Обретение ада

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ II

Его настоящее

 

 

Берлин. 23 января 1991 года

Он нервно поглядывал на часы. Было уже около десяти дня, и он выжимал из машины все возможное. Ему был резон торопиться. Услышанное вчера сообщение не просто потрясло его, оно перевернуло все его планы. Всю ночь он ездил из Берлина в Потсдам и обратно. Теперь он ехал к генералу, пославшему срочный приказ явиться в город.

Вениамин Сергеевич Евсеев был всего-навсего майором, но уже занимал должность полковника при штабе Западной группы войск. По образованию экономист, он давно занимался финансовыми вопросами, в том числе и в армии. И вчерашнее известие, переданное по телевидению, просто потрясло его. Неожиданно выяснилось, что в Советском Союзе меняют деньги. Произошло то, о чем все говорили последние несколько лет, но что, как всегда, случилось внезапно.

На весь обмен было отведено всего несколько дней, и миллионы советских людей выстроились у дверей сберегательных касс и банков, чтобы обменять свои купюры на новые деньги, практически ничем не отличавшиеся от старых, если не считать небольшой дополнительной белой полосы, появившейся с левой стороны купюр. Евсеев торопился, хорошо представляя гнев генерала, уже предупреждавшего их о возможном обмене. Сизов, работавший в ГРУ, знал, что во время перевозки секретного груза в хранилище произошла авария и в разбитом ящике инкассаторы и сопровождавшие машину охранники увидели новые деньги.

Информатор исправно сообщил об этом в ГРУ, и руководство военной разведки таким образом было осведомлено о возможном обмене. Не знали, когда и где. И в какие сроки. По расчетам майора Евсеева, это должно было произойти после мартовского референдума по вопросам сохранения Советского Союза. Евсеев считал, что никто не пойдет на столь непопулярный шаг до референдума. Но он предпочитал не афишировать своих взглядов, постоянно успокаивая генерала, напоминавшего об обмене. И вот теперь они не успели. Майор едва не упал со стула, услышав вчерашнее известие. И сегодня утром уже спешил на встречу, с ужасом ожидая гнева генерала, столь помогавшего ему в продвижении по служебной лестнице.

И он не ошибся. Понял это, как только отрылась дверь хорошо знакомой ему квартиры, и майор узнал полковника Волкова из военной контрразведки, часто приезжавшего сюда на свидание с генералом. Сам генерал сидел в глубине комнаты.

Он был не просто мрачен. Он был в таком ужасном настроении, что Евсеев вдруг испугался за свою жизнь, понимая, как невыгоден генералу такой важный свидетель, как он.

— Доигрался? — спросил генерал, холодно посмотрев на майора.

— Виктор Михайлович, — залепетал Евсеев, — товарищ генерал… Мы…

Вы… Они…

— Где деньги? — перебил его Волков, поднимаясь. — Где наши деньги?

— У нас в хранилище, — выдохнул Евсеев.

— Сколько? — спросил генерал.

— По документам там должно быть триста миллионов.

— А на самом деле? — быстро спросил Волков.

— Там… там…

— Ну! — нетерпеливо крикнул генерал.

— Больше миллиарда, — сумел выдавить несчастным голосом Евсеев.

Волков как-то страшно крякнул, удерживаясь от неистового желания треснуть по лысеющей голове молодого майора-финансиста. И отошел к дивану, усаживаясь на него. Евсеев по-прежнему стоял перед генералом.

— Я же предупреждал, — холодно напомнил генерал.

— Мы думали… я думал, они будут менять деньги после референдума. Я считал, что они не пойдут на обмен так быстро.

— Нужно было исполнять то, что тебе приказывают, а не думать, — раздраженно заметил Сизов. — Он думал…

— Наши финансисты тоже так считали… Генерал Матвеев говорил…

— Ваши финансисты говно, — заорал, не сдерживаясь, Волков, — такое же, как и ты. И генерал Матвеев тоже.

— Полковник! — поморщился Сизов.

— Извините, — дернулся Волков, — с таким идиотом делать какие-нибудь дела!..

— Что думаешь предпринять? — холодно спросил генерал. — Можешь предложить нечто конкретное? Вы ведь продавали все имущество на советские деньги и восточногерманские марки. С марками мы тогда разобрались. А как быть с нашими деньгами?

Майор понимал, о чем говорит генерал. После крушения берлинской стены в восемьдесят девятом году и объединения Германии в девяностом было решено обменять восточногерманские марки на западные в пропорциях один к одному.

Обменивая никому не нужные «марки Хонеккера» на «марки Коля», находящаяся в Германии огромная масса советских войск получила таким образом конвертируемую валюту. Собранные от продажи оружия и обмундирования восточногерманские деньги удалось поменять на конвертируемую западную валюту. В обстановке полной бесконтрольности и развала, который постепенно воцарялся в Советском Союзе с начала девяностого года, сделать это было не так сложно. Но Павлов их всех обыграл. Майор был отчасти прав. Никто и не думал, что обмен денег произойдет так спешно и в такие короткие сроки. Теперь следовало думать, куда и как можно перебросить большую сумму.

— Мы должны отправить их в Советский Союз, — несмело предложил майор.

— А у тебя есть документы? — спросил генерал. — Как ты объяснишь наличие такой массы денег? Ты себе представляешь технически, как это можно сделать?

— Нам дали разрешение, — сказал Евсеев, — менять деньги для солдат и офицеров.

— Садись, — разрешил наконец генерал, и майор осторожно опустился на краешек стула, — объясни, в чем дело?

— Часть суммы мы можем отправить как деньги, полученные от обмена для контингента наших войск в Германии, — несмело выдавил майор, облизывая губы.

— Хорошо. Но это только небольшая часть. А с остальными деньгами как быть?

— По полученной инструкции мы должны уничтожить старые деньги, — продолжал Евсеев, — можно будет записать гораздо большие суммы, а часть передать в национальные банки союзных республик.

— Куда? — не понял генерал.

— В банки Грузии и Азербайджана. Можно в Литву, но там после январских событий слишком много ваших коллег из КГБ. Генерал Матвеев, говорил, что в Прибалтику опаснее всего.

— О Литве забудь, — сразу сказал Сизов. — Так что ты можешь предложить? Переправить деньги в Грузию или Азербайджан?

— У нас есть некоторые связи с Закавказьем. Можно через них договориться. Думаю, их банки сумеют провести такую сумму. Особенно в Грузии.

Там сейчас такой бардак.

— Так, — сказал генерал, подумав, — ты считаешь — это выход?

— Как один из вариантов, — осмелев, сказал Евсеев. В финансовых вопросах он разбирался гораздо лучше Сизова и Волкова. Здесь он играл на своем поле.

— Что тебе нужно, чтобы все сделать? — спросил Сизов. — У нас мало времени. Только завтрашний день.

— Я постараюсь успеть. Сегодня мы будем договариваться с Москвой, потом постараемся подготовить Тбилиси или Баку к приему самолета.

— А если там остановят наш самолет? — спросил Волков. Он был контрразведчиком и уже несколько лет занимался проблемами только внутри Западной группы войск. И несмотря на то, что сам давно погряз в многочисленных махинациях с продажей имущества и оружия Западной группы войск, тем не менее не мог даже представить себе размеры коррупции и развала, охватившие в эти последние месяцы его некогда великую страну.

— Не остановят, — ответил вместо Евсеева генерал, — это уже наше дело.

Мы сумеем сделать так, чтобы самолет полетел со всеми положенными документами.

— Это рискованно, — пробормотал Волков.

— А потерять такие деньги не рискованно? — зло спросил его Сизов. — Договаривайся, — разрешил он Евсееву, — и постарайся на этот раз без накладок.

Майор кивнул, вскочив на ноги.

— Я успею, — он выбежал из квартиры.

— Вы ему верите? — спросил полковник, когда за Евсеевым закрылась дверь.

— А куда он денется? — холодно усмехнулся Сизов. — Этот наш со всеми потрохами. Он ведь знает, что любой шаг в сторону будет для него последним в жизни. Либо его найдем и убьем мы, либо дадут «вышку» в Москве. За тот объем хищений, который на нем висит, меньше «вышки» не дают.

Волков пожал плечами, но ничего не сказал. А Сизов добавил:

— Может, твои немцы тоже пронюхали про обмен и поэтому так торопились передать нам часть денег в нашей валюте. Мы тоже попались на их удочку, согласились взять нашими деньгами. Все это глупо. Ты давай лучше поторопи наших «партнеров». Все нужно делать как можно быстрее. Судя по всему, в Москве могут произойти изменения, и не в нашу пользу.

— Понимаю. — У Волкова испортилось настроение.

— И еще, — сказал вдруг генерал, — я хотел тебя предупредить.

— Да, — насторожился Волков. Он не любил, когда генерал говорил эти два слова «и еще». За ними всегда скрывалось нечто неприятное, какая-то гадкая новость, словно специально оставленная генералом напоследок.

— Я получил сообщение из Москвы, — коротко сказал Сизов, — в Германию, в нашу зону, будет послан представитель специальной инспекции Комитета государственной безопасности. Никто не знает ни его фамилии, ни других его данных. Но уже известно, что этот специалист получил назначение в Германию.

Догадываешься, зачем?

— Чтобы расследовать дело об убийстве Валентинова? — хриплым голосом предположил полковник.

— Вот именно. Тебе, полковник, нужно иметь не пять сутенеров-осведомителей среди солдат, в основном гомиков и болванов, а хорошую агентуру. Кажется, она совсем скоро тебе очень понадобится.

Волков угрюмо молчал, не решаясь возражать.

— Когда приедет этот чертов чех? — спросил Сизов.

— Через два дня.

— Ты уверен, что он согласится?

— Обязательно. Он и раньше покупал у нас деньги, правда, не в таких количествах.

— Думаешь, они захотят нам заплатить?

— Конечно, захотят. Они ведут дела с нашей страной, и им необходимы советские деньги. По курсу, более заниженному, чем официальный. Если Евсеев начнет наконец соображать, мы сумеем провернуть это дело с максимальной пользой.

— Из-за этого чеха ты убил Валентинова?

— Вы же знаете точно, кто именно его убил. Это был не я. А с чехом до этого много раз встречался подполковник Ромашко. И только после случая с Валентиновым я сам поехал в Прагу.

— Ромашко ничего не знает?

— Нет.

— Пусть и дальше ничего не знает.

— Конечно. Этот чех такая сволочь, типичный мафиози. Но быстро соображает и по-русски хорошо говорит.

Сизов промолчал, больше ничего не стал спрашивать.

— Завтра мы должны решить вопрос с этой массой денег, — сказал он спустя некоторое время, — постарайся весь день держать со мной связь. Если понадобится, я попрошу самолет командующего, лишь бы мы успели их вывезти.

— Я полечу этим самолетом, — вызвался полковник.

— Ты полетишь другим самолетом, — неприятно улыбнулся генерал, — с тем, который повезет другие деньги. Гораздо лучшие.

Волков понял.

— Конечно, — хрипло сказал он, — конечно, полечу.

И, забрав со стула свое пальто, вышел из квартиры. Генерал долго стоял у окна. Потом подошел к столу, проверяя включение скэллера, не позволяющего никому услышать или записать их разговор в этом помещении. Лишь потом пододвинул к себе телефон, быстрыми привычными движениями набрал номер.

Он звонил по коду в Москву. На Старую площадь. Туда, где в целом комплексе зданий располагался все еще всесильный на тот момент аппарат. Он прождал недолго. Снявший на другом конце телефонного провода трубку человек уверенным голосом сказал:

— Я вас слушаю.

Сизов невольно выпрямился, как бывало всегда при разговоре с этим человеком. Он знал, что эту линию невозможно прослушать, что никакая аппаратура не сможет записать разговор, происходящий в кабинете на Старой площади. И, самое главное, никто не посмеет даже слушать разговор между Всесильным Чиновником и генералом ГРУ. Сизов испытывал сейчас примерно такое же смущение, какое испытывал всего десять минут назад майор Евсеев. Правда, разница между майором-финансистом и генералом ГРУ была гораздо меньшая, чем между ним и его нынешним собеседником.

— Это я, — торопливо доложил Сизов.

— Говорите, — нетерпеливо разрешил Чиновник, выказывая некоторое нетерпение.

— У нас небольшая проблема, — начал говорить Сизов, — такой срочный обмен начали.

— Это ваше дело, — нетерпеливо перебил его Чиновник.

— Да, да, конечно, — сразу отступил Сизов, — просто я позвонил сообщить, что все будет в порядке.

— Надеюсь. — Чиновник отключился, даже не попрощавшись. Генерал минут пять держал в руках телефонную трубку. А потом с размаху швырнул телефон о стенку и грязно выругался.

 

Торонто. 24 января 1991 года

Весь вчерашний день он потратил на уговоры. Марта никогда не отличалась особым терпением, и теперь, когда ее бывший муж позвонил, она даже не удивилась. Но втолковать ей, что он хочет срочно видеть сына, оказалось почти невозможно. Мальчик учился на севере страны, в Бостоне, в специальном колледже, и она не собиралась лететь туда за сыном. После пятиминутного разговора он понял, что все уговоры напрасны. И положил трубку, не попрощавшись с Мартой. Впрочем, она всегда была стервой. Даже теперь, когда вторично вышла замуж и избавилась от своего сына, отправив его учиться в другой город.

Он понимал, что нужно улетать в Европу. Питер позвонил ему еще раз, и он четко осознавал необходимость скорого вылета. Агенты, наблюдавшие за ним, уже не особенно церемонились, пристраиваясь на улице прямо за его машиной.

Лететь самому в Бостон было невозможно. И в запасе у него был всего один день.

Он уже успел заказать для себя билет первого класса в Мюнхен. И даже закончить ряд неотложных дел. Оставалось только одно — проститься с сыном. Улететь, не увидев Марка, было немыслимо. Но и лететь в Бостон было невозможно. Оставался только один выход, и он позвонил вчера ночью своему адвокату в Нью-Йорк. Он не сомневался, что все его телефоны прослушиваются. В том числе и этот телефонный разговор с Льюисом.

— Питер, — попросил он, — мне хочется увидеть сына. Я звонил Марте, но она даже не хочет разговаривать.

— Из-за этого ты будишь меня в первом часу ночи?

— Мне нужно увидеться с сыном, — нетерпеливо произнес Кемаль.

