Манипулятор

Абдуллаев Чингиз Акифович

День третий

 

В столицу Башкирии летал небольшой самолет «Ту-134», в котором было только восемь мест первого класса. Юлаю Абуталиповичу удалось связаться с тремя ведущими журналистами и пригласить их совершить поездку в Уфу. Однако на этот рейс оказалось лишь три свободных места в первом салоне, которые в результате пришлось отдать приглашенным журналистам, а сам он, Петровский и один из телохранителей, путешествующий с дипломатом, набитым деньгами, с трудом разместились на довольно тесных местах в девятнадцатом ряду, прямо у туалетов.

Юлай Абуталипович ворчал по этому поводу всю дорогу, но Святослав Олегович лишь добродушно усмехался. Он еще не забыл тех времен, когда летал в обычных самолетах, покупая самые дешевые билеты. Ему было все равно, в каком салоне сидеть, хоть на полу в проходе, лишь бы скорее долететь. Почему-то он вообще не боялся летать, твердо веря в свою судьбу.

Через три часа они приземлились в Уфе, в половине седьмого утра по местному времени. Почему-то Петровский сразу подумал, что отсюда уже гораздо ближе до Омска, чем от Москвы или Курска, хотя больше не собирался туда наведываться.

Их встречали на двух машинах. Юлай Абуталипович заказал всем прилетевшим лучшие номера в новой гостинице. Усаживаясь в салон автомобиля, Святослав Олегович шутливо поинтересовался:

— Может, опять не будет номеров бизнес-класса? И нам придется отдать наши номера журналистам, а самим разместиться в холле на диванах?

— Нет, — рассмеялся Юлай, — здесь я настоящий хозяин. Если, конечно, не считать президента Башкирии. А в случае чего не пропадем — у моего брата прекрасный дом на берегу реки, он всех обеспечит комнатами.

— Надеюсь, до этого не дойдет.

В гостинице они разместились в соседних люксах, и Петровский отправился принять душ. К восьми часам утра он уже был готов ехать в больницу. Журналистов повели вниз, в ресторан, завтракать. Святославу Олеговичу и его заместителю завтрак подари прямо в номер.

— Удивляюсь, как ты выдерживаешь такое напряжение, — признался Юлай. — Как подумаю о твоем графике за последние два дня, мне становится плохо. Так нельзя, нужно когда-то отдыхать.

— Я получаю удовольствие от работы, — отозвался Петровский, — мне нравится дело, которым я занимаюсь. Чувствую, что живу по-настоящему Это какой-то потрясающий наркотик. Мне неинтересно существовать как-то иначе. Но ты знаешь, я понял это только два дня назад…

— Что понял?

— Виктория прислала ко мне одну девушку. Зовут Надей. Я хочу подготовить ее для нашего агентства. Тебе же известно, как нам не хватает эффектных женщин, которые могли бы беседовать с политиками. А эта девочка мне понравилась. Я решил проверить, соответствует ли она нашим требованиям, попросил ее раздеться…

— Правильно сделал, — буркнул Юлай, продолжая есть.

— Ну да. Я тоже так думал. И тут вдруг понял, что никак на нее не реагирую. То есть абсолютно никак.

— И ты из-за этого переживаешь? — изумился Юлай. — Не мог же ты на рабочем месте, в кабинете расслабиться. Ничего страшного, вот привезу как-нибудь таких девочек, что они тебе быстро настроение поднимут. И все остальное…

— Я не об этом, — поморщился Петровский. — Мы ведь не проституток готовим, а нормальных женщин, которые должны уметь разговаривать с нужными нам людьми. Своего рода специалистов по мужской психологии. Но я сейчас не об этом. Понимаешь, я вдруг понял, что перестал интересоваться женщинами. Вообще перестал. Нет, они меня по-прежнему волнуют, но не так, как раньше. Я стал более сдержанным, мне гораздо больше интересна моя работа, чем встреча с очередной смазливой мордашкой.

— Юлай Абуталипович перестал есть, испуганно посмотрел на своего руководителя и друга.

— Тебе нужно почаще видеться с женой, — посоветовал он. — И вообще будет лучше, если ты завтра полетишь к ним в Лондон. Немного там отдохнешь…

— У меня с женой все в порядке, — улыбнулся Петровский. — Ты не понимаешь, о чем я говорю. У меня нет никаких проблем с женщинами, я нормальный мужичина. И у меня не поменялась сексуальная ориентация. Просто мне больше не нужны дешевые проститутки и случайные встречи. Наверное, сказывается возраст.

— Какой возраст? — завопил Юлай. — Тебе только сорок пять. У меня дедушка в шестьдесят два женился. Ты совсем с ума сошел от работы. Я же говорю, что тебе нужно отдохнуть.

— Ничего ты не понял. — У Петровского пропал аппетит. — Наверное, у меня обычный кризис среднего возраста, а ты все беспокоишься о моих сексуальных расстройствах. — Он поднялся и пошел одевдться.

Юлай поспешил за ним, так и не взяв в толк, что же волнует патрона.

По дороге в больницу Петровский позвонил Бронштейну.

— Голосование началось, — сообщил Леонид Исаакович, — пока все идет нормально. У нас уже десять часов. Где вы сейчас находитесь?

— Рядом, в Уфе.

— Разве у нас там тоже проблемы? — озабоченно спросил Бронштейн.

— Нет, но наш известный народный артист попал в больницу из-за аппендикса. Я подумал, будет правильно, если мы все навестим его и пожелаем ему скорейшего выздоровления. Вместе с журналистами, — многозначительно добавил Святослав Олегович.

— Изумительная мысль! — тут же оценил Леонид Исаакович. — Он может победить даже в первом туре, если ваша информация пройдет по одному из центральных каналов, Не говоря уже о реноме нашего агентства.

Петровский усмехнулся. Бронштейн понимает все с полуслова. Он попрощался и набрал номер телефона Бубенцова.

— Слушаю вас, — отозвался Паша сонным голосом.

— Ты что, спишь? — удивился Петровский.

— Нет, конечно, — сразу проснулся Бубенцов. — Я сейчас в нашем предвыборном штабе.

— Врешь, наверно, — добродушно заменил шеф. — Спишь на кровати, а меня пытаться обмануть. Который у вас час?

— Только семь утра, — жалобно сообщил Паша

— Ты проверил бюллетени?

— Да, там три фамилии. Можете не беспокоиться. Они успели внести Седых. И тело Нечипоренко пока у нас… Семья журналиста ночью начала его искать, но мы объяснили, что ему решили сделать переливание крови в другом месте. Старушка-соcедка нам очень помогает, я думаю дать ей еще несколько тысяч…

— Надеюсь рублей, а не долларов, — проворчал Святослав Олегович. — Что еще?

— Дверь Симоновых открыли, — доложил Паша. — Долго извинялись, но похоже, они не очень переживали. А этому учителю я решил подарить породистого щенка, очень хорошего.

— Зачем?

— Я понял, историк вам очень понравился.

— Правильно понял. Только сам ему на глаза не показывайся. Он тебя уже знает, как кабанчик герцога.

— Какой кабанчик? — не понял Паша.

— Был такой фильм смешной. Но ты у нас кино не смотришь, поэтому я тебе ничего объяснять не буду. Следи за голосованием, чтобы на всех участках были твои люди. Я не думаю, что Седых или Нечипоренко наберут много голосов, но ты все равно следи. Мало ли что. В последний момент бывают разные неожиданности.

— Мои люди уже дежурят на участках