Моё прекрасное алиби

Абдуллаев Чингиз

Эпизод пятый и последний

 

 

XIII

Так трудно принимать решение. Он посмотрел на сидевших вокруг людей. Все молчали.

— Может, есть другое решение, — спросил он негромко.

— Опросы общественного мнения показывают, что они победят в любом случае. Причем с подавляющим перевесом. У вас нет никаких шансов, — честно ответил ему один из помощников.

Он нервно дернул головой. Помощник был евреем. Давно нужно было убрать его отсюда, — вдруг подумал он. Наверняка работает сразу на обе стороны, ждет прихода к власти этих «красно-коричневых». Хотя те не очень жалуют евреев, но известно, кто делал революцию. Он нахмурился. — Какие есть еще мнения? Все молчали.

— Все свободны, — рассержено сказал он, — а вы, генерал, останьтесь.

Выходили бесшумно, стараясь даже не разговаривать, словно из комнаты покойного. Все понимали, что это конец.

— Что будем делать? — спросил он, — понимаешь, как все перевернется, если они придут к власти.

Он не сказал кто «они», но генерал его понял. Того тревожила эта перспектива еще больше.

— Может, отменить выборы, — несмело предложил генерал.

Он отрицательно покачал головой. — Нельзя. Весь мир следит за нами. Отменим выборы, опозоримся на весь мир. Уже поздно об этом говорить, ничего нельзя остановить. — Можно перенести выборы.

— Я тебе говорю нельзя, — стукнул он кулаком по столу, — если бы можно было, давно бы сделали. Без твоей подсказки.

— Думаете, они победят?

— Ты же слышал, что говорят. Все опросы общественного мнения за них. У наших сторонников нет никаких надежд. Они проиграют. И мы с тобой тоже проиграем, генерал. Первым делом придут за тобой. Меня они, может, еще пожалеют, объявят лицом неприкосновенным. А вот тебя нет. Все мои ошибки, все грехи тебе достанутся, и тогда на пощаду не рассчитывай. — Я знаю, — серьезно ответил генерал. — Что думаешь делать? Бежать за границу? — Куда? И потом, если они захотят, меня везде найдут. Да и денег у меня таких нет.

— Ладно, — махнул он рукой, — мне-то хоть не ври. Деньги небось есть, просто признать боишься.

— Не боюсь, — угрюмо ответил генерал, — денег нет. Я работал не ради них. Вы же знаете. Я всегда верил только вам.

— Поэтому тебя первым и поволокут к ответу. — Конечно. Они считают меня самым близким вашим человеком среди всей этой шушеры.

— Ага, — кивнул он, — их лидер все время говорит, что они начнут показательные процессы против моих фаворитов. А у тебя грехов, кажется, много накопилось. Ох как много. И все повесят на тебя. И за меня на тебе отыграются. А потом, может, и до меня доберутся.

— Я не знаю, что делать, — честно признался генерал, — вертится у меня в голове один план. Но не решаюсь вам сказать.

— Говори, сейчас любой план подойдет. Лишь бы продуманный был.

— Может, ввести чрезвычайное положение и тогда законно приостановить выборы?

— Уже поздно. И потом, чем можно объяснить это чрезвычайное положение. — У нас столько беспорядков… — Раньше было еще больше. Это не повод. — А если вдруг погибнет лидер оппозиции или еще кто-нибудь? — спросил генерал.

— Как погибнет? — не понял он, уже чувствуя, что в голове генерала созрел какой-то план.

— Очень просто. Вспомните, как было в начале тридцатых годов. Сталину нужен был только повод. И, когда убили Кирова, кстати, его реального соперника, сразу стали вводиться суды и чрезвычайные тройки, решающие все в несколько дней. Приговор не подлежал обжалованию. Помните, какая волна репрессий началась.

— Ты, если такой умный, лучше выход сегодня придумай, — посоветовал он, — не нужно мне историю рассказывать.

— Историю как раз я плохо знаю, — ответил обиженный генерал, — я свое дело всегда выполнял хорошо. Поэтому и предлагаю такой план.

— Какой план? Ничего ты не предлагаешь. Ввести чрезвычайное положение. По каким таким причинам? Почему? Какой план?

— Если погибнет лидер оппозиции, — повторил, усмехаясь, генерал, — или еще кто-нибудь, — снова сказал он, — это можно обсудить с аналитиками. Как гипотезу события в стране.

— Что ты говоришь загадками. Какую гипотезу нужно обсуждать. Говори прямо, ничего не пойму.

— Иногда дестабилизировать ситуацию в стране может один выстрел, — наконец четко произнес генерал.

— И кто его сделает? — вдруг начал понимать он, — должен быть такой человек.

Генерал молчал, выразительно глядя на него. Он, вдруг поняв все, тоже замолчал. И даже немного испугался. Теперь он будет во власти этого генерала. Вернее, будет все время его бояться. Но генерал хорошо знает, что без него он ничто. И генералу выгодно, чтобы он как можно больше оставался в этом кабинете. Они долго молчали.

— Ты не ответил на мой вопрос, — наконец напомнил от.

— Человека всегда можно найти, — уклончиво ответил генерал, — это как раз не особая проблема. Такого добра у нас еще хватает. А потом этот человек просто исчезнет, пропадет.

— Да, — задумчиво произнес он, — если такое случится, можно вводить чрезвычайное положение. Тогда все поняли бы нас. — Я могу идти? — поднялся генерал. — Выборы должны пройти в намеченный срок, — торжественно сказал он, чувствуя фальшивую ноту. Ее почувствовал и генерал.

— Конечно, — спокойно согласился он, — а моя задача обеспечить их безопасное проведение.

— Иди и обеспечивай, — быстро сказал он, опасаясь чего-либо добавить.

— Можете не беспокоиться, — вдруг очень тихо ответил генерал, — безопасность и порядок я гарантирую.

С этими словами он вышел из кабинета. А оставшийся за столом хозяин кабинета еще долго сидел, подперев голову руками. И тяжкие мысли не покидали его весь день.

На этот раз меня вызвал сам Ковач. У него мама, говорят, была мадьяркой, и он взял себе такое непривычное для нас венгерское прозвище Ковач. Но вообще-то он был мужик толковый. Это он первый понял, что нужно объединятся. Это он налаживал диспетчерскую связь по всей стране, завозил французские фирменные винтовки с глушителем через Чечню, когда это еще можно было сделать. Мы платили ему тридцать процентов от суммы, но зато имели твердые гарантии своей безопасности. Он своих людей никогда не сдавал. И всегда прикрывал в случае необходимости. Ковачу мы верили, как себе. И хотя я вообще никому не верю, все-таки иногда нужен такой человек, которому можно поверить — иначе нельзя. Нужны связные, конспиративные квартиры, снаряжение, оборудование, помощники. И наконец деньги. Их получал и передавал сам Ковач, что исключало любую возможность устранения нежелательных свидетелей. Все «заказчики» знали, что на Ковача работает целая сеть киллеров. И убирать кого-то одного после успешно проведенной операции они не решались. Ковач сам гарантировал молчание своих людей. И это всех устраивало.

А когда однажды кто-то из наших стал болтать языком, рассказывая ненужные подробности, Ковач приехал к нему сразу с тремя коллегами. И болтуну просто отрезали голову. На этом все разговоры завершились раз и навсегда. По моим предположениям, у Ковача было человек пятьдесят киллеров и в два раза больше помощников, которых он лично направлял на различные дела, учитывая сложность задания.

Вот и теперь — раз меня вызвал Ковач, я уже понимал, что задание очень сложное. Легких дел он мне не поручал — не та квалификация. Зато деньги за свою работу я тоже получал как «суперпрофессионал», а это уже кое-что. С Ковачем у меня с первого дня сложились простые, хорошие отношения. Он меня уважал за Афган. Именно он и придумал мою кличку Левша. За мой левый протез, которым я так хорошо пользовался. За мое прекрасное алиби.

Мы с ним встречаемся всегда в разных местах. Он сам говорит, где и куда мне нужно приехать. Его авторитет — закон для всех киллеров. Поэтому я еду, не раздумывая. Хорошо иметь такого главного «диспетчера», которому можно доверять выбор места встречи.

На этот раз Ковач какой-то сердитый, недовольный. Здоровается со мной, едва кивнув головой и показывает на стул рядом с собой. Этот дом, куда я приехал, видимо, предназначен для сноса, никого нет, везде холодно и даже нет света. Только лампа горит на столе у Ковача, масляная лампа, допотопная такая. — Как дела? — спрашивает Ковач по привычке. — Все в порядке, — отвечаю, — жду мол, что скажешь.

