На грани фола

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 7

 

Дронго открыл дверь, пропуская в свой номер молодую женщину, и прошел следом за ней. Как и в других отелях подобного класса, здесь убирали дважды в день, и в номере было чисто. Пока он ужинал, уборка как раз закончилась. Марина прошла в комнату, усаживаясь на диван. Он взял стул, сел напротив и спросил:

– Что-то случилось?

– Случилось, – кивнула Марина, – поэтому я и решила подняться к вам в номер. Только дайте слово, что о нашем разговоре никто не узнает.

– Разумеется, – пообещал Дронго. – Что именно вы хотели мне сказать?

– Сегодня вечером я, кажется, поняла, кто именно мог отравить нашего вратаря и кто за этим стоит.

– Понятно. Интересное наблюдение. Почему именно сегодня?

– Когда появилась супруга Бочкарева и начала говорить о своей несуществующей мигрени, я внезапно все поняла, будто сразу прозрела.

– Почему несуществующей?

– Она обычно не выходит вместе с мужем к команде. Считает ниже своего достоинства обедать или ужинать с футболистами, полагая, что не должна опускаться до общения с подчиненными своего мужа, и совсем не понимает, что речь идет не об обычных слугах, которые обслуживают ее дома, а о высокооплачиваемых специалистах в клубе, контрольным пакетом акций которых владеет ее муж.

– Очевидно, в этом виноват он сам, – резонно заметил Дронго. – Бочкарев должен был объяснить ей, что подобное поведение выглядит глупо и смешно.

– Вы же ее видели, ей трудно что-то объяснить. Она считает, что имеет право так нагло себя вести, не общаясь ни с кем из команды, кроме нашего врача.

– Это тот самый Эмик, о котором она сказала?

– Да. Эммануил Наумович Юхнин. Ему уже почти сорок пять, он даже старше Эмилии Максимовны, но она упрямо называет его Эмиком. Он старается молодиться – ходит обычно в джинсах, спортивных майках, куртках, даже, по-моему, красит волосы. Есть такие мужчины, которые хотят быть до шестидесяти лет молодыми.

– Он давно работает в команде?

– Нет. Последние три года. Вернулся из Германии, где работал в какой-то спортивной клинике. Его рекомендовала сама Эмилия Максимовна. Веземан согласился; кажется, он был знаком с ним еще по работе в Германии и взял его вместо нашего прежнего врача, ушедшего на пенсию.

– Значит, Эммануила Наумовича рекомендовала супруга Бочкарева?

– Да. И он единственный, с кем она общается. Все время ссылается на свою мигрень и вызывает Юхнина, чтобы он прописал ей новые таблетки.

– Это я уже понял. Но о чем именно вы хотели со мной поговорить?

– Именно об этом. Я вдруг поняла, кто именно мог рассчитать дозу лекарства и отравить нашего вратаря с таким расчетом, чтобы он вышел из строя только на время и смог бы вернуться в команду сразу после несостоявшейся игры.

– Вы подумали о враче?

– Конечно. Только он и мог все это сделать. Он и Денис Петрович, имеющие отношение ко всему, что пьют и едят футболисты. Но Денис Петрович милейший человек, добродушный и жизнерадостный, как все настоящие шеф-повара. А вот Юхнин желчный и циничный тип, который мог решиться на подобный шаг.

– Понятно. Я могу узнать, при чем тут его близкое знакомство с супругой вашего президента клуба?

– Вы говорили о побудительных мотивах подобного поведения, – напомнила Марина, – поэтому я и поняла, кто именно мог стоять за этими отравлениями. Конечно, эти лекарства Епифанцеву подмешивал наш врач, а приказывала ему Эмилия Максимовна.

– Зачем? Она ненормальная? Хочет, чтобы бизнес ее мужа терпел убытки? Или она не понимает, к чему могут привести эти поражения?

– Именно потому, – кивнула Марина. – Ей кажется, что муж слишком много времени уделяет футбольному клубу, в ущерб другому бизнесу. Бочкарев – владелец контрольного пакета акций санкт-петербургского «Динамо», но его активы размещены в нефтегазодобывающих и металлургических компаниях. Она считает, что будет правильно, если он продаст акции клуба и более детально займется другими проблемами. Тем более что у нас в прошлом году финансовый год завершился с большим минусом, несмотря на успешную игру команды.