— Извини, — понял наконец его адвокат, — я, кажется, еще не проснулся.

Конечно, тебе нужно с ним увидеться.

— У меня масса дел в Торонто, он говорил это для посторонних, но Питер все понимал, — мне нужно увидеться с сыном. Ты не мог бы сегодня вылететь в Бостон и завтра привезти его ко мне?

— Прямо сейчас? — жалобно спросил Льюис.

— Прямо сейчас, — безжалостно подтвердил Кемаль, — ты ведь знаешь, где он учится. И директор знает, что ты мой адвокат. Если понадобится, можешь позвонить мне, я все могу подтвердить.

— Черт с тобой, — пробормотал Питер, — конечно, мне придется лететь в Бостон. — Ладно, отосплюсь в самолете. Хотя там всего сорок пять минут полета.

Встречай нас утренним рейсом.

— Спасибо, Питер. Я буду дома, можешь звонить в любое время.

— Думаю, мне поверят, — пробормотал Питер и первым отключился.

«Теперь все в порядке», — подумал Кемаль. Питер сделал все, чтобы привезти Марка к нему в Канаду. Он обвел глазами комнату, из которой говорил.

Его большой двухэтажный дом, столь нетипичный для крупнейшего города Канады, был расположен недалеко от парка Давида Бальфура и внешне представлял собой типичное здание викторианской эпохи. Правда, внутри все было перестроено с учетом достижений современной техники. Повсюду установлена ультразвуковая сигнализация, работали камеры, фиксирующие любое движение в парке вокруг дома.

Внутри дом напичкан вычислительной техникой и уже прочно обживающими дома состоятельных канадцев компьютерами нового поколения. Спутниковая антенна расширяла возможности телевидения.

При желании он мог бы принимать и Москву. Но делать этого он, разумеется, не стал, лишь позволял себе ловить иногда каналы турецкого телевидения.

В этом доме он провел последние несколько лет. В этом доме у него была библиотека, уже не характерная для канадцев конца двадцатого века. Он покупал книги, часто выписывая их по каталогу. Лишь иногда позволял себе приобретать в магазинах любимых с детства Толстого и Чехова на английском языке. Он, прекрасно владевший английским, все-таки не находил обычного успокоения в Толстом и особенно — в Чехове. Переведенные на английский, они переставали так много значить, словно слились с общей американской культурой, став частью многочисленных комиксов и бестселлеров. Иногда по ночам он пытался переводить Толстого и Чехова на язык оригинала. Получалось не очень хорошо. Часто не хватало того единственного емкого слова, которое подбирали эти титаны мысли, стараясь выразить боль и тревогу, отчаяние и надежду, радость и сомнение. Но от самого процесса перевода он получал удовольствие, словно как-то приобщаясь к давно утраченному детству. После таких «упражнений» он обычно плохо спал. И часто снилась мама. Они рассталась тогда, в семьдесят четвертом, и он вот уже семнадцать лет был вдали от нее. От связных он знал, что она жива, здорова, получает пенсию и даже зарплату своего сына, уже полковника КГБ. И знает, что ее сын находится на очень сложной работе. Но семнадцать лет!.. Он не мог даже представить себе, какие изменения произошли в Советском Союзе за время его отсутствия. Тогда, в начале семидесятых, по улицам еще ездили старенькие «Победы» и новенькие «Волги» ГАЗ-21. Иногда встречались даже «двадцатьчетверки», но это было достаточно редко, только в Москве и столичных городах.

В этом доме, который он завтра должен был оставить, все было знакомо и близко. Даже его любимые картины. И ничего отсюда нельзя было взять в другую жизнь. Он не имел права увезти даже те мелкие безделушки, которые накапливаются в любой квартире по прошествии нескольких лет и которые становятся непременным атрибутом жизни любого человека.

Он поднялся по лестнице в свою спальню. Включил тихую музыку. Ему всегда нравилась классика: Вивальди, Шопен, Брамс. Вот и сейчас, слушая Шопена, он лег на кровать. В этом доме все было таким близким. Никогда больше не будет миллионера Кемаля Аслана. Впрочем, он об этом не очень жалел. Когда много денег, их тратишь, не раздумывая и не обращая внимания на суммы потраченного.

Теперь ему придется заново учиться жить на зарплату. Кемаль усмехнулся. Он уже забыл про советские деньги. Забыл даже, что он уже полковник. Сколько тогда получал полковник КГБ? Триста, четыреста долларов? Или пятьсот? Хотя нет.

Полковник получал в рублях. А доллар был равен, кажется, шестидесяти копейкам.

Кажется, сейчас в СССР ввели какой-то другой обменный курс. В десять раз выше официального. Теперь его зарплата будет равняться пятидесяти или шестидесяти долларам. Он даже засмеялся. Можно ли прожить в СССР на эти деньги? Наверное, раз ввели такой курс.

Но сама жизнь все равно круто изменится. Ему придется привыкать к новой, абсолютно новой для него жизни. И от того, как он сумеет прижиться уже в другой жизни, в других координатах отсчета, будет в конечном итоге зависеть и вся его дальнейшая жизнь. Он вспомнил, как умер полковник Конон Трофимович Молодой, широко известный на Западе как Гордон Лонсдейл. Его арестовали в январе шестьдесят первого, а уже в апреле шестьдесят четвертого обменяли на английского разведчика Винна, захваченного в ходе операции контрразведки КГБ по ликвидации предателя Пеньковского. Уже тогда этот человек был легендой. Его и полковника Рудольфа Абеля называли лучшими разведчиками-нелегалами советской разведки. Западные писатели и журналисты посвящали им множество книг и газетных публикаций, пытаясь постичь природу успешной деятельности офицеров КГБ.

Но оба офицера, вернувшиеся домой с Запада, и десятки сотрудников КГБ, ранее проработавших долгие годы в других странах, отвыкли от жизни в СССР, и им приходилось учиться буквально заново. Особенно беспомощным в этом плане были нелегалы, проработавшие многие годы за рубежом. Полковник Конон Молодой был одним из таких разведчиков. Он так и не сумел полностью адаптироваться к новым условиям, как некогда Ихтиандр, слишком долго находившийся в воде и почти разучившийся дышать, как человек. Конон Молодой умер в октябре семидесятого года, когда отправился вместе с женой и несколькими друзьями за грибами. Просто нагнулся и вдруг упал от разрыва сердца.

Юджин помнил эту внезапную смерть. И помнил другой случай, происшедший уже с супругами, прилетевшими из Латинской Америки. Советские разведчики были заброшены в Латинскую Америку после второй мировой войны и успешно продержались там полтора десятка лет, пока наконец Центр не решил, что пора отзывать своих офицеров домой. За это время у супругов родилось двое детей, которые даже не умели говорить по-русски. И лишь когда настало время возвращаться, родители решили рассказать все своим детям. Только когда поезд пересек границу СССР, отец, закрыв купе, рассказал своим сыновьям, кто их родители и чем занимались.

Сыновья, воспитанные уже совсем на другой культуре и на другом восприятии советских людей, и тем более советских разведчиков, не хотели и не могли понять, почему они должны поверить в подобные объяснения. Следствием разговора стал инфаркт у отца и нервный срыв у матери, дети которых наотрез отказывались поверить в невозможное.

Все это Юджин знал. И понимал, что Марк, маленький американский мальчик, выросший на техасском ранчо своего деда, отца Марты, никогда не примет правды о своем отце. Никогда не простит своего отца за подобное «предательство». И Юджин понимал, что единственно хорошее, что он сможет сделать для мальчика, это исчезнуть без следа. И понимание этого факта мучило его более всего остального.

В эту ночь он собирал свои вещи в два небольших чемодана. Собирал, четко сознавая, что даже этих вещей ему могут не разрешить провезти с собой.

Здесь были его записи, значительная часть финансовых документов компании, важная переписка, доверенные письма, некоторые любимые безделушки. Он почти не брал ничего из вещей костюмов, галстуков, обуви. Все это оставалось теперь в этой жизни, и он понимал, что нужно постепенно отказываться от устоявшегося образа мышления.

Утром Питер прилетел из Бостона и привез Марка. Он позвонил уже из аэропорта, сообщив, что директор разрешил мальчику свидание в отцом на один день. Марта, конечно, была стервой, но не до такой степени, чтобы запрещать сыну общаться с отцом. Кроме всех прочих обстоятельств она была из семьи Саймингтон, где привыкли почитать и уважать законы. Никто из родных Марты не сомневался, что при желании Кемаль Аслан сумеет найти высокооплачиваемых адвокатов, готовых доказать в суде, как именно нарушаются права отца на свидание с сыном. Именно поэтому мистеру Льюису удалось довольно быстро добиться разрешения и привезти Марка в Торонто.

Кемаль стоял в аэропорту, когда увидел выходившего Марка. Сердце радостно забилось. Мальчик вытянулся за последний год, стал больше похож на отца. Появилось нечто похожее на щеточку усов. Марк был одет в длинное темно-синее пальто и выглядел даже старше своих лет.

Отец шагнул вперед.

— Здравствуй, Марк, — и, уже не сдерживаясь, обнял и поцеловал сына.

Он никак не мог избавиться от этой «почти советской» привычки.

— Здравствуй, папа, — несколько смущенно ответил Марк.

За ним шагал Питер Льюис.

— Ты не представляешь, как мне было трудно ночью вылететь в Бостон, — проворчал он, протягивая руку.

К «Кадиллаку» Кемаля они вышли почти сразу: багажа у приехавших не было, только небольшие сумки.

— Директор разрешил только на один день, — заметил Льюис, первым залезая в автомобиль. Марк сел рядом с отцом на заднем сиденье. Машину вел водитель Кемаля.

Этот день они провели вместе. Это был лучший день в жизни Юджина.

Питер, очевидно, понимавший его состояние, остался один, и они вдвоем поехали в окрестности города, где был небольшой ресторанчик, столь часто посещаемый Кемалем. Даже во время традиционного американского ланча здесь было не так много людей, и они устроились вдвоем в углу. Отец почти ни к чему не притронулся, все время наблюдая за сыном. Он даже не говорил, почти все время что-то рассказывал Марк. И вдруг он замолчал, почувствовал состояние отца.

— Продолжай, — попытался улыбнуться Кемаль.

— Ты ничего не ешь, — детям свойственна большая проницательность, о чем часто не догадываются взрослые.

— Мне не хочется.

— Мистер Льюис говорил, что ты должен улетать, — сообщил Марк.

— Да, в Европу.

— Когда?

— Уже сегодня.

— Понятно. Жаль, не могу поехать с тобой. А куда ты едешь?

— В Германию.

— Говорят, там красиво. Я был с тобой только в Турции, Франции и Англии. Было бы интересно посмотреть Германию.

Отец молчал. В таких случаях любой родитель должен был сказать, что, мол, мы еще увидим и Германию. Но он молчал. И Марк ничего не стал переспрашивать. И именно в эти мгновения мальчик отчетливо почувствовал, что происходит нечто необычное, непонятное для него.

Потом, по предложению Кемаля, они поехали к Ниагарскому водопаду. С канадской стороны это было особенно великолепное зрелище. Маленькие катера кружили у водопада, и туристам, рискнувшим совершить это водное путешествие почти к самому центру, куда спадали миллионы тонн воды, выдавали специальные дождевики. И отец, и сын уже несколько раз совершали это путешествие, поэтому они отъехали немного от водопада и остановились у дороги, откуда открывался изумительный вид на Ниагару. Кемаль, притормозив у края дороги, сидел молча, глядя на водопад. Марк вдруг спросил:

— Ты не скоро вернешься?

— С чего ты взял?

— Мне так кажется.

— Знаешь, — осторожно заметил Кемаль, — в жизни все может случиться. Я хотел бы, чтобы ты всегда помнил: жизнь устроена так, что в ней не бывает односложных решений. Нельзя делать выводы из внешних проявлений каких-либо поступков людей. Мы часто не знаем причины, толкнувшей человека на тот или иной шаг. Понимаешь?

Он смотрел в серо-голубые глаза сына. Тот молчал.

— Я хотел бы, чтобы ты знал Марк. Я всегда любил тебя и буду любить. И что бы ни произошло со мной, я бы хотел, чтобы ты помнил этот день.

Кажется, мальчик начал все понимать. Он кивнул головой.

— У тебя есть другая женщина? — вдруг спросил Марк. — Ты хочешь уехать к ней?

— Нет, — поморщился Кемаль, — не это. У меня, конечно, есть женщина, но я не собираюсь на ней жениться. Это совсем другое, Марк.

— Ты ее любишь, — словно осознание какой-то надвигающейся беды сделало мальчика взрослее.

— Женщина тут ни при чем, — упрямо возразил Кемаль, — я улетаю по своим личным делам в Европу. Просто я думаю, что через некоторое время ты вдруг узнаешь нечто невероятное о своем отце. Или тебе начнут рассказывать обо мне гадости.

— Кто?

— Я пока не знаю, кто. Но кто-нибудь обязательно найдется. И поэтому я хочу попросить тебя помнить наш сегодняшний разговор.

Марк смотрел на водопад и молчал.

— Договорились? — наконец спросил отец. Мальчик кивнул.

— И помни, что бы ни случилось, я тебя люблю, — добавил Кемаль, — я тебя всегда буду очень любить.

И вдруг, неожиданно для себя, он крепко обнял сына и поцеловал.

Мальчик, в свою очередь, обнял отца за шею и прошептал, словно стесняясь подобной нежности:

— Я тебя тоже люблю, папа. И буду всегда любить, что бы мне ни рассказывали.

В город они возвратились под вечер. И уже в восьмом часу, погрузив чемоданы, поехали в аэропорт. Следовавшие по пятам за их машиной агенты ЦРУ были убеждены, что Кемаль поехал провожать сына, улетавшего в Бостон. Чемоданы были сданы, билеты зарегистрированы водителем Кемаля. И лишь когда он начал прощаться со своим юрисконсультом и сыном, сотрудники ЦРУ все поняли. Один бросился звонить в Лэнгли. А другой побежал брать билеты на этот рейс.

«Черт возьми», — раздраженно подумал Кемаль. Получилось, что сына он использовал для отвода глаз, чтобы скрыть свой отъезд. Это было как-то особенно неприятно, словно он предавал этим мальчика.

