Обретение ада

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ IV

Его будущее

(год спустя)

 

 

Лэнгли. 25 марта 1992 года

Эшби посмотрел на лежавшую перед ним папку и тяжело вздохнул.

Советский отдел все время лихорадило. После отставки Милта Бердена и развала Советского Союза они так и не решили, кому и как вести дела по странам, возникшим в результате крушения огромной державы. С одной стороны, логичнее было снова объединить их в один постсоветский отдел. С другой — было ясно, что схожие принципы по отношению к бывшим республикам СССР уже неприменимы. Если в Прибалтике сотрудники ЦРУ могли работать почти в открытую, создавая подставные компании и филиалы, то в Белоруссии или в Узбекистане все еще чувствовалось сильное влияние бывшего КГБ, отражавшееся на работе и местных органов контрразведки, и еще рождавшихся подобных органов России.

После развала Советского Союза нужно было коренным образом менять всю работу бывшего советского отдела. Эшби в который раз подумал, что Милт поступил слишком опрометчиво. Теперь ему придется расхлебывать всю эту кашу на огромной территории, занимавшей прежде одну шестую часть суши.

В последнее время было и несколько непонятных проколов, когда агенты, работавшие на ЦРУ, необъяснимым образом проваливались. Еще Берден перед своим уходом подозревал, что русские имеют своего «крота» в ЦРУ, но они тогда так ничего и не смогли доказать. А этот шпион КГБ, из-за которого ушел в отставку Берден, просто получил несколько ранений в спину. Все были убеждены, что он умрет. Но, вопреки всему, он выжил. Теперь перед Эшби снова лежало на столе то самое дело Кемаля Аслана.

«Настало время отдавать многолетние долги», — подумал Эшби.

В кабинет вошли Арт Бэннон и Уильям Тернер.

Поздоровавшись с ними кивком головы, Эшби показал на стоявшие рядом кресла. За этот год Бэннон поправился еще больше, а его лицо приобрело почти идеальные очертания шара. Тернер, напротив, возмужал и как-то переменился, словно руководство отделом специальных операций, который он возглавил лишь пять месяцев назад, сделало его старше и опытнее. Правда, галстук по-прежнему болтался у него на шее, как ненужная веревка, но непокорные прежде волосы были теперь коротко подстрижены и не торчали таким вызывающе смешным образом. Эшби, как и раньше, относился к Тернеру с полным доверием, хотя в последние месяцы чувствовал, что тот неуловимо меняется.

— В прошлом году, — начал Эшби без предисловий, — мы с вами бездарно упустили советского агента Юджина. Сейчас мы знаем и его кличку в бывшем КГБ, и масштаб ущерба, нанесенного нашей стране.

Этот агент умудрился целых семнадцать лет работать нелегалом, и мы никак не могли его раскрыть, хотя подозревали давно. А его последний трюк в Берлине был просто настоящей оплеухой нам всем. Мало того, что ему удалось от нас уйти, он еще сумел и спасти большую часть своих денег. Мы считали, что надежно защищены от этого, блокировав все его счета и продвижение акций его компании. А он под пакет акций провел сделку и получил пятьдесят миллионов долларов, которые сейчас русские наверняка используют против нас.

Тернер помрачнел. Бэннон, наоборот, усмехнулся. Он слишком хорошо помнил все происшедшее в прошлом году. Именно тогда руководитель советского отдела Милт Берден, которого он так не любил, получил весьма показательный урок профессионализма.

— Долги нужно возвращать, — загадочно произнес Эшби, — только сегодня мы наконец получили такую возможность. Я недавно был в Тель-Авиве и беседовал с представителями МОССАДа. Мне нравится их опыт работы. Каждый враг, каждый человек, нанесший тот или иной ущерб безопасности Израиля, должен быть наказан.

Обязательно найден и наказан. И необязательно по решению суда. Для этого есть специальные подразделения. Израильтяне считают, что мщение должно быть безусловным и обязательным. Я думаю, мы могли бы позаимствовать нечто из арсенала своих коллег. — Он посмотрел поочередно в глаза своим сотрудникам.

Глаза Бэннона ему понравились, в них был охотничий азарт и жажда самоутверждения. А вот глаза Тернера ему не понравились. В них было какое-то непонятное безразличие и тоска. Именно тоска, что его насторожило.

— Вы хотите что-то сказать? — спросил он у Тернера.

— Нет, я вас слушаю.

— Год назад Юджин в результате известных нам событий был тяжело ранен и провел более полугода в больнице. После выздоровления он был отправлен на отдых, а когда вернулся, — КГБ уже не существовал. Его держали несколько месяцев в резерве. Теперь он работает в отделе, занимающемся проблемами Турции.

Это бывший Восьмой отдел. Наш человек работает в секретариате нового директора СВР. А нам нужно сделать так, чтобы они поверили, что утечка информации идет именно из бывшего Восьмого отдела разведки КГБ. Необходимо несколько сместить акценты, отвлекая внимание от нашего агента. Вы поняли мою мысль?

Не совсем понимая своего шефа, Бэннон тем не менее кивнул. А Тернер решил уточнить:

— Вы хотите сказать, что нужно подставить Юджина вместо нашего агента?

— Да, — довольным голосом ответил Эшби.

— И вы думаете, мы сможем убедить русских, что их лучший разведчик — двойной агент?

— Именно потому, что он лучший, — сможем. Любой нормальный человек должен задать себе вопрос, за счет чего Юджину удалось продержаться столько лет? Почему им не заинтересовались ни ФБР, ни ЦРУ? Кроме того, он был арестован и выпущен из тюрьмы.

— Согласитесь, что оснований для подозрений больше чем достаточно.

— Они нам не поверят, — упрямо сказал Тернер. Эшби нахмурился. Ему не нравилось подобное упрямство нового начальника, отдела. И, сдерживаясь, он сказал:

— Значит, вы должны сделать все, чтобы они нам поверили.

На этот раз Тернер не стал спорить, и Эшби развил свою мысль.

— Представьте, что к нам возвращается наш офицер, семнадцать лет проработавший в тылу русских. К тому же арестованный ими и затем выпущенный на свободу. Прибавьте к этому его непонятное ранение во время возвращения, когда мы уже знали, что он агент КГБ. И участие в прошлогодних событиях германской разведки, невольно оказавшей услугу советскому агенту. Наконец, приплюсуйте к этому полную неразбериху в ЦРУ, развал США, закрытие ЦРУ и изгнание из него почти всех ведущих сотрудников. И тогда вы получите картину того, что сейчас Происходит в Москве. Как вы считаете, в такой ситуации у нас есть шансы?

Тернер молчал.

— Прибавьте к этому и наши усилия, — подал голос Бэннон.

— Да, — согласился Эшби, — и, конечно, наши усилия. Так как вы считаете, Уильям, у нас есть шансы?

— Есть, — ответил Тернер, — у нас есть шансы сделать дерьмо из хорошего разведчика.

— Прекрасно, — Эшби проигнорировал слишком грубое выражение Уильяма Тернера. — В таком случае именно вам и предстоит сделать так, чтобы русская разведка поверила в его двойную игру. Вы меня понимаете? Этим ходом мы не только выводим из круга подозреваемых своего агента, но и вводим туда мистера Юджина. Нужно сказать, он попортил нам слишком много крови в последние два десятилетия.

