Мужчина для досуга

Бестужева Светлана

Потоцкая Наталья

Глава 3

СНЫ И РЕАЛЬНОСТЬ

 

Какое же это невероятное облегчение: осознать, что свободен. Свободен от необходимости считаться с привычками и намерениями совершенно, в общем-то, постороннего человека. От беспокойства, что кто-то может грубо вторгнуться в любовно созданный тобой мир и нанести непоправимый ущерб. Свободен от всего! И правильно: он, такой умный, необыкновенный и талантливый, должен быть в особенном положении. Свобода – это действительно осознанная необходимость, и уж кому-кому, а ему это известно на собственном опыте.

Как его жалели, когда он осиротел! Его собственную холодную отрешенность воспринимали как глубоко запрятанные душевные муки. Как скорбь о самых близких ему людях. А он сжимал челюсти, чтобы не выдать охватившее его чувство облегчения и восторга. Больше не придется слушать причитания матери о том, что пора бы и семьей обзавестись, а то она внуков не успеет понянчить. Внуков ей захотелось, извольте радоваться! А ему, значит, работать не для того, чтобы обеспечивать себе относительно нормальную жизнь в этой сумасшедшей стране, а для того, чтобы кормить и одевать сопливых и крикливых детенышей? И заботиться о какой-то женщине только потому, что она их мать. Никто даже мысли не может допустить, что ему не нужны ни жена, ни тем более дети. Ему и родители-то давно в тягость.

Слава богу, больше не придется терпеливо слушать бесконечные рассказы отца о фронтовом братстве, о том, каким должен быть настоящий мужчина, и прочую сентиментальную чепуху, которую нес выживший из ума старик. Что он завоевал в этой войне? Двухкомнатную квартиру в кошмарном доме на окраине города? Или право раз в год приобрести что-то недоступное другим людям: холодильник или телевизор? Добро бы импортные, а то – отечественные монстры, на которые без слез взглянуть невозможно, не то что ими пользоваться. И еще нытье о чести и совести, о том, что нужно уважать самого себя и не поступаться принципами. Один раз сказал отцу как бы в шутку: «Воробей отметил: раньше совесть была – без штанов ходил, а теперь вот две пары имею». Л орел подтверди: «Вот именно». Господи, какую лекцию пришлось выслушать!

Мало ему было того, что приходилось скрывать свои настоящие деньги от родителей. Ежемесячно он давал им достаточно скромную сумму «на хозяйство». И скрежетал зубами от необходимости изо дня в день есть «макароны по-флотски» или – верх роскоши! – котлеты с жареной картошкой, а не парное мясо со свежими овощами. С омерзением курил вонючие отечественные сигареты, а не трубку с душистым табаком. Бесился, потому что всем напиткам на свете предпочитал виски с содовой, но не мог принести в дом дорогую бутылку. И так во всем.

Но теперь уже все. Нет никого, кто мог бы помешать ему довести до конца задуманное и обеспечить себе наконец достойную жизнь, надежно защищенную от всяких посягательств извне. Все оказалось до смешного просто: надеть спецовку, в которых там какие-то придурки крышу чинят, взять в охапку рулон пенопласта и пройти мимо охранников, изображая желание показать им бирку-пропуск на груди. Конечно, охранники махнули рукой: проходи, мол, мужик, не отсвечивай, и так вы целый день туда-сюда мелькаете, надоели. Обратно железную стремянку понес, так даже помогли, чтобы турникет не испортить. Обхохочешься с этой пропускной системой.

А если будут искать, так никто посторонний в здание не проходил. И не посторонний – тоже. Потому что охранникам в голову не придет вспоминать какого-то там строителя. Три этажа полыхнуло – еще лучше, чем планировалось, перекрытия-то деревянные, дерево старое. И, кстати говоря, следы остаются только в детективах, чтобы было о чем писать. Умных преступников не задерживают.

А он вообще не преступник. Просто немного превысил необходимые пределы самообороны. Две жизни в обмен на его спокойствие – разве это много? Это вообще ничто.

Валерий сидел в кресле возле моей тахты и ждал, когда я наконец соизволю проснуться. На лице – обычное выражение терпеливой снисходительности пополам с нежностью. Мое сердце сделало резкий скачок – и забилось ровно и спокойно. Слава богу, теперь все будет хорошо.