Рукопожатие с Питером Льюисом было особенно крепким. Юрисконсульт фирмы, взятый на работу еще в отсутствие самого Кемаля Аслана, был давним и проверенным связным советской разведки в Нью-Йорке. Понимавший состояние Кемаля, он крепко пожал ему руку и, глядя в глаза, сказал:

— Удачи тебе!

— Спасибо. И тебе тоже!

Питер хотел сказать, очевидно, еще что-то, но в присутствии Марка не стал.

В многолюдном аэропорту мальчик держался несколько скованно.

Сказывалась свойственная этому возрасту некоторая неуверенность в себе. Отец подошел к нему, положил руку на плечо. Марк поднял голову.

— Не забудешь, о чем мы говорили? — спросил Кемаль.

Мальчик покачал головой.

— Прощай! — Он нагнулся и осторожно поцеловал сына. Марк ответил легким прикосновением к его щеке. В аэропорту он, видимо, смущался. Марк вдруг достал из кармана свой любимый брелок с крокодильчиком и бросился к отцу.

Питер попытался его удержать, но было поздно.

— Возьми, — попросил сын, понявший гораздо больше из молчания отца, чем тот мог даже ему рассказать. Кемаль сжал брелок в руке, еще раз торопливо поцеловал сына и пошел, уже не оглядываясь.

Один из сотрудников ЦРУ, успевший купить билет, прошмыгнул следом за ним. Двое других стояли у стойки регистрации. Только когда Юджин скрылся, Питер Льюис тяжело вздохнул, сделав незаметный знак стоявшим недалеко от сотрудников ЦРУ агентам КГБ. У него был категорический приказ обеспечить отправку Юджина в Европу. И обеспечить необходимую секретность. Он с радостью подумал, что Юджин выдержал и это последнее испытание. Иначе его мальчик мог попасть в автомобильную катастрофу, так и не доехав до Бостона. Такая была у них работа — героическая и нужная, грязная и подлая одновременно.

 

Берлин. 24 января 1991 года

В подъехавшем «Фольксвагене» кто-то сидел, и Евсеев, уже не оглядываясь по сторонам, быстро залез в автомобиль. На заднем сиденье находился генерал Сизов, как обычно, в штатском. Водителя, сидевшего впереди, майор не знал. Генерал не любил, когда его сотрудников узнают в лицо.

Водитель резко повернул направо, двигаясь в сторону Западного Берлина.

Генерал молчал, и Евсеев не решился прервать молчание, зная, что без разрешения Сизова нельзя говорить при посторонних. Они въехали в Западный Берлин, и дорога сразу изменилась, стала гораздо лучше. У одного из домов водитель остановил машину и, ни слова не говоря, просто вышел из автомобиля, направляясь к другому дому. Также молча генерал вышел из машины и пересел на место водителя. Они проехали еще минут десять, когда наконец генерал остановил машину и, не поворачивая головы, спросил:

— Ну?

— Все в порядке, — торопливо заговорил Евсеев, — мы сумели все уладить. Виктор Михайлович, мы договорились, мы смогли…

— Перестаньте суетиться, — раздраженно заметил генерал, — мне нужно знать четко, что именно вы решили. Спокойнее. Говорите спокойнее.

— Часть денег мы оформили как взносы наших офицеров и солдат. Кстати, взносы были действительно большие, около тридцати миллионов.

— Да, — сказал спокойно Сизов, — кажется, наши офицеры народ не бедный.

— В основном сдавали деньги штабисты и особисты. Много из интендантской службы. У полевых денег почти не было. Мы записали на их счет около пятидесяти миллионов.

— Каким образом?

— Списки останутся у нас. Им важна только общая сумма обмена.

— Хорошо. Дальше.

— Часть денег мы уничтожим здесь. Приплюсовав к нашим еще около ста миллионов. Мы работали всю ночь, больше денег просто нельзя оставлять.

— Дальше. — Остальные полмиллиарда мы якобы отправляем в банки Грузии, Азербайджана и Украины. Нужен самолет, который сумеет сделать один рейс.

— Со всеми есть договоренность?

— В Баку и Тбилиси не было никаких проблем. Там все сразу поняли. В Киеве немного поартачились, но тоже все поняли.

— Какой процент хотят?

— С Украиной договорились на шесть. С Баку и Тбилиси на десять.

Кавказцы всегда более жадные, чем хохлы.

— Кто договаривался?

— Наши люди в Москве, — удивился Евсеев.

— Надеюсь, у вас хватило ума не звонить отсюда в Киев или Тбилиси?

— Конечно, — даже обиделся Евсеев, — это все делают ребята в Москве.

Вы ведь знаете.

— Очень хорошо. Куда вы повезете деньги?

— Конечно, в Москву. Просто из этих городов поступят сообщения, подтверждающие, что там уничтожены деньги на эти суммы. Как только они дают подтверждение. Госбанк СССР выделяет им деньги уже в новых купюрах.

— Ясно. Сколько денег нужно отвезти в Москву?

— Пять процентов от двухсот миллионов и десять — от трехсот. Там договорились на двести и сто.

— Итого сорок миллионов, — подвел общий итог генерал. — Да, кажется, ты прав, нужен специальный рейс. Сколько ящиков понадобится?

— Четыре, — ответил майор, — в каждом по десять миллионов старых рублей. Обратно мы привезем тридцать — тридцать пять ящиков с деньгами.

— Почему? — нахмурился Сизов. — Я, кажется, чего-то не понимаю. Ты говоришь, что должен уничтожить пятьсот миллионов. За это мы платим комиссионные, скажем так, сорок миллионов.

— Не уничтожить, — терпеливо напомнил Евсеев, — просто из банков других республик поступят завышенные сведения об уничтожении этих сумм денег. И мы заплатим за это свой процент.

— Я это понял. Вы должны привезти четыреста шестьдесят миллионов рублей. Правильно?

— Конечно.

— Где же остальные деньги?

— В этих ящиках, — терпеливо объяснил Евсеев.

— Издеваешься? — холодно спросил генерал.

— Нет, — снова забеспокоился майор, — просто мы увезем деньги старые, которые занимают много места. Физический объем гораздо больший, чем если бы это были новые деньги. Они просто гораздо плотнее и лучше упакованы.

— Теперь понятно, — буркнул генерал. — Когда должен вылететь самолет?

— Сегодня ночью или завтра. Но не позже завтрашнего дня.

— Сегодня не успеем, — покачал головой Сизов, — давай лучше завтра.

Утром самолет будет готов.

— Кто со мной полетит?

— Мы дадим охрану, — пообещал генерал, — я поговорю с руководством штаба. Но учти, все должно быть в строгой тайне. Кто еще знает об этой договоренности?

— Генерал Матвеев.

— Это понятно, — отмахнулся Сизов, — кто еще?

— Мой заместитель — капитан Янчорас.

— Ах, этот литовец, — вспомнив, нахмурился генерал, — я думаю, он последний литовец в нашей армии. Они ведь переводятся в свою суверенную республику, к этому сукину сыну Ландсбергису. Я правильно называю фамилию этого музыканта?

— Капитан Янчорас родился в Сибири, — напомнил Евсеев.

— Еще хуже, — махнул рукой Сизов, — ты возьмешь его с собой?

— Нет, оставлю здесь. Он останется вместо меня в Берлине.

— Возьми и его, — почти приказал Сизов, — один день ничего не решает, а нам всем спокойнее будет, что он не проболтается.

— Но генерал Матвеев не разрешил.

— А кто его спрашивает? Я ему позвоню, скажу, я попросил. Он мне не откажет.

— Да, конечно, — согласился Евсеев.

— Самолет завтра будет готов. Кроме вас, полетят еще несколько человек для охраны. Я договорюсь с Матвеевым. Кроме тебя и твоего литовца, никто не должен знать детали операции. Понимаешь?

— Да.

— В Москве вас встретит полковник Волков. Он вылетит туда сегодня для встречи с другим самолетом.

— Понятно, — вздохнул Евсеев. Он боялся особиста Волкова не меньше, чем генерала Сизова. Но предпочитал об этом особенно не распространяться.

— Теперь выходи из машины, — приказал Сизов, — и помни: из-за вашей с Матвеевым безалаберности мы потеряли сорок миллионов. Постарайся сделать так, чтобы мы не потеряли все остальные деньги. Ты меня понял?

— Да, — Евсеев вылез из машины, где ему явно не хватало воздуха.

Автомобиль почти сразу отъехал.

Сизов ехал в Потсдам, где находилась его резиденция. Подъехав к зданию штаба, он кивнул в ответ на приветствие дежурного офицера и прошел в свой кабинет. На столе лежала срочная телефонограмма. Он прочитал ее и нахмурился.

— Ратмиров, — громко позвал своего помощника. Помощник находился в соседней комнате и обычно слышал громкий голос генерала. Селектор связи не работал уже второй день, и местный связист все никак не мог его починить.

Ратмиров был незаметным маленьким человечком с бесцветной внешностью и тихим вкрадчивым голосом. Генерал ценил его за изощренную изобретательность и острый ум.

— Что это за телефонограмма? — спросил Сизов.

— Сказали, что вы в курсе, — тихо ответил Ратмиров, — вам нужно быть в штабе в четыре часа.

— Почему не сообщили мне сразу? — разозлился Сизов.

— Я не знал, что это так важно, — пожал плечами Ратмиров, — решил, что приезжает очередной «Штирлиц».

— Напрасно, — на Ратмирова Сизов никогда не обижался. Тот был слишком умен, чтобы не понимать состояния генерала и не злить его ненужными выпадами.

Он, видимо, действительно не придавал этому визиту никакого значения. Если не помнить, что в Праге две недели назад был убит резидент КГБ, а сегодня он договаривался с Евсеевым насчет вывоза денег в Москву, то все было в порядке.

Но он помнил и поэтому так нервно воспринял телефонограмму с просьбой прибыть в штаб группы войск, где предстояла встреча с приехавшим из Москвы эмиссаром.

«Почему так неожиданно?» — подумал Сизов. Он достал из кармана пальто свой пистолет и положил его в ящик стола. Затем, подумав, снова достал и переложил в карман. «Почему так неожиданно? — снова подумал он. — Что могло произойти? Может, они узнали про Валентинова? Может, это просто трюк контрразведки? Или это тот самый эксперт из особой инспекции, про которого говорили?» Он пододвинул к себе телефон и позвонил Волкову. Тот снял трубку сам.

— Это я, — сказал Сизов.

— Да, — Волков сразу узнал его.

— Ты вылетаешь сегодня в Москву?

— Как договаривались.

— Ты все помнишь?

— Конечно. Все будет в порядке.

— Слушай, тебя не вызывали сегодня в штаб армии? — спросил вдруг генерал.

— Нет, — удивился Волков, — никто не вызывал.

— Когда ты поедешь в аэропорт?

— Через два часа.

— До свидания, — Сизов положил трубку и снова задумался. Все же почему его так неожиданно вызывают в штаб армии? Если им стало что-то известно, тогда почему они отпускают Волкова? Или они хотят взять полковника в Москве? Не похоже. Лучше бы их свести вместе в Германии. Или это делается, чтобы его успокоить? Тоже не подходит. Зачем им его успокаивать? И потом, арестовывать его должны обязательно приехать из военной контрразведки. А Волков ничего не знает. Нет, тут случилось нечто исключительное.

Он снова позвал помощника:

— Ратмиров!

Тот появился, как обычно, неожиданно и молча.

— Поезжай в штаб армии, — приказал Сизов, — узнай, что там случилось.

Ты меня понял? Почему так срочно вызывают?

Ратмиров исчез почти сразу после того, как Сизов договорил последнее слово.

Сизов сидел молча перед телефоном, затем, решительно подняв трубку ВЧ, позвонил генералу Матвееву.

— Добрый день!

— Здравствуйте, — у Матвеева, обычного взяточника и расхитителя, как всегда, портилось настроение, когда он слышал голос генерала ГРУ.

— Завтра утром, говорят, ваши люди полетят в Москву, — напомнил Сизов, — это верно?

— Да, — нерешительно сказал Матвеев.

— Вы дадите им самолет?

— Конечно.

— И охрану?

— Безусловно.

— Сколько человек?

— Я думаю, человек десять будет вполне достаточно. Их в Москве встретят.

— У меня просьба. Пусть с майором Евсеевым полетит капитан Янчорас.

— Но он мне понадобится здесь.

— Тем не менее я прошу, чтобы он полетел вместе с майором. Так надежнее.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Матвеев, — но раз вы говорите, пусть летит.

— Спасибо, — Сизов все-таки не удержался, — вас позвали сегодня в штаб армии?

— Нет, — удивился Матвеев, — меня — нет. Командующий вызвал всего нескольких человек.

— Откуда вы знаете?

Обычно по этому телефону прослушивание исключалось. Если не считать, конечно, что вполне легально могли слушать разговоры сами сотрудники КГБ и ГРУ.

Но это только в исключительных случаях. А в Германии этим обычно занимались либо сотрудники Волкова, либо люди самого Сизова. Но никто более. КГБ предпочитало не вмешиваться в дела военных, тем более в Германии.

— Я сидел у командующего, — ответил Матвеев, — приглашают только нескольких человек. Вас и двоих заместителей. Больше никого не будет.

— Понятно. А почему, не знаете?

— Конечно, знаю. А вам разве не сообщили?

— Нет, просто прислали какую-то непонятную телефонограмму.

— Как обычно, — в сердцах сказал Матвеев, — эти штабисты совсем разучились работать, просто разленились.

— Так что там случилось? — уже не сдерживаясь, прошипел Сизов.

— Приезжает ваш коллега с Лубянки, — сказал, удивившись, генерал, — я думал, вам сообщили.

— Понятно, — он уже собирался класть трубку, но неожиданно даже для самого себя вдруг спросил:

— А они сказали, кто именно приезжает?

— Да, — ответил Матвеев, — кажется, Дроздов. Алло, вы меня слышите?

Сизов осторожно положил трубку и закрыл глаза. Генерал Дроздов был руководителем специального управления ПГУ КГБ СССР. В его компетенцию вполне могло входить расследование убийства Валентинова. Ведь он курировал всех нелегалов и занимался специальными операциями за рубежом. Сизов опустил голову: неужели он так глупо провалился?