А он нахмурился еще больше и говорит:

— На этот раз очень серьезное дело поручается. Я бы не брался, но просили такие люди, которые обеспечивают нам все прикрытие. Через них идут документы, информация. И отказать им я никак не могу.

— Понимаю, — говорю, — не нужно так драматизировать. Все, что нужно сделаю. Ты только фамилию назови.

— В том-то и дело, — он мне, — что фамилия очень известная. Это уже не уголовщина, а политика.

— Какая разница, известная или нет, — рассуждаю я, — мне все едино. Я и так стрелял всегда в известных типов — банкиров, «авторитетов», «воров в законе», — мне все равно.

— Да нет, — внезапно отвечает он, — в этот раз не все равно. И произнес фамилию вслух. Мать честная, я хоть и сидел, но даже подпрыгнул от волнения. Такого действительно в моей практике не было. Его действительно весь мир знает. — Отказаться можно? — сразу спрашиваю. — Нельзя. Ты самый лучший наш «стрелок», — лицо у Ковача какое-то печальное, словно он предчувствует все будущие неприятности.

— Ладно, — решаю я, — раз надо, так надо. А кто интересно «заказчики»?

— Это не наше дело, — быстро произносит Ковач, — никогда на эту тему не говори. — Хорошо. А какая оплата?

— Паспорт, — Ковач смотрит на меня очень пристально, — они дают нам незаполненный паспорт, и ты можешь вписать любую фамилию. А потом уехать из страны. И еще получишь сверху сто тысяч долларов.

— Не пойдет, — сразу говорю я, — паспорт мне их не нужен. Мне уже однажды давали паспорт. Только чудом спасся. В эти игры я не играю, никуда из страны убегать не собираюсь. — Понимаю.

— А вот денег дают мало. Чего это «заказчики» такие прижимистые пошли. Это ведь не банкир какои-нибудь, не бандит. Об этом убийстве во всем мире говорить будут. Может, еще мои портреты, как фотографии Осваяьда, по всему миру расходиться будут. Нет, на сто тысяч долларов я не согласен. — А сколько хочешь? — уточняет Ковач. — Триста тысяч. И хороший карабин. Желательно СКС с оптическим прицелом.

— Насчет денег должен переговорить с ними. А оружие мы тебе найдем, любое оружие, хоть гранатомет. — Кто его охраняет?

— Пока выясняем. Но, думаю, не дилетанты в любом случае. Там опытные профессионалы. Они свое дело хорошо знают. Так что тебе придется туго.

— Это я уже догадался. Ужасно интересно, — снова не удержался я, — кому могло прийти в голову устранить его таким образом. Ведь будет скандал. Ковач очень сильно разозлился. — Слушай, Левша, — сказал он каким-то звенящи голосом, — давай договоримся. Это дело нас совсем не касается. Ты принял «заказ», быстро исполнил его и все, сматываешь в сторону. Если хочешь мое мнение, то это будет твое последнее дело, Левша. После него ты должен рвать когти, завязывать. И так уже ходят нехорошие слухи об одноруком. О тебе слышали слишком много людей. Пора отправляться тебе на пенсию. Сделай дело, возьми денег, и будь здоров. И никогда, нигде и никому не задавай того вопроса, который ты сейчас задал мне. Понятно?

— Значит, даже так. Думаешь, мое последнее дело?

— Убежден. Если начнешь жадничать, работать по мелочам, тебя вычислят и найдут. Такого свидетеля в живых не оставят. А деньги я тебе могу хоть завтра привезти, мы тебе всегда доверяли.

— Не надо, — отвечаю, — пусть заплатят. А твои рекомендации я учту. Может, мне действительно нужно завязывать. — Место, где жить, у тебя есть? — Да, есть одно местечко. Я купил там небольшой домик, — даже Ковачу я не буду рассказывать, что у меня под Ленинградом есть хорошая «обкомовская» дача. Хозяин раньше секретарем Ленинградского обкома был. Два этажа, семь комнат, все как у людей. Я за нее сто пятьдесят тысяч отдал в прошлом году. Но, кроме меня, об этом знает только старик-сторож, живущий на даче. И больше ни одна живая душа. — А баба хорошая? — он, кажется, не шутит. Тут я молчу. Про мою стерву-жену рассказывать не хочу. Про валютных девочек тоже не тянет. А про Иру не могу. До сих пор тяжело вспоминать, хотя уже целый год прошел.

— Нет, — говорю, — бабы у меня нет. Один я живу, всегда один.

— Это напрасно, — вздыхает Ковач, — баба дом согревает. Ты только найди спокойную, работящую. И больше ничего не нужно. А трахаться можно на стороне, денег у тебя, слава Богу, хватает.

— Ищу. Если найдешь такую, скажи, сразу прилечу, — отвечаю и вижу, как он наконец улыбается.

— Поговорили, — смеется Ковач, — я сегодня позвоню, попрошу увеличить сумму втрое. Думаю, согласятся. У них просто нет другого выхода. А ты уже думай, как подобраться к своему «клиенту». Это будет твой звездный час, пострашнее Афгана.

— Страшнее не будет, — равнодушно бросаю я и тоже поднимаюсь.

Потом мы с ним выходим по очереди из этого старого дома. У Ковача старенький «жигуленок», шестой модели. Весь побитый и домятый. Куда он девает свои деньги, я не знаю. Да и не мое это дело. У меня в Ленинграде стоит неплохая «девятка». А здесь я теперь на такси езжу или на попутках. Так удобнее.

 

XIV

Теперь мне было необходимо узнать об этом человеке все. О его привычках, о его вкусах, о его выступлениях. Это только кажется, что политического деятеля легче убить, чем банкира или «авторитета». Он всегда на виду, среди людей, а они ведь могут затаиться. Ничего в этом нет правильного. Как раз вечно появляющегося на людях политика охраняют куда лучше и профессиональнее, чем кого-нибудь из воровской братии.

Все до сих пор считают, что Освальд не убивал Кеннеди. Там, мол, была целая организация. Наивные мои, разве может в целой организации не оказаться ни одного стукача? Ни одного доносчика? Ни одного недовольного? Разве может быть целая организация в Америке, где не было бы платных агентов полиции и контрразведки, разве может такая организация вообще существовать. Нет, Освальду повезло, невероятно повезло. Он умудрился попасть в Кеннеди, который мчался в открытой машине. Это было просто делом случая, и Освальд сразу стал известен, как будто вытащил счастливый билет. А вот организация все дело бы и провалила. Только одиночка мог решиться на такую безумную авантюру и только у одиночки она могла получиться так трагически совершенна.

Теперь мне предстояло почти повторить его успех. В отличие от Освальда я, правда, не хочу, чтобы меня застрелил какой-нибудь Джек Руби. Сделать дело и уйти спокойно, вот два основных компонента нашей профессии. Можно, конечно, подойти к любому человеку вплотную и просто пристрелить его. И сразу получить десяток пуль в собственную голову. Или в лучшем случае сначала тюрьму, а потом уже расстрел. А можно сделать все умнее, тоньше, изящнее. Так, чтобы не осталось никаких следов.

Вы помните, как убили Улафа Пальме? До сих пор ищут убийцу. Вот это была работа. Сделал свое дело и сумел скрыться. Только в этом случае твоя работа имеет право называться удачно выполненным заказом. Только в этом случае. А сейчас какие киллеры пошли в Москве. Подъезжают на «мерседесах» и палят изо всех автоматов, пугая женщин и детей. Во-первых, автомат не всегда полезен, во-вторых, громкая стрельба — показатель бескультурия, а случайные жертвы просто свидетельство вашей профнепригодности. Вы из маэстро превращаетесь в слесаря-сантехника. Делайте свое дело аккуратно и деликатно, не превращайтесь в мясников. Можно заложить бомбу в концертный зал, где сидит ваш «клиент», или выстрелить гранатометом в окно его дома. Но вы представляете, сколько случайных людей может погибнуть. А среди них будут женщины и дети? Кстати сами следователи умеют отличать по почерку наше исполнение от идиотского подхода малолеток. Профессиональный почерк бывает виден сразу.

Начал я, конечно, с его охраны. Для себя я сразу назвал своего «клиента» Быком. Очень был похож на такого породистого, откормленного, упитанного Быка. А вот его охрана мне сразу не понравилась. Особенно их начальник. Высокий очень ловкий молодой человек, лет тридцати пяти. Нужно было видеть, как профессионально он шнырял глазами, как успевал все заметить, все оценить, как он мягко передвигался. Такой будет опасен в первую очередь, — подумал я. На следующий день я узнал, что он раньше работал в «девятке» КГБ, в том самом управлении, которое охраняло кремлевских вождей. Значит, я не ошибся. У парня был явно профессиональный подход к любому мероприятию. Он умел мыслить, а это было самое важное. Звали его Валерием.