– Только из-за этого?

– Не только, – ответила Марина. Она вдруг вспомнила, что не захватила с собой сумочку, и попросила: – У вас есть сигареты? Закурить хочется.

– Нет, – ответил Дронго, – я не курю.

– Жаль. – Она немного помолчала и снова заговорила: – Я убеждена, что это сделал Юхнин по просьбе Эмилии Максимовны.

– Откуда такая убежденность?

– Одно время Юхнин ухаживал за мной. В общем, пытался приударить. Он давно развелся со своей супругой, вернулся домой уже холостым. А я замужняя женщина и сразу ему сказала, что между нами ничего не может быть. Он, конечно, обиделся и с тех пор разговаривает со мной подчеркнуто холодно и отстраненно. Я думаю, что он мог придумать разные небылицы супруге Бочкарева, чтобы она решилась на такой шаг с целью убрать мужа из нашей команды и оторвать его от меня. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Можно личный вопрос?

– Я даже знаю какой. Хотите спросить, имеют ли подобные слухи реальную основу?

– Да, именно об этом я и хотел вас спросить.

– Черт возьми! – вырвалось у Марины. – Как же хочется курить. – И продолжила безо всякого перерыва: – Да, мы с Бочкаревым были достаточно близки.

– Вы его любовница?

– Я бы этого не утверждала. У него есть почти официальная любовница в Санкт-Петербурге. Я скорее женщина, которая сопровождает его во всех командировках. Это ведь удобно, когда все под рукой. И нужная женщина, и толковый помощник.

– Извините за циничный вопрос: ваше замужество в данном случае не мешает?

– Мешает. И очень сильно, – честно ответила Марина. – И вы напрасно думаете, что я безумно влюблена в своего шефа. Это всего лишь бизнес, как говорят в таких случаях американцы. Вы сегодня утром спрашивали меня о моей зарплате. Так вот, я получаю больше, чем все режиссеры в театре моего супруга. Их там трое. И соответственно раз в пятьдесят больше моего мужа, – повторила она.

– Вам не кажется, что вы тоже достаточно циничны? Не встречаетесь с холостым врачом из-за своего замужества и готовы встречаться с женатым руководителем…

– А разве я говорила, что считаю себя ангелом? Ничего подобного – я такая же, как все. Насколько я помню, вы тоже не всегда были идеальным мужем, хотя и семейный человек. – Она намекала на свою подругу с телевидения, с которой Дронго встречался несколько раз.

– Я тоже не подхожу на роль святого, – усмехнувшись, согласился он, – но хотя бы не подвожу под свое поведение некую псевдонравственную базу. Значит, когда Юхнин пытается за вами ухаживать, вы сразу вспоминаете о своем муже, а когда то же самое делает Бочкарев, вы считаете это достаточно нормальным?

– Да, – ответила Марина без тени смущения. – В моем положении девяносто девять женщин из ста воспользовались бы подобной ситуацией. Тем более что Бочкарев уже давно не в той форме, в какой мог бы находиться в своем возрасте. Он, конечно, не импотент, но получается у него не всегда. Через раз или через два. В последнее время чаще вообще не получается. Вы видите, я достаточно откровенна. У нас с ним такая платоническая любовь, если можно так выразиться. Но Эмилия все равно дико ревнует. Я думаю, она подозревает меня в отсутствии соответствующих желаний у ее мужа, поэтому и хочет любым способом оторвать его от клуба и соответственно от меня, – повторила она.

– Интересная версия, – задумчиво произнес Дронго, – и вполне возможная в данных обстоятельствах.

– Единственно возможная, – убежденно произнесла Марина.

Наступило недолгое молчание.

– В каком номере живет Юхнин? – спросил Дронго.

– На вашем этаже, в двести двенадцатом номере.

– Я лично поговорю с ним, но у меня есть к вам еще несколько вопросов.

– С кем еще я встречалась? – мрачно пошутила Марина.

– Нет. Если вы понимаете, что жена президента клуба плохо к вам относится и готова пойти на все, чтобы отдалить своего мужа от клуба, почему вы рискуете и остаетесь здесь? Ведь в следующий раз врач, ухаживаниям которого вы предпочли своего босса, может увеличить дозу лекарства, и она окажется в вашем стакане.

– Я об этом не думала, – призналась Марина. – Теперь буду следить за своей едой и напитками.