— Я понимаю, — ответил Тернер. Он вспомнил, как переживал за Юджина, словно тот был его близким другом. Вспомнил прошлогоднюю драму в Берлине. И встречу с Юджином за столом «Гранд-отеля», когда тот неожиданно подсел именно к нему. Тогда он еще не знал, что этого агента в СССР называют Юджином. Теперь он это знает. Он вспомнил последние слова Милта Бердена, сказанные ему перед отставкой из ЦРУ:

— Мы постепенно становимся заложниками системы, Уильям, заложниками наших консервативных взглядов и привычек. И начинаем мыслить только сегодняшним днем, забывая о завтрашнем. Двухполярный мир был не так плох, если мы действительно хотели сохранить мир. Боюсь, что наши бывшие союзники скоро, очень скоро, принесут нам слишком много проблем. И мы еще много раз пожалеем, что разрушили второй полюс, уравновешивающий наши материки. Даже если он был со знаком минус. В природе нужна полярность мнений, знаковые отличия. А колебания могут привести к резонансам не только в технике, но и в политике.

После возвращения из Германии Берден написал письмо руководству ЦРУ, где утверждал, что руководство Лэнгли не всегда адекватно реагирует на события в мире, предпочитая не обращать внимания на некоторые обстоятельства в угоду генеральной концепции борьбы с мировым коммунизмом и Советским Союзом. Берден дошел до того, что начал доказывать необходимость сохранения и укрепления Советского Союза как необходимого компонента в борьбе против мирового зла — терроризма, наркомафии, ядерной мафии, нестабильных марионеточных режимов и бывших друзей, слишком зависящих от Америки раньше и не зависящих после развала СССР.

Берден предупреждал руководство ЦРУ, что на основе всех данных в Советском Союзе скоро будет предпринята попытка переворота против Горбачева. И это был единственный пункт, который встревожил руководство ЦРУ. О нем было доложено президенту США, и Джордж Буш, бывший директор ЦРУ, в нарушение всех правил и принципов разведки, позвонил в Москву, чтобы лично предупредить Михаила Горбачева о возможной опасности. Осторожный Буш не имел права указывать источники информации и говорить слишком откровенно. А привыкший к собственной гениальности Михаил Горбачев даже не обратил внимания на слова Буша. В этом случае Буш был «большим католиком, чем папа римский». Он больше хотел сохранения на своем месте Горбачева, чем сам Горбачев и его окружение.

Потом была попытка переворота. В эти три августовских дня Берден почему-то интересовался не столько происходящими событиями в Москве, сколько курсом немецкой марки в Берлине и Бонне. И оказался прав. Как только было объявлено о введении ГКЧП, курс немецкой марки резко пошел вниз, а курс американского доллара, наоборот, так же резко пошел вверх.

Сразу после августа Берден подал заявление об отставке. И после развала Советского Союза ушел из ЦРУ, сказав, что нужно менять приоритеты. Все это Уильям Тернер вспомнил сейчас, пока Эшби говорил о Кемале Аслане. Он отогнал воспоминания. В конце концов, он на работе. И уже другим, уверенным и спокойным, тоном он спросил:

— Кто-нибудь знает о нашей операции против Юджина?

— С этой минуты только вы двое, — невозмутимо ответил Эшби, — в целях секретности операции а ней больше не должен знать никто. Даже сотрудники ваших отделов. Вы меня понимаете?

Они молчали. Все было ясно.

 

Москва. 27 марта 1992 года

Сначала он видел перед собой только белую простыню. Большую белую простыню, словно накрывшую его лицо и мешавшую ему дышать. Потом он начал различать смутные тени. И наконец однажды услышал голоса.

Позже он узнал, что провалялся в госпитале целых три месяца. И только когда врачи разрешили ему есть самому, он понял, что постепенно возвращается к жизни. Последнее, что он помнил в Берлине, были обжигающие выстрелы в спину, словно удары гигантской иглы, пробивающие его насквозь. И последний взгляд стоявшего рядом человека. Он долго не мог вспомнить, кто именно был рядом с ним.

Только в июне девяносто первого, когда вся Москва бурно готовилась к выборам первого президента России, ему разрешили вставать и ходить. Еще через две недели его перевели в закрытый санаторий, определив дополнительный срок для полной реабилитации. Несколько раз приезжал Трапаков, передавал приветы от знакомых и приносил такой любимый и оттого такой желанный черный хлеб. Трапаков часто смеялся, что этот хлеб — самый большой дефицит в Москве и он достает его по большому блату. Ему не давали читать газеты, но даже из обрывков разговоров, даже из радиопередач он понимал, что в стране идут какие-то невероятные процессы, непонятные ему, непредсказуемые и сложные.

А в один прекрасный день к нему приехали сразу несколько человек.

Того, кто шел впереди, он не знал. Это был незнакомец с жесткими, волевыми чертами лица. Он постоянно оборачивался и что-то спрашивал у идущего следом генерала Дроздова. Юджин вдруг вспомнил, кто именно стоял рядом с ним в ту роковую ночь, когда его ранили. Он узнал и Дроздова, приехавшего к нему с этим незнакомцем. И идущего за ними худощавого подтянутого человека, которого он видел до этого лишь в Москве, и слышал, что он работал в Нью-Йорке. Это был генерал Соломатин, руководитель одного из отделов ПГУ КГБ.

Юджин чувствовал, как начинает дрожать пробитая левая нога. Опираясь на палку, он ждал, словно стесняясь своего ранения, когда они подойдут к нему.

И лишь затем шагнул к незнакомцу и почти по-военному четко, доложил о своем прибытии, обращаясь к неизвестному «товарищ генерал».

Незнакомец вдруг крепко обнял Юджина.

— Вот ты какой, — улыбнулся он, — давно мечтал с тобой познакомиться, полковник.

И Юджин вспомнил, что Трапаков уже говорил ему о новом руководителе разведки Советского Союза генерале Леониде Шебаршине.

А потом они сидели за столом и вспоминали связных и друзей полковника.

Вспоминали погибшего Тома Лоренсберга, связного Юджина в Техасе, который, поняв, что его разоблачили, выбрал для себя пистолет. Юджин узнал, что у погибшего осталась в Москве семья.

Приехавшие генералы разведки были не просто офицерами КГБ. Они не были ни «комсомольскими назначенцами», случайно попавшими в аппарат разведки, ни «партийными вожаками», обучающими профессионалов основам марксизма-ленинизма.

Они стали самыми опытными, самыми лучшими резидентами КГБ в других странах.

Каждый из них знал, сколь тяжел труд разведчика. Ибо каждый из них прошел собственную школу выживания, прежде чем стал генералом. Именно поэтому все трое понимали, сколь невероятен подвиг Юджина, сумевшего продержаться целых семнадцать лет на нелегальной работе. Никто и никогда до него не мог похвастаться подобным сроком.

Даже легендарные Рудольф Абель и Конон Молодой не находились за рубежом такое длительное время. В истории советской разведки были люди, которые работали многие годы на КГБ. Но это были завербованные агенты, живущие под своими настоящими именами и не рискующие ежеминутно быть раскрытыми. И в самом конце, перед расставанием, Шебаршин, улыбаясь, достал погоны капитана, потом майора, потом подполковника и, наконец, полковника. Четыре пары офицерских погон вручил он Юджину как награду за его мужество. И достал сразу несколько коробочек.

— Я должен тебе читать все эти указы, — серьезно сказал начальник ПГУ КГБ СССР, — но, думаю, не стоит. Сам прочтешь. За операцию в восемьдесят пятом тебе присвоили звание «Герой Советского Союза». Здесь еще ордена Ленина, Красного Знамени и Красной Звезды. Посмотришь потом, на досуге.

— Поправляйся, — пожелал на прощание Дроздов, — мы тебя все будем ждать.