Еще двое ребят постоянно сопровождали моего Быка, видимо, прикрепленные к нему. Один — здоровый кавказец, чеченец или осетин, не знаю. Но по его рукам видел, что он, шутя, может переломать человека. Другой такой вертлявый, юркий, шустрый парень, тоже темненький, скорее молдаванин или украинец. Правда, позже я узнал, что он из Николаева и зовут его Юрой, а вот осетина звали Иса. Эти трое были моими главными противниками в предстоящей операции. Они все время были рядом с Быком, очень плотно его прикрывали, давая указания остальным членам команды охранников.

Именно «команды». Я потом посчитал, что во время выездов Быка на митинги его охраняли два-три десятка людей. Не считая милиции и агентов ФСК. Но все равно эти трое были самыми главными в предстоящей схватке. Только у меня было небольшое преимущество — я знал их, а они меня нет. И вот на этом я должен был вырабатывать свою стратегию.

Нужно было послушать Быка, когда он говорил, ярко, убедительно, доходчиво. Все было понятно. Но я вспоминал голодных старушек в деревнях, нищих на улицах, своих раненых товарищей по госпиталю и не верил ему. Или, вернее, почти не верил ему. Властям я вообще давно не верю. Эти просто прохвосты. Обещали демократию, а сами разграбили и развалили государство. Таких вообще давить надо, как тараканов, чтобы другим неповадно было.

Не люблю я политиков. Сначала они нас в Афган бросили, кричали, доказывали, что мы выполняем свой интернациональный долг. Ладно, выполняем, значит, так нужно. Потом они же нас и предали, заставив уходить из Афгана, доказывая, что ввод войск был серьезною политической ошибкой и теперь мы будем друзьями с афганцами. Выкуси. Опять обманули. Афганцы, как пчелы, полетели за нами и жалят теперь уже на наших границах. Так нам и нужно. Не надо было слушать политиков.

А когда Горбачев объявил о введении трезвости? У нас в Афгане, зимой восемьдесят шестого рейд проводили по линии… общества трезвости. Зимой! В армии! Так у нас даже положенные сто граммов отбирали, а замполит полка ходил по рядам и лично проверял, заставляя дыхнуть в его сторону. Может, он так кайф получал, вдыхая спиртные пары? И еще по рублю собирали для этого самого общества.

А потом политики сказали, что вообще нужно разделить Советский Союз. И мы опять послушно пошли за ними. Ельцина я не виню. Он мужик рисковый, ему Горбачева гнать нужно было, а другого выхода у него не было. Но вот Кравчук — дело другое. Этот стервец сознательно все рушил. Самостийна Украина. Если бы тогда имел хорошую винтовку, лично пристрелил бы гада. Моя теща, мать моей поганки, живет в Киеве. Так теперь мой сын должен ехать к бабушке за границу. Хорошо еще без визы.

Наконец политики стали натравливать нас друг на друга, доказывая, что их народ самый лучший, самый красивый и самый умный. И пошла война гулять по нашим городам. Я, положим, тоже не люблю всех черномазых кавказцев, евреев, армяшек, но я ведь их не стреляю. Я к ним по-человечески отношусь, понимаю, что они тоже люди.

Чего говорить — сами знаете, что у нас в стране творится.

Поэтому, слушая своего Быка, я сразу примечал, — где он врет, а где говорит искренне. Это заметно, для этого особых институтов кончать не нужно. Просто, народ наш, замордованный и забитый уже ничего не видит. Ему, что Бык, что Осел — все едино. Хуже уже не будет. Вот они на все рукой и махнули.

Домой мой «клиент» возвращался всегда поздно ночью. Я его подъезд хорошо осмотрел. Там, правда, был милиционер во дворе, но на меня никакого внимания не обратил. Я ведь инвалид. А что может сделать инвалид такому Быку? Конечно, ничего. Но подъезд мне не понравился. Ярко освещенный, все двери близко расположены к лестнице — все слышно. Здесь даже громко разговаривать нельзя, сразу услышат. Неприятный домик у этого Быка, пойдем дальше.

Побывал я у него на работе. Там была более творческая атмосфера. Все куда-то спешат, бегут, суетятся. Кроме, его приемной. Там сидит такая проницательная стервочка и двое громил. Даже заходить не нужно, сразу вылетишь. Я видел, как они выставляли одного назойливого мужика и решил не рисковать. Правда, по коридорам добросовестно прошелся. Есть там несколько интересных мест, но мне было нужно одно-единственное, а такого там не было. Остается парламент, куда он довольно часто ездит. Вот это место мне нравилось гораздо больше. Здание парламента было переоборудовано из бывшего министерства. Раньше там был, кажется, Госплан, а теперь написано, что Государственная дума. Надо же как торжественно. Стоило почти сто лет идти куда-то, чтобы потом вернуться к тому, что было. И куда мы шли? И зачем? Неужели правда верили, что построим светлое будущее? Сейчас быстро все забывать стали, но действительно верили. Разве я без этой веры пошел бы в офицеры? Разве подал бы рапорт о переводе в Афган. А потом все, разрушили нашу веру, вываляли в дерьме и нам же на шею и повесили. Нате вам, ешьте свои идеалы. Хорошо мне несчастному, я все понял там, на войне. Но как быть молодым ребятам, только вступающим в жизнь. Они-то в чем виноваты за свою страну?

Но я, кажется, отвлекаюсь. Хотят называть думой, пусть называют так. Пусть хоть бояр обратно заведут при царе Борисе, все равно нам уже ничего не будет. Нет у нас веры. И идеалов никаких нет. Деньги нахапать и бежать. Это разве идеал? А я вот иногда скучаю по тем временам, по вере своей старой тоскую. Человек должен верить во что-то. Хоть в Бога, иначе зачем на этой земле жить, ходить по ней, пачкать ее, людей обижать. Но в Бога я, видимо, уже не поверю, в коммунизм верить не могу, а в капитализм не хочу. Значит, мне и остается только с винтовкой ходить, как охотнику по лесу. А там, как повезет. Либо меня, либо я.

Напротив думы гостиница «Москва», там как раз на одиннадцатом этаже длинные такие балконы. Я не поленился, достал свой паспорт на другую фамилию и пошел прописываться в гостинице. Два дня мучился, но прописался. Оказывается, нужно было дать всего сто долларов, и сразу все проблемы решились. По моей просьбе меня и поселили на одиннадцатом этаже. Вышел я на балкон, глянул вниз — даже ахнул. Обзор, прямо как в кино. Доставай винтовку, стреляй по движущимся мишеням — никто не остановит. Идеальное место. Я на всякий случай спустился вниз и еще раз прошелся мимо здания думы. Красота. Лучшее место трудно себе представить. Правда, иногда машины во двор заезжают с другой стороны. Но это уже не так важно. А Ковач слово свое сдержал. Цену за Быка втрое поднял; и оружие мне достал. Даже деньги дал — пятьдесят тысяч на разные расходы. За эти деньги я не волновался. Мы поэтому и платим так много Ковачу — тридцать процентов, чтобы получать свои деньги спокойно и без нервов. Вы даже не представляете сколько людей хотят оформить «заказ», а потом «продинамить», не заплатить. Или еще почище — на всякий случай убрать и исполнителя «заказа». А так все чисто. Мы не видим их, они не видят нас. Принес деньги, оформил «заказ», и «заказчик» доволен — знает, что его деньги не пропадут, за это отвечает целая организация.

Оружие мне достали классное. На всякий случай и винтовку французскую, и карабин советский. С таким оружием в цель может попасть даже школьник. Я начал готовиться к решающему дню.

У меня в запасе было еще четыре дня. Ковач строго предупредил, чтобы я уложился в эти сроки. Наверное, «заказчикам» нужно, чтобы я уложил Быка к определенному числу. Может, у них какие-нибудь свои расчеты. Этого я не знаю, но, похоже, начинаю догадываться. Выборы-то совсем скоро. А там Бык, кажется, будет победителем. И очень много людей есть в нашей стране, которые хотят его остановить. Любой ценой.

Из гостиницы я, конечно, выписался. Теперь следующий заезд будет через два дня, как раз в тот день, когда Бык будет выступать в думе.

 

XV

Думаете это было очень трудно? Наоборот, очень легко.

