых заветных иллюзий. Я смотрю в «глазок», вижу чудовищно увеличенный глаз в сети мелких морщинок — и кажется, будто на лестничной площадке ворочается, норовя заглянуть ко мне в квартиру, огромный кит. Я отшатываюсь и в испуге нажимаю на дверную ручку.

Я был уверен в том, что она брюнетка, а она, оказывается, блондинка. Она стоит на коврике у меня на площадке, левый глаз прищурен, тело чуть подалось вперед — туда, где только что, пока дверь не открыли, находился «глазок». Лениво приосанивается.

Ах ты, блядство какое, говорю. Заходи. Как дела?

В полном порядке, отвечает, нет ли у тебя апельсинового сока?

Чего нет, того нет.

2

ТИГРЫ (1)

Просыпаюсь под звон будильника. Мои пальцы вцепились в край нижней из досок, которыми крест-накрест заколочена дверь. Нарастающий электронный трезвон сотрясает стены квартиры, как будто они изготовлены из бумаги. Происходит это ежедневно, в семь вечера и в семь утра, именно в семь утра разбудил он нас с Джесси в ее последний день. Я слышу этот звон на кухне, в гостиной и здесь, на полу в прихожей. Слава богу еще, что я тогда ни с того ни с сего приобрел модель, реагирующую на голос.

Успокойся, кричу.

И поскольку он не умолкает, шевелюсь на полу, самую малость приподнимаю голову и ору что есть мочи, ору под стать:

Заткнись!

Наконец умолкает. Значит, мне предстоит еще четырежды проорать на него, попеременно стучась в заколоченную дверь кулаками и лбом, четырежды с интервалом по три минуты между криками. Если я еще чего-нибудь в этой жизни и жду, то только того дня, когда у него сядет батарейка.

3

ЩЕЛЬ

Я выставил ее за дверь, но через десять минут она вернулась.

Перед тем как уйти, говорит, хорошо бы все-таки забрать ленту.

Я чувствую себя усталым. С собой она приносит сквозняк с лестничной площадки. Волосы падают ей на лицо. Я киваю в сторону алюминиевой подставки и ухожу на кухню. Слышу, как она возится, отодвигая подставку. Заговаривает она в следующий раз после довольно продолжительного молчания.

А что, спрашивает она, это нормально, что у тебя в квартире полы ни к черту?

Я смотрю в прихожую. Подставку она как отодвинула от стены, так на место и не вернула, стоит, нагнувшись, что-то разглядывает. Ленту она нашла и вновь соорудила себе «конский хвост». На провокацию я не поддамся, смысл ее мне совершенно ясен: все, что угодно, лишь бы получить возможность еще несколько минут поиграть у меня на нервах.

4

МОТЫЛЬКИ

Оранжевый свет с заправки озаряет длинную впадину вроде рва. Я стою облокотившись о витые перила какого-то мостика. Внизу проходит теплопровод, его трубы похожи на двух жирных змей, прижавшихся друг к дружке в сорной траве посреди строительного мусора. Свинцово-серые, трубы идут в центр города; прямые, как стрела, они кое-где все же искривляются, и эти искривления то проходят по самой земле, то поднимаются арками высотою в рост человека. Джесси вечно спрашивала у меня, чего ради метровой толщины трубы имеют такие искривления, а я бормотал что-то насчет деформирующего давления внутреннего жара. Я этого просто-напросто не знаю. Возможно, все дело в эстетике — конструкторам хочется, чтобы трубы выглядели попричудливее.

В левой руке у меня блестящий термопакет, серебряный с узором из синих снежинок. В нем брикет молочного мороженого в золотистой обертке. Я купил его на заправке, поддавшись внезапному порыву, хотя сам я мороженого не хочу. И буду выглядеть идиотом, принеся его Кларе. Потому что это смахивает на знак внимания, в нашем с ней случае неуместный, раз уж я не ищу ее дружбы, не собираюсь ее трахнуть и не планирую заключить с ней коммерческую сделку. Одним словом, приносить ей мороженое мне без надобности. Однако меня от него воротит, а выбрасывать съестное я не приучен. Клара единственный человек во всем городе, которому я могу принести мороженое в час ночи. По меньшей мере в ночь на среду или на воскресенье. И вот я пускаюсь в путь. Жак Ширак, переступая длинными ногами, рядом со мною. Когда мы покидаем залитое искусственным оранжевым светом пространство и оказываемся в парке, он становится резвее и рвется вперед. Старые деревья устремляются в вышину и, совершенно черные, кажутся ногами слонов, целого стада слонов, подбрюшьем которых раскинулось наверху ночное небо. До меня доносится стрекот кузнечиков и голоса подвыпивших студентов, которые устроили пикник на лужайке.

Ночь стоит теплая. Мороженое, когда я доберусь на студию, наверняка превратится в белую кашу.