Генералы уехали, а он, вернувшись к себе и сложив все награды на столе, задумчиво смотрел на них. Это была зримая концентрация его семнадцати лет, проведенных за рубежом. Практически это был итог его жизни. Он вдруг вспомнил Сандру, Марка и застонал от нахлынувшей боли. Как они там без него?

Вот уже столько месяцев? Почему он им не позвонит? Он вскочил, но, осознав, где именно находится, растерянно опустился на стул.

Эта боль преследовала его в тяжелых снах и воспоминаниях, пробуждающихся в ассоциативных цепочках. А через два дня к дому подъехала уже другая машина, и из нее вышел Трапаков, поддерживающий какую-то с трудом передвигавшуюся седую женщину.

Вначале он даже не понял, почему Трапаков привез к нему эту незнакомую пожилую женщину. Но когда она до боли знакомым жестом поправила прядь волос, он, хватая воздух губами, словно задыхаясь, бросился к ней. Это была его мать.

Он целовал ее лицо, руки, плечи, словно просил прощения за годы ее вынужденного одиночества. А она смотрела на своего повзрослевшего сына и не верила глазам.

Перед ней был тот, другой, улетавший из страны семнадцать лет назад, молодой, красивый, жизнерадостный парень. Этот стоящий перед ней грузный, уже в летах мужчина не мог быть ее сыном. Он не мог так постареть и измениться. Но руки уже гладили его седую голову, а губы словно против воли шептали ласковые слова…

Потом многие ему говорили, что он сильно поседел именно после этого дня. Может быть, это был всплеск эмоций, направленный выход которым он не давал целых семнадцать лет.

Первого августа он впервые приехал в Ясенево, где располагался центр советской разведки. И первый раз вместе с Сергеем Трапаковым прошел по местам, которых он никогда не видел и о которых получила лишь смутные обрывки сведений там, в Америке. Он ловил себя на мысли, что даже здесь, среди немногих людей, которые знали о его миссии в Америке, он продолжал считать себя иностранцем.

Словно привычка мыслить по-другому, говорить по-другому, одеваться по-другому сказывалась на всем его поведении и даже на мышлении.

В кабинете Трапакова, переведенного к тому времени с Дальнего Востока снова в Москву, они отмечали возвращение Юджина. Сам Крючков, когда-то много лет назад возглавлявший советскую разведку и отправлявший своего агента за границу, обещал принять его сразу после выхода на работу. Врачи были убеждены, что он сможет через месяц приступить к активной деятельности. Было условлено, что он выйдет на работу первого сентября тысяча девятьсот девяносто первого года.

Но наступило девятнадцатое августа… Сначала он не понимал, что именно происходит. Вернувшийся после многолетнего отсутствия с устоявшимся менталитетом западного человека, он искренне возмущался: как могли руководители страны пойти на ГКЧП, предать своего президента, обмануть людей, так доверявших им?! Два дня томительного ожидания ни к чему ни привели. Он приехал в Ясенево, где двадцать первого августа уже сжигали документы. Обстановка была не просто сложной — панической. С минуты на минуту ожидали разъяренных людей у ворот комплекса. Разведчики хорошо знали, как происходили подобные события в ГДР, Чехословакии, Румынии. Особенно в последней стране, где в угаре революционного энтузиазма восставшие устроили скорый и не праведный суд, казнив Чаушеску и его жену.

Он с трудом сумел найти Трапакова. Но тот не мог даже уделить ему время, чтобы помочь разобраться, настолько важными делами занимался — уничтожал документы ПГУ, иначе они могли в тог момент попасть в чужие руки.

Тогда Юджин принял твердое решение попасть на прием к председателю КГБ СССР. Он считал, что имеет моральное право получить ответ на вопрос, что именно происходит с его страной, героем которой он был и в буквальном, и в переносном смысле этого слова? Он хотел понять, почему была начата подобная авантюра. Но приехав к зданию КГБ, он вдруг понял, что ничего не будет спрашивать.

Сытые люди в каких-то куртках и спецовках, откормленные дилеры и брокеры, так расплодившиеся за последние два года, коммерсанты, кооператоры, биржевики, спекулянты, просто разная накипь, всегда возникающая при любом брожении и при любой революции, устремились на площадь Дзержинского, чтобы снести памятник, а затем, по примеру восточноевропейских стран, взять штурмом здание КГБ. Ведь только люмпены сносят памятники, не понимая, что нельзя мстить камню за свои неустроенные души. Немногочисленные демократы на площади до хрипоты объясняли собравшимся, как опасно поддаваться эмоциям: штурм здания и столкновения повлекут с обеих сторон многочисленные жертвы.

С трудом ему удалось попасть в здание КГБ. На первом этаже уже стояли вооруженные люди. По их ошеломленным, растерянным лицам Юджин понял, что любая атака будет просто обречена на успех. Сотрудники КГБ уже не могли стрелять в собственный народ. Это были не те чекисты, которые в двадцатом году подавляли восстание моряков в Кронштадте и расстреливали крестьян в Тамбове. И не те чекисты, которые в тридцать седьмом беспощадно избивали наркомов, заставляя из ползать в собственной блевотине и подписывать показания. И не те чекисты, что наводили ужас своей осведомленностью в шестидесятые-семидесятые годы. Это были выпускники МВТУ, МГИМО, МГУ, разведшкол, которые не могли и не хотели идти против собственного народа. В тот момент, когда восставший народ готовился штурмовать самый мрачный символ «дракона», выяснилось, что чудовище давно умерло и вместо него в замке обитают вполне респектабельные и понимающие молодые люди.

Юджин поднялся наверх. Всюду царила паника. Сотрудники КГБ, в кабинетах которых висели портреты Дзержинского, молча наблюдали, как на площади сносят памятник «железному Феликсу». Он прошел по коридору дальше. Все куда-то спешили. Вдруг он увидел двоих мужчин, стоявший у окна. Он узнал их обоих.

Это были генералы Шебаршин и Леонов. Леонид Шебаршин молча наблюдал, как сносят памятник Дзержинскому. Однажды он уже присутствовал при подобных эксцессах и массовых народных волнениях. Но тогда это было в другой стране. В семьдесят девятом году он работал резидентом в Иране. Спустя двенадцать лет он увидел повторение подобного в Москве.

Стоявший рядом Леонов хмурился, но тоже молчал. Больше никого поблизости не было. Когда с памятником не удалось справиться и люди на улице замитинговали, видимо, требуя пригнать на площадь тяжелую технику, Леонов вдруг тихо сказал:

— Арестовали Владимира Александровича, говорят, ты будешь новым председателем.

По лицу Шебаршина пробежали тени. Он резко обернулся к Леонову.

— Не буду! — сказал жестко. И повторил:

— Не буду!

Он вдруг увидел стоявшего в коридоре Юджина. И невесело улыбнулся.

— Не нужно было вам сегодня сюда приходить. У нас здесь такое происходит — Я пришел узнать, чем могу помочь, — сказал Юджин.

— Уже ничем, полковник. Все, что вы могли, вы и так сделали. Честно и мужественно. Езжайте домой, — посоветовал ему Шебаршин.

На следующий день из газет Юджин узнал, что Шебаршин был председателем КГБ лишь один день. Его участь была решена. Он был слишком известным человеком в КГБ и во всем мире, чтобы ему позволили оставаться и дальше на этом посту. А потом началось непонятное…

В КГБ был назначен новый председатель. Бывший строитель и партийный работник, бывший министр внутренних дел, достаточно строгий, принципиальный, в меру честный, но слабый профессионал. И этот человек должен был отныне решать судьбы лучших профессионалов разведки и контрразведки.