– Так будет правильно, – согласился Дронго. – А Григурко вы, значит, не подозреваете?

– Нет. Конечно, нет.

– Кого-нибудь еще?

– Никого, – сразу ответила Марина, – футболисты не стали бы этого делать из-за своеобразной корпоративной этики…

– Подождите, – прервал ее Дронго, – кажется, кто-то стоит за дверью.

Он быстро поднялся, подошел к входной двери и посмотрел в глазок. В коридоре никого не было. Он открыл дверь, выглянул. Никого. Неужели ему показалось? Или кто-то действительно проходил мимо его номера? Он вернулся на свое место.

– Показалось, наверное. А сама Эмилия Максимовна пробовала поговорить с вами?

– Нет. Хотя… был один случай. Мы с ней случайно оказались вместе в женской туалетной комнате, когда летали в Париж на жеребьевку отборочных игр. Я стояла у зеркала, когда туда вошла Эмилия. Она подошла ко мне и внимательно меня осмотрела, словно увидела в первый раз. Затем неожиданно сказала:

– Вы хорошо выглядите.

– Спасибо, – ответила я ей.

– Сколько лет вы в браке? – уточнила она.

– Восемь.

– И почему у вас до сих пор нет детей?

Меня даже немного смутил этот своеобразный допрос.

– Мы решили с мужем немного подождать, – достаточно честно ответила я.

– Понятно. – Она еще раз внимательно осмотрела меня и ушла, больше ничего не добавив.

– У них есть совместные дети от брака с Бочкаревым? – уточнил Дронго.

– Одна девочка. Ей только восемь лет. Эмилия Максимовна – вторая супруга Бочкарева. От первой у него уже взрослый сын. Он работает в московском филиале компании отца.

– Больше никаких разговоров с ней у вас не было?

– Нет. Она обычно меня полностью игнорирует, когда видит. Смотрит сквозь меня, как сегодня в баре. Не здоровается, не разговаривает, не прощается. Устраивает такие демонстрации, чтобы показать мне разницу между нами. Указать мне мое место. Я уже привыкла к подобным выходкам и даже не обижаюсь. В конце концов это ее муж бегает от нее ко мне, а не наоборот.

Цинизм молодой женщины был поразительным. Дронго подумал, что он совсем не знает это поколение. Когда развалился Союз, ей было не больше десяти лет. И все, что она увидела и узнала, пришлось на «окаянные девяностые годы». Когда слова «честь», «достоинство», «патриотизм», «любовь», «верность», «идеалы», «нравственность», «мораль» были всего лишь пережитками прошлого и пустыми, ничего не значащими звуками. Обогащаться любой ценой, добиваться успеха, невзирая ни на что, беспринципность и откровенный прагматизм стали нормами поведения, а цинизм и бессердечность были возведены в ранг абсолюта. Если в семнадцатом году религию заменили коммунистической идеологией, которая вместе с тем сочетала в себе некоторые нормы морали и нравственности, то в девяносто первом эту идеологию опрокинули вместе со всеми нормами поведения. И начали строить безыдейное общество, лишенное всяких нравственных норм.

– Кажется, я начинаю сознавать, что уже не всегда понимаю представителей вашего поколения, – невольно признался Дронго.

– Возможно, поэтому мы кажемся вам слишком циничными, – согласилась Марина. – А мы всего лишь рациональные прагматики.

– В последнее время я часто слышу это выражение, – заметил он, – но не уверен, что ваш рациональный прагматизм делает вас счастливыми.

– Нет, – согласилась она, – совсем не делает. Зато мы становимся более обеспеченными, более свободными, более независимыми. Нужно выбирать. Либо вы отказываетесь ото всех принципов и зарабатываете на свою свободу и нормальную жизнь, либо остаетесь со своим «счастьем» без денег, свободы и с пустым животом в коммунальной квартире. Я выбрала первый вариант, но вполне допускаю, что есть и такие, кто хочет жить по второму варианту. Хотя лично я их не понимаю. У вас есть еще вопросы или я могу уйти?

– Спасибо, что пришли ко мне с этой информацией, – сказал на прощание Дронго, когда она встала, и поднялся следом.