– Ну, и что же ты вытворяешь? – спросил муж. – Сколько можно говорить, что работать нужно с умом, а главное – знать меру. Опять переутомилась, опять кричишь во сне, опять какие-то твои детективные кошмары…

Господи боже ты мой, все это, оказывается, было сном! Кошмарным, длинным, нелогичным сном. Вот он, Валерий, живой-здоровый, я по-прежнему в своей комнате в пречистенской квартире среди привычных и любимых вещей и предметов, за окном золотятся купола храма Христа Спасителя на фоне ярко-голубого весеннего неба, и меня не терзает чувство невыносимого одиночества.

– Больше не буду, – весело ответила я. – Честное пионерское. Мне приснился такой глупый сон, ты себе не представляешь…

И тут я обнаружила, что в облике моего мужа что-то изменилось. Он смотрел на меня, но у него не было глаз. Пустые глазницы под веками. И хотя он говорил, голос его звучал не в комнате, а где-то внутри меня. В моем сознании.

– Ты провинилась. Ты позволила сжечь меня, хотя знала, что я этого не хотел. Ты допустила, чтобы квартира моих родителей досталась чужим людям. Ты заслуживаешь наказания.

От ужаса у меня перехватило дыхание. Я попыталась закричать – голоса не было. Я хотела встать – но что-то тяжелое навалилось на грудь и не давало даже шевельнуться. А из стены выступило и двинулось ко мне нечто такое, что я из последних сил подняла руку, простонала и…

И обнаружила, что спала одетая в новой квартире на окраине. В комнате стояла плотная завеса табачного дыма, на столе – остатки вчерашнего чаепития, а за окном – неприветливое зимнее утро. Значит, мне ничего не приснилось. То есть приснилось, что приснилось… Тьфу, бред собачий! Впрочем, бред начался накануне поздним вечером. Друг Андрея, назвавшийся Павлом, учинил мне форменный допрос относительно обстоятельств смерти Валерия. Дважды заставил повторить, кто и когда навещал нас с мужем на той, прежней, квартире. Допытывался, были ли у Валерия или у меня враги. При чем тут мои враги, я решительно не могла понять. Во-первых, их у меня нет, мой злейший враг – это я сама (опять же по афористичному определению Валерия). А во-вторых, если бы и были, то пытались бы ускорить мою кончину, а не кого-то еще. Впрочем, еще, как говорится, не вечер.

– Как знать, – загадочно обронил Павел. – Иногда важнее не столько убить человека, сколько заставить его страдать. Как я понял, ни кончина супруга, ни вынужденный переезд удовольствия вам, мягко говоря, не доставили…

Очень остроумно! Глядя на Павла, подтянутого, спортивного вида мужчину лет сорока пяти – пятидесяти, с холодными серыми глазами, трудно было заподозрить в нем завзятого шутника. Скорее наоборот. Хотя внешность слишком часто бывает обманчивой.

– Мне – нет, не доставили, – сухо ответила я. – Но есть такие личности, называются мазохистами, которым подобные приключения доставили бы просто искреннее наслаждение. Вдруг я скрытая мазохистка? Или, как вариант, неунывающая вдова – помните, был такой проходной персонаж у Булгакова?

Но оба моих гостя явно не были расположены к дискуссиям на литературные темы.

– За сколько вы продали вашу прежнюю квартиру? – внес свою лепту Андрей. – Вы ведь имели право на половину. А сколько получили?

Я пожала плечами:

– Получила вот эту квартиру. Какие-то бумаги, конечно, подписывала, но цифр не помню, хоть убейте. Да в любом случае там стояла государственная цена – в рублях. Но не больше восьмидесяти миллионов старыми, уверена. У меня были большие расходы на похороны, я влезла в долги, пришлось кое-что продать. Да и на переезд понадобились деньги. Впрочем, я в любом случае не могла бы перевезти сюда всю обстановку целиком. Три комнаты – это в три раза больше чем одна. Опять пришлось продавать. А у меня с математикой отношения, мягко говоря, сложные.

– А с другими наследниками вы общались?

– Только по телефону. Позвонила мадам, первая супруга моего мужа, и обозначила, так сказать, ситуацию. Спасибо ей за это, кстати. Я настолько умная, что даже не подумала о том, что нужно вступать в какие-то там права. Наследство! Я же совок – прописана в квартире, значит, все в порядке. А времена меняются…

– А как же вы оформляли все дела?