Я разобрал карабин и пронес его в чемодане наверх, в гостиницу. Два толстых швейцара, конечно, не проверяют посетителей на предмет оружия, достаточно показать визитную карточку гостиницы и вас пропускают внутрь. Наверху я собрал винтовку, запер дверь, сел на кровать. Еще есть минут пятнадцать. Запасной выход я уже знаю, где находится. Паспорт, по которому прописан в гостинице, давно порван. В номере ничего нет. После выстрелов сразу ухожу. Чтобы сюда добежать, нужно минут десять как минимум. Даже дежурная и то будет бежать до моего номера секунд сорок. Здесь идеальное место для стрельбы. А потом по запасной лестнице я спускаюсь, прохожу через вестибюль и, что вы думаете, я делаю? Конечно, захожу в другой корпус «А», где уже снял номер на другую фамилию. В гостиницах нашей страны это сделать просто. Дежурные меняются через сутки, и вся вчерашняя смена даже не подозревает, что вы прописываетесь на следующий день, во время работы новой смены уже под другой фамилией. Можно даже прописаться под своей фамилией четырежды. А в заграничном паспорте адресов не бывает. Были бы деньги и никто не задаст никаких лишних вопросов.

Теперь, когда есть еще пять минут я даже жалею Быка. Он, когда говорит, сам увлекается и его возбуждение передается слушателям. Но теперь все уже позади. Почему охрана разрешает такие очевидные вещи? Его проход через центральный вход, где его запросто могут убить. Или они специально допускают подобные промахи? Не знаю, но мне странно видеть, как прямо передо мной высаживаются из автомобилей видные деятели нашего государства. При желании их можно стрелять пачками.

Появился мой «клиент». Достаю винтовку, отступаю в глубь балкона, чтобы не было видно с улицы. В эти часы на соседних балконах никого нет. Ловлю Быка в прицел. Что за дурацкая шапка у него на голове. Нельзя рисковать. Буду стрелять в сердце. Конечно, лучше в горло, но здесь слишком далеко. Охранники смотрят, как обычно, по сторонам. Прицеливаюсь.

Выстрел, еще один. Он покачнулся — падает. Охранники достают оружие. Валера сразу показывает в мою сторону. Молодец, хорошо соображает Я бросаю винтовку в комнате, снимаю перчатки с правой руки и левого протеза. Теперь быстро из комнаты. По запасной лестнице я спускаюсь довольно скоро, в вестибюле уже раздаются крики, бегут милиционеры. Вижу рассерженного Ису. Спокойно иду в свой корпус, сажусь в лифт, поднимаюсь, открываю ключом свой номер и, раздевшись, ложусь в постель.

Через три часа, включая телевизор, слушаю срочное сообщение о покушении на жизнь лидера оппозиции. Диктор трагическим голосом сообщает, что Бык тяжело ранен и доставлен в больницу. Выступает какой-то комментатор, который рассказывает, что Бык, спасаясь в последнее время от покушений, «всегда носил бронежилет». Так, это интересно. Но убийца попал в горло и в голову. Врачи считают, что у Быка нет никаких шансов. По некоторым сообщениям, он уже скончался.

Я даже подскочил на кровати. Ничего подобного, — хотел закричать я. Никто не стрелял ему в горло и в голову. Это не я. Мои выстрелы были как раз в тело из-за его дурацкой шапки. Она мне сильно мешала. Еще через два часа сообщили, что он умер. Показали его бронежилет с двумя выстрелами, попавшими в него. Объяснили, как он сумел задержать первых два выстрела. А остальные, мол, попали в цель. Но это неправда. Я же не идиот. Я стрелял два раза. Точно два раза. И оба раза в сердце. Откуда я мог знать, что именно у него бронежилет. Но в голову ему я не стрелял. Мои выстрелы как раз цели не достигли. Его бронежилет отразил оба моих выстрела. Кто сделал другие два, я не знаю. Но понимаю, что здесь какая-то афера.

Утром я поехал к себе на квартиру в Люблино. У меня там небольшая квартирка, купленная для таких случаев, чтобы я мог там пересидеть. Ковачу я позвонил из автомата. — Это я, Левша, — говорю ему. — Узнал тебя. Молодец, все в порядке. Приезжай, — и он мне называет адрес. Конечно, не открытым текстом. У нас уже есть целая система знаков. Если в три, значит, нужно прибавить два часа. Если говорим дом номер пятьдесят один, значит, нужно отнять двадцать. И так далее. Очень помогает, если вас кто-нибудь слушает. Идеальное средство для конспирации.

В нужное время еду на встречу. Поймал два такси по очереди. Проверял нет ли за мной хвоста. Нет, слава Богу, все чисто. В кармане у меня только паспорт. Никакого оружия, никаких документов. Встречу Ковач назначил на каком-то складе. Там я получу свои оставшиеся деньги. Может, в последний раз. Надо слушать добрые и умные советы. А Ковач просто так говорить не станет.

Пока я разыскивал этот склад, было уже довольно поздно, шестой час вечера. А появиться я должен был ровно в пять. Может, я очень спешил и поэтому не обращал ни на что внимания. А может, просто сказалась усталость, не знаю. Не могу точно определить.

На складе уже никого не было. Кто сейчас работает на государственных предприятиях после окончания рабочего дня? Верно, никто, даже идиоты не остаются. Социалистических субботников и парткомов больше нет.

В огромном пустом помещении на какой-то замызганной трубе сидел сам Ковач. И чемоданчик лежал рядом. Я подошел поближе. На нем была его любимая шляпа и серый двубортный костюм. — Привет, — негромко сказал я. Он кивнул, ничего не сказав. — Все кончено, — это снова я. — Да, хорошая работа, — он двигает ко мне ногой чемоданчик, — твои деньги. — Спасибо, — я за ними даже не наклонился. Он поднял бровь: — Что-нибудь не так? — Это не я его убил — в нашем деле честность очень важна.

«Диспетчера» нельзя обманывать, это просто невыгодно. Он замер, сидит, как каменная статуя.

— Не понимаю — наконец говорит Ковач — это не ты стрелял?

— Два раза я. Но оба моих выстрела попали в его бронежилет. Я не знал, что он надевает жилет на заседание в думу. А потом передали, что, кроме моих выстрелов, были еще два — в голову и горло. Но это не я стрелял. И не имею понятия, кто. Как у него испортилось настроение, нужно было видеть. Он весь посерел. Представляю, как он себя ругал, что взял этот «заказ». Но отступать было нельзя. Представляю, как на него давили.

— Все равно бери деньги, — наконец говорит он. Здесь оставшаяся твоя доля — ровно сто шестьдесят тысяч. Можешь их забирать и уезжать. И желательно навсегда.

Я кивнул головой. Все ясно без слов. Это наше последнее дело с Ковачем. Больше мне в Москве появляться не стоит. Я наклонился за чемоданчиком, поднял его.

— Тогда прощай, — говорю ему, — понимая, что все кончено.

— Будь здоров, — кивает он, — уезжай в свой домик.

Он не успел еще договорить, как раздался чей-то крик. И сразу выстрел, другой. И еще один дикий крик. — Ковач…

Это я потом понял, что кричали его охранники. Он, видимо, что-то заранее подозревал и привез с собой для охраны денег несколько человек. Охрану, конечно, перебили. Он только успел вскочить, как из-за мешков показалось дуло автомата и раздалась длинная очередь. Он прямо мне на руки и рухнул. Еще успел улыбнуться. А потом начался ад. На склад ворвались сразу человек десять с автоматами. Они стреляли безо всякого предупреждения. Я только успел достать пистолет Ковача и, закрываясь чемоданчиком, прыгнуть в сторону.

Конечно, это была спланированная засада. Не знаю, как они на нас вышли, но все-таки вышли. И теперь мне нужно было думать о своем спасении. Раз они знали Ковача, то смогут вычислить и меня. Нужно было уходить, но я не мог даже поднять голову. Такой плотный автоматный огонь я не видел даже в Афганистане. А у меня, кроме дохлого «Вальтера», ничего нет. Даже больше, чем ничего. Не хватает еще одной руки. Вижу недалеко какой-то люк. Под таким огнем раздумывать некогда. Делаю резкий рывок и проваливаюсь в люк, даже не зная, какая там высота. Все-таки пули меня достали, обожгли левое плечо. Потом я протез осмотрел, оказывается, и в него попали. Вот уж повезло. Будь у меня рука я бы катался по земле от боли. А в протез ничего — до свадьбы заживет. И на плече уже такое большое красное пятно появилось. Попади пуля чуть ниже и все — пробила бы мне сердце. Здесь были какие-то очистные сооружения. Пока они там стреляли я быстро уходил. И чемоданчик в руках очень крепко держал.