Бакатин не понимал, что «пятилетку за три года» можно сделать в строительстве, но не в разведке. Он не просто разгонял кадры профессионалов своим воинствующим непрофессионализмом и некомпетентностью, он, сам того не желая, просто поставил под угрозу безопасность СССР и России, нанеся за всю историю ВЧК-ОГПУ-НКВД-КГБ самый мощный удар по всей организации.

Апофеозом его воинствующей некомпетенции стала выдача американскому посольству схемы прослушивания, на которую было затрачено столько времени, труда и денег. Проработав всего несколько месяцев на должности председателя, Бакатин так и не понял, какой колоссальный вред нанес своей собственной стране, выгнав тысячи лучших специалистов из КГБ. Даже назначение Примакова на должность руководителя разведки уже не могло спасти положения. И хотя осторожный Евгений Максимович и пытался отстаивать некоторые кадры, участь многих была решена. Практически на следующий день после путча и ареста генералов КГБ Крючкова и Плеханова из органов были уволены генералы Шебаршин и Леонов. Через некоторое время работу будут вынуждены оставить еще два выдающихся разведчика КГБ — генералы Соломатин и Дроздов. Но упрямый Бакатин считал, что незаменимых людей не бывает. Он просто путал стандартные блочные панели с таким штучным товаром, как разведчик. И через несколько месяцев был снят с работы.

Все эти месяцы Юджин исправно приезжал на работу, но в управлении кадров не знали, куда трудоустраивать тысячи людей, и поэтому никто не хотел думать об участи непонятного агента, вернувшегося из Америки. Лишь к концу девяносто первого ему разрешили работать в Управлении охраны конституционного строя, дав, по существу, место-синекуру, лишь бы отвязаться от его назойливых притязаний снова быть полезным своей Родине.

И только в марте, когда число уволенных из бывшего КГБ уже перешло всякие разумные пределы и в некоторых отделах образовались опасные бреши, его взяли на работу в отдел, занимающийся проблемами ближневосточных стран, в том числе и Турции. К тому времени Служба внешней разведки сумела отделиться от контрразведки в самостоятельную организацию. И именно в это время начались странные вещи. В Турции последовал ряд оглушительных провалов. Почти все планы СВР оказывались известны в Анкаре и Вашингтоне. После развала Советского Союза активность некогда далекой Турции достигла своего апогея. Был введен безвизовый режим поездок в Турцию для всех граждан бывшего СССР. А турецкие дипломаты и разведчики начали активно заселять пространство Закавказья и Средней Азии, освободившееся от опеки «старшего брата» и попавшее вместо этого в цепкие руки другого «брата».

Активность Турции беспокоила не только дипломатов и политиков в Москве. Она начала беспокоить и разведчиков, когда два курьера, следовавших через Турцию, провалили свои задания поочередно в Испании и Франции. И тогда началась проверка.

Однажды утром, придя на работу, он узнал, что провалился и третий агент, связной резидентуры бывшей советской разведки в Стамбуле. Как опытный специалист, он понимал, что теперь последуют поверки по линии всего отдела, занимавшегося отправкой агента в Стамбул. Но самое главное было то, что за отправку агента отвечал именно он — бывший нелегал, а ныне полковник Службы внешней разведки Амир Караев.

По странному стечению обстоятельств его непосредственным руководителем в отделе был назначен полковник Макеев, так провалившийся в прошлом году в Берлине. Тогда его не уволили из органов, а перевели со значительным понижением в отдел. Но в августе все причастные к операции по возвращению Юджина были либо арестованы, либо изгнаны из органов разведки. Именно тогда «перестроившийся» Макеев первым выбросил партийный билет и гневно обличал Крючкова и все руководство в некомпетентности и развале. Его активность была отмечена: он был назначен руководителем отдела. Получив сообщение об очередном провале, разъяренный полковник решил во что бы то ни стало найти виновного. И поэтому Караев был вызван для отчета о своей работе.

— Вы знаете о провале? — закричал Макеев, когда полковник переступил порог кабинета. Он слишком явно не любил своего заместителя. Караев был Героем Советского Союза, человеком-легендой и по праву мог занимать место своего руководителя.

— Знаю, — спокойно ответил Караев, — а в чем дело?

— Как это могло случиться?

— Нам нужно, все проверить. Я сам отвечал за этого человека. Кажется, у нас в отделе имеется утечка информации. Я давно это подозреваю. Слишком частые провалы.

— Только этого не хватало, — испугался Макеев. — Наверное, вы ошибаетесь.

— Может быть. — Караева всегда раздражал самовлюбленный начальник отдела. К тому же он страдал некомпетентностью, а этого бывший американский бизнесмен никак не мог простить.

— Нам нужно составить список лиц, которые знали об операции, — предложил Макеев. — С кого думаете начать?

— С себя, — ответил Караев.

— Я этого не предлагал, — возразил Макеев. Потом, помолчав, добавил:

— Иногда вы слишком горячитесь. Не нужно так спешить. Мы должны все проверить как можно точнее. К тому же у меня к вам просьба. Не нужно всем говорить этого слова — «товарищ». Оно уже вышло из моды. Вы же столько лет провели в Америке.

Вам, должно быть, легче обращаться к своим коллегам как-то по-другому.

— Называть «господами»? — не скрывая насмешки, спросил Караев.

— Можно и так. Во всяком случае, у нас сейчас не принято говорить «товарищ». Вы ведь долго болели, несколько оторвались от нашей действительности. Вам еще нужно время, чтобы войти в курс дела. Не торопитесь.

Все спокойно решится.

— У вас ко мне все? — тяжело спросил Караев.

— Нет, не все. Вы несколько дней назад выступали в разведшколе?

— Да, меня туда пригласили. Вы ведь сами давали согласие на мою поездку и выступление перед курсантами. — Все правильно. Но мне передали, что вы приехали в аудиторию, нацепив на пиджак свою геройскую звезду. Это нескромно, Караев. Вы, профессионал, понимаете, что мы не можем гордиться своими наградами. Вы отличились в Америке, хорошо там поработали. Но прошло столько лет. Все уже можно забыть.

Полковник молчал. Как объяснить этому Макееву, что звание Героя он получил за ту операцию, когда погиб его связной Том Лоренсберг? Как объяснить этому человеку, ни одного дня не работавшему нелегалом, что значит ежеминутно, ежесекундно рисковать своей жизнью? Как ему объяснить все это?

— У вас есть дети? — вместо ответа спросил вдруг Караев.

— Есть, — удивился Макеев, — дочь и сын. А почему вы спрашиваете?

— Вы вечером вернетесь к ним?

— Конечно, у нас дружная семья, — не понимал его вопросов Макеев.

— Поздравляю. Вы счастливый человек. А вот мой сын остался там, в Америке. И я его вряд ли когда-нибудь увижу.

Он встал и вышел из кабинета, не добавив больше ни слова. А Макеев раздраженно откинулся на спинку кресла, неприязненно посмотрев ему вслед.

 

Москва. 31 марта 1992 года

Этот день он провел дома один. Был выходной, и он решил никуда сегодня не выходить. Он не хотел признаваться даже самому себе, но его двухкомнатная маленькая квартира казалась ему каким-то временным пристанищем после его особняков и квартир в Хьюстоне, Бостоне, Нью-Йорке, после его дома в Канаде.

Зарплату за февраль еще не дали, и он, не привыкший экономить, вдруг обнаружил, что истратил все свои деньги. В доме удалось обнаружить лишь сувенирные монеты в один рубль и еще несколько трехрублевых купюр, которые теперь не имели никакой ценности.