– Через посредника. Мадам нашла какую-то риэлтерскую фирму. Покупатель – кстати, тоже ее находка – появился почти мгновенно, как будто она его в кармане держала, и квартиру смотрел для проформы – одним глазом, чуть ли не на бегу. Наверняка меня одурачили, но, как говорил мой муж, лучше все потерять, чем сожалеть об утраченном. И уж точно – лучше жить на окраине, чем умереть в центре при загадочных обстоятельствах.

– То есть? – в один голос спросили Андрей и Павел.

Я конспективно изложила мои квартирные страсти. Друзья переглянулись, как мне показалось, с пониманием. И еще с каким-то непонятным для меня выражением.

– Так, значит, ни бывшая жена, ни сын в вашей квартире не появлялись? – продолжал меня пытать Павел.

– Нет. Абсолютно в этом уверена. Так что они капсулу точно не подсовывали, если вы это имеете в виду.

– Так быстро схватываете суть – и позволили обвести себя вокруг пальца.

– Я перевожу детективную литературу. Поэтому в мотивах преступлений вполне способна – хотя бы теоретически – разобраться, тем более что природа человеческая везде одинакова. А вот в российских законах…

Павел заметил, что надо бы установить, откуда взялась эта капсула. Отследить ее происхождение. Этим он займется, не сам, конечно, а попросит, кого надо. И вообще, если я ему доверяю, он мог бы все контакты с органами защиты правопорядка взять на себя, а меня просто держать в курсе событий. Так ему представляется наиболее разумно. Переведя для себя его предложение на язык родных осин, я подумала, что держать он меня, может быть, и будет, только не в курсе, а за болвана в преферансе. Чего я терпеть не могу.

– Почему? – задала я вопрос, уже адресованный Андрею какое-то время тому назад. – Почему вы вдруг взялись меня опекать? Зачем вам эта дырка в голове? Андрей мне объяснил, что у него, оказывается, такая манера ухаживать. Слабенькая, но версия. А вам-то, Павел, за каким чертом понадобилось в это ввязываться? Друг попросил? Великая мужская дружба – и место в лодке готовы уступить, и круг спасательный, и помочь за женщиной приволокнуться.

– А вам, Наташа, палец в рот не клади, – усмехнулся Павел. – Все возможные версии вы только что изложили, так что остается одно – сказать правду. Я по роду своей работы расследую всякие необычные происшествия. Капсула с радиоактивным веществом – это не кухонный нож и даже не пистолет, который теперь можно купить чуть ли не на любой толкучке. Если украли одну – могут украсть несколько. А куда их потом определят – неизвестно. Государство у нас сейчас хоть и полуразвалившееся, но какую-никакую безопасность ему надо обеспечивать. Вы согласны?

– «И какой-то референт, что из органов», – раздумчиво процитировала я кстати подвернувшуюся фразу из песни то ли Галича, то ли Высоцкого. – Только такого развлечения в моей жизни и не хватало… Но, похоже, выбор у меня невелик, если вообще существует. Только вы мне какой-никакой документик покажите. Понимаю, что их люди делают, но…

Документ мне Павел показал. Оптимизма мне это не добавило, но хоть какое-то успокоение в мятущуюся душу внесло. Подполковник ФСБ, в девичестве – КГБ, организации, к которой я с детства испытывала уважение, связанное со страхом. Как и большинство моих соотечественников, впрочем. Хотя и неизвестно, насколько компетентны нынешние органы: если верить тому, что пишут в газетах, то они уже давно – филиал ЦРУ, точнее, что-то вроде отдела информации. Американцы спрашивают – наши отвечают, простенько и со вкусом, не нужно тратиться на разветвленную шпионскую сеть, систему хитрых тайников и прочие прелести, о которых я так много читала. И все-таки помочь-то мне этот подполковник, глядишь, и сможет. Его заведение обязано быть в курсе любых секретов и загадок…

И тут я вспомнила о Володькином звонке и о том, что его жена и моя подруга Марина куда-то подевалась. Не дай бог попала в переплет с этим пожаром. Попробую-ка воспользоваться случаем и хоть какой-то толк извлечь из этого бреда.