– А к кому еще я могла с этим прийти? – спросила Марина. – Скульский болтун и не очень серьезный человек. О нашем разговоре сразу все узнали бы. А Чаржов просто типичный телохранитель, когда мускулы есть, а мозгов явно не хватает. Он бы побежал сначала обо всем рассказать Бочкареву, а потом и его супруге. Значит, вы единственный человек, с кем я могла поделиться своими сомнениями. До свидания.

– До свидания, – вежливо попрощался Дронго и проводил ее до дверей.

Когда она вышла, он устало опустился на стул. Если Марина права, то все совпадает. Действительно, тогда все логично и правильно. Супруга Бочкарева могла посчитать, что досадные срывы и поражения любимого детища ее мужа – футбольного клуба – отвратят Бочкарева от непосредственного руководства клубом. И, возможно, он даже потеряет всякий интерес к финансированию этого убыточного проекта. Ее можно понять. И врач мог сыграть здесь свою роль профессионального отравителя.

Дронго поднялся, чтобы пройти в номер к Юхнину, но тут же передумал, посчитав неудобным заходить в чужой номер в двенадцатом часу ночи. Нужно сначала позвонить, может, врач уже лег спать. Он набрал номер Юхнина и услышал его голос:

– Слушаю вас.

– Эммануил Наумович, добрый вечер. Извините, что беспокою вас так поздно, но у меня к вам важный разговор, – сказал Дронго.

– Кто это? – удивился Юхнин.

– Меня обычно называют Дронго, – ответил он, – я частный эксперт, которого попросили поработать с вашей командой Бочкарев и Веземан.

– Да, я про вас слышал, Скульский рассказывал. Что вам нужно?

– Хочу поговорить с вами.

– Прямо сейчас?

– Если можно.

– Конечно, можно. Приходите.

– Я сейчас к вам зайду.

Дронго вышел из своего номера и направился по коридору к двести двенадцатому. Позвонил. Дверь сразу открылась. На пороге стоял Юхнин. Выше среднего роста, широкоплечий, в темных джинсах и модной американской майке. Пухлые губы, крупные черты лица, зачесанные назад каштановые волосы, которые он явно подкрашивал.

– Проходите, – посторонился он, пропуская гостя в комнату.

Дронго вошел, взглянул на диван, вспомнил, что в его номере Марина сидела на диване, поэтому взял стул и уселся на него. Юхнин устроился на кровати, напротив него. На диване были разбросаны его вещи.

– Чем обязан? – спросил врач.

– Вы понимаете, что я пришел сюда не из праздного любопытства. По просьбе руководства вашего клуба я провожу расследование двух неприятных инцидентов, случившихся в вашем клубе с голкипером Епифанцевым.

– Знаю, – усмехнулся Юхнин, – об этом говорят уже даже наши уборщицы в клубе. Очевидно, Скульскому дали отставку из-за профнепригодности?

– Нет, он еще работает. Кажется, ваши руководители решили, что одна голова хорошо, две еще лучше, а три – идеальный вариант.

– Значит, вы третья голова, тот самый идеальный вариант. Очень хорошо. Я готов ответить на все ваши вопросы.

– В обоих случаях, когда Епифанцев чувствовал себя плохо, вас вызывали первым?

– Да, конечно, я ведь врач команды. Первый раз подобный случай произошел в Москве, и мы решили, что он отравился грибами. Он сам тоже так думал. Очень переживал. Я первым делом собирался промыть ему желудок и отправить его анализы на посев. Мы считали, что это обычное пищевое отравление. Потом выяснилось, что он принял какое-то лекарство. Мы даже его подозревали, что он воспользовался какими-то пищевыми добавками или принимал стероиды, которые дали подобную реакцию. Но он довольно быстро пошел на поправку, и мы все забыли об этом инциденте. Тем более что Коля Епифанцев молодой и здоровый человек, поэтому довольно быстро поправился.

– У других членов команды не было никаких последующих отравлений?

– Нет, конечно. Мы всех тщательно проверяли. Ничего похожего не было, и мы немного успокоились, даже расслабились. Но через некоторое время Епифанцев отравился во второй раз. Честно говоря, Лев Евгеньевич даже накричал на него. Перед такой важной игрой – и снова отравиться. Но это было уже в Санкт-Петербурге, у нас дома. Я вызвал врачей и отправил Колю сразу в больницу. А наш тренер, оказывается, спрятал кружку Епифанцева и передал ее на анализ в Германию, где подтвердили сам факт отравления нашего вратаря. Хотя мы сделали анализы и тоже установили, что он был отравлен. После этого Лев Евгеньевич пригласил Скульского в качестве частного детектива. Но, насколько я понял, тот так и не сумел ничего найти.