Правда, продукты в доме были, да и хлеб он вчера купил, но сама мысль о том, что у него впервые за столько лет нет никаких денег, вообще была какой-то смешной и унизительной одновременно. Он вспомнил, что на сберкнижке у него должно быть очень много денег. Его зарплату исправно переводили за все семнадцать лет и там должны была собраться огромная сумма. Но тут же он вдруг с удивлением понял, что по нынешним ценам это никакая не сумма. Можно, в лучшем случае, купить подержанный автомобиль. «Может, куда-нибудь вложить эти деньги?»

— привычно подумал он и улыбнулся. Здесь их, конечно, вкладывать некуда. Хотя экономисты обещают, что ситуация скоро выправится. Нужно все-таки снять все деньги и купить на них что-нибудь. Продукты, например. Он покачал головой. Как все это глупо. Как будто какой-то непонятный сон. Уезжал из сравнительно сытой, обеспеченной страны семьдесят четвертого года, а вернулся в разоренную, неустроенную, издерганную страну, которая к тому же довольно быстро прекратила свое существование и стала называться по-другому.

Полковник включил телевизор. Шла какая-то публицистическая передача.

Ведущий с большой убежденностью доказывал преимущества американского образа жизни. Ему вдруг стало смешно. Он пошел на кухню, заварил себе крепкий чай.

Выпил чашку. Потом по привычке, оставшейся еще от холостяцкой жизни в Америке, где он так и не привык оставлять за собой неубранные вещи, помыл чашку и поставил ее в шкаф.

Вернувшись к телевизору, он снова начал смотреть передачу. На этот раз показывали «Клуб кинопутешествий». И вдруг на экране мелькнули дома Нового Орлеана. Он закрыл глаза. Этот город ассоциировался для него прежде всего с Сандрой. Уже целый год он ничего о ней не слышал. И не видел ее. Он не думал, что расставание будет таким болезненным. Интересно, что ей рассказали о нем?

Наверное, сказали, что убит. Или сбежал в СССР. Правду, конечно, никто не станет сообщать. Тем более что им нужно было наложить арест на его имущество.

Это могли сделать только по закрытому решению суда. Хорошо еще, что часть денег он успел перевести на имя Марка и их никто не сможет изъять.

Если воспоминания о любимой женщине были самыми тягостными, то воспоминания о сыне были просто болью. Одной сплошной большой болью. Он вдруг обнаружил себя сидящим на диване с телефоном в руках. Полковник с силой положил трубку обратно на рычаги. Только этого не хватало. Конечно, никуда звонить он не имеет права. Но Господи, как тяжело ему без Марка!

Он вдруг вспомнил, что после своего возвращения так ни разу и не навестил семью своего погибшего связного. Том однажды спас ему жизнь и всегда был рядом во всех его начинаниях. Когда он узнал о смерти Тома, то впервые за все время пребывания в Америке заплакал. И это были его самые горькие слезы.

«Нужно будет обязательно разыскать его родных», — подумал он с невольной горечью. Как он мог забыть своего друга, похороненного в чужой стране, на могилу которого не могли прийти родные и близкие.

Воспоминания о Томе постепенно переросли в воспоминания о его пребывании в Америке и затем — о нынешней работе. «Почему у них все время провалы? — в который раз подумал полковник. — И именно на турецком направлении?

Может, американцы начали специальную игру? Ведь они должны понимать, что несколько проколов, происшедших подряд, неизбежно вызовут повышенный интерес именно к работе сотрудников этого отдела. Не понимать этого они не могут.

Выходит, они сознательно обращают внимание на это направление, чтоб… — он закрыл глаза… — чтобы отвлечь внимание от другого направления, где работает их агент!».

Он сел к столу. Привычка работать за столом, оставшаяся после Америки, часто подводила его, когда он привычно начинал искать свои блокноты или звать кого-нибудь из секретарей. Но сейчас, взяв листок бумаги, он принялся чертить какие-то схемы, постоянно прокручивая в голове, одну и ту же мысль. Если в СВР есть ценный американский агент, значит, его нужно постоянно охранять. Но если часть информации, которую он дает, настолько важна, что не может не вызвать реакции американцев, а их реакция будет его соответствующим провалом, то нужно отвлечь внимание российской разведки от своего агента, переключив его на другого.

И только в этом случае может последовать несколько явных проколов с непременным обнаружением в одном из отделов СВР. От напряженных мыслей болела голова. Он взглянул на телевизор. Там шли новости. Обсуждались проблемы Черноморского флота. Потом сообщили, что война в Таджикистане идет с невероятным ожесточением обеих сторон. В конце диктор почти радостно известил об обстановке в Азербайджане, где под влиянием оппозиционных сил президент ушел в отставку и теперь наблюдается явная нестабильность.

Он подумал о матери. Нужно, чтобы она перебралась к нему в Москву. В республиках бывшего Советского Союза сейчас очень неспокойно. Повсюду стреляют, в Приднестровье и в Абхазии тупиковая ситуация. Гражданская война в Таджикистане, развернулись военные действия между Арменией и Азербайджаном.

Несколько недель назад в Азербайджане был полностью сожжен город Ходжалы. Почти все его жители — старики, женщины и дети — были перебиты, многие замерзли в поле. Он видел эти страшные кадры, когда детские трупы грузили, словно дрова, в военные вертолеты. В газетах появилось сообщение, что в нападении на город главной ударной силой был 366-й российский полк.

И это было самое страшное известие для Юджина. Полковник КГБ, ставший теперь не по своей воле полковником российской разведки, автоматически превращался во врага своего народа, в предателя, которому отныне не было места в родной республике. И он в который раз подумал, что его страна, оставленная им семнадцать лет назад, неузнаваемо изменилась, словно один большой красивый айсберг, расколовшийся на ряд грязных страшных льдин, которые, сталкиваясь, неслись на оказавшиеся рядом корабли и лодки, сминая все вокруг в своей слепой ярости.

Полковник понимал — путь на родину ему отныне закрыт. К власти в его республике рвались оппозиционеры, не отличавшиеся по своим методам действия от всех революционно-люмпенских масс, какие знает история человечества. Обиженные, несостоявшиеся, недовольные люди в массе своей и составляли ту толпу, которая лбами вышибала стекла в здании парламента, требуя отставки президента.

Сбывалось страшное пророчество Бисмарка, сказавшего, что «все революции на земле замышляются гениями, осуществляются фанатиками, а их плодами всегда пользуются прохвосты».

Он снова пересел на диван и вдруг незаметно для самого себя уснул.

Напряжение этого дня сказалось таким странным образом. Проснувшись в одиннадцатом часу вечера, он отправился на кухню ужинать. И только там, взглянув на календарь, вдруг вспомнил, что сегодня ему исполнилось сорок шесть лет. Он так привык к дате рождения Кемаля Аслана, что никогда не отмечал собственный день рождения. И сегодня ночью на кухне, за полчаса до конца этого дня, он отмечал свой день рождения. И Сандра с Марком были за его столом. А Том Лоренсберг говорил красивые и оттого такие печальные тосты.

 

Москва. 10 апреля 1992 года

В этот день, выйдя чуть раньше с работы, он приехал в семью своего связного. Полковник был на автомобиле. Ем удалось снять часть денег и купить неплохую «девятку» вишневого цвета. На ней он и отправился искать Планетную улицу. Ему объяснили, что дом, который ему понадобился, будет как раз рядом с Институтом переливания крови. Как раз в этом доме и жила Ирина Хохлова, или Ирина Фишер. Он только сегодня узнал, что настоящее имя его связного было Эдуард Фишер. Он действительно был немцем, родившимся в Казахстане, в семье депортированных из Поволжья немцев.