– А скажите, вы не могли бы мне помочь узнать одну вещь? Мне перед самым вашим приходом звонил приятель, у него жена домой не вернулась с работы. Она в Морфлоте работает, где пожар сегодня…

Показалось мне или нет, но мужчины снова переглянулись.

– Попробую помочь, если разрешите воспользоваться вашим телефоном, – сказал Павел. – Кстати, отключите сигнал автоответчика, если можно, даже мне на нервы действует.

Я настолько ошалела от всех последних событий, что назойливый писк аппарата уже не воспринимала. Чисто машинально нажала на кнопку прослушивания – по-другому эту штуковину не заткнешь. Автоответчик сообщил, что поступили два сообщения.

«Натуля, это я, твой ненаглядный. Как я рад слышать твой неподражаемый, дивный голос. Я уже пришел домой, покушал, теперь буду отдыхать. Если вернешься рано – позвони. Твой любимый Лешенька».

Голос Масика вызывал только одну ассоциацию: блюдце с медом, густо посыпанным сверху сахарным песком. И почему большинство женщин с ума сходит по тенорам? Не понимаю. Без тебя бы мне, любимый мой…

«Наташка, где тебя носит? Позвоню еще перед выходом, хочу заглянуть к тебе. Я еще на работе, сейчас встречусь с Ларисой. Не падай в обморок, все нормально. Просто мне потом надо будет посоветоваться насчет той дискеты. Ну, чао!»

Марина, как всегда, не представилась, но ее голос я прекрасно знала. Звонила она один раз, больше никаких записей не было. По времени выходило, что было это тогда, когда я ехала в клуб. И именно в это время, судя по всему, полыхнуло здание Морфлота. Интересно получается. То есть не столько интересно, сколько страшно.

По-видимому, я опять не уследила за мимикой, потому что оба моих гостя спросили чуть ли не в унисон:

– Что случилось?

– Не знаю, – абсолютно честно ответила я. – Это та самая подруга, из Морфлота. Похоже, она собиралась приехать, но даже не перезвонила. И домой не пришла.

– А о какой дискете шла речь? – спросил Андрей.

– Вы же слышали, она не сказала, – пожала я плечами.

Если о дискете не должен знать родной муж Марины, то с какой стати мне информировать о ней совершенно постороннего мужика? Тем более что дискета не имеет никакого отношения ни к пожару, ни к капсуле в диване.

Павел решительным жестом отстранил меня от телефона и сам взялся за трубку. Нам же с Андреем он предложил не висеть у него над душой и заняться флиртом или чем-нибудь в этом роде. Мысль, конечно, интересная: во всей этой истории мне не хватало для полного счастья именно флирта. Или чего-нибудь в этом роде.

К счастью, у Андрея тоже, по-видимому, интерес к моей особе здорово упал. И я его не осуждала: потащился за тридевять земель провожать женщину, рассчитывая, естественно, на что-то более приятное, чем радиоактивные капсулы и пропавшие на пожаре подруги. Вызов ко мне друга-специалиста тоже вряд ли входил в предварительный сценарий моего обольщения. Впрочем, его заморочки, не мои. Вот только зачем с таким пылом кидаться решать сугубо мои проблемы?

– А вашему ненаглядному вы так и не позвонили, – с легким сарказмом заметил Андрей, прервав мои размышления. – Такому… сладкоголосому и любимому.

– Кому? А-а, Масику-то? Ничего страшного, он все равно давно спит и третий сон видит.

– Поклонник?

– Поклонник, – покладисто согласилась я. – И сразу должна сказать, что познакомились мы сравнительно недавно, несколько месяцев тому назад, поэтому к моим делам он никакого отношения не имеет. В смысле – капсулу в диван не засовывал.

– Ну и хорошо, что не засовывал. С молодыми и красивыми женщинами просто беда. Столько вокруг них народу вьется, что и запутаться недолго, кто преступник, а кто – жертва.

– Я думаю, Павел разберется, – не без ехидства заметила я.

