Моникины

«Моникины» — серьезная и едкая сатира на общественные нравы Англии и Америки того времени. Читатели без особого труда узнавали в романе эти страны в Высокопрыгии и Низкопрыгии. Купер с одинаковой силой высмеивает и аристократическую монархию и буржуазную республику.

ПРОЛОГ

Весьма вероятно, что многие из тех, кто прочтет эту книгу, пожелают узнать, каким образом попала ко мне ее рукопись. Такое желание вполне законно и естественно, а потому его нельзя не исполнить.

Расскажу как можно короче.

Летом 1828 года, путешествуя по долинам Швейцарии между двумя главными хребтами Альп, где берут свое начало Рона и Рейн, я от истоков второй из этих рек добрался до истоков первой, до знаменитого ледника Роны. Там довелось мне пережить одно из тех мгновений отрешенности и полного покоя, которые тем более ценны, что редко выпадают на долю человека в том полушарии. Справа и слева высились обрывистые горы. Их пики сверкали на солнце, а прямо передо мной, на уровне глаз, лежало то удивительное море льда, талые воды которого сливаются в бурную Рону, и она бежит оттуда к далекому Средиземному морю. Впервые за целые годы скитаний по Европе я почувствовал себя наедине с природой.

Увы, эта радость, как и все подобные радости в сутолоке Старого Света, оказалась мимолетной! Из-за скалы на узкой вьючной тропе появились люди: впереди, как обычно, шел проводник, за ним ехали гуськом на лошадях две дамы; замыкали шествие двое пеших мужчин. Долг вежливости заставил меня встать и поклониться обладательницам кротких глаз и цветущих щечек, когда всадницы проезжали мимо. Они были англичанки, и мужчины, по-видимому, приняли меня за соотечественника. Один из них остановился и учтиво спросил, не занесен ли снегом перевал Фурка, Я сказал, что нет, а он в благодарность сообщил мне, что я найду Гримзель «не слишком легким». «Однако, — добавил он с улыбкой, — дам это не испугало, и вы едва ли станете колебаться!»

Я заметил, что надеюсь преодолеть препятствия, раз они оказались по силам его прекрасным спутницам. Затем он сообщил мне, что сэр Герберт Тейлор произведен в генерал-адъютанты, и пожелал мне всего лучшего.

ГЛАВА I. Родословная автора, а также его отца

Философ, создавший новую теорию, обязан привести хотя бы самые элементарные доказательства разумности своих позиций, а историк, который берется излагать чудесные события, дотоле неизвестные человечеству, должен, из уважения к чужим мнениям, представить надежные свидетельства своей правдивости. Эти два важнейших требования ставят меня в своеобразное положение, так как в подтверждение моей философии я могу сослаться лишь на ее убедительность, и не имею иных свидетелей, кроме себя самого, чтобы удостоверить те поразительные факты, которые теперь впервые будут предложены вниманию читающего мира. Я сознаю всю тяжесть лежащей на мне ответственности, ибо истина бывает иной раз так мало правдоподобна, что кажется вымыслом, а вымысел бывает так похож на истину, что неискушенный человек потом готов уверять, что он сам видел, как все это было. Об этом следует помнить всем нашим историкам: знание обстоятельств в одном случае избавит их от разочарования, связанного с тем, что свидетельские показания, добытые ценой больших усилий, окажутся опровергнутыми, а в другом — от тяжелого и бесполезного труда. Что до меня, то взамен, как выражаются французы, «les pieces justificatives»

note 1

для моих теорий и фактов я могу снискать доверие читателя, лишь изложив без прикрас историю моего происхождения, рождения, воспитания и жизни до того времени, когда мне довелось увидеть те удивительные вещи, которые мне дано счастье поведать, а читателю — вскоре узнать.

Начну с моего происхождения, или с моей родословной. Это соответствует естественному порядку событий, а кроме того, полезно проследить следствия до их причин так, чтобы эта часть моего повествования внушила доверие ко всему остальному.

Я всегда считал себя равным потомкам самых древних родов Европы, так как немногие семьи восходят более ясно и прямо к тьме веков, чем та, к которой принадлежу я. Мое происхождение от отца неопровержимо установлено записью в приходской книге, равно как его собственным завещанием, и, я думаю, никому не дано столь непосредственно доказать истинность истории своей семьи, как мне — стоит лишь проследить жизнь моего предка назад во времени вплоть до того часа, когда его на втором году жизни нашли пищащим от холода и голода в приходе св. Джайльза, в Вестминстере, в Соединенном Королевстве Великобритании. Над его страданиями сжалилась уличная торговка апельсинами. Она накормила его хлебной коркой, согрела горячим пивом с джином, а потом из человеколюбия отнесла его к лицу, с которым имела частые, но враждебные встречи, — к приходскому надзирателю. Происхождение моего предка было настолько темным, что представлялось совершенно ясным. Никто не мог сказать, чей он, откуда взялся и что с ним будет дальше. А так как по закону тогда не полагалось, чтобы дети умирали на улице с голоду при подобных обстоятельствах, приходский надзиратель после надлежащих попыток убедить некоторых из своих бездетных и добросердечных знакомых в том, что ребенок, вот так покинутый, — особый дар провидения каждому из них в отдельности, вынужден был передать моего отца на попечение одной из приходских нянек-воспитательниц.

Такой исход милосердия торговки апельсинами способствовал установлению достоверности родословной нашей семьи — ведь если бы мой достойный предок был предоставлен на волю счастливых случайностей и великодушных капризов частной благотворительности, я, скорее всего, был бы вынужден набросить покров на эти важные годы его жизни, но так как он провел их в работном доме, события, их составляющие, подтверждены неоспоримыми документами. Таким образом, в анналах нашей семьи нет пробела; даже тот период, о котором в жизни большинства людей известно только по сплетням и досужим россказням, в отношении основателя моего рода заверен соответствующими записями вплоть до того дня, когда он достиг своего предполагаемого совершеннолетия, ибо его определили в ученики к заботливому хозяину, едва приход получил возможность избавиться от него с неприличной поспешностью, но в согласии с законом. Кстати, я забыл упомянуть, что торговка апельсинами, взглянув на вывеску мясника, у двери которого был найден мой предок, весьма удачно нарекла его Томасом Голденкалфом

Это второе важное изменение в делах моего отца можно счесть предвестием его дальнейшей судьбы. Он поступил учеником к торговцу модными товарами, то есть к лавочнику, предлагавшему публике изделия, которые обычно покупают люди, не знающие, куда им девать деньги. Для будущего процветания молодого искателя счастья это место представляло огромные выгоды. Те, кто забавляет своих ближних, оплачиваются, как известно, гораздо лучше, чем те, кто их учит, а кроме того, он обрел возможность изучать людские капризы, которые, при умелом использовании, сами по себе — золотые прииски, и познать ту важную истину, что самые важные события нашей жизни гораздо чаще—результаты порыва, а не расчета.