Нужный дом он нашел сразу и, поднявшись на четвертый этаж, позвонил.

За дверью послышались медленные шаги, наконец ему открыли. Всматриваясь в темноту, он спросил:

— Здесь живет семья Фишер?

— Вы из собеса? — задало встречный вопрос непонятное существо, закутанное в пуховые платки, несмотря на весну.

— Нет, но я хотел бы видеть кого-нибудь из семьи Фишер.

— Заходите, равнодушно пригласило существо, отступая вглубь. — Осторожнее, у нас в коридоре не горит свет.

Они прошли в комнату. Незнакомка сняла платки, и он с удивлением увидел перед собой сравнительно молодую женщину с остатками былой красоты на лице.

— Что вам нужно? — так же равнодушно спросила она. — Я Ирина Фишер, хотя по документам я Хохлова.

— Я бывший коллега вашего мужа, — тихо признался полковник.

Она не изменилась в лице.

— Да, — сказала так же равнодушно, — вы работали вместе с ним?

— В начале восьмидесятых, — он вдруг с ужасом подумал, что ее равнодушие не показное. Это было действительно очень много лет назад. В другую эпоху.

— Вы были в Германии? — спросила она. Видимо, несчастной женщине не говорили, где именно находится ее муж. Просто в силу своего разумения она считала, что немец Эдуард должен обязательно работать в Германии.

Караев решил ее не разочаровывать.

— Был, — сказал он, — мы с ним очень дружили.

— Садитесь, — предложила женщина. Даже последние его слова ее не очень взволновали. Последний раз она видела мужа еще в конце семидесятых. И он давно уже превратился в этом доме в семейную легенду.

Полковник сел. Он чувствовал себя неловко, словно непонятно зачем побеспокоил прах мертвеца.

— Вы знаете, как он умер? — вдруг спросила женщина. Спокойно, без надрыва.

— Знаю.

— Он не мучился?

— Нет. — Он не мог сказать этой несчастной женщине, что ее муж застрелился. Сегодня она этого просто не поймет. Все идеалы, в которые они верили, оказались осмеянными и разрушенными. И говорить сегодня о том, что ее муж решил тогда остаться верным своим идеалам, было слишком больно. И не нужно.

И хотя Эдуард Фишер, или Том Лоренсберг, служил не режиму маразматиков, умиравших один за другим, не системе, столь же изощренной, сколь и загнивающей, омерзительной, а своей стране, сохраняя верность данной присяге, это сегодня объяснить было невозможно. И поэтому полковник молчал.

— Он просил вас что-нибудь передать? — снова подала первой голос женщина.

— Нет. Там это было невозможно, — честно признался Караев. — А как у вас дела? Вы получаете за него пенсию?

— Да, конечно, — чуть улыбнулась женщина, — на килограмм масла как раз хватает. Мне объяснили, что он был всего лишь майором. Указ о присвоении ему звания полковника вышел, но он погиб, и поэтому его отменили или не присвоили, я так ничего и не поняла. Вот и получаю пенсию за погибшего майора.

Полковник молчал. Он сжал зубы так, что начали болеть скулы. Не нужно было даже осматриваться, чтобы увидеть, как живет эта несчастная женщина.

— Может, я могу чем-то вам помочь? — подчиняясь своему внутреннему порыву, спросил он.

— Нет, спасибо. — Она подняла один из платков и накрыла им голову. — У нас все есть.

— У вас ведь была дочь? — спросил он. — Ей сейчас, должно быть, двадцать два или двадцать три года.

— Была, — подтвердила женщина.

— С ней что-то случилось? — холодея, спросил полковник.

— Нет. Она жива-здорова. Даже слишком здорова, — почти равнодушно ответила мать, но он заметил блеснувшие глаза женщины.

— Ирина, — мягко спросил он, — сколько вам лет?

Она стащила с головы платок.

— Я вам кажусь очень старой? Да? Это у меня больные почки. Мне говорят, нужно выехать на курорт, а разве я могу сейчас себе такое позволить? И куда выезжать? Везде война.

Он молчал.

— Сорок четыре, — сказала она. — Мы поженились с Эдуардом сразу после окончания института. Тогда все казалось таким прекрасным.

— Вы не работаете? — понял он.

— Нет. У меня инвалидность второй группы. Поэтому я и получаю пенсию.

— А ваша дочь?

Женщина тяжело вздохнула. Потом сказала, не глядя на гостя.

— Она работает. В ночных барах танцует.

Он нахмурился, словно она его ударила. Потом встал.

— Я не знаю, будет ли вам от этого легче, я не знаю ничего о ваших с ним отношениях, но я должен сказать вам, Ирина, что вы можете гордиться своим мужем. Он был настоящим человеком и… — полковник стеснялся этого слова, но все-таки сказал:

— …подлинным патриотом своей страны. Он был героем, Ирина. И погиб как герой. Вот и все, что я хотел вам сказать. Извините, что пришел и побеспокоил вас.

— Да, — кивнула она. И вдруг плотину ее равнодушия словно прорвало, и она беззвучно заплакала.

— Эдик! — звала он своего мужа, твердя неподвижными губами. — Эдик!

Полковник подошел, положил руку на ее плечо.

Потом опустился перед ней на корточки.

— Ирина, — мягко сказал он, взяв ее руки в свои, — много лет назад, еще в восемьдесят втором, он спас мне жизнь. Вы меня понимаете? Я хочу хоть чем-то вам помочь. Скажите мне, где работает Лена.

Она назвала адрес. Поцеловав ей руки, он поднялся, достал все деньги, что были у него в карманах. Вчера им выдали зарплату за два месяца.

— Это вам, — сказал он, — не отказывайтесь, пожалуйста. — И вышел из комнаты.

Бар, где должна была танцевать молодая женщина, он нашел сразу. В это время вечера там было тихо, основные посетители появлялись после десяти. Он прошел в служебные помещения.

— Кто вам нужен? — появился какой-то здоровый парень лет двадцати. Он был одет в спортивную форму «Адидас».

— Вы здесь живете? — вежливо спросил полковник.

— Нет, — удивился парень, — а чего?

— Вы в таком виде, — показал на его форму Караев, — я думал, вы после тренировки.

Парень нахмурился, соображая, обидеться или нет. А полковник уже открыл дверь небольшой комнаты-уборной.

Раздался девичий крик — в комнате переодевались девушки. Парень в форме, стоявший позади Караева, схватил его за руку.

— Уходи отсюда!

— Мне нужно поговорить с Леной, — попросил полковник, — я друг ее отца.

— Тоже мне друг, — засмеялся парень. — Ладно, иди говори. Когда выйдешь, сочтемся. Девочки у нас хорошие, ласковые, сразу договоришься. Но долю нам давать должен.

— Обязательно, — поморщился Караев, входя в комнату.

Там уже сидели на стульях две длинноногие испуганные девочки. Одна была чем-то неуловимо похожа на мать.

— Вы Елена Фишер? — спросил Караев.

— Нет. Я Лена Хохлова, — ответила девушка.

— Да, конечно, — согласился полковник, он мог бы и сам догадаться. При существовавшей в стране к началу восьмидесятых годов почти официальной политике антисемитизма называть девочку фамилией Фишер было нельзя. Невозможно доказывать каждому, что это немецкая, а не еврейская фамилия. Хотя Эдуард Фишер мог быть и евреем. Разве это что-то изменило бы в их отношениях?

— Девочка, — попросил полковник другую девушку, — может, вы нас оставите одних? Та кивнула головой и вышла из комнаты.