 

Москва. 24 января 1991 года

После отъезда Дроздова и Сапина он как-то успокоился. Как будто их отъезд мог гарантировать успех всей операции. Крючков болезненно относился к любым провалам своих разведчиков, как, впрочем, и любой другой руководитель спецслужбы во всем мире. Но если у другого еще могли быть какие-нибудь интересы и хобби или просто увлечения, то у председателя КГБ не было ничего, кроме работы. Ей он отдавал целиком всего себя и не мыслил другой жизни, кроме такой.

Он был добросовестным служакой в самом лучшем смысле этого слова.

Теперь, обдумывая детали операции, о которой доложил ему утром Шебаршин, он в который раз остро осознал как тяжело будет Юджину в Германии.

Ему придется не просто уходить от американцев, уже знающих, кто он такой, но и выйти на негодяев, которые убрали Валентинова. Никогда, ни у одного резидента, возвращающегося с Запада, не было столь трудного возвращения. И Крючков, сознавая это, в который раз спрашивал себя — все ли они правильно сделали, решив поручить именно Юджину столь трудную задачу по проверке резидентуры Валентинова?

Как профессионал он хорошо понимал необычность ситуации, когда нельзя было подобрать лучшей кандидатуры, чем Юджин, — человек с многолетним стажем пребывания на Западе, который к тому же обладает сложившейся биографией и свободными капиталами. Но все равно он волновался.

С Германией у Крючкова были связаны самые тягостные и самые сложные воспоминания. Подчиняясь указанию Кремля, он не активизировал свою агентуру в те дни, когда рушилась берлинская стена, когда тысячи отчаявшихся немецких коммунистов не понимали, почему это происходит, и бомбардировали советское посольство просьбами о помощи. Он не докладывал Горбачеву об этих просьбах, о настроениях в маленьких городах и селениях Германии. Это противоречило бы основной линии Генерального секретаря, а Крючков не хотел и не мог идти против мнения Генсека, ставшего к этому времени и Президентом СССР.

Он хорошо помнил весну прошлого года. Тогда в Политбюро сложилась ситуация явно не в пользу Крючкова. Ни он, ни Язов не хотели идти против Горбачева. Воспитывавшиеся десятилетиями при Советской власти, добившиеся высших постов в КГБ и армии за счет многолетней службы, привыкшие слепо повиноваться и исполнять указания партии, они не могли даже подумать, что Генеральный секретарь ЦК КПСС, олицетворявший для них саму партию, ее мудрость и разум, может ошибаться, может не разобраться в ситуации. Это было для них отрицанием основного закона жизни.

А самому Михаилу Горбачеву по-прежнему кружили голову заголовки статей в западных газетах и журналах, в один голос называющих его «человеком года», «настоящим демократом», «человеком, изменившим историю двадцатого века», «реформатором социализма с человеческим лицом» и, как апофеоз пошлости, — «лучшим немцем». Воистину для молодого человека, чья семья оказалась на территории фашистской оккупации во время войны, не могло быть лучшего титула.

Рядом были всегда два верных советчика — Яковлев и Шеварднадзе. Как они тогда убедительно говорили о «примате нового мышления»! Уже тогда Крючков знал, отлично знал — немцы готовы дать за свое объединение гораздо большую цену.

Оставшиеся со времен Хонеккера немецкие разведчики исправно доносили в КГБ, что Коль готов идти на любые уступки. Он даже согласен на нейтралитет его страны и выход из НАТО как крайний вариант соглашения с Горбачевым. Он согласен не размещать войска НАТО на Восточной территории Германии. Канцлер был согласен на все. Но осторожный Геншер, его заместитель и самый многоопытный политик Германии, словно предчувствующий дальнейшее развитие ситуации, просил только одного — не спешить, не торопиться с предложением своих условий. Для Геншера не было секретом, что против объединения Германии существуют очень серьезные возражения, и не только в Советском Союзе. Самым решительным противником этого объединения, этого «слишком быстрого процесса» была «железная леди» Великобритании Маргарет Тэтчер. Да и президент Франции Миттеран несколько колебался, понимая, что отныне не его страна будет играть главную роль в объединенной Европе.

Сообщения приходили регулярно, и Крючков знал их гораздо лучше всех остальных членов Политбюро. Но даже его осторожные доклады раздражали Горбачева. Сильно раздражали. Они мешали проводить в жизнь основную линию, которую он считал единственно правильной.

Тогда, весной девяностого года, Коль и его делегация прилетели в курортный Архыз, в Грузию, чтобы окончательно договориться по столь важному для них вопросу. Даже Геншер сомневался, что они сумеют выторговать лучшие условия объединения. Даже он, столь искушенный в политике человек, как впрочем, и все остальные члены делегации, прилетевшие с канцлером Колем, по-прежнему не верил в решимость Горбачева пойти на объединение их страны. Коль готов был согласиться уже на любые условия, зная, насколько сильно сопротивляется объединению его страны Маргарет Тэтчер. И как много в Европе сомневающихся в том, что новая объединенная Германия, с ее чудовищным потенциалом, станет миролюбивой и демократической страной, согласной и дальше оставаться в единой европейской семье. Он все это знал. Но произошло чудо. Горбачев согласился на все. Они с Шеварднадзе согласились взять всего четырнадцать миллиардов марок, согласились на быстрый вывод всей Западной группы войск, согласились на членство Германии в НАТО. Они согласились практически на все!

Обезумевшие от радости Коль и члены его делегации не спали всю ночь.

Крючкову исправно докладывали о криках радости, коими оглашалась резиденция немцев до самого утра. Забыв об элементарной осторожности, забыв, что находятся на территории другой страны, немцы ликовали до утра. Это было не просто чудо.

Это было гораздо большее, на что могли рассчитывать сами немцы. Даже Геншер позже в своих воспоминаниях признается, что столь откровенная уступчивость Горбачева и Шеварднадзе приятно удивила их всех. А Генсек и его министр иностранных дел вернулись в Москву с чувством выполненного долга.

Позже маршал Ахромеев расскажет Крючкову, под Каким нажимом Горбачева и Шеварднадзе принималось решение о скорейшем выводе советских войск, как протестовал командующий Западной группой войск генерал армии Беликов, как робко пытался возражать Моисеев, как злился Язов. Но они ничего не могли сделать.

Опозоренная тбилисскими и бакинскими событиями армия, которую втягивали каждый раз в позорные противостояния с народом, не могла сопротивляться такому прессингу высших должностных лиц государства.

Именно тогда, в те весенние дни, Крючков впервые почувствовал, нет, он еще не понял, просто почувствовал, что происходит нечто невразумительное, не совсем правильное, не поддающееся логике и той инерции движения, в которую он верил.

Чебриков и Лигачев, не любившие Шеварднадзе, к тому времени уже не обладали той реальной силой, с помощью которой можно было строить какие-то планы. Из Политбюро последовательно удалялись любые, самые яркие, самые сильные личности, способные в нужный момент восстать против Горбачева. Но Яковлев и Шеварднадзе оставались. Крючков, лояльно относившийся к министру иностранных дел до объединения Германии, вдруг понял, что их внешняя политика не просто «примат нового мышления», а нечто другое, невразумительное и шаткое. Тогда КГБ начал разработку и против самого Александра Яковлева, ставшего при Горбачеве его «идеологическим Сусловым», только с противоположным знаком. Конечно, самого Яковлева КГБ не мог контролировать. На это не мог дать согласие даже Крючков.

Член Политбюро ЦК КПСС был вне компетенции его сотрудников. Но связи, разговоры, сотрудники Яковлева — все это теперь было под жестким и четким контролем сотрудников КГБ. Примерно такую же политику Крючков начал проводить и по отношению к Шеварднадзе, разрешив даже установить прослушивающую аппаратуру у Теймураза Степанова, ближайшего помощника Шеварднадзе.

Министр иностранных дел оказался трудным орешком. Он, очевидно, понял, что кольцо вокруг него сжимается, и сам выступил с просьбой о своей отставке.

Провал в Европе был настолько очевидным и оглушительным, что не принять отставку Шеварднадзе Горбачев уже не мог. Именно тогда он и поручил Крючкову разработать вариант введения чрезвычайного положения в стране на всякий случай.

И председатель КГБ вдруг с радостью почувствовал, что может обрести союзника в лице самого президента.

Теперь, ожидая известий из Германии, он снова и снова вспоминал все перипетии объединения этой страны. И снова волновался за Юджина, сознавая, как трудно ему придется. В этот момент вошедший офицер доложил, что к нему приехал Шебаршин.

— Да-да, — быстро сказал Крючков, вставая. Он обрадовался этому визиту, еще не зная, что скажет начальник советской разведки.

Шебаршин вошел.

— Владимир Александрович, — с порога заявил начальник ПГУ, — мы получили сообщение из Болгарии. Сотрудникам ЦРУ удалось достать фотографию настоящего Кемаля Аслана. Мы не сумели их остановить.

Крючков опустился в кресло. И снова вспомнил тот вечер в Архызе, когда так радовались немцы. Или они уже предвидели все остальное?

 

Берлин. 24 января 1991 года

(продолжение)

Сотрудники ГРУ очень не любили работников КГБ, считая последних почти наследниками Берии и Ежова, высокомерными и заносчивыми. В свою очередь, профессионалы КГБ платили ГРУ той же монетой, считая военных разведчиков слишком самостоятельными и наглыми. Практически в огромной стране только такая организация, как ГРУ, не подчинялась и не входила в структуру КГБ. Зачастую аналитические отделы КГБ лучше знали, чем занимаются в ЦРУ, и не знали конкретных направлений работы Главного разведывательного управления. И хотя по статусу председатель КГБ, особенно такой, как Андропов, входил в состав высшего руководства страны, а о руководителе ГРУ не знали многие даже в Генеральном штабе или в аппарате Министерства обороны, тем не менее военные разведчики много раз доказывали, что едят хлеб не зря и приносят довольно ощутимую пользу своему государству. Правда, при этом часть информации по взаимной договоренности они должны были передавать в КГБ, где и готовились аналитические справки для членов Политбюро ЦК КПСС.

Считалось, что военные разведчики этого сами сделать не смогут, что вызывало еще большую напряженность и недоверие в обеих организациях. Формально ГРУ также имело своего, не менее влиятельного человека в Политбюро. В годы застоя это был маршал Устинов, министр обороны СССР. Если учесть, что между Андроповым и Устиновым было нечто похожее на дружбу, то соперничество КГБ и ГРУ не выливалось в открытые столкновения, которые начали происходить после того, как сняли Соколова и убрали из КГБ Чебрикова. И хотя Крючков и Язов делали все, чтобы наладить прежние «мирные отношения», неприязнь сотрудников КГБ и ГРУ была слишком очевидна, чтобы ее можно было скрывать.

Генерал Сизов приехал к командующему в некотором смятении. Он знал, чем занимался в КГБ генерал Дроздов, и срочный визит сюда этого генерала госбезопасности не предвещал, по его мнению, ничего хорошего. Войдя в кабинет командующего Беликова, он еще больше помрачнел. За столом сидел генерал Матвеев, тот самый, который должен был отправить самолет с деньгами завтра в Москву. Напротив него сидели генерал Дроздов и полковник Макеев, резидент КГБ в Берлине, у которого были давние неприязненные отношения с Сизовым.

— Заходите, — разрешил Беликов, — это генерал Сизов из ГРУ, — пояснил он, — обращаясь к Дроздову. Тот кивнул.

— Кажется, мы знакомы.

— Да, — сдержанно подтвердил Сизов, — знакомы.

В отличие от генерала Сизова командующий Западной группой войск генерал Беликов был фронтовым офицером и не делил сотрудников спецслужб на КГБ и ГРУ. Как и все армейские офицеры, он немного настороженно относился к любым разведчикам и контрразведчикам, ко всяким представителям спецслужб, но как настоящий военный он четко сознавал значение этих служб и всегда старался поддерживать с ними рабочие отношения.

— Что-нибудь произошло? — спросил Сизов, кивком головы здороваясь с Макеевым и протягивая руку Беликову. Только затем он протянул руку Матвееву и наконец поздоровался с Дроздовым. Тот усмехнулся, заметив, как Сизов не стал здороваться с младшим по званию Макеевым. Сизов сел рядом с Матвеевым, словно заранее подчеркивая, что представляет здесь корпоративные армейские связи.

— Мы ждем генерала Дранникова, — сухо подтвердил Беликов. Ему не понравилось, что Сизов не стал здороваться с Макеевым. Через минуту вошел и генерал Дранников. Это был руководитель Волкова, и вся информация с мест в конечном итоге концентрировалась у него. Дранников был честным и порядочным офицером, чем немало раздражал и некоторых своих подчиненных, и самого Сизова, считавшего, что время бессребреников давно прошло. Дранников поочередно пожал всем руки, в том числе и полковнику Макееву, и, словно случайно, сел рядом с прилетевшим из Москвы Дроздовым.

— Кажется, все в сборе, — подвел итоги Беликов, — слово имеет товарищ Дроздов.

Он, как и все остальные, прекрасно знал, кем является прилетевший и какое звание имеет. Но по договоренности с Макеевым представлял одетого в штатский костюм Дроздова лишь как товарища, прилетевшего из Москвы.

Дроздов осмотрел всех присутствующих и начал говорить тихим, спокойным голосом.

— Несколько дней назад в Праге был убит резидент Комитета государственной безопасности полковник Валентинов. Он был нашим представителем в Германии, где действовал со специальным заданием.

Сизов молчал. «Неужели им что-то известно?» — думал он, ничем не выдавая своего волнения.

— Расследование обстоятельств гибели Валентинова ничего не дало.

Пражские детективы так и не смогли выйти на след убийцы, понять — почему и кто совершил это загадочное преступление. — Беликов нахмурился. Он единственный был не совсем в курсе этого дела. У него и без того хватало проблем, особенно с авиационными частями. Канцлер Коль настаивал, чтобы их выводили первыми. Немцы к началу девяносто первого года уже считали вправе диктовать, когда и что полагается выводить из Германии. На одну из особенно настойчивых просьб удалить раньше времени авиацию из-под Берлина Беликов мрачно напомнил, что когда они входили в Берлин в сорок пятом, то не спрашивали ни у кого разрешения. После этого немцы перестали с ним общаться так тесно и начали осторожный зондаж самого Горбачева, чтобы со временем убрать столь строптивого командующего.

— Мы считаем, что это преступление было совершено в связи с расследованием, которое проводил Полковник Валентинов в Восточной Германии, — продолжал спокойным голосом Дроздов. — Учитывая, что секретность его поездки была абсолютной, мы приняли решение начать проверку всей линии, по которой могли идти сообщения Валентинова.