Потом они догадались прекратить стрельбу и стали меня искать. А через минуту я услышал, как сразу несколько человек в люк спрыгнули. Хорошо еще, что здесь не ровный колодец, иначе один автомат мог решить свое дело. А потом я вышел на канализацию — дерьмом пахло и какой-то кожей.

Если рассказать, как уходил, никто не поверит, иногда ползком приходилось выбираться. Вылез я часа через два, когда все преследователи далеко позади остались. Вылез, сел на какой-то камень, смотрю на свой спасенный чемоданчик и смеюсь. Сам не знаю чему, но смеюсь.

А потом икота на меня напала, и я даже вырвал. Никогда такого со мной не было. Видимо, на этот раз смерть была совсем рядом, по головке гладила. Ох и любит она меня подлая. Всегда чувствую ее дыхание. Но пока — Бог миловал. Вечером узнаю, что хоронить моего Быка будут на Новодевичьём. А интересно, кто его прибил. По телевизору все время показывают мою винтовку и мой бывший номер в гостинице, составляют мои словесный портрет. Правда, не указывают, что я однорукий. Не может быть, чтобы там все были дураками. Можно провести нормальную экспертизу и все выяснить. Мои нули должны отличаться от двух других. Мне даже обидно, получается, что я вор какой-то, взял деньги не за свою работу. Хотя, если вспомнить, как я за них страдал, сколько натерпелся.

Как они могли выйти на Ковача. Он всегда был такой осторожный. Я весь день лежал на своей квартире в Люблино, обдумывая ситуацию. Как мне выбираться из Москвы. Если они патроны отличить не могут мои от чужих, то можно представить, на каком уровне все; происходит. И на этом уровне решено, — что мне не жить. А я еще совсем молодой, богатый. У меня сын растет. Я все время думаю в последнее время — убил ли я хоть одного порядочного человека. Нет, не убил. Все были либо сукины дети, либо мерзавцы. Насчет Быка точно сказать не могу, но его я, слава Богу, не убивал. К ночи плечо распухло и разболелось. Я внимательно его осмотрел. К счастью пуля прошла по касательной. Много крови потерял, но сквозного ранения не было. И кость не задета. А я лежу на постели и думаю, — как жить дальше. В семью возвращаться не хочу, да и не могу. Жить одному на даче в Ленинграде, загнуться можно от тоски. Эх, если бы была жива Ира, тогда бы все было по-другому. А так… первый раз в жизни физически в дерьме искупался. А психически всю жизнь купаюсь. И никакого просвета нет.

 

XVI

Теперь все встало на свои места. После убийства лидера оппозиции начался грандиозный скандал. Власти не могли найти убийцу, хотя бросили на его поиски все возможные силы. Выборы, конечно, были отменены, затем ввели чрезвычайное положение. Все было нормально, но…

Генерал сидел за своим столом, недовольно перебирая бумаги. Напротив него сидели двое — еще один генерал и полковник. Оба молчали. Оба понимали, что шеф расстроен. Более того, он взбешен. Несмотря на все поиски, убийцы найти не могли. Его едва не убили на складе, где у него была встреча со своим «главным диспетчером», через которого они и выходили на этого убийцу. Расчет был правильным, заставить того действовать, а в решающий момент вмешаться самим. Так и получилось. Две пули, посланные киллером, своей цели не достигши Лидер оппозиции был только ранен, а вот еще две пули, посланные в него уже потом одним из его охранников, грешили дело. И весь мир знал, что убийца стрелял из гостиницы. И сотни людей на улице слышали выстрелы, являясь свидетелями невиновности властей. Но они, собравшиеся за столом, знали все. И знали, что убийца, покушавшийся на убийство человека, сумел уйти. Он был не просто опасен. Он был, как заряд динамита, заложенный под все здание государственной власти. В отличие от всех остальных он знал реальное, а не информационное положение дел, отлично понимая, что он не стрелял в убитого четыре раза. И поэтому он должен был замолчать. Замолчать любой ценой, даже если для этого придется проверить каждого жителя всей республики. Речь шла о стабильности государства, о его основах. И медлить в таких случаях было не просто опасно, а непростительно глупо.

Единственная информация, которую удалось получить, это неясные сведения насчет раненой левой руки киллера. Поэтому его называли Левша. Больше о нем никто ничего не знал, а единственно знавший, известный в преступных кругах, как Ковач, давно был похоронен под надзором специальной похоронной команды МВД.

Но найти этого стрелявшего было просто необходимо, и генерал бросил на его поиски самых лучших, самых проверенных специалистов. Теперь двое из них сидели перед ним и виновато пожимали плечами. Ничего нельзя было сделать, этот стрелявший провалился, словно сквозь землю. — Вы ищете его уже пять дней, — напомнил хозяин кабинета старший по званию и по должности генерал, — а никаких результатов пока нет. Может, нам пора менять тактику поиска?

— Мы испробовали все, — вздохнул младший по званию и по должности генерал.

— Наши специалисты его не смогут найти, — подтвердил полковник, — остаётся только один выход. Чтобы мы нашли такого же киллера и поручили ему поиски своего «коллеги».

— Мы смогли кое-что собрать про этого убийцу, — продолжал младший генерал, — у него левая рука была ранена, предположительно в Афганистане. Некоторые агенты даже утверждают, что у него протез вместо руки, но это, конечно, легенды. Человек с одной рукой не может быть профессиональным убийцей. Но все равно мы его ищем. И рано или поздно найдем.

— В том-то все и дело, что поздно, — возразил хозяин кабинета, — нет, полковник прав. Мы обязаны найти другого подобного негодяя — пусть они выясняют свои отношения. Весь вопрос в том, как найти такого негодяя. И как потом обеспечить его молчание.

— Это не сложно, — осторожно предложил полковник, — в наших тюрьмах такого добра достаточно. Можно даже помиловать кого-нибудь из смертников, пообещав ему свободу. А потом предложить найти и убрать нашего подопечного. После операции наш киллер может получить деньги и свободу. — Он их получит? — спросил старший генерал. — Конечно, нет. Но пообещать можно, пусть старается под нашим, разумеется, контролем.

— А если ваш смертник просто сбежит и мы получим две проблемы вместо одной? — спросил младший из генералов.

— Это уже наша проблема, — усмехнулся полковник, — мы сумеем сделать так, чтобы он не сбежал. У меня есть на примете человек, который может нам помочь, если вы согласитесь. Это Комар, тот самый, которого в прошлом году приговорили к смертной казни. Потом президент заменил ему смертную казнь пожизненным заключением. Он до сих пор в тюрьме, но осталось ему жить не так много.

— И вы хотите выпустить этого маньяка? Он убил четырнадцать человек. Он социально опасен, — с пафосом сказал младший из генералов, — пусть уж лучше этого киллера ищут наши люди.

— Комар превратился в законченного наркомана. Ему нужно каждый день получать свою долю наркотиков, — пояснил полковник, — а это настоящий героин. Но когда Комар его получает, он в хорошей форме, быстро соображает, делает логические выводы, у него появляется нормальная реакция. Так он продержится еще два-три месяца, а потом начнет угасать. Сбежать он от нас никуда не сбежит, ему нужно получать эту дозу ежедневно, а пропорции знают только наши врачи. Если чуть ошибутся в дозе. Комар сразу умрет. И он тоже это знает. Поэтому он должен приходить к нам каждый вечер. А выпустив его, мы получаем хорошую собаку, которая возьмет след нашего киллера. Помните, в газетах описывали, как он выслеживал свои жертвы? Целый роман публиковать можно. Такой человек будет нам очень полезен.

— Признайтесь, вы готовили его давно, — усмехнулся старший из генералов.

— Это уже наши фирменные секреты, — улыбнулся в ответ полковник.

— Не подойдет, — подумав немного, возразил младший по званию генерал, — все поймут, что мысами подставили этого Комара. Он же не мог выйти из тюрьмы самостоятельно.

— А если он сбежал? — спросил полковник. — Из камеры смертников? Это еще хуже. Газеты поднимут страшный вой. Нас обвинят в преступном бездействии, а потом все равное итоге крайними будем мы.

— Газеты сейчас мы прижали, — недовольно напомнил хозяин кабинета, — они уже не могут писать, как раньше, что угодно. И обвинять кого угодно. Но вы правы. Такую операцию нужно провести как можно деликатнее. Я думаю, лучший выход будет, если Комар станет нашим внештатным консультантом, пусть поможет найти своего бывшего коллегу.