– Вы хотя бы смогли установить, какой это был яд?

– Сильное слабительное. В первом случае это было сильное слабительное, смешанное со снотворным. Что-то в этом роде.

– Что сказали эксперты?

– В первый раз мы не вызывали экспертов, – пожал плечами Юхнин, – промыли желудок Коле и сделали ему укол. На следующий день он уже чувствовал себя достаточно хорошо.

– А во второй раз?

– Я хотел найти кружку, из который пил Епифанцев, но она куда-то исчезла. Правда, на этот раз мы сделали анализы, в крови были обнаружены химические вещества, и стало понятно, что Коля либо принял какие-то психотропные лекарства, либо его отравили. Но я точно знаю, что никаких наркотиков и подобных лекарств Епифанцев никогда в жизни не принимал. Зачем ему заниматься таким идиотизмом? Он здоровый, физически развитый парень. Любое подобное лекарство может затормозить его реакцию во время игры. Я был уверен, что отравитель – это тот, кто украл кружку нашего вратаря, но потом оказалось, что это сделал сам Веземан.

– И вы больше никого не подозреваете?

– Нет. Я об этом часто думал. Но моя задача – наблюдать за футболистами, а не искать преступников.

– Вы считаете, что эти два случая были сознательными преступлениями?

– Сейчас полагаю, что да. Но тогда я об этом не думал.

– Кто, кроме вас, мог иметь доступ к еде и напиткам футболистов?

– Только Денис Петрович, – немного подумав, ответил Юхнин, – только он имеет право контролировать еду и напитки наших футболистов. Больше никто.

– Он мог сознательно отравить Епифанцева?

– Никогда в жизни. Он прекрасный человек.

– В таком случае, кто у вас в команде плохой?

– Простите, я вас не понял.

– Если прекрасный человек не мог отравить Епифанцева, значит, это мог сделать только плохой. Кого именно вы считаете плохим в вашей команде? Вы ведь уже достаточно давно работаете с ними?

– Больше трех лет. И подобных случаев не припомню. Ни в нашей команде, ни в других. Какое-то злостное хулиганство…

– Или сознательная акция по дискредитации игры вашего клуба, – закончил за него Дронго.

– Согласен, – чуть подумав, ответил Юхнин. – Но тогда сразу возникает вопрос: кому это выгодно? В нашей команде подобных паразитов нет. Глупо выступать против собственной команды.

– А если бы вас об этом попросил сам Бочкарев?

– Для чего? Разве он похож на сумасшедшего?

– Предположим, ему нужно было, чтобы вы проиграли эти матчи, по каким-то своим, сугубо личным мотивам. В этом случае вы бы пошли на такое отравление?

– Не знаю. Не думаю, что он мог бы попросить меня о подобном. И потом, я все-таки врач, а не коновал. И не отравитель. Мы даем клятву Гиппократа, если вы не забыли.

– Именно поэтому я и пришел к вам. А если бы вас попросила об этом его супруга или еще кто-нибудь?

– Его супруга меня об этом тоже не просила. И я уже сказал, что не стал бы делать подобного ни при каких обстоятельствах.

– Это она рекомендовала вас в команду?

– Да, именно она. Мы были с ней знакомы, еще когда я работал в Германии. Но я был знаком и с Райнером Веземаном. Уже не говоря о том, что неплохо говорю по-немецки.

– И вы лично никого не подозреваете?

– Нет, – ответил Юхнин, – никого. Но мне не нравятся ваши вопросы. Вы действительно считаете, что Лев Евгеньевич или Эмилия Максимовна могли кому-то поручить отравить собственного голкипера? Это уже из разряда фантастических сюжетов, которые годятся только в качестве выдуманных историй.

– Ясно. – Дронго взглянул на часы. – А как вы относитесь к помощнице Бочкарева?

– К Марине? Прекрасно. Красивая женщина с непомерными амбициями. Ее, по-моему, тяготит роль жены обычного актера, и она явно претендует на большее.

– Почему вы так думаете?