Дранников тяжело вздохнул. В первую очередь это должно касаться его людей. Убит прибывший из Москвы резидент КГБ, а они ничего об этом не знают. И хотя Валентинов убит в Праге, тем не менее вполне очевидно, что нити расследования должны привести сюда, в Германию. А вот генерал Матвеев, сидевший рядом с Сизовым, явно волновался. Он ничего не знал об убийстве полковника КГБ, но вдруг подумал, что устранение резидента, прибывшего из Москвы, могло произойти только с согласия самого Сизова. И несколько опасливо посмотрел на сидевшего рядом генерала.

— Валентинов сообщил нашему связному перед самой своей смертью, что имеет документы, которые могут прояснить многие обстоятельства. В том числе и по хищениям в Восточной Германии, — продолжал Дроздов.

Вот теперь Матвеев явно испугался. Он даже вздрогнул, посмотрев на Сизова. Неужели они посмели убрать полковника КГБ? На Сизова это очень похоже.

Матвеев всегда боялся этого человека.

— Мы считаем, что должны начать комплексную проверку и выяснить, какие документы имел в виду погибший резидент, — закончил Дроздов.

— Документов не нашли? — нагло спросил, чуть улыбаясь, Сизов.

— Представьте, нет. Не нашли.

— Это плохо, — он смотрел в глаза Дроздову, — может, убийцы унесли эти бумаги с собой? Дроздов выдержал его взгляд.

— Он сказал, что бумаги спрятаны в надежном месте. Их с ним не было, — ответил генерал КГБ.

— Как это важно, — Сизов все-таки первым отвел глаза, — теперь мы будем знать, что именно нам искать.

— Мы постараемся найти все бумаги. Кроме того, — вдруг сказал Дроздов, — через три дня из Москвы прилетит комиссия по проверке финансовой деятельности группы войск. Я думаю, генерал Матвеев поможет ревизорам разобраться в его хозяйстве. Нам важно знать, что именно имел в виду убитый резидент. Это ни в коем случае не знак недоверия ко всей Западной группе войск. С одной стороны, это очевидная плановая проверка, а с другой — необходимое уточнение некоторых деталей, чтобы несколько сузить нужный нам круг поисков преступников.

Генерал Матвеев явно смутился. Он так смутился, что генералу Сизову, сидевшему рядом, пришлось наступить ему на ногу и громко сказать:

— Это правильно. Нужно проверить все досконально. Особенно сейчас это легко сделать, когда все деньги начали менять.

Матвеев изумленно уставился на него, не понимая, о чем говорит генерал. Ведь Евсеев убеждал, что успел все рассказать Сизову. А тот вдруг так легко идет на эту проверку.

— Да, конечно, — согласился Дроздов, — именно сейчас все будет легче проверить. Чтобы раз и навсегда положить конец всяким разговорам о хищении имущества в Западной группе войск. Наши газеты уже соревнуются друг с другом, кто больнее и сильнее ударит по армии.

— Давно пора это кончать, — не сдержавшись, стукнул кулаком по столу Беликов.

— Это уже вне пределов моей компетенции, — заметил Дроздов.

— Мы окажем вам помощь, — кивнул Дранников, — у нас ведущий специалист, мой заместитель полковник Волков, вылетел сегодня в Москву. Он вернется завтра вечером, и мы сумеем продумать план мероприятий по оказанию вам нужной помощи.

— Большое спасибо, — вежливо поблагодарил Дроздов, — у вас ведь гораздо больше возможностей, чем у наших товарищей.

Макеев не стал возражать, но по его недовольному виду все поняли, что и у полковника имеется неплохая сеть своих личных осведомителей. Просто в армию он обычно не лез. Это была епархия военной контрразведки, которую здесь представлял генерал Дранников.

Сизов понял, что отмолчаться не удастся.

— Мы готовы также подключиться, — глухо сообщил он, — если чем-то сумеем помочь, — всегда готовы. Но у нас нет никаких сведений по убийству полковника Валентинова. Если бы таковые имелись, мы бы их давно передали в службу полковника Макеева.

— Не сомневаюсь, — очень серьезно сказал Дроздов.

— У вас все? — спросил Беликов.

— Да, — подтвердил приехавший гость.

— Значит, так, — громким голосом подвел итог командующий, — я получил устное указание министра обороны оказать приехавшим всяческую помощь.

Подчеркиваю — всяческую. Генералов Сизова и Дранникова прошу задействовать свои службы для успешного расследования обстоятельств смерти резидента КГБ. Генерала Матвеева прошу подготовить свои службы и отделы к организации проверки любого объекта, на который будет указано прибывшими из Москвы гостями. Никаких ограничений быть не должно. У товарищей наверняка будет допуск.

— Разумеется, — подтвердил Дроздов.

— Теперь насчет финансовой отчетности. Кто у вас занимается финансами? — спросил Беликов у Матвеева.

— Начальник отдела майор Евсеев, товарищ командующий, — четко, по-военному ответил уже несколько пришедший в себя генерал Матвеев.

— Где он сейчас?

— Улетает утром с деньгами в Москву, товарищ командующий. В связи с обменом денег.

— Когда прибудет?

— Завтра.

— Хорошо. Скажите, чтобы подготовил всю документацию. Приехавшие ревизоры наверняка захотят все посмотреть.

— Я думаю, не все, — вмешался Дроздов, — только выборочно.

— Для этого и нужно все подготовить, — кивнул Беликов. — Все свободны.

Сизов и Матвеев вышел первыми. И вместе спустились вниз, выходя на улицу, так ничего и не сказав друг другу — Виктор Михайлович, — громко попросил Матвеев, — может, я поеду на вашей машине? Я хочу послать своего адъютанта к майору Евсееву.

Сизов молча кивнул.

Оба генерала сели в машину, и водитель Сизова плавно отъехал от штаба.

— Что ты про все это думаешь? — нервно спросил Матвеев. Сизов молча показал на своего водителя. Он доверял этому прапорщику, но есть вещи, которые лучше не обсуждать даже в присутствии тех, кому доверяешь. «Предают только свои», — любил повторять Сизов. На людях и по телефону они всегда обращались только на «вы», подчеркивая некоторую отстраненность друг от друга.

Ему шел уже пятый десяток, но это был высокий, красивый хорошо одевающийся мужчина, с всегда уложенными и коротко подстрижеными волосами, едва тронутыми сединой. Резкие волевые черты лица делали его привлекательным для женщин. Сейчас Сизов показал на водителя жестом, попросив Матвеева замолчать.

— Коля, — попросил он водителя, — давай к парку Сан-Суси.

Водитель кивнул головой. Он знал, что генерал любил гулять в этом парке. Через пятнадцать минут они были на месте. Генералы вышли из машины и пошли к фонтанам. Редкие прохожие с удивлением смотрели на генеральскую форму Матвеева, спешившего за Сизовым. Только когда они отошли достаточно от машины, Виктор Михайлович молча процедил:

— Главное — не суетиться понапрасну, генерал.

— Тебе легко говорить, — возразил Матвеев, — а начнется проверка, и меня сразу схватят за жопу. Сизов поморщился.

— Еще ничего нет, а ты уже наложил в штаны.

— Иди ты к черту! — разозлился Матвеев. — Я знаю, как они проверяют.

Приедет целый полк проверяющих, и все до винтика подсчитают. А у нас твоих неучтенных денег несколько сот миллионов.

— Это ты сам виноват, — заметил Сизов, — я тебя предупреждал, что будет реформа. А ты со своим умником Евсеевым все отмахивался. Считали, что я паникую. Так вам и надо.

— Я скажу, чтобы он не привозил сюда денег, — запаниковал отчаявшийся Матвеев, — любая проверка выявит такое количество.

— С ума сошел? — раздувая ноздри от бешенства, спросил Сизов. — Это твои деньги, что ли? Комиссия, может, их и не найдет. А до нас с тобой быстро доберутся. И вот тогда ты действительно останешься без своей задницы.

— А тебе ничего не будет? — с вызовом спросил Матвеев.

— И мне будет нехорошо, — признал Сизов, — поэтому давай не паниковать, а что-нибудь придумывать.

— Каким образом? — плачущим голосом спросил Матвеев. — Ты хоть представляешь себе, что это такое? Такой объем? Куда я их дену, все эти ящики с деньгами? Да и на счет какой-нибудь не успею зачислить. Просто никто не примет.

— Какой счет? — не понял Сизов.

— На банковский счет, — пояснил Матвеев, — здесь, в Германии, их только мы можем принять. Или какая-нибудь фирма, торгующая с нами, которой нужно такое количество новых советских денег.

— Торгующая с нами? — задумчиво переспросил Сизов. — Кажется, я знаю такую фирму. Который час?

— Уже половина шестого.

— Мне нужно будет срочно связаться с Волковым, — решил Сизов, — возможно, я сумею найти такую фирму.

— А Волков действительно улетел в Москву?

— Конечно. Я его послал туда заранее, встретить твоих людей. Он должен был прилететь с ними. Теперь нужно решить, куда пойдут эти деньги. А вместо них на счет в банке будет зачислена валюта в немецких марках. Такой вариант подходит?

— Только не в немецкий банк, — попросил Матвеев, — в любую другую страну пусть переводят.

— Это мы решим, — отмахнулся Сизов, — значит, самолет должен прилететь с деньгами обратно в Берлин. Но сами деньги не должны вернуться к вам. Верно?

— Все правильно.

— Хорошо, генерал. Мы что-нибудь придумаем. У нас, кажется, есть такая фирма, которой очень понадобятся советские деньги. И в большом количестве, — повторил он.

— Виктор, — вдруг спросил Матвеев, — я хотел у тебя узнать. Это очень серьезно…

— Что-нибудь еще? — насторожился Сизов.

— Как погиб Валентинов?

— Откуда я знаю? Ты ведь слышал, что сказал наш гость. Его убили в Праге.

— Ваши ребята тут ни при чем?

— Да ты что! — почти искренне возмутился Сизов. — Разве мы пошли бы на такое?

— Ладно, — махнул рукой Матвеев, — считай, что я тебя ни о чем не спрашивал.

Они повернулись и пошли к машине. Сизов подумал, что впереди у него будет долгая ночь.

 

Лэнгли. 25 января 1991 года

В кабинете у Эшби на этот раз собрались все — сам хозяин кабинета, руководитель советского отдела Милт Берден, прилетевшие Уильям Тернер и его напарник Томас Райт и Арт Бэннон. Ждали заключения экспертизы, которая должна была определить идентичность нынешнего Кемаля Аслана тому, прежнему, до того, как этот бывший гражданин Америки попал в катастрофу. Но уже по предварительным результатам было ясно, что фотография и нынешний Кемаль Аслан имеют мало общего. И из этого нужно было исходить, обсуждая вопрос, что делать с агентом КГБ.

Милт, сидевший за столом напротив Тернера, слушал его рассказ о необыкновенных приключениях в Болгарии и молча усмехался. И эта молчаливая усмешка больше всего остального злила Тернера, словно Берден заранее знал все, что скажет Тернер.

Эшби внимательно выслушал отчет Тернера, задал несколько вопросов и удовлетворенно кивнул головой. Затем почти торжествующе обвел взглядом всех присутствующих.

— Я гоняюсь за этим агентом русских уже много лет, — заметил Эшби, — и, кажется, наконец нам кое-что удалось. Мой старый знакомый в ФБР Томас Кэвеноу будет доволен, услышав о нашей находке.

— Нужно было делать ее раньше, — вздохнул Берден.

— Что вы хотите сказать? — насторожился Эшби. Берден взглянул на часы.

— Самолет с нашим подопечным уже приземлился в Германии, в Мюнхене.

Три часа назад. Сейчас мистер Кемаль Аслан сидит в поезде, который направляется в Берлин.

Наступило молчание.

— Откуда вы это знаете? — нервно дернулся Эшби. — Почему мне ничего не известно?

— Я сам узнал об этом только вчера ночью, когда Кемаль Аслан, провожавший сына в аэропорту, вдруг улетел раньше него в Мюнхен.

— В какой Мюнхен? — не мог понять Эшби. — Почему мне не сообщили?

— Информация поступила поздно ночью, а вас в это время не было. Мне передали, что вы ночью вылетели в Нью-Йорк.

— Да, — кивнул Эшби, — меня не было в городе.

Тернер с досады закусил нижнюю губу. Все их усилия оказались напрасны.

Советский разведчик успел бежать, почувствовав, очевидно, что круг смыкается.

— А мы сидим здесь и теряем время, слушая сообщение Тернера, — в сердцах заметил Бэннон.

— Нет, — спокойно возразил Берден, — мы не теряем время.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил Эшби.

— Во-первых, Кемаль Аслан не может так просто убежать. Даже если он советский разведчик. Это просто не тот случай. Он руководитель крупного концерна, с ним связаны десятки компаний, на его счету миллионы долларов. Как вы считаете, КГБ захочет терять эти деньги?

Эшби улыбнулся.

— Это интересно, продолжайте дальше.

— Во-вторых, он полетел по делу, так как мы сумели записать беседу Кемаля с его юристом. Кстати, к этому юристу тоже стоит присмотреться.

— У нас на него ничего нет, — возразил Бэннон.

— Я просто излагаю свое мнение, — продолжал руководитель советского отдела. — По моим расчетам, ему нужно минимум два-три дня пребывания на Западе, чтобы успеть каким-то образом спасти большую часть денег и перевести их в банки нейтральных стран на подставные счета.

— Может, он уже это сделал? — спросил Бэннон. Он не любил мудрого Бердена и никогда этого особенно не скрывал.

— Нет, — возразил Милт, — мои люди достаточно четко контролируют прохождение всех банковских счетов Кемаля Аслана.

— Не отвлекайтесь, — попросил Эшби.

— В-третьих, если он хотел бежать, что ему мешало просто взять билет в Москву? Или даже в Берлин, где стоят советские войска? Почему, если он летит в Германию, он летит именно в Мюнхен? — спросил Берден; — Мне кажется, русские решили начать какую-то непонятную нам игру.

Тернер внимательно слушал. В отличие от Бэннона он уважал и признавал превосходство Бердена в знании психологии советских людей.