— Они, кажется никогда не знали друг друга, — покачал головой младший из генералов.

— Возможно, — сразу отозвался полковник, — но этот Комар, в отличие от наших людей, умеет искать. У него есть какой-то особый нюх. То самое шестое чувство, без которого нельзя добиться успеха в нашем деле. Он всегда выбирал безошибочно свои жертвы в огромной толпе, на вокзалах, в аэропортах. Они настоящие «коллеги» по убийствам людей. Оба умеют брать след и чуют запах крови. Такие волки быстрее находят друг друга. А вообще-то мы можем поступить по-другому. Отпускать Комара, конечно, никто не собирался, но использовать его под нашим контролем просто необходимо. В конце концов, мы ничего не теряем. Если он не добьется успеха, наши врачи просто ошибутся в очередной дозе.

— Согласен, — кивнул хозяин кабинета, — в какой тюрьме он сидит?

Мне все-таки удалось сбежать из Москвы. Я ведь не дилетант. Знаю, как умеют искать в аэропортах, на вокзалах, на дорогах. Поэтому выбирался из города на автобусах, пересаживаясь на все более отдаленные и дальние маршруты, пока наконец не оказался за городской чертой. Очень советую уезжать именно таким образом. Каждые полчаса меняя автобус, желательно не на больших остановках. Тогда им очень трудно проверить. Для этого нужно потрошить каждого пассажира. И здесь главный принцип — не торопиться. Не пытайтесь сразу сбежать. Быстрота в данном случае не всегда залог успеха. Так мне удалось выехать из Москвы и на следующий день оказаться у себя на даче. А вот чемоданчик я поменял сразу. По его виду можно искать нужного человека. И вообще обращать внимание на всех одиноких мужчин с небольшим чемоданчиком в руках.

Хотите еще один секрет? В «дипломате» помещается ровно один миллион долларов. А в моем чемоданчике очень свободно болтались сто шестьдесят тысяч долларов. Шестнадцать пачек. Не очень много. Я их переложил в газету, купил огурцов соленых и тоже рядом в сетку сложил. А сеточка такая дешевая, какую пенсионеры носят или законченные алкаши, у которых уже совсем нет денег. Вот с этой сеточкой я и выбрался из «первопрестольной». А теперь сижу у себя на даче один и все время размышляю, как быть дальше? Сидеть здесь всю жизнь? А я ведь еще молодой, не охота добровольным узником становиться. Куда-нибудь уехать? Без паспорта нельзя. А с паспортом могут найти и тогда сразу крышка. Уберут так, что не успеешь пикнуть.

В газетах сейчас много пишут, каким хорошим человеком был мой Бык. Как он мечтал помочь всем людям, какие благородные идеи у него были. Даже улицу хотят назвать его именем. А я читаю все, слушаю по телику и думаю — почему вы его тогда убили, суки? А подставили меня, как дешевку, как фраера. Иногда представляю, как они злятся и меня ищут, и сразу страшно становится. Я даже деньги сыну теперь только в рублях пересылаю, чтобы по купюрам найти не смогли.

Это, видимо, случается рано или поздно с каждым киллером. Ты выполняешь свою работу, добросовестно отрабатываешь «заказы», а потом в один день наступаешь кому-нибудь на любимую мозоль, убирая очень неспокойного «клиента». И с этого дня ты конченный человек. Тебя просто обязаны вывести из игры, если не свои, то «заказчики». И тогда тебя начинают искать и свои, и чужие. И у тебя нет ни одного шанса остаться живым. Свои шансы я считать умею. Мне нужно залечь на дно и не шевелиться хотя бы года два. Деньги есть, нора есть, что еще нужно? Да не могу я на одном месте долго сидеть, характер не тот. А другого выхода у меня, похоже, нет.

И теперь часами сижу перед телевизором, смотрю все подряд. Пробовал читать книгу, не получается, не интересно. Особенно глупые детективы не люблю. Там убийцы — обязательно такие чудовища без жалости и сомнений. Стреляют всех подряд, чтобы замести следы. Чуть что, хватаются за пистолет. А по логике я тогда в Филадельфии и Леонида убить должен был. Ведь он меня в лицо хорошо запомнил и про руку мою отсутствующую знал. Но это такая глупость. Никогда не делал бесполезных вещей. Никогда не убивал ради убийства. Это не для меня. Крови я не люблю, хотя много ее видел. Одного из своих «клиентов» я задушил проводом. Намотал его на свой левый протез и правой набросил ему на горло. А потом долго держал, пока он трепыхался. Но это, конечно, глупо было. С моей одной правой в ближний бой вступать нельзя, очень опасно, может подвести меня в нужный момент мой протез. А вот с расстояния в сто метров мне равных не было. Здесь уже я действовал как настоящий профессионал, достаточно было положить винтовку или ружье на мой левый протез и поймать цель. Сижу на даче и все время думаю об организации Ковача. Ведь кто-то должен ее возглавить после смерти руководителя. В его охране на том складе было два-три человека, а где все остальные? Неужели все распалось. А если не распалось, то может стоит выйти на них. Хотя риск, конечно, огромный. Если следили за Ковачем, то вполне могут теперь установить наблюдение за его преемником. Может, они ждут, когда я наконец появлюсь в Москве. Потрачу все свои деньги и снова приеду за очередным «заказом». Тогда пусть ждут. Но вся организация исчезнуть не могла. Там, по моим подсчетам, несколько сотен людей. Просто Ковач знал, кому можно доверять исполнение сложных заказов.

Он ведь еще тогда предчувствовал, что этот «заказ» ему боком выйдет. Как он говорил мне, на него сильно давили. Правда, он не сказал, кто давил, но я все понял. Такая структура, как у Ковача, должна пользоваться своими каналами в государственных структурах. И иметь свое прикрытие в правоохранительных органах. На очень высоком уровне. Мы ведь всякой шушерой не занимаемся. Мы отстреливаем только крупную дичь, как настоящие охотники. И именно эти каналы, эти люди, составляющие прикрытие, давили на Ковача, требуя обязательного приема и исполнения «заказа». Можно догадаться, кому и зачем это было нужно. Так я и сидел на своей даче около двух недель. И уже совсем было успокоился. Старик мой, охранявший дачу в мое отсутствие, оказался очень нужным помощником. Ни о чем не спрашивая, он взялся снабжать меня едой за мои деньги, конечно. Он меня и подкармливал все эти дни. Что особенно важно, старичок был не из любопытных, а я страсть как не люблю разговорчивых. В нашем деле болтуны, как заряженная винтовка. Одно неосторожное слово, и винтовка выстрелит. Я даже поправляться стал. А потом раздался тот самый звонок…

 

XVII

Телефон на его даче был скорее декоративным атрибутом, чем необходимой вещью. Он сам никогда не звонил, и ему никто не звонил. За исключением одного человека в Ленинграде, который знал его домашний телефон. Это был безногий ветеран Афганистана, его бывший однополчанин, которому он много и часто помогал. Инвалид служил своеобразным почтовым ящиком между семьей и самим киллером. Он пересылал деньги, отдавал игрушки, белье, еду, необходимую для ребенка. Получая сто долларов в месяц, он скорее умер бы, чем дал телефон кому-нибудь на свете. На эти сто долларов он содержал семью и был очень благодарен своему другу за такое своеобразное проявление помощи. В этот день позвонил именно он. — Здравствуй, — сказал друг. Они уже давно обходились без имен.

— Говори, — он почувствовал всей кожей, что случилось ужасное.

— У нас беда… — замялся друг, не решаясь сказать всю правду.

— Я слушав, — у него даже не дрожал голос. — Они взяли твоего сына, — единым духом быстро выговорил друг, — я узнал об этом только что.

Новость была страшная, паралюующая, почти оглушающая. Сын был единственным человеком в мире, связывающим его с миром людей. Он жил ради сына в работал ради него, представляя, как однажды встретится с ним, уже повзрослевшим.

Каждый раз, возвращаясь в Ленинград, он мог часами сидеть во дворе, не узнаваемый никем, чтобы посмотреть на своего сына. И каждый раз он удивлялся, как быстро растет мальчик. Однажды мяч, с которым тот игрался, выкатился прямо к его ногам. Он даже не сумел наклониться за ним, замерев в каком-то непонятном испуге.

Мальчик, подбежавший к нему, внимательно посмотрел на этого однорукого инвалида. Видимо, что-то дрогнуло в его глазах, если ребенок испугался. Схватив мяч, он быстро убежал, а отец еще долго сидел на скамейке, пытаясь осмыслить происходящее.