5

ПОРОСЕНОК

Принимать горячий душ в жару — это мазохизм. Вода льется на меня струями, а я потею ручьями, красные пятна, похожие на солнечные ожоги, выступают на бедрах. У меня кружится голова. Густым паром заволокло всю душевую кабину. Ее прозрачные стены запотели, и видимость здесь такая, словно я прильнул к иллюминатору, а самолет проходит сквозь облако.

Это чужая ванная. Гель я лью, не жалея, из красной пластиковой бутылки с сорванной этикеткой. От него разит мужским духом. На краю ванны выстроились в ряд косметические флаконы, но у всех отсутствуют этикетки. Я свинтил пару колпачков и принюхался к содержимому. Сплошь дамская парфюмерия, причем непременно с каким-нибудь съестным ароматом: ваниль, персик, яблоко, кокосовый орех, киви, земляника.

Задаюсь вопросом, не предназначен ли гель с мужским духом постоянному любовнику. Живо представляю себе, как они вечерком сидят рядышком на краю ванны и, не щадя ногтей, соскребают с флаконов этикетки.

Ковырнув в носу, вытягиваю засохшую бурую дрянь, местами выраженно кровавую. Вытягиваю на десять сантиметров — и тут же ее вымывает душевой струей у меня из пальцев и уносит в сток. Нет, конечно же, у нее нет постоянного любовника. Не то бы он давным-давно нагрянул набить мне морду. Или он интеллектуал? Но нет, ей такой бы не подошел. Значит, она пользуется мужским гелем сама или купила его для меня. Делаю воду еще горячее. Все, что составляет мою суть, находится впритирку под кожей — и все рвется наружу, навстречу целительному болевому шоку, который сулят и несут горячие струи; в эту боль мое тело втиснуто сейчас целиком, как в скафандр. На мгновение меня утешает мысль о том, что я по меньшей мере осознаю, в чьей именно ванной сейчас нахожусь. Ну а теперь — и как это приятно, как хорошо — можно пустить холодную. Должно быть, она угостила меня спиртным, уже не помню. Но в чем я совершенно уверен, так это в том, что ее не трахнул. У меня уже много недель не встает, так что хотя бы на это я могу положиться.

Пар туманит не только гладь зеркала, но и кафельную плитку, но и раковину, но и унитаз с биде, но и все пластиковые бутылки и флаконы. Верхние слои рулона туалетной бумаги уже пошли пузырями. Все это удивительно.

ВЕНА

15

МАТЕРИАЛ ПЕРВОГО СЕМЕСТРА

Я. не спросил у нее, куда мы едем, а она не спрашивает, хочется ли мне туда. Моим ответом было бы слово «нет», но точно так же ответил бы я и на вопрос, хочется ли мне вернуться в Лейпциг или в любое другое место на планете Земля. В такой ситуации выбирать не приходится: слежу за тем, как зеленая машина равномерно пожирает километры размеченной белыми полосами автострады.

Пес объелся салатом. Скулит и просовывает большую голову в проем между передним пассажирским сиденьем и окошком, норовя ткнуться носом мне в ухо. Каждые двадцать минут его нытье становится настолько настойчивым, что мы притормаживаем у парковки. Не выходя из машины и не выключая двигатель, мы выпускаем его и ждем, пока он не справит нужду. На таких остановках я оцепенело смотрю в ветровое стекло и воображаю, будто мы продолжаем мчаться.

Постоянные вынужденные остановки мешают впасть во вполне определенное сумеречное состояние, накатывающее только на автострадах и исключительно по ночам, когда высокая скорость как бы устраняет саму идею перемещения в пространстве и становится безразлично, где ты был и куда попадешь. Можно чувствовать себя кем угодно и где угодно, мечтать о чем угодно.

16

СВЯЩЕННЫЕ КОРОВЫ

Подстилка в гамаке воняет мышиным пометом. Спальный мешок из искусственного материала, вот что такое эта подстилка, и почему-то обшитый блестками, что, видимо, должно было помешать мышам вгрызаться в материю и заводить в ее глубине свои норы. С другой стороны, я вообще не понимаю, чего им в гамаке искать. Тем более что попадать сюда мыши могут, только взбираясь по столбу, а затем спускаясь по косым веревкам, как кинотрюкачи над пропастью.

Свешиваю одну ногу, достаю пальцами до земли, отталкиваюсь, начинаю легонько раскачиваться. Потная спина и искусственный шелк спального мешка — это горючая смесь, но я слишком измучен, чтобы почесаться. Закрываю глаза и пытаюсь представить себе зуд как чисто нервического свойства феномен, как один из факторов в целом ряду, в который входят также, например, головная боль или жжение в глазах. Внезапно я замечаю, как сильно отощал: ребра выступают, торчат как горные гребни на закате, живота нет, колени как галька, обточенная волной, икры как канаты из проволоки. Выглядит это хорошо.

Клара стоит у грифельной доски и рассматривает сделанные бледным мелом рисунки. Она тоже сняла брюки. Дверь во двор распахнута, зазубренный острый луч тянется по земле, целясь в кларины босые пятки. Когда мы сюда прибыли, термометр у входной двери показывал уже тридцать два градуса — и это в десять утра! Я пару раз пнул ногой дверь без малейшего результата. Наконец обратил внимание на приставленную к стене старую печь-буржуйку и нащупал в отверстии, куда, должно быть, раньше вставлялась труба, большой ключ. Оказался он влажным, и на пальцах у меня теперь оранжевая ржавчина, отмыть которую не удалось.