— Я не сомневаюсь, что КГБ сумел вычислить, что именно передали супруги Костандиновы мистеру Тернеру. А раз сумели вычислить, то их естественная реакция — немедленный отзыв своего агента. Вместо этого они отправляют агента в Мюнхен. Кстати, ему никто не звонил, кроме его юрисконсульта. Вот почему я прошу мистера Бэннона обратить на него самое пристальное внимание. И, наконец, сегодня он выехал в Берлин. Я спрашиваю, почему такой непонятный маршрут? Из Мюнхена на поезде в Берлин. И вынужден признать, что пока не знаю ответа на этот вопрос. Но не сомневаюсь, что он принимает участие в какой-то очень сложной комбинации, и в расчет, очевидно, принята и наша реакция на полученную фотографию.

— Вы хотите сказать, что КГБ специально держит его в пределах нашего внимания, чтобы провести какую-то операцию? — понял Эшби.

— В этом я убежден. И, наконец, самое важное вчера в Берлин прилетел генерал Дроздов. Это тот самый генерал, который четыре года возглавлял резидентуру советской разведки в Нью-Йорке. Наш агент сидит в аэропорту Восточного Берлина и фиксирует всех проходящих через ВИЛ пассажиров.

Я думаю, генерал Дроздов не стал бы просто так лететь в Берлин.

— Интересная информация, — нахмурился Эшби, — надеюсь, ваши агенты сопровождают мистера Кемаля Аслана в его поездке в Берлин.

— Конечно. Они встретили его в Мюнхене и теперь едут вместе с ним в Берлин. Но я опять повторяю свой вопрос — к чему такой сложный маршрут? Почему в Берлин прилетел генерал Дроздов? Какую операцию решили провести на этот раз русские? Почему они просто не отзывают своего агента? Только из-за денег? Или кроме денег имеются и другие мотивы? Тогда какие? Думаю, здесь есть и еще какой-то неизвестный нам, не учтенный нами фактор.

Тернер тихо сказал сидевшему рядом Райту:

— Кажется, нам придется снова лететь в Европу.

— Что вы предлагаете? — спросил Эшби. Как опытный профессионал он понял, что Берден драв. Милт слишком долго занимался советской разведкой, чтобы ошибаться.

— Во-первых, по-прежнему вести мистера Кемаля Аслана. Во-вторых, под любым предлогом начать проверку активов и акций его компаний, заморозив на два-три дня продвижение его денег по различным счетам. Конечно, не по текущим, платежи остановить нельзя, но по основным средствам проконтролировать, куда именно они идут, мы сумеем. И наконец, мне кажется самым важным наше присутствие в Германии. Мы должны на месте постараться понять, какую игру ведет руководство ПГУ. Поэтому прошу вашего разрешения вылететь в Берлин.

— Согласен, — сразу ответил Эшби, — кого думаете с собой взять?

— Тернера и Райта, — показал на сидевших рядом с ним сотрудников ЦРУ Милт Берден, — я не люблю, когда об операции знает слишком много людей. В таких случаях всегда возможна утечка информации. Которая, кстати, у нас уже есть.

Эшби нахмурился. Несмотря на все проверки, ничего конкретного установить не удавалось. А провалы следовали один за другим. Особенно в Советском Союзе, где непостижимым образом проваливались самые лучшие агенты, самые проверенные сотрудники. Несмотря на все усилия внутренней контрразведки ЦРУ, несмотря на личные усилия самого Александра Эшби, найти «крота» в ЦРУ так и не удавалось. И это была самая большая проблема мистера Эшби и всего руководства ЦРУ.

— Кто будет вести разработку этого агента здесь, на месте? — спросил Эшби.

— Я думаю, Эймс, — подумав, ответил Берден, — он самый опытный сотрудник нашего отдела.

Олдридж Эймс был не просто ведущим сотрудником советского отдела ЦРУ.

Он был кадровым офицером ЦРУ, отец которого также работал в этом ведомстве и пользовался абсолютным доверием руководства. Эшби удовлетворенно кивнул.

— Это правильно, — сказал он.

Эшби не знал, что через несколько лет будет вспоминать об этом как о своей чудовищной глупости. Не знал и Милт Берден, что его единственным темным пятном в биографии будет Олдридж Эймс, ведущий сотрудник советского отдела ЦРУ и одновременно агент советской разведки с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Только получив такого агента, такой новый источник информации, руководство ПГУ КГБ пошло на своеобразный «обмен», подставив другого своего ценного агента — Рональда Пелтона, работавшего в Агентстве национальной безопасности США, чтобы спасти шесть лет назад Кемаля Аслана.

Ни молодой перспективный Александр Эшби, ни старый многоопытный Милт Берден, никто из сидевших в этот день в кабинете даже в страшном сне не мог представить, что советским агентом окажется именно Эймс, тот самый человек, который будет разрабатывать планы против КГБ СССР и справедливо считаться самым ценным агентом советской разведки в ЦРУ. В документах ПГУ КГБ он будет проходить как агент Циклоп. И даже местные резиденты КГБ в Америке не будут знать об истинном имени Циклопа, настолько секретным и охраняемым будет этот источник информации.

Но сейчас, в январе 1991 года, именно Эймсу будет поручена координация всех действий ЦРУ против КГБ в Германии. Милт Берден доверял Эймсу, что не помешало ему сказать Эшби:

— Я думаю, их источник информации в нашем ведомстве — это как раз тот самый неучтенный фактор, которого мы пока не знаем.

Эшби кивнул, и в этот момент зазвонил его телефон. Он поднял трубку.

Выслушав сообщение и сухо сказав «спасибо», положил трубку. Потом потер кончик носа и глухо сказал:

— Наши эксперты подтверждают. Снятый на фотографии человек и находящийся сейчас в Германии Кемаль Аслан — два абсолютно разных человека. Он советский агент-нелегал.

Арт Бэннон, единственный из присутствующих, улыбнулся, словно это была только его победа.

 

Мюнхен. 25 января 1991 года

Сидя в купе первого класса, он смотрел, как за окном мелькали ухоженные дома немецких бюргеров, и чувствовал себя почти дома. Он хорошо знал, что между Западной и Восточной зонами Германии уже не будет никаких границ и никто не войдет в его вагон с просьбой показать паспорт. Но тем не менее сидел и ждал, когда наконец поезд перейдет эту невидимую линию, являвшуюся самой ожесточенной линией противостояния в истории человечества.

Поезд шел точно по расписанию, и он знал, что ближе к полуночи они пересекут эту невидимую теперь границу. И если по шоссейным дорогам еще можно было определить, где именно находится бывшая ГДР, а где. Западная Германия, то по железнодорожной колее сделать это было практически невозможно.

Автомагистрали в ФРГ были образцовыми дорогами Европы, сравнимыми разве только со знаменитыми американскими дорогами. А вот дороги ГДР, уже не ремонтируемые и не контролируемые последние несколько лет, после развала страны являли собой образец, вряд ли достойный подражания. Но он знал время и, купив в буфере небольшую бутылочку виски, ждал, когда наконец поезд пересечет границу, словно возвращая его домой. Он закрыл глаза и попытался представить, каким будет его дом. Но вместо старого дома, забытого и брошенного семнадцать лет назад, он видел техасское ранчо своего тестя, свои дома в Хьюстоне, Нью-Йорке и Торонто, глаза Сандры, взгляд своего сына. И не мог представить себе ни своей однокомнатной московской квартиры, ни квартиры в другом городе, где он вырос и пошел в школу. Только воспоминание о матери по-прежнему жило в его сердце, и, хотя сам образ был несколько затуманен, воспоминания о ней всегда помогали сохранять ту боль и ностальгическое чувство потери, которые он испытывал все эти годы. Почему-то он всегда помнил ее руки. Ее добрые, ласковые руки. И не мог представить ее постаревшей на целых семнадцать лет.

Ей было пятьдесят с небольшим лет, когда он уезжал на Запад. Это была еще крепкая сильная женщина, часто шутившая по поводу его командировок. Сейчас ей должно было исполниться семьдесят. Несколько раз, в самом начале его деятельности за рубежом, ему удавалось поговорить с матерью, которую для этих целей привозили в другие страны. Но эти «подарки» быстро закончились, так как такие разговоры, несмотря на все меры предосторожности, были исключительно опасны. С тех пор им обоим передавали только устные приветы и иногда ему привозили письма, написанные другим почерком на английском языке, являвшиеся переводной копией ее подлинных писем.

Сейчас, сидя в поезде, направлявшемся в Берлин, он думал о том далеком теперь семьдесят четвертом, когда Юрий Андропов приехал лично проводить нелегала, отправлявшегося за рубеж. Он запомнил эту встречу на всю жизнь. И слова Андропова о том, как будет трудно. Он потом часто вспоминал эти слова.

Никто не знал тогда, не мог даже предположить, как долго продлится его «командировка».

«Семнадцать лет», — снова подумал он. Как все это сложно. Он не понимал, как сумеет адаптироваться к новой жизни после стольких лет, проведенных на Западе. Не знал изменений, происшедших на его родине. Смутно он чувствовал, что все по-другому, иначе, сложнее. Информация, доходившая до него, была смутной, вызывала тревогу. События в Тбилиси, Баку, Вильнюсе вселяли ту неуверенность в его душе, которую не могли породить никакие наблюдения агентов спецслужб. Он еще не осознавал степень изменений, происшедших в СССР, но знал, что возвращается совсем в другую страну.

В дверь постучали. Он насторожился. Сотрудник ЦРУ летел с ним до самого Мюнхена и наверняка сдал его своим партнерам в Баварии с рук на руки.

Неужели они решились сделать попытку захватить его еще до того, как поезд пересечет бывшую границу? Он осторожно подошел к дверям.

— Кто там?

— У меня поручение из Пенсильвании, — раздался приглушенный голос за дверью.

Кемаль замер. Это был его личный пароль. Ни один сотрудник ЦРУ не мог его знать. И, самое главное, это был знакомый голос. Но в это невозможно было поверить, нельзя было верить. После того как он на вокзале позвонил по известному ему телефону и услышал только одну фразу — «Билет вам заказан на поезд Мюнхен — Берлин», — Кемаль не сомневался, что его переезд подготовлен советской разведкой. Но не думал, что услышит в своем купе этот голос. Ему не нужен был пароль, чтобы узнать этот характерный глухой голос даже спустя несколько лет. Щелкнув замком, он открыл дверь.

И увидел, что не ошибся. В купе вошел Сережа Трапаков. Тот самый Сережа Трапаков, который отправлял молодого старшего лейтенанта разведки в семьдесят четвертом году в Болгарию. За эти годы он сильно изменился — из прежнего худощавого молодого человека превратился в лысоватого полного мужчину зрелых лет, скорее напоминавшего бюргера, чем сотрудника ПГУ КГБ СССР. Трапаков быстро закрыл за собой дверь. И только после этого они крепко обнялись. До боли в суставах. Чуть отдышавшись, Кемаль сказал:

— Не думал, что увижу именно тебя.

— Они меня вытащили с Дальнего Востока, — улыбнулся Трапаков, — я сейчас безвылазно сижу во Владивостоке. Там столько работы. Начальство вспомнило, что ты меня знаешь. Решили, что пароль не совсем надежен. Нужно послать человека, которому ты доверяешь. Вспомнил про меня, кстати, сам генерал Дроздов. Он ведь, кажется, был резидентом в Нью-Йорке, когда ты там работал?

— Не совсем так. Я тогда был в Хьюстоне. Потом перебрался в Нью-Йорк.

А затем на некоторое время в Бостон. Но потом решил, что американцы слишком негостеприимны, и перевел свои дела в Канаду. У тебя есть скэллер?

— Конечно, он у меня в кармане. Никто не подслушает. Да здесь и не так опасно. Не волнуйся. В соседних купе никого нет. Твои наблюдатели сидят в крайнем купе. Слева.

— Узнаю систему, — улыбнулся Кемаль.

— Приходится, — улыбнулся Трапаков, — хотя наша система в последнее время все чаще дает сильные сбои.

— Ты о чем?

— Долго рассказывать, — отмахнулся Трапаков. Кемаль взглянул на часы.

До прежней границы оставалось еще несколько минут. Они разместились. Трапаков сел в кресло за столиком, Кемаль на свою кровать.

— Ты изменился, — сказал вдруг Трапаков, — какой-то другой стал, заграничный и важный. И знаешь, взгляд совсем другой. Настоящий капиталист.

— Ты тоже изменился, Сережа, — тихо признался Кемаль. — Как там моя мать, не в курсе?

— Все в порядке. Жива, здорова. Как обычно, с теткой твоей живет. А ты все свои награждения знаешь? И звания? Ты ведь уже полковник. А уезжал старшим лейтенантом. Господи, сколько лет прошло!

Вспомнить страшно. Я даже не думал, что мы снова увидимся. А вот довелось.

— Я сам не думал.

— У тебя водка есть? А то у ребят в соседнем купе есть. Если хочешь, я схожу принесу.

— Ты не изменился, — засмеялся Кемаль, — вообще-то я виски оставил.

Как раз через пять минут и повод будет.

Он достал бутылочку из чемодана, выставил на стол.

— А какой повод? — удивился Трапаков. — Повод, что ты жив, здоров, что мы снова увиделись. Это ведь фантастика. Вот это мы и должны отметить.

— Сейчас будет прежняя граница, — сказал Кемаль, — еще старая, восточногерманская. Останавливать, конечно, не будут. Но я сумел вычислить.

Наверное, какие-то сооружения остались. Вот за это и выпьем. За возвращение домой.

Трапаков помрачнел, но, ничего не сказав, открыл бутылку и разлил виски в два небольших стаканчика, стоявших на столике.

— За встречу и возвращение, — сказал Кемаль, поднимая свой стакан.

Трапаков как-то странно взглянул на него и почему-то сказал:

— За нашу встречу. За твой труд. За твое терпение, мой родной, — и, выпив залпом виски, громко стукнул пустым стаканом по столику. Кемаль, привыкший к другим пропорциям виски, с непривычки даже закашлял. Трапаков дал ему отдышаться и потом сказал:

— Граница-это еще не возвращение домой, Кемаль.

— Что ты хочешь этим сказать? — не понял тот.

— Ты еще не вернулся домой, — твердо сказал Трапаков. — Нам с тобой еще предстоит сделать одно очень важное дело.

Наступило молчание.

— Не нужно смотреть на меня как на какую-то сволочь, — сказал наконец Трапаков. — Я, кстати, отказывался ехать на эту встречу.