И теперь кто-то забрал его сына, его единственную радость в мире, его последнюю надежду. Все это он успел прочувствовать за какие-то страшные доли секунды. Но другая часть его внутренней сути, его холодный разум принялся анализировать ситуацию почти так же быстро, едва получив информацию. На сентиментальности разум не был расположен. — Откуда ты узнал?

— Соседка сказала, что мальчик пропал. Я позвонил к вам домой. Его мать кричала, что ты во всем виноват я тебя хотят видеть, — поэтому они увезли мальчика. Больше она мне ничего не сказала. А я ничего не спрашивал. — Откуда ты говоришь?

— Из телефона-автомата. Рядом мальчишки помогли мне набрать твой телефон, опустили монету и дали трубку мне… — Уходи немедленно, — закричал он, — тебя сейчас вычислят. Бросъ трубку, сотри отнечатки пальцев и убирайся. Потом я тебе позвоню.

Он быстро положил трубку. Тяжело вздохнул, вытер лицо правой ладонью. Затем со всего размаха опустил правую руку на стол. Жалобно звякнули стаканы.

— Значит, не судьба, — подумал он, спускаясь вниз, на первый этаж. В подвале у него были спрятаны пистолеты, гранаты и автомат. Он забрал все. На этот раз оставлять что-либо здесь не было никакой необходимости. Это будет его последнее дело. Он вышел во двор. Стояла удивительно мягкая осень. Сверху, как-будто с самого неба, кружась, опускались желтые листья. Все деревья вокруг стояли одетые в желто-зеленые платья. Шуршали листья под ногами. В такой день хотелось смотреть на серо-голубое небо и гулять по саду, разгребая листья ногами, слушая хруст под тяжестью собственных шагов.

Но все было решено. Он резко повернулся и зашагал к дому. Переодевался, он долго, словно от тщательности его одежды зависела и судьба ребенка. Он вспомнил своего мальчика и почувствовал, как начинает дрожать правая рука. К его удивлению дрожал даже левый протез, словно ставший живым и чувствительным, как его здоровая рука.

Собрав все оружие, рассовав до карманам гранаты, он подошел к телефону.

— Теперь пусть приезжают, — подумал он обреченно, уже поднимая трубку. Затем, подумав немного, все же трубку опустил обратно. Снова вышел из дома и встал, подняв голову к небу. Его бывший командир — капитан Ряшенцев. — учил никогда не сдаваться раньше срока. Держись до конца, — твердил капитан, держись, даже когда нет ни одного шанса из миллиона, даже когда ты висишь над пропастью. В решающий момент может случиться землетрясение и пропасть вдруг поднимется до твоего уровня. Не сдавайся раньше срока, этот девиз капитана он хорошо помнил. Теперь как раз такой случай. У него нет ни одного шанса, но пропасть вдруг может подняться до его уровня. Он вошел в дом, взял чистый лист бумаги, ручку и начал писать.

— Мы смогли наконец на него выйти, — доложил криво улыбаясь полковник, — это было очень нелегко. Только Комар сумел его вычислить. — Каким образом? — спросил хозяин кабинета. — Комар разработал за несколько дней целую систему поиска. Он придумал прочесать всех «диспетчеров» Москвы и области. Некоторые слышали про однорукого киллера. Наш коллега кстати ошибался, он действительно однорукий, а Левшой его называют за отсутствующую левую руку, хотя своим протезом он управляется очень лихо.

— Здорово, — не удержался генерал, — никогда бы в такое не поверил.

— Я сам не верил пока все не проверил, установил точно. Многие считают, что именно он убрал Француза — был такой знаменитый «авторитет», глава мафии. Он сумел сбежать в Америку, в Нью-Йорк, где обосновался и руководил своей империей по всему миру. Два года назад его убили в Филадельфии во время совещания руководителей мафиозных кланов. Говорят, убийцу до сих пор не могут найти, но некоторые слышали, что это был однорукий. У него всегда хорошее алиби, никто не может заподозрить в одноруком инвалиде преступника, убийцу. И он этим здорово пользуется. На его счету несколько десятков громких преступлений.

— Но нам могут не поверить. Однорукий человек стрелял в известного депутата из гостиницы «Москва», главу оппозиции. Нас даже могут обвинить в преднамеренном искажении фактов.

— Именно поэтому его нужно не убивать, а взять живым. Наш Комар придумал для этого гениальный ход. После того как он приблизительно вычислил убийцу, мы стали выяснять его имя и фамилию. Узнали, что он был в Афганистане, где и потерял руку. Это уже было легче. А потом вышли на его семью. У него есть жена, сын, но он с ними давно не живет. Хотя, судя по всему, материально им сильно помогает. Вот Комар и предложил нам забрать его сына, чтобы он явился сам, добровольно. Такие люди бывают обычно сентиментальны, у них единственная отдушина — их любимые женщины или дети. Его сын теперь у нас, — и мы полагаем что он явится за ним лично. А убивать его мы, конечно, не будем. Лучше предъявить его прессе и показать наконец убийцу главы оппозиции. А потом его можно будет спокойно и тихо убрать, чтобы не болтал лишнего. И не раньше. Вы правы, нам просто могут не поверить, если он сам не расскажет, каким образом он стрелял, откуда взял оружие, кто ему поручил убрать несчастного депутата. Он обязательно должен рассказать, от кого получал «заказ» на исполнение. А это мафиозные структуры. Здесь нам беспокоиться нечего. Все участники этой операции, все знавшие что-либо о ней в их структурах, давно под землей. А рассказывая о связях мафии с оппозицией, он еще раз докажет, сколь неразборчива и нечистоплотна наша оппозиция. Это нам очень поможет.

— Я все время удивляюсь, как вы умудряетесь придумывать все эти сложности, — почти с восхищением сказал хозяин кабинета, — подумайте еще вот над чем — его молчание на первом этапе должно быть обеспечено абсолютно. Иначе, как вы сами понимаете, мы сильно рискуем. У вас есть гарантии его повиновения?

— У меня есть больше — его сын. За эту жизнь он должен бороться, должен доказать право на существование собственного сына. И он будет стараться изо всех сил, понимая, что другого шанса спасти мальчика не будет. Это единственный и последний. А когда он нам больше не будет нужен, мальчика мы отпустим, а его просто уберем. Достаточно шепнуть в тюремной камере, что в тюрьме сидит убийца Француза. Такие вещи не прощаются. Ему всадят перо, едва весть разойдется по всей тюрьме. — Какое перо? — не понял генерал.

— Это их термин, воровской жаргон, — охотно пояснил полковник, — так они называют удар ножом. Думаю, что у нашего подопечного в тюрьме будут большие неприятности. А с одной рукой не так просто себя защитить.

— Хорошо. Он уже звонил?

— Пока нет, но мы думаем, что он скоро позвонит — А если не позвонит?

— Должен позвонить. Мы поставили на прослушивание телефон его семьи, строго предупредили его жену насчет мальчика. Когда позвонил его бывший друг, а ныне, как мы полагаем, его связной, жена успела поплакаться в трубку, сообщив о пропаже сына и нашем желании встретиться с его отцом. Телефон наш мы оставили. Теперь он должен ей позвонить. — А связного засечь успели? — К сожалению нет, он звонил из автомата. Но наша группа почти немедленно выехала на место, проверила объект. Мы немного опоздали, связного уже не было. Мы думаем, что его предупредили о немедленном исчезновении. И сделать это мог только профессиональный киллер, так что их связь установлена достаточно четко. Теперь мы ждем звонка. Хотя они и в разводе. — Вы не допускаете, что он может просто не позвонить, решив махнуть рукой на нелюбимую женщину и ее сына?

— Не допускаю. По рассказам соседей семья живет очень хорошо, мальчик одевается лучше всех. На какие деньги можно так одеваться. Его мать получает зарплату около тридцати долларов, а только в ближайшем валютном супермаркете они ежемесячно тратят двести — триста долларов. Откуда такие деньги у одинокой женщины с ребенком. Только при постоянном источнике пополнения. Таким источником и является ее муж. Правда, деньги он пересылает достаточно осторожно, мы пока не можем найти никаких следов. Значит, связи с семьей он не потерял. И деньги посылает, конечно, не женщине, с которой не живет, а своему сыну. Уже подмечено нашими психологами, что люди, прошедшие Афганистан, гораздо лучше относятся к собственным детям, словно не желая им повторений подобной ситуации в своей семье, в своей стране.

— Убедили. Но, если он не позвонит, вся ответственность ляжет на вас, полковник. Учтите, что мы не должны ошибиться. Если ему безразлична судьба мальчика, он уйдет от нас так надолго, что его потом вообще невозможно будет найти. Кстати, его семья живет в Москве?