— Что надо? — спросила Лена, едва за подругой закрылась дверь. — Я ведь так просто ни с кем не еду. Заранее нужно платить.

— И много? — спросил Караев. Почему-то нестерпимо заныла пробитая грудь.

— Триста баксов, — она врала. Обычная такса была не больше ста пятидесяти.

— Триста, — повторил он и вдруг, размахнувшись, наотмашь ударил ее по лицу.

Удар был настолько сильным и неожиданным, что вверг ее в состояние почти шоковое, лишив возможности даже заплакать.

— Вы… Ты что?..

— Дура! — со злостью сказал полковник. — Молодая и глупая дура! Я работал вместе с твоим отцом!

— Иди ты! Кагэбэшник, — они свистнула. — Ах ты, мерзавец! — схватила какую-то коробочку, чтобы в него бросить, но он перехватил ее руку.

— Послушай меня внимательно, девочка, — сказал Караев. — Я больше за тобой не приду. Ты уже взрослая, а я тебе не нянька. Мать бы хоть пожалела.

Твой отец был моим другом. И настоящим героем. Он мечтал увидеть и обнять тебя.

Если бы он сейчас тебя увидел, ему было бы очень стыдно и больно. Ты меня понимаешь? Больно! Поэтому перестань валять дурака, оденься, умойся и поедешь со мной.

— Отпусти руку, — простонала она.

— Как хочешь. — Он оттолкнул ее, достал записную книжку, ручку, написал свой номер.

— Захочешь меня найти, вот телефон.

— Забери его и катись отсюда! — зло сказала Лена. — Благодетель нашелся.

В этот момент в комнату вошел молодой охранник в спортивной форме.

— Ты чего, мужик, наших девушек обижаешь? — спросил, подходя ближе. — Старик уже, а все туда же. Хочешь девочку, плати и не валяй дурака.

Полковник смотрел на девушку. Она молчала.

— Одевайся, — уже мягче сказал он. Парень разозлился.

— Ты кто такой?

И вдруг получил короткий болезненный удар в шею, от которого покачнулся и грузно осел на землю.

— Вы его убили? — шепотом спросила Лена.

— Нет, конечно, — улыбнулся Караев, — просто заплатил. Одевайся, девочка. Нам нужно о многом поговорить.

В эту ночь у него на квартире они говорили до утра. Он рассказал ей все или почти все, что можно было рассказать. А потом Лена заснула на его кровати и он, осторожно укрыв молодую женщину, отправился спать на диван. На следующий день она ушла от него. Он и не пытался ее остановить. Каждый выбирал в этой жизни свой путь. Спустя две недели он позвонил Ирине Хохловой.

Оказалось, Лена уволилась из клуба и устроилась работать в какую-то фирму. И тогда он впервые подумал, что вернулся не зря.

 

Москва. 23 апреля 1992 года

В этот день заместитель директора СВР должен был принимать нелегкое решение. Имея звание контр-адмирала, он занимался вопросами кадров в российской разведке. И уже несколько недель успешно сопротивлялся натиску Макеева.

— Поймите, — убеждал его Макеев, — мы имеем уже три случая прокола на нашем направлении. Ничего так просто не происходит. Я, безусловно, ценю заслуги Юджина, зная о его блестящей работе. Но сейчас это уже не тот человек. Он сломался, не сумел адаптироваться к происшедшим изменениям. После жизни в Америке ему трудно приспособиться к нормальной работе в Москве.

— Но внешне это совсем незаметно, — защищался контр-адмирал.

— Заметно, — горячился Макеев, — очень даже заметно. Я был в Берлине в прошлом году, когда его тяжело ранили. Все произошло из-за его нервного срыва.

Он мог спокойно уйти в Восточную зону, а он предпочел на глазах у всех сесть в автомобиль сотрудника КГБ и приказал направить в Восточную. Там еще была авария, и американцы открыли огонь. Я был там и поэтому точно знаю, что именно произошло.

— Его потом наградили, — вспомнил контр-адмирал.

— Конечно. И заслуженно, — подтвердил Макеев, — все-таки столько лет работал за рубежом, столько страдал. Но как специалист он уже не может принести никакой пользы. Я далек от мысли, что все провалы — это сознательная работа полковника Караева. Но ошибки, неточности, срывы могут случаться с каждым человеком. Наверное, врачи слишком рано дали разрешение.

— Директор Примаков считает его одним из лучших наших сотрудников, — напомнил контр-адмирал и, сам того не сознавая, подлил еще больше масла в огонь.

— Конечно, он прекрасный специалист, — занервничал Макеев, — но есть объективные показатели. Я не могу отвечать за отдел, в котором столько провалов. Кроме того, у него случаются срывы. Вот, у меня есть сообщение милиции. Он приехал в ночной клуб, увез девушку, избил охранника. Но разве так может поступить профессиональный разведчик? Ему все еще кажется, что он в своей роли, что он по-прежнему американский миллионер.

Макеев положил на стол справку районного управления внутренних дел.

Контр-адмирал хмуро посмотрел на бумагу.

— Убери, — сказал он мрачно, — не люблю пакостных доносов.

Макеев забрал бумагу. Поднялся из-за стола.

— Во всяком случае, я вас официально предупредил. Если у нас в отделе произойдет еще один провал, я не знаю, кто будет в таком случае виноват.

— Подождите, — остановил его контр-адмирал. Он понимал, что в случае неудачи ответственность может пасть и на него.

Макеев снова сел.

— Я смотрел его личное дело, — сказал контр-адмирал, — он семнадцать лет провел за рубежом. Это настоящий профессионал.

— Был, — снова сказал Макеев, — хотя и в Америке у него случались срывы. Один раз он даже угодил в тюрьму. Вы тогда не работали у нас, а я знаю, что он в Америке даже сидел. Потом при загадочных обстоятельствах погиб его связной Том Лоренсберг. И, наконец, был выдан один из самых ценных агентов КГБ Рональд Пелтон. Все это наслаивается одно на другое. Да и история с побегом Олега Гордиевского до сих пор непонятна. Никто не знает, каким образом ему удалось бежать на Запад.

— Это тоже вина Юджина? — не выдержал контр-адмирал.

— Нет, конечно. Но они все: Пелтон, Гордиевский и Караев — занимались разработкой операции «Айви Беллз». Странная история получается; Гордиевский бежал, Пелтон обнаружен и арестован ФБР, а Юджин, уже арестованный, выходит на свободу. Мне, например, это очень не нравится. Может, они его использовали, и он, сам того не ведая, лишь передавал нам информацию, которую ему любезно подставляли американцы.

— Пока это все ваши домыслы. У нас нет против него фактов.

— Я уже не говорю о его сознательных ошибках. Это может быть всего лишь следствием усталости, нервных срывов. Он ездит на встречу с курсантами и надевает звезду Героя Советского Союза. Нам ведь не нужны неприятности с аппаратом президента. Недавно его спросили, к какой партии он мог бы примкнуть, а он серьезно ответил, что к коммунистам. Это слышал Савостьянов, а он ведь может все передать в правительство или в аппарат президента.

Контр-адмирал нахмурился. «Охота на ведьм», начавшаяся после августа девяносто первого, требовала, чтобы все государственные служащие публично каялись в грехах коммунизма и сразу становились ярыми антикоммунистами и верующими прихожанами. Стало модно появляться со свечкой в руках на праздниках в православных храмах. Одно упоминание слова «коммунисты» считалось дурным тоном и строго преследовалось руководством. Из аппаратов правоохранительных органов изгонялись десятки, сотни тысяч людей — прокуроров, следователей, оперативных работников МВД, прокуратуры, службы безопасности и разведки. Во главе Московского управления контрразведки даже был поставлен бывший диссидент Савостьянов. И хотя последний оказался на редкость порядочным и интеллигентным человеком, осознавшим всю необходимость подобных органов и стремящимся по мере сил не разваливать до конца свои службы, тем не менее контр-адмирал сразу принял решение. Рисковать было нельзя. Можно было подставить под гнев президента и его аппарата все руководство СВР, и так часто обвиняемое в симпатиях к «прежнему режиму».