— Ты имеешь в виду мои деньги? — начал догадываться Кемаль. — Я могу переводить их, и сидя в Берлине.

— Не только деньги, Кемаль. У нас с тобой важное задание. Связанное и с твоими деньгами.

— Черт тебя принес на мою голову, — сказал вдруг по-английски Кемаль. И сам рассмеялся первый оттого, что вдруг перепутал языки. А вот Трапаков не смеялся. Он сидел и смотрел на Юджина. И Кемаль понял, что его возвращение несколько откладывается. Ему еще придется пройти свои круги ада.

 

Москва. 25 января 1991 года

Весь день Евсеев провел в Госбанке СССР. Необходимость провести целый пакет документов сразу через несколько управлений, согласовать этот вопрос с банками Украины, Грузии и Азербайджана, суметь получить новые деньги, оформить разрешение на вывоз, сдать под расписку старые деньги — на все это могло уйти несколько дней. Но уже запущенная машина коррупции действовала на полную мощь.

Бывший министр финансов, прекрасный экономист и финансист, ставший премьер-министром, товарищ Павлов даже не подозревал, сколько людей сказочно обогатились на этом обмене денег. Сколько банкиров за один-два дня стали богатыми, очень богатыми людьми. Сколько тысяч человек приняли участие в махинациях с новыми-старыми деньгами и заработали на них свои дивиденды.

Павлов и не подозревал, что во всех республиках Средней Азии и Закавказья были массовые нарушения условий приема и сдачи денег. Как сдавались пачками деньги и через день, через два, через десять после завершения обмена. И как выдавались новые деньги в обмен на уже ничего не значащую бумагу. Смутно догадываясь о масштабах злоупотреблений, Павлов распорядился начать проверку, но даже самые лучшие ревизоры не могли сопротивляться, когда предлагаемые им суммы взяток достигали величины их столетней зарплаты. И, конечно, большинство проверок так ничего и не смогло установить. Кроме того, именно в девяностом году начались нападки на следователей и прокуроров, ведущих так называемое «узбекское дело», когда прозвучал массовый хор обвинителей о недопустимости обвинения целого народа или, если точнее говорить, всего правящего класса солнечной республики.

Напуганные подобными обвинениями, ревизоры из Москвы охотно брали взятки и закрывали глаза на многочисленные нарушения законности. И хотя Гдлян с Ивановым в очень многих случаях действительно в пылу обвинения нарушали закон, они превратились под влиянием средств массовой информации в некое подобие громогласных обличителей общественной морали. Но вся тайна была в том, что Узбекистан лишь случайно попал в поле зрения правоохранительных органов, когда Нишанов не сумел защитить свою республику от нападок проверяющих. Практически во всех без исключения республиках Средней Азии и Закавказья к тому времени была схожая картина. Однако почти везде первые секретари местных компартий усердно отбивали натиски проверяющих. Особенно «отличились» руководители Азербайджана и Армении, практически не допустив повторения «узбекского дела» в своих регионах. В Грузии был арестован даже друг Шеварднадзе, секретарь ЦК, который серьезно рассматривался Москвой в качестве возможного преемника главы Грузии.

Нужно было представить себе всю эту смесь неустроенности, неуверенности в завтрашнем дне, уже начавшую галопировать инфляцию, девальвацию рубля, введение повсеместно карточек на основные продукты питания, национальное брожение в республиках Прибалтики, победу антикоммунистических сил в Грузии и Армении, чтобы понять, как трудно и одновременно как легко было в этот день работать майору Евсееву и всей приехавшей с ним команде.

В этот вечер он наконец подготовил все необходимые документы, чтобы вылететь завтра утром. Возвращаясь в гостиницу, где он оставался со своей группой, Евсеев не забыл заказать на завтра самолет и предупредить охрану об особом режиме транспортировки груза к самолету. И лишь после этого, поймав такси, поехал в гостиницу, чтобы принять душ и отоспаться. Сегодняшний день он смело мог занести в свой актив. Получив ключи у дежурного, он поднялся по лестнице наверх и прошел к своему номеру, находившемуся на втором этаже. Открыл ключом дверь и увидел сидевшего в его комнате полковника Волкова из военной контрразведки, которого он слишком хорошо знал.

— Что случилось? — испуганно спросил Евсеев.

— Закрой дверь, — поморщился полковник, и Евсеев быстро запер за собой дверь.

— Иди сюда, — позвал полковник. Евсеев подошел к нему бледный от ужаса.

— Боишься, сука! — сказал довольным голосом полковник. — Это правильно, что боишься. Всех нас в такое дерьмо посадил.

— Я только выполнял приказ генерала Матвеева, — Евсееву вдруг показалось, что полковник прилетел сюда, чтобы убрать слишком много знающего майора. А Волков, видя состояние стоявшего перед ним человека, не только не успокаивал его, но, наоборот, всем своим видом словно подтверждал его худшие опасения.

— Ты мне генералом не прикрывайся, — с явной угрозой в голосе произнес Волков. — Кто у тебя в охране завтра полетит? Сколько человек?

— Восемь. Старший — капитан Медведев.

— Значит, будет девять. Я тоже полечу с вами.

— Не могу, товарищ полковник, — взмолился Евсеев, — состав давно определен. Слишком ценный груз. Ни для кого не сделают исключения. Даже для вас.

— Ты мне зубы не заговаривай. Я должен лететь с вами, — многозначительно сказал Волков, — а то ведь знаешь, я могу и вместо тебя полететь.

— Что вы говорите? — испугался Евсеев. — Но как это возможно? Там же будет проверка. Люди Медведева знают моих сотрудников в лицо. У меня пять и у Медведева восемь. Тринадцать человек. Вот и все. В самолет, кроме пилотов, пустят только тринадцать человек.

— Кто пустит?

— Там должны быть представители вашего ведомства.

— С ними я договорюсь.

— Тогда нужно разрешение либо генерала Матвеева, либо самого командующего. Поймите, товарищ полковник, я просто не имею права.

— Ты дурака не валяй! — с явной угрозой в голосе сказал полковник. — Меня местная контрразведка останавливать не будет. А под каким соусом меня в самолет посадить, это ты должен решать, а не я.

— Но это невозможно, — снова простонал Евсеев, — просто невозможно. У нас четкий список, всего тринадцать фамилий. Нас будут считать при посадке по головам, как ящики с деньгами.

— Тринадцать — несчастливое число, майор, — ухмыльнулся Волков, и в этот момент в дверь постучали.

Полковник вопросительно взглянул на явно испугавшегося Евсеева.

— Кого-нибудь ждешь?

— Нет, никого. Никто не знает, в каком я номере. Это наверняка кто-нибудь из моей группы. Я сейчас открою.

— Подожди, — Волков встал, подошел к двери, прислушался. Затем знаками показал, что идет в ванную комнату и, пройдя туда, затворил дверь. Евсеев лишь после этого заставил себя подойти к дверям.

— Кто там?

— Это я, — услышал он знакомый голос и, облегченно вздохнув, открыл.

На пороге его номера стоял капитан Марис Янчорас.

— В чем дело, Марис? — удивился Евсеев. — Почему так поздно?

— Поговорить нужно, — коротко сказал литовец. — Он говорил по-русски почти без акцента.

— Утром поговорим, — хотел закрыть дверь Евсеев, но капитан неожиданно подставил ногу.

— Сейчас.

— Поздно уже, — разозлился Евсеев, — я устал, спать хочу.

— Я быстро уйду, — почти миролюбиво попросил Янчорас, и майор, с трудом скрывая недовольство, открыл дверь.

— Заходи, только быстро. Они прошли в комнату.

— Ты кого-то ждешь? — спросил капитан.

— С чего ты взял?

— Просто спрашиваю. Мне нужно тебе задать Два вопроса.

— Задавай и быстрее уходи, — злился Евсеев, представлявший, как бесится в ванной комнате полковник.

— Ты привез в Москву суммы гораздо больше тех, о которых мы договаривались, — сказал Янчорас, — я видел сегодня, как ты звонил в Баку и Тбилиси.

— Ну и что? Размещал там остатки денег, — пожал плечами Евсеев, — ты ведь знаешь, что у нас лежало гораздо больше денег, чем было по реальной кассе.

— Я не про это, — терпеливо сказал Янчорас, — твои суммы были намного больше тех, о которых мы мне говорил.

— Завтра проверим, — кивнул Евсеев, — завтра все проверим и тогда поговорим.

— Нет, — упрямо сказал Янчорас, демонстрируя поразительную тупую стойкость, — нужно решить сейчас.

— Поздно уже, — закричал Евсеев.

— Мы привезли сюда много денег, — сказал Янчорас, — очень много. И, по моим расчетам, ты оставляешь здесь несколько десятков миллионов.

— Марис, — сдерживаясь, попросил Евсеев, — завтра поговорим, мне сейчас нужно выспаться.

— Кому пойдут эти деньги? От кого они к нам пришли? — задал наконец свои вопросы капитан.

— Только эти два вопроса тебя интересуют и больше ничего? — спросил Евсеев.

— Это первый вопрос, — чудовищно спокойным тоном сказал Марис, — но у меня есть и второй.

— Задавай вопрос и убирайся! — заорал Евсеев.

— Какая будет моя доля? — спросил Янчорас.

— Ax ты, сукин сын, — разозлился майор, — твоя доля! Твоя доля сидеть и помалкивать в тряпочку. Мы и так платим тебе достаточно. Ты на свою капитанскую зарплату «Мерседес» купил и к брату в Клайпеду отправил. Еще говоришь «моя доля». Убирайся!

На литовца не действовала эта риторика. Он спокойно выслушал все крики майора и затем достал из кармана сложенную бумажку.

— Здесь написано, кому и сколько ты должен заплатить за якобы уничтоженные ими деньги. Ты вчера порвал и выбросил этот листок, а я его поднял и склеил. Узнаешь?

— Шантажист проклятый. Отдай бумагу! — кинулся к нему Евсеев, но литовец убрал бумагу в карман.

— Мы должны договориться, — сказал он.

— Вон отсюда! — окончательно рассвирепел Евсеев. — Он меня еще шантажировать вздумал. Ты когда иномарки покупал на мои деньги, думал бы о своей «доле»! Тогда ты был готов на все. Отдай бумагу и убирайся.

— Ты подумай, о чем я сказал. Здесь все написано. Пять процентов мои.

— Дурак, — прошипел майор, — пять процентов. Такие деньги даже министр обороны не получит. А ты — дешевка, я тебя держал своим заместителем. — И, уже не сдерживаясь, он бросился к капитану, чтобы отнять бумагу. Тот довольно легко отбросил приземистого Евсеева от себя. С диким криком Евсеев рухнул на пол.

— Ax ты, гнида, — морщился он от удара своего заместителя, — все равно ни копейки не получишь.

— Тогда я отправлю твою бумагу в КГБ, — холодно сказал Янчорас и повернулся, чтобы выйти из номера. Потом посмотрел на своего начальника и мягко сказал:

— Ты бы лучше поделился. Такие деньги одному впрок не пойдут.

— Иди ты к черту! — потер ушибленное плечо Евсеев. Янчорас пожал плечами, развернулся, чтобы уйти, и получил сильный удар в лицо. Только мгновенная реакция спортсмена-волейболиста позволила ему несколько ослабить удар, уходя от прямого столкновения. В следующую секунду он отбил еще один удар Волкова и сам нанес сильный удар по лицу полковника, который зашатался. Не давая ему опомниться, капитан нанес еще два удара и, оттолкнув от себя шатающегося полковника, успел сделать несколько шагов по направлению к дверям, когда вдруг в руках у Волкова появился пистолет с надетым на него глушителем.

— Нет! — закричал в ужасе Евсеев. — Только не стреляйте!

Волков поднял пистолет. Янчорас оглянулся, и Евсеев прыгнул, чтобы остановить полковника. Прыгнул он неудачно. Вместо того чтобы остановить старшего офицера, он вынудил его нажать на курок. Прозвучал тихий выстрел, и капитан чуть пошатнулся и лишь затем упал, словно подрубленный, ничком вперед.

Пуля попала ему прямо в сердце. Он умер мгновенно.

— Вы его убили, — застонал Евсеев. Волков быстро наклонился над телом, профессионально приложив руку к шее капитана.

— Да, — наконец произнес он, — кажется, готов.

— Зачем нужно было стрелять?

— Это потому, что ты бросился под руку, — оттолкнул его Волков, — нужно быть осторожнее.

— Поэтому вы его убили, — Евсеев подошел к лежащему на полу капитану и, подняв руку, попытался найти его пульс. Но лежавший на полу Янчорас был уже мертв. Евсеев быстро достал из его кармана бумажку и услышал насмешливый голос стоявшего над ним полковника:

— Барахло собираешь? Дай мне эту бумагу.

Ослушаться Евсеев не мог. Передав бумагу, растерянно опустился на стул.

— Что теперь будет? — прошептал он, обхватив голову руками. — Что теперь будет со всеми нами?

— Все будет в порядке, — успокоил его полковник, — труп мы отсюда заберем. Ты, кажется, говорил, что завтра вас будут считать по головам. Вот вам еще одна голова. Я могу пройти в самолет вместо него.

— Из-за этого вы его убили? — шепотом уточнил Евсеев.

— Конечно, нет. Ты видел, что это случайно, ты толкнул меня под руку.

А вот бумагу у него я забрать хотел. И тебе тоже не дам. Пусть у меня полежит, надежнее будет.

— Господи, — повторил Евсеев, — что теперь с нами со всеми будет?

И, уткнувшись в свои короткие ладони, он вдруг истерически, как баба, заплакал. Вернее, даже не заплакал, а запричитал. Словно вся та тяжесть, которая висела на нем, смогла разрешиться каким-то сильным эмоциональным выходом.

А стоявший рядом полковник убрал документ в свой карман и спокойно смотрел, как воет майор Евсеев.

 

Мюнхен — Берлин. 25 января 1991 года (продолжение)

— Я опять должен куда-то лететь? — спросил, уточняя последние слова Трапакова, Юджин.

— Должен. Только не лететь. Тебе еще нужно напоследок помочь нам выяснить некоторые вещи.

— А почему помогать нужно именно мне? Трапаков сделал знак рукой, попросив замолчать. И, поднявшись, подошел к двери. Прислушался. Все было тихо.