Знал бы ты, как на самом деле мало людей около меня! И как страшно иногда оставаться совершенно одной, когда не с кем ни поговорить, ни посоветоваться, ни просто помолчать – вместе. Но без Валерия…

Наш союз никак не укладывался в стандартные рамки счастливого или несчастливого брака. Мы были явно необычной парой. Встретившись в достаточно зрелом возрасте, мы не проходили периода бурной страсти, с самого начала наши отношения были очень спокойными, со стороны даже казавшимися излишне рассудочными. Мы больше смахивали на пожилого учителя с молодой ученицей. Обожаемого учителя и любимую ученицу, замечу. Даже внешне это выглядело именно так: хотя разница между нами составляла всего двенадцать лет, Валерий казался гораздо старше своего возраста – высокий, худой, с гривой рано поседевших волос, с глубокими морщинами вокруг рта и на высоком лбу, с умным, проницательным взглядом, всегда становившимся теплым, любящим и слегка тревожным, когда он смотрел на меня. А я всегда выглядела гораздо моложе своих лет благодаря короткой, почти мальчишеской стрижке, пристрастию к спортивной одежде и маленькому росту – Валерию я едва доходила до плеча. Поэтому он во всех отношениях всегда смотрел на меня сверху вниз и имел к тому все основания, поскольку легкомысленной я была всегда.

Он был для меня скорее любящим, терпеливым и снисходительным отцом, нежели мужем. И самое удивительное – такое положение вещей меня вполне устраивало. С ним мне было абсолютно спокойно, я чувствовала себя надежно защищенной от всех житейских невзгод и неурядиц, словом, была за ним как за каменной стеной, уж простите за банальность. Забилась в теплую, уютную норку его любви и заботы и обрела наконец тот душевный комфорт, который необходим каждому человеку, а женщине особенно.

Кроме того, мне всегда было с ним очень интересно. Обладая богатейшей эрудицией, он щедро делился со мной своими знаниями, будучи человеком невероятно начитанным, деликатно направлял мои литературные вкусы и пристрастия таким образом, что и я стала достаточно хорошо разбираться в книгах, языке и стиле. Именно Валерий был моим первым читателем и самым строгим критиком. Тогда я еще только начинала переводить беллетристику, и это ему я целиком и полностью обязана вскоре появившимся у меня профессионализмом. Сказать откровенно, без него я никогда бы не стала тем, кем стала теперь. Старый сюжет Пигмалиона и Галатеи…

И все было бы хорошо, но только я одна знала, что означал тот тревожный огонек, который все чаще и чаще загорался в его глазах. Валерий был необыкновенно, почти патологически ревнив. Он так любил меня, так боялся потерять, что не переносил присутствия мужчин рядом со мной, исключение составляли только старики и почему-то Володя. Видимо, в моем старом приятеле он не чувствовал конкурента, а интуиция была у него просто дьявольской. Увы, все остальные мужчины изначально рассматривались им как потенциальные соперники, исключения он не сделал, как это ни странно, даже для моего сына. Подозреваю, что он помог отправить его учиться за рубеж еще и потому, что хотел быть в моей жизни вообще единственным.

В результате он своего добился. Отвадил всех моих приятелей мужского пола по институту, по работе, не поощрялось даже мое общение с женщинами, чьи мужья были моими ровесниками (кроме Галки – ее супруг ей чуть ли не в отцы годился). А чтобы его «дорогая малышка» ненароком не заскучала, Валерий постоянно таскал меня на всякие светские мероприятия, всячески баловал и дарил цветы. Но потом оказалось, что наука как таковая в нашей стране не больно-то нужна, а уж философия…

От депрессии Валерия спасло прежде всего сознание того, что будет со мной, если он заболеет. И та роль, которую он на себя взял в изменившихся обстоятельствах. Он освободил меня от всех домашних забот, а я стала работать в три раза больше, чем до этого. Кроме того, моему мужу пришлось стать посредником между мной и издательством, так как я плохо разбиралась в деловых вопросах. И снова я почувствовала себя в безопасности и комфорте – да что там, по-настоящему счастливой.

Смерть Валерия стала для меня шоком во всех отношениях. Во-первых, она была неожиданной: я зашла утром к нему в комнату, как это делала всегда, если он спал слишком долго, и увидела… то, что увидела. Во-вторых, я осталась почти одна на всем белом свете. Словом, меня в одночасье грубо вытащили за шкирку из моей теплой норки и швырнули на холодную, грязную помойку, где я фактически по сей день и пребываю. Так что пассаж Андрея относительно толпящихся вокруг меня поклонников был более чем далек от истины.