— Нет, в Санкт-Петербурге. В Москву он приезжал только для того, чтобы получить новую информацию о своих «клиентах».

— А что сочилось с вашим подопечным, с этим маньяком-убийцей? — Вы имеете в виду Комара? — Да, конечно, — немного раздраженно отозвался генерал.

— Врачи переборщили вчера с дозой. Как только мальчик оказался у нас, ему случайно ввели не ту дозу Комар умер почти мгновенно, даже не мучился.

— Получается, что мы сдержали свое слово, освободили его от всех мирских забот.

— Я не рассматривал вопроса в таком контексте, — сухо отозвался полковник, — но Комар умер и был похоронен на нашем специальном кладбище. Я о нем вам докладывал. Это объект С.

На таких кладбищах хоронили мертвых, чьи приговоры Верховного суда были подтверждены президентом, отказавшим несчастным в помиловании. Здесь не бывало ни имен, ни фамилий, ни даже номеров. Просто сами офицеры знали, где именно они сваливают трупы, стараясь, чтобы те не попали в руки родственников. В бывшем СССР, такие кладбища существовали почти повсеместно, при этом согласно строгой отчетности с мертвых снимали все, до нижнего белья, до маек и трусов, уничтожая в кислоте голову, дабы, даже найдя труп, никто никогда не смог бы установить, кому именно принадлежит тело погибшего. В тридцатые годы таких закрытых кладбищ было достаточно много рассыпано по всей стране. В девяностые их почти не осталось, так как комиссия по помилованиям при президенте исходила из гуманных принципов нравственности, трактуя как общечеловеческий принцип гуманизма — право каждого человека на жизнь.

— Хорошо, — кивнул генерал, — теперь остался только заключительный этап операции. Учтите, полковник, что вы персонально отвечаете за этот завершающий этап. За весь финал, если хотите. Никаких срывов быть не может — слишком дорогой ценой добились мы стабилизации ситуации. Вы все поняли?

— В ближайшие три дня я доложу о наших действиях, — поднялся полковник.

Он позвонил своей жене впервые за последние четыре года. Она подняла трубку, и он сразу узнал ее дрожащий голос. — Слушаю вас, — сказала она. — Это я, — сумел выговорить он. Нет, он ее не любил, но их связывало слишком многое. Она тоже сразу узнала его.

— Они забрали Костю, — стараясь не заплакать, сообщила жена, — они ищут тебя, хотят, чтобы ты им позвонил. — Скажи телефон.

— Да, да сейчас, — растерялась она в поисках бумаги, забывая, что номер телефона, написанный еще утром, лежит перед ней. Она наконец прочла ему семь цифр.

— Больше ничего не просили передать? — уточнил он.

— Больше ничего, — повторила, как эхо, жена и, спохватившись, спросила: — Как ты? Где ты? Он положил трубку.

Затем, опустив еще один жетон, набрал необходимый номер. — Говорите, — раздалось на другом конце.

— Вы просили, чтобы я позвонил, — коротко сказал он, — что мне делать?

— Где вы находитесь?

— На Невском, около гостиницы «Москва» — Оставайтесь там, мы приедем. — Нет. — Не понял. — Когда вы отпустите мальчика? — Как только увидим вас.

— Я не согласен. Вы должны его отпустить немедленно.

— Не нужно говорить, что мы должны. — Тогда вы меня не увидите вообще. Найти меня трудно, в этом вы убедились. А если нет гарантий для моего сына, я к вам не выйду. И не пытайтесь меня засечь, не получится. На том конце наступило молчание. Там, видимо, совещались. — Я перезвоню, — сказал он, положив трубку. Через десять минут он позвонил снова. — Что вы хотите? — спросили у него. — Мой сын должен быть дома немедленно. Тогда я вам сдамся. Только так, а не иначе. — Ваш сын будет дома через два часа. — Договорились. А я перезвоню еще через два часа. Он снова положил трубку.

Два часа тянулись мучительно долго. Он сменил десяток мест, выбирая наиболее удобное для следующего контакта. Затем позвонил жене.

— Мальчика привезли? — Еще нет, — испуганно ответила она. — Когда его привезут, запри все двери и не выходи из квартиры. Что бы ни случилось, не выходи. Оставайтесь дома. — Как ты… — голос у нее дрогнул. На этот раз он не повесил трубку. — Здоров, — коротко сообщил он, — деньги вам привезут. Трать их на сына, вырасти его мужчиной.

Она поняла, что он говорит свое завещание; — Прости меня, — закричала она, — я люблю тебя. — Спасибо, — он заставил себя повесить трубку. Еще через полчаса он позвонил снова. — Привезли?

— Да, — кажется, она плакала, — они уехали только что. Но предупредили, что нам будет плохо, если ты их обманешь. Где ты, я хочу тебя видеть.

— Папа, — услышал он голос сына. Впервые за столько лет.

— Здравствуй, — говорить была тяжело, — ты уже веселый. Когда вырастешь — все поймешь.

Говорить приходилось короткими, быстрыми фразами. Их телефон наверняка: прослушивался.

— Приезжай к нам, — попросил сын. Он слышал плач жены, ее всхлипывание.

— Береги мать, — почему-то сказал он и снова положил трубку.

Затем позвонил по прежнему номеру.

— Это я, — устало сказал он, — приезжайте за мной. Я готов. — Где вы находитесь?

Он сказал. Они положили трубку. Он вышел из кабины телефона-автомата и пошел к своей «девятке». Сел за руль. Они, конечно, не будут сразу стрелять, он им нужен живой, чтобы подтвердить их версию гибели Быка. Только живой. На этом и строился его расчет. Поэтому они и отпустили мальчики.

Их автомобили появились уже через восемь минут. Сразу две машины с шестью отлично подготовленными профессионалами. Двое сразу пересели к нему в машину, затем сел третий.

— Давно вас искали, Левша, — с уважением сказал он, — даже не думал, что вы можете водить машину. Теперь я верю всему, что про вас рассказывали.

Он повернул голову назад. Сидевший рядом с ним человек на всякий случай показал ему свой пистолет.

— Не нужно, — мягко улыбнулся он, увидев оружие, — я уже не сбегу.

Его автомобиль стоял на набережной, метрах в десяти от реки. Обе машина приехавших стали позади, отрезая ему пути к бегству.

— Зачем вы взяли моего сына? Неужели не могли просто позвонить и объяснить, что вы хотите меня видеть. Я бы все понял.

— У каждого свои методы, — неприятно улыбнулся человек на заднем сидении, — мы выполнили ваши требования, теперь вы должны выполнить наши. Вы, конечно, понимаете, что должны будете рассказать как вы стреляли в депутата парламента. И доказать все следователям и журналистам.

— Конечно. И сказать, что я сделал четыре выстрела.

— Вы действительно быстро соображаете, — сидевший сзади положил руку на плечо своему сотруднику, — убери пистолет, но сначала обыщи его.

Он почувствовал, как в затылок ему уперся пистолет второго сотрудника, а первый довольно ловко прощупал его от головы до ног.

— У него ничего нет, — сообщил сидевший справа от него сотрудник, уже убрав пистолет.

Он почувствовал, как сзади убирают второй пистолет. Ему в затылок уже ничего не давило.

— Выходи из машины, — уже обращаясь к нему на ты, сказал старший группы, — у нас с тобой долгий разговор. — Конечно.

Вся беда в том, что его всегда недооценивали. Никто не думал, что он сумеет завести машину с полуоборота, дать первую скорость и так стремительно рвануть с места. Через секунду они крикнули. И почти сразу раздался грохот воды и железа. Он, не колеблясь, направил автомобиль в реку. Из стоявших за ним машин выскочили ошеломленные люди. Раздавались крики, кто-то даже прыгнул в реку. Но все, было поздно. Из четверых сидевших в машине людей не вылез ни один. Здесь была глубина около пяти метров, и машина, видимо, сильно ударилась, свалившись в реку с высоты бетонного берега. Позже водолазы вытащили машину с двумя трупами в ней. И еще был найден чей-то протез. Остальные два трупа найти так и не удалось. Этот автомобиль много раз показывали по телевизору, в некоторых репортажах показали даже трупы. Потом много раз доказывали, что убийцей лидера оппозиции были люди, сидевшие в этом автомобиле, бывшие сотрудники тоталитарного аппарата бывшего КГБ. Некоторые верили, некоторые верили не очень, но доказательств все равно никаких не было. А про инвалида никто и не вспоминал.