Он вернулся и шепотом попросил:

— Включи радио.

Кемаль, поняв в чем дело, включил радио, и громкая музыка заполнила купе. Скэллер позволял исключать возможность применения подслушивающих средств, но не гарантировал от прямого подслушивания в том случае, если кто-нибудь из сотрудников ЦРУ будет слишком часто проходить по коридору мимо купе Юджина.

— Ты понимаешь, начал Трапаков, речь идет о твоих деньгах. Их у тебя слишком много, чтобы так просто все бросить.

— Знаю, — спокойно сказал Кемаль, — поэтому я всегда держал часть денег на нейтральных счетах в Швейцарии и Франции. Но это действительно только часть, примерно пять-семь процентов. Вытащить все невозможно. В Лэнгли сразу поймут, что мы хотим сделать, и заблокируют все мои счета. И в Канаде, и в США.

— Верно, — согласился Трапаков, — но только в том случае, если ты начнешь суетиться и переводить эти деньги в другие банки, на другие счета.

— А какая мне польза от тех, которые лежат на мое имя? Если вернусь в Москву, им ничего не стоит доказать, что я сбежал, и по решению суда конфисковать все мое имущество.

— Правильно. Именно поэтому мы и предлагаем тебе не трогать эти деньги. Вообще не трогать ни цента. Они должны лежать на твоем счету в качестве гарантии твоей платежеспособности.

— Для чего мне такие гарантии?

— Слушай, Кемаль, — даже здесь, в купе, при громкой музыке, с включенным скэллером в кармане, в окружении агентов КГБ, полковник Трапаков не называл своего коллегу его настоящим именем, ты ведь гораздо лучше меня должен понимать такие вещи. Ты был капиталистом целых семнадцать лет. И семнадцать лет учился управлять миллионами долларов. Ты должен понимать, как это делается: ты дашь чек на сумму, которая у тебя есть. И которую кто-то другой попытается изъять.

— Он должен мне что-что предложить. Какая форма сделки? — автоматически спросил Кемаль и улыбнулся. — Кажется, ты прав. Я действительно стал капиталистом.

— Тебе все объяснят в Берлине. Нам важно, чтобы ты после прибытия в город поселился в определенной гостинице в Западной части города.

— В Западной? — удивился Кемаль. — По-моему, это неразумно.

— Так нужно, — пожал плечами Трапаков. — Тебе необходимо остановиться в «Гранд-отель Эспланада», так, по-моему, называется эта гостиница. Там заказан для тебя люкс, или, как говорят в таких случаях, сюит. Номер заказан с таким расчетом, что рядом с тобой в соседнем номере будем находиться мы.

— Это не совсем правильно, — упрямо возразил Кемаль, — за мной следят сотрудники ЦРУ. Они понимают, что, переехав границу Германии, я оказываюсь в зоне, контролируемой советскими войсками. И вдруг я сам отказываюсь от этого и переезжаю в Западную зону. Они могут догадаться, что началась какая-то игра.

— Может, ты и прав, — подумав, ответил Трапаков, — но тебе все равно нужно ехать именно в этот отель. Мы не можем ничего менять на ходу поезда.

— Надеюсь, они все правильно просчитали, — пробормотал Кемаль. — Что мне нужно там делать?

— Завтра днем к тебе приедет наш эксперт. Ровно в два тридцать. Он будет вместе со мной. Он и объяснит тебе весь замысел операции.

— Понятно, — вздохнул Кемаль, — я думал, что уже вернулся домой.

Выходит, я ошибался. Хотя, с другой стороны, я должен быть доволен. Возвращаюсь домой в сопровождении целого эскорта сотрудников КГБ и ЦРУ.

— Меня просили передать тебе, что это вынужденная мера. У нас в Праге погиб один наш товарищ. И мы обязаны все проверить.

— Кто погиб?

— Ты его не знаешь.

— Я многого не знаю, — согласился Юджин. — После Андропова ведь был Чебриков. И только потом Крючков. Верно?

— Не совсем. После Андропова был еще несколько месяцев Федорчук. Потом — Чебриков. И уже во времена Горбачева назначили Крючкова.

— А кто вместо него? Я не мог в Канаде собирать специальные сведения о советской разведке. Это сразу бы вызвало подозрения. Хотя знаю, что Шебаршин.

Но я его фамилию раньше не слышал.

— Он работал в Иране. В нашем отделе. Был там резидентом, но уже после твоего отъезда.

— Поэтому я его и не помню. Ты сказал, что Дроздов сейчас работает?

— Да, Юрий Иванович сейчас начальник управления по нелегалам.

— Ясно. Представляю, как все изменилось у нас дома. Читая там прессу, ничего нельзя было понять. Почему начались эти события в Прибалтике, война в Карабахе, ферганские события? Почему в Тбилиси все кончилось так трагически?

Ничего не понимаю.

— Я сам много не понимаю, — отмахнулся Трапаков, — и многие не понимают. Сложно объяснить. Вернешься домой, все сам узнаешь.

— Надеюсь, — молвил Кемаль, — когда-нибудь я все-таки смогу вернуться.

— Не так мрачно. Там планируют завершить всю операцию за несколько дней. Максимум через неделю ты будешь дома.

— Посмотрим, — пожал плечами Кемаль, — мне очень не нравятся операции, которые проводятся вот в таком пожарном порядке. Но еще больше не нравится, когда убивают сотрудников КГБ. Поэтому я поеду в этот отель, Сережа. И постараюсь что-нибудь сделать.

 

Бонн. 25 января 1991 года

Они сидели вдвоем в кабинете. Здесь не было никого из посторонних. И ненужно было притворяться. Они знали друг друга уже несколько десятков лет. Оба были не просто политиками, оба были самыми известными и самыми опытными политиками Германии послевоенных лет.

За столом сидели канцлер Коль и его заместитель, министр иностранных дел Ганс Дитрих Геншер. Коль всегда относился к своему заместителю подчеркнуто уважительно и корректно. Он никогда не забывал, как его партия, не имевшая, казалось бы, никаких шансов возглавить правительство, стала в одночасье правящей партией Германии благодаря маневру Свободных демократов — партии Геншера, переметнувшихся от социал-демократов к христианским демокпатам и изменившим таким образом баланс сил в бундестаге.

Геншер тогда остался министром иностранных дел и вице-канцлером. И хотя грозный Штраус из Баварии много раз говорил свою любимую фразу, что в большой их коалиции «хвост не должен управлять собакой», никаких дивидендов баварский лидер от этого не получал. Геншер по-прежнему считался человеком номер два в боннской иерархии и уверенно занимал место министра иностранных дел, став к моменту объединения Германии и после смерти Андрея Громыко самым «долгоиграющим» министром иностранных дел в мире.

Ни Коль, ни Геншер никогда не верили, что при их жизни, более того, при их правлении, наступит тот благословенный час, когда можно будет объединить раздробленную, униженную, разбитую во второй мировой войне Германию. Это была вожделенная цель, о которой они могли только мечтать. И которую сделал явью Михаил Горбачев, разрушивший прежний «железный занавес». Ни Коль, ни Геншер не были дилетантами в политике, подобно большинству журналистов, смело рассуждающих о простых немцах, разрушивших берлинскую стену. Оба немецких политика ясно сознавали — стену разрушили только потому, что Горбачев позволил это сделать. Только поэтому. Ни Хонеккер, ни его карикатурный последователь Эгон Кренц никогда не допустили бы подобного, опираясь на советские танки и штыки. Но когда танки подучили приказ стоять в ангарах, а советские дивизии были строго предупреждены о невмешательстве во внутренние дела немцев, наступил перелом. Эту плотину уже невозможно было удержать, и она рухнула.

Коль справедливо считал своим личным достижением объединение Германии.

Но в такой же мере это распространялось и на его вице-канцлера, сделавшего поистине гигантские усилия в деле налаживания отношений с Москвой, стоявшего у истоков разрядки и по праву называемого, как и Генри Киссинджер, «великим магистром человеческих отношений».

Сидя в кабинете Коля, он слушал уверенные рассуждения канцлера о возможности быстрейшего экономического сращивания рассеченных прежде частей единой Германии. Геншер был больший прагматик, чем Коль, и знал, что в Восточной Германии не все зависит только от объективных факторов, сдерживающих экономический рост. В немалой степени там были и факторы субъективные. Но сейчас его более всего волновали другие проблемы.

— Мы разрешили нескольким компаниям скупать имущество и оружие у Западной группы войск, — осторожно заметил Геншер. — Может, нам стоит несколько активизироваться?

— Да, — согласился канцлер, — но вы знаете, меня ничего так не поражает, как масштабы коррупции в этих войсках. Они готовы продавать все, что угодно. Это какое-то массовое помешательство.

— Они знают, что уходят, и поэтому им все равно, — пожал плечами Геншер.

— Это наша самая большая проблема, — задумчиво произнес канцлер. — Любые события в Москве отражаются на нас. Достаточно Горбачеву заболеть, чтобы курс марки резко пошел вниз. Никто до сих пор не верит в окончательную реальность объединения.

— Нужно настаивать, чтобы они выводили как можно быстрее войска, — понял Геншер. — Я поговорю с новым министром иностранных дел.

— Сроки нужно максимально сократить, — заметил канцлер, — до девяносто четвертого года в Советском Союзе может произойти все что угодно. Новый лидер может даже остановить процесс вывода своих армий из Германии. Нам нужно торопиться. И насчет активизации наших усилий вы тоже правы. Меня так волнуют все эти проблемы. Я не буду чувствовать себя спокойно, пока из Германии не уйдет последний советский солдат.

— Если бы их не было в Германии сегодня, мы бы уже завтра могли признать независимость Хорватии и Словении, — вдруг очень тихо сказал Геншер.

— Что? — изумился канцлер. — Мы можем признать их независимость? Вы действительно об этом думаете?

— Пока только как о возможном варианте, лет через пять-десять, — заметил Геншер, — хотя события в Югославии идут по своему сценарию и распад уже неизбежен. Нужно признавать независимость этих стран. Рано или поздно мир признает эти реалии.

— Но это нарушение Хельсинкских договоренностей, — напомнил Коль. — Мы вместе с Югославией подписали объединенный пакт о нерушимости границ в Европе.

— Там, кажется, была и подпись Хонеккера, — лукаво заметил Геншер, — но такой страны уже больше просто не существует. Русские ведь подписывали эти договоренности только для закрепления границы Польши и ГДР. А сегодня ГДР нет на мировой карте. Значит, мы учли реалии сегодняшнего дня.

Учитывать реалии. Коль помнил, когда впервые услышал эти слова от лидера Советского Союза Михаила Горбачева. Весной девяностого года, когда последние выборы в ГДР окончательно подтвердили выбор немецкого народа, Коль прилетел в Москву. Ему важно было получить принципиальное согласие Горбачева на объединение его страны. Путем любых уступок, компромиссов, но вымолить у Горбачева разрешение на объединение. И вдруг Горбачев сказал ему, что между СССР, ФРГ и ГДР нет разногласий по вопросу о единстве немецкой нации. «Сами немцы должны решать свою судьбу, — вдруг с пафосом заявил Горбачев, поднимая руку, — все должны знать нашу позицию. В том числе и немцы». Коль даже не поверил переводчику, переспросив его дважды. И затем, словно проверяя самого себя, с трудом веря в услышанное, спросил:

— Вы хотите сказать, что вопрос единства — это выбор прежде всего немцев?

— Да, — сказал Горбачев, — но с учетом существующих реалий.

Все остальные слова Коля больше не интересовали. Он летел в Бонн, уже зная, что скоро, совсем скоро станет канцлером объединенной Германии.

С этого времени канцлер Коль и президент Горбачев обращались друг к другу на «ты» и называли друг друга Гельмут и Михаил.

— Реалии сегодняшнего дня, — вздохнул канцлер. — С Югославией будет не так просто. Москва ни за что не позволит нам признать независимость отделяющихся югославских республик. Если можно в Югославии, почему нельзя в Советском Союзе? Они понимают, что это неизбежно потянет одно за другим и приведет к распаду и их государства. После событий в Вильнюсе, я думаю, они более всего опасаются за Прибалтику. А мы не должны ухудшать и без того шаткое положение Горбачева. Пока советские войска в Германии, мы вынуждены считаться с фактором самого Горбачева.

— Его положение весьма нестабильно, — осторожно заметил Геншер, — там могут быть любые изменения.

— Этого я и опасаюсь, — нахмурился Коль. — Пришедший на смену Горбачеву преемник может оказаться менее уступчивым. И тогда нам все придется начинать сначала.

— Мы должны думать об объединенной Германии, — настойчиво напомнил Геншер, — уже сегодня. Выход в Средиземное море через Австрию, Хорватию, Словению. В новых югославских государствах будут сильны, очень сильны прогерманские настроения. Это будет означать создание мощной базы на юге страны.

— И неизбежный конфликт с Горбачевым. Он мне дал понять, что не хочет признания югославских республик. Иначе он не сможет остановить прибалтийские республики. Начнется общий распад.

— Начнется, — подтвердил Геншер, — но мы всегда должны держать на всякий случай такой вариант в резерве. В Москве могут произойти любые неожиданности.

— У вас есть какая-то определенная информация? — насторожился Коль.

— Мне звонил Бейкер. После литовского кризиса положение Горбачева очень неустойчиво. Американцы боятся, что он может быть заменен на другого политика.

— Американцы тоже против признания новых государств в Европе. Буш будет против. И его поддержит Миттеран, который сразу поймет, зачем нужны эти маленькие государства на юге Германии. Это опасная игра.

— Я говорил о дальней перспективе, — возразил Геншер, — но события в Югославии могут подтолкнуть нас к принятию быстрых решений.

— Оставим пока этот вопрос, — не согласился канцлер. — Для нас важнее сегодня вывод советских войск из Германии. И фактор присутствия их имущества на территории страны. Мы уже говорили по этому поводу. Я думаю, нам нужно сконцентрироваться на этих вопросах.

— Согласен, — кивнул Геншер. — Я вчера говорил с моим американским коллегой. Судя по всему, у американцев все получилось. Саддам Хусейн ничего не смог сделать против американских систем вооружения.

— Я бы удивился, если бы было иначе, — заметил канцлер, — или у вас опять было свое мнение?

— Только не в этом случае, — засмеялся Геншер. — Я, как и вы, верю в мощь западной цивилизации.