Но сам-то, сам-то хорош! Молодая и красивая женщина – надо же! Это уже даже не приманка, это просто самолов какой-то. Проще уже динамитом глушить, если продолжать рыбацкие сравнения.

– А я так просто в этом уверен. Только вам придется ему рассказать немного больше, чем мне. В том числе и о поклонниках, как настоящих, так и бывших. Вашего супруга могли извести из-за обычной ревности.

– Спасибо, конечно, за такой комплимент, но, как вы сами любите говорить, это вряд ли. Ни красавицей, ни тем более роковой женщиной не только не являюсь, но даже не считаю себя таковой, и африканские страсти вряд ли могу вызвать. Разве что рассказывать о далеком прошлом… Боюсь только, что тогда у Павла не хватит времени заниматься основной работой и он просто вылетит из серьезной организации. Рассказывать я могу часами. Как Шахерезада. Вот, например, приятель, который мне звонил по поводу жены. Сто пятьдесят лет тому назад мы с одной девицей одновременно в него влюбились. А он решил, что две – это всегда больше чем одна, и морочил головы нам обеим. Кончилось все тем, что мы с моей соперницей столкнулись у него на квартире. Весело было!

– Кому? – с неподдельным интересом спросил Андрей.

– Да всем, наверное. К счастью, и у меня, и у Гали хватило чувства юмора, чтобы не вцепиться друг другу в волосы. Мы устроили нашему кавалеру дуэт-истерику и гордо удалились. Кстати, мы с Галкой до сих пор в прекрасных отношениях. Я более отходчивая, Володьку простила. А Галя из непрощающих, с тех пор она о нем даже говорить отказывается, не то что видеться.

– Действительно, почти «Тысяча и одна ночь» может получиться, – усмехнулся Андрей. – И кто к вам должен был приехать? Жена вашего приятеля? А вместо этого – пропала?

– Похоже на то. Но приехать она должна была не одна, а… как бы это объяснить…

Андрей терпеливо ждал, когда я подберу формулировку.

– В общем, Марина – вторая жена Володи, а Лариса – первая. Ума не приложу, как это они спелись. Вроде бы близко друг к другу не должны подходить. Обе – ревнивые, обе – прости меня, Господи, грешную – стервы отменные, я рядом с ними просто отдыхаю.

Скепсис, выразившийся на лице моего собеседника, отчетливо давал понять, что в данном случае я себя недооцениваю. Ну, со стороны, как известно, виднее. Но вслух Андрей ничего на эту тему не сказал, только заметил:

– Я бы на вашем месте вспомнил, о какой «той» дискете говорила Марина. Ведь она имела в виду абсолютно конкретную, о которой вам прекрасно известно. Молчать в данном случае просто глупо.

– А говорить – непорядочно! – вспыхнула я. – В конце концов, это не моя тайна. И друзей я не предаю.

– Знаете, ситуация действительно неординарная. Вы дружите со своим бывшим… возлюбленным, одновременно поддерживаете приятельские отношения с обеими его женами – бывшей и нынешней, одна из подруг у вас – бывшая соперница… До сегодняшнего вечера я считал, что в женщинах худо-бедно разбираюсь. Да, вашему мужу с вами, судя по всему, скучать не приходилось. Простите, Наташа, я не хотел.

Разумеется, я разревелась. Время лечит, но так медленно! Если бы Валерий был жив, неужели он бы допустил хоть десятую долю того, что случилось? Да тогда вообще ничего бы не случилось, не было бы никаких переездов, поздних непонятных визитов, бесконечных загадок и вообще всего этого кошмара. Я бы спокойно жила с любимым человеком в любимой квартире, возможно, и он нашел бы себе работу, мы вместе убирали бы квартиру, готовили бы обеды и ужины, я бы перепечатывала рукописи Валерия, переводила бы себе. Но Валерия нет, а теперь еще выяснилось, что он не просто умер, а схватил дозу смертельного облучения. Откуда взялась эта капсула? Кто ее подсунул? Зачем? И смогу ли я разобраться в этом жутком нагромождении неожиданностей?

Обычно я плачу по двум причинам: от боли и от злости. Сейчас я плакала от бессилия и одиночества. И еще – от страха.