Заместитель директора СВР вдруг понял, что должен выбирать. Выбирать между спокойной жизнью руководства СВР, не позволившего президенту и его команде разогнать лучше кадры разведчиков, и одним-единственным человеком, который действительно был ранен, долго болел, давно оторвался от Родины. И он понял, каким будет его выбор. Но, будучи человеком умным и относительно порядочным, он все равно понимал настоящие мотивы действий полковника Макеева, так боявшегося держать в своем отделе другого полковника, живую легенду разведки, Героя Советского Союза. Макеев пойдет на все, лишь бы убрать из своего отдела этого человека. Убрать под любым предлогом. Но нужно соглашаться на компромисс. Из двух зол выбирают меньшее.

«Да, — подумал контр-адмирал, — одно словосочетание „Герой Советского Союза“ вызывает неприятные ассоциации». И еще он понял — решение уже состоялось.

 

Москва. 1 мая 1992 года

Он отмечал этот день всегда. Даже будучи далеко от Москвы. Но сегодня, в Москве, этот день не отмечали. Красная площадь была перекрыта под предлогом ремонта, и туда никого не пускали. Он, никогда в жизни не ходивший на демонстрации и всегда относившийся с некоторой иронией к этим победным маршам, тем не менее всегда испытывал в этот день какое-то радостное волнение, словно оно передавалось ему настроением людей.

Вчера был последний день его службы. Все было ясно. Несколько дней назад его неожиданно вызвали на врачебную комиссию, и авторитетная группа врачей признала его абсолютно негодным к дальнейшей службе. Сказывались последствия ранения. Так, во всяком случае, было написано в заключении.

Он вернулся в отдел и узнал, что полковник Макеев уже распорядился передать все его дела другим сотрудникам. Он понял, почему так спешно была собрана эта комиссия. Заместитель директора СВР по кадрам был сама любезность.

Он долго говорил о заслугах Юджина, о его большом вкладе. Правда, он не сказал положенные в таких случаях слова о заслугах перед Родиной. Но это было и правильно. Прежней Родины у них уже не было. Да и врачи формально были правы.

После злополучного ранения в Берлине он все время чувствовал боли в спине.

Его очень беспокоило возможное существование чужого агента в их рядах.

И перед уходом он написал обстоятельную записку с анализом происшедших неудач, передав ее Макееву для возможного доклада руководству СВР. Но Макеев «забыл» эту бумагу в своем столе, и ее никто никогда так и не прочитал.

Вчера полковник вернулся домой поздно вечером. Поужинал и лег спать. А утром проснулся в холодном поту оттого, что снова видел во сне Сандру. Он бросился к телефону и, срываясь, набрал знакомые цифры — код Америки, код штата, номер ее телефона. Раннее утро в Москве означало поздний вечер в Америке, и он набирал цифры, постоянно получая в ответ отбойные гудки. Наконец ему повезло, сработала система приема.

— Да, — сказала вдруг Сандра, — да, слушаю вас. Он закрыл глаза.

Просто держал трубку и молчал.

А она, на другом конце света, словно почувствовав нечто, стояла и повторяла в трубку:

— Говорите, говорите, я слушаю вас.

Он положил трубку, так и не сказав ни слова. Говорить о чем-то было невозможно. И не нужно.

Сыну он звонить не стал. Было настолько больно, что он боялся сорваться и заговорить. А заговорив, услышать холодный ответ мальчика, наверняка пораженного чудовищным предательством отца. Ему ведь не скажут правду о том, что отец никогда никому не изменял, а был лишь разведчиком-нелегалом. И всегда служил только одной стране. «Одной», — усмехнулся полковник.

Он вспомнил тот день, когда его провожали Андропов и Крючков. Тогда Юрий Владимирович сказал ему: «Вы едете не на один год и не на два. Возможно, лучшие годы вашей жизни пойдут там, за рубежом. Это очень нелегко, но так нужно. Когда вам будет особенно трудно, всегда помните, что у вас есть Родина…» Теперь Родины у него не было.

Два дня назад он говорил с матерью. Она так и не согласилась переехать к нему в Москву. Для своих земляков и своей матери он был уже иностранцем, гражданином другого государства и полковником чужой разведки. Это был не просто чудовищный анахронизм — это была трагедия. Мать рассказала ему о том, что в их республике был отменен День Победы девятого мая. Новый национальный лидер, потерявший собственного отца на фронте, глубокомысленно рассуждал о «русско-немецкой» войне, к которой не имели никакого отношения его соотечественники. Он даже не понимал, что этими словами предает память собственного отца, память сотен тысяч погибших земляков.

Он сидел на диване и вспоминал. Семнадцать лет, проведенные в Америке и спрессованные его памятью, вдруг начали стремительно раскручиваться и обретать ту непонятную цену, которую высчитывали обычно кадровики в военных ведомостях офицеров и воинов, отличавшихся на войне, когда зачет шел — один день за три. Так и здесь, он чувствовал себя постаревшим, разочарованным и отставшим от жизни человеком. Словно те семнадцать лет для него, как и для фронтовиков, обернулись в итоге сорока годами пребывания в другой стране, и он вернулся на Родину, которой уже не было, глубоким стариком.

За этот день было всего лишь два звонка. Сначала позвонила Ирина Хохлова, поздравившая его с праздником и благодарившая за дочь. Полковник немного растерянно напомнил, что Лена сама выбирала себе работу. А потом позвонили из Ясенева, где работали и в этот день, и напомнили о том, что он должен сдать оружие уже завтра утром.

В направлении, выданном ему кадровиками, значилось новое место работы — Институт имени Андропова. По образному выражению заместителя директора СВР по кадрам, он теперь будет «делиться опытом, помогать воспитывать молодых».

Контр-адмирал тоже сказал несколько слов, но глаз не подымал, словно стеснялся, понимая, почему именно теперь убирают Героя несуществующей страны.

Полковник сидел на диване. За окном сумерки. Он вдруг подумал, что тогда, в Берлине, смерть была бы лучшей наградой за все эти годы его работы. Но Сережа Трапаков не дал ему умереть.

Сейчас Трапаков работал в Министерстве безопасности. Он вспомнил, что нужно позвонить Сергею, поздравить его с праздником. Но, поразмыслив немного, решил не звонить, чтобы не подставлять своего товарища.

Телевизор он не включал, не желая слушать никаких комментариев. Он просто сидел и вспоминал. Погибшего связного Тома Лоренсберга, ставшего другом.

Питера Льюиса, пришедшего Тому на смену, чье настоящее имя он так и не узнал.

Свою жизнь в Техасе, Нью-Йорке, Канаде. Потом он снова подумал о своем отделе и обеспокоился. Все-таки нужно провести комплексную проверку, в отделе вполне мог действовать агент ЦРУ.

Вечером, перед тем как идти спать, он привычно помыл свою чашку, почистил зубы, выключил свет в коридоре. И разделся, сложив вещи на стул. А потом лег на кровать и приставил пистолет к своему виску.

«Марк, Сандра», — подумал он в последний раз перед тем, как нажать на курок.

И прозвучал выстрел.