А знаешь, спрашивает Клара, что означают эти каракули?

17

В РИТМЕ ВАЛЬСА

Стоит мне чуть приподнять подбородок, и я теряю из виду ее голову, теряю ее виски и высоко открытый лоб, а он всегда становится высоко открытым, если она затягивает волосы в «конский хвост». Но зато начинаю видеть извивы трамвайных путей, как будто у самой улицы при нашем приближении недоуменно полезли на лоб брови. Поднимаю голову еще выше и вижу верхние этажи медленно проплывающих мимо нас домов и крыши, усеянные рощами антенн.

Я представляю себе, будто рядом со мной идет Джесси. Идет не босая, хотя сейчас лето, асфальт не успевает за ночь остыть, превращая саму улицу в нечто одушевленное, и Джесси непременно захотела бы ощутить это босыми пятками. Туфли она обувала, только порезавшись накануне о битое стекло. А когда такое все же случалось, она садилась дома на корточки, бритвенным лезвием раскрывала порез на пятке, лезла пинцетом в рану, извлекала крошечные осколки и уже на следующую ночь отправлялась со мной на прогулку, правда слегка прихрамывая и в туфлях.

Ткань ее джинсов ритмически шуршит при каждом шаге. Джесси так не шуршала, и когда я протягиваю руку, чтобы взять ее за плечо, оно оказывается слишком высоко от земли, и пальцы мне щекочут длинные тонкие волосы. Я отдергиваю руку и прячу в карман, но от Клары так легко не отделаешься.

18

ПОЛУСОН

Он все еще завернут в прозрачную восковку, и она несет его в руке, как найденного на берегу реки щенка, которого ее мать все равно через какой-нибудь месяц вышвырнет из дому.

Ничего не могу с собой поделать, говорит, без него мне никак.

Нечего извиняться, говорю, деньги, которые ты тратишь, никогда мне не принадлежали.

К счастью, она не заостряет внимание на этой теме, углубляться в которую у меня нет ни малейшей охоты. Срывает упаковку. Прибор выглядит на редкость уродливым — пластик, предпринявший неуклюжую попытку сойти за серебристого цвета металл, с нефункциональными темно-синими и полупрозрачными выступами по бокам. Немножко похож на игрушечный аквариум для японских деток; у того тоже есть дисплей, регулирующий маршруты рыбок и симулирующий их смерть у кошки в лапах.

19

КОМНАТНЫЕ МУХИ

Просыпаюсь от звука огнемета и обнаруживаю себя в гамаке среди целой кучи скомканных и смятых листов бумаги. Клара стоит у письменного стола с аэрозолем в правой руке, направив струю в пламя зажигалки, которую держит в левой. Луч огня, почти невидимый в свете дня, бьет горизонтально туда, где уже висит облако сизого дыма. В последний момент, когда кажется, что пламя вот-вот перелетит на козлы, успеваю увидеть на них черного паука длиной в палец. Тельце его посередине туго перехвачено, обе налитые половинки живут как бы по отдельности друг от дружки, в воздух воздеты тонкие лапки. Паук слишком крупный для Европы. Он сидит, словно бы маркируя ошибку, вкравшуюся в систему, словно бы обозначая точку, в которой произошел разрыв реальности.

На долю секунды кажется, будто паук пятится под натиском огня или, не исключено, его сбивает само пламя: лапки стремительно приникают к тельцу, тут же сплавляются, как человеческая прическа, охваченная пламенем, и он валится со стола на пол, там вздрыгивает пару раз и застывает маленьким черным мячиком. Но начиная с этой минуты я всегда буду краем глаза видеть пятно в той точке, где сидел, перед тем как упасть, паук.

Во дворе хлопает дверца машины. Клара входит в комнату с папкой-регистратором и бумажным пакетом выпечки в руке. На ней «пажеский» парик, черная юбка по колено и ботинки на шнурках, которых я до сих пор не видел. Судя по всему, ездила за покупками. Я не знаю, где ее носит в дневные часы, пока я валяюсь в гамаке и исключительно ценой волевых усилий добиваюсь, чтобы время все-таки не остановилось, чтобы одна секунда лениво вытолкала за порог другую и день шажок за шажком удалился в западном направлении. Вполне можно допустить, что Клара, вооружившись фотоаппаратом, посетит экспериментальный дом Хундертвассера.

[19]

Правда, скорее она, уходя в город, затевает что-то недоброе.

Бросает мне на живот кулек с выпечкой, Жак Ширак подбегает, виляя хвостом, и принимается раскачивать мой гамак носом. От этого пса и этой девицы исходит буквально бешеная энергия, я чувствую себя винной пробкой, которую, навинтив на штопор, вытаскивают из бутылки.