– Достаточно поговорить с ней несколько раз, – пояснил Юхнин. – Они ведь женаты уже восемь лет, а она все еще жена обычного актера, который не сыграл ни одной главной роли и не снимается в кино. Поневоле задумаешься над своей судьбой. Не говоря уже о том, что, как помощница Льва Евгеньевича, она получает более чем солидную зарплату.

– У вас с ней хорошие отношения?

– Вообще никаких. Состояние вооруженного нейтралитета. Она, по-моему, меня терпеть не может, а я отвечаю равнодушным спокойствием.

– А со своим боссом? Какие у нее отношения с Львом Евгеньевичем?

– Теплые. Более чем теплые, – усмехнулся Юхнин, – если можно так выразиться.

– Что вы имеете в виду под этими словами?

– Дружеские отношения, – пояснил врач, – очень близкие и дружеские. Но об этом лучше спрашивайте у них самих. Я не люблю подглядывать в замочную скважину.

– А супруга Бочкарева знает об этих более близких и теплых отношениях?

– Полагаю, что догадывается. Это в Америке или Израиле судят за сексуальные домогательства на работе. А в нашей стране это в порядке вещей. Даже обидно, если президент не пользуется своим правом и не спит со своими секретарями или помощниками. Причем так считают не только мужчины, но и женщины.

– У вас целая философия на эту тему, – заметил Дронго.

– Просто я говорю о реальных вещах. Знаете, когда живешь там и здесь подолгу, то имеешь возможность сравнивать. Я ведь провел в Германии больше шести лет, а потом снова вернулся сюда. Другой менталитет, другие отношения, другие нравы. Веземан иногда поражается, когда сталкивается с вымогательством гаишников или недобросовестной работой кого-то из работников стадиона. Он не понимает, как такое вообще возможно. Хотя уже должен был привыкнуть.

– Значит, вы никого не подозреваете? Но ведь кто-то сознательно дважды травил вашего вратаря.

– Я об этом тоже думал. Любой из наших ребят мог сделать нечто подобное. И не потому, что он такой негодяй. За хорошие деньги можно сделать все, что угодно. Тем более если ты все время сидишь на скамейке запасных. Понимаете? Епифанцев жив и здоров, все нормально. А наши два проигрыша – это всего лишь досадный сбой в игре команды.

– По крайней мере, честно и откровенно. – Дронго поднялся. – Спасибо, что согласились со мной побеседовать. У Эмилии Максимовны часто бывают приступы мигрени?

– В последнее время часто. Но она больше внушает себе эту мигрень, хотя я думаю, что определенные симптомы у нее есть. Я предложил провести комплексное обследование, когда мы вернемся в Санкт-Петербург, но она пока не дала согласие.

– Сегодня вы с ней виделись?

– Да, я принес ей таблетки от мигрени. Но она не самый дисциплинированный пациент, о котором может мечтать врач, и не всегда меня слушает. Хотя я понимаю, что она часто нервничает, срывается, волнуется.

– Почему?

– Мне кажется, у нее определенные проблемы в общении с разными людьми.

– В том числе и с Львом Евгеньевичем?

– Я не стану отвечать на этот вопрос. Считайте, что это врачебная тайна.

– Тогда конечно. – Дронго кивнул на прощание и пошел к выходу. – Я могу спросить вас, почему вы вернулись из Германии? Не понравилось?

– Вы знаете многих людей, которым не нравится в Германии? – саркастически осведомился Юхнин. – Конечно, нет. У меня была неплохая работа и семья. Но я развелся, а деньги, которые я вложил в бизнес, прогорели. Как раз три года назад, когда начался этот мировой финансовый кризис. Кто мог подумать, что все так неожиданно рухнет? Вот и я этого не ожидал. Потерял практически все свои сбережения. А здесь мне предложили неплохой оклад и нормальные условия. Поэтому я решил вернуться. Возможно, ненадолго. Пока для себя не решил. Вы удовлетворены моим ответом?

– Более чем. Спокойной ночи. И еще раз извините меня за поздний визит.

– Ничего, – ответил Юхнин, – только не задавайте больше никому подобных вопросов. Вы балансируете на грани фола, как говорят в подобных случаях футбольные комментаторы. И, боюсь, что не всем может понравиться подобная балансировка.

– Я учту ваши пожелания, – сказал Дронго, выходя из номера. Он еще не знал, что уже завтра утром все переменится и здесь произойдет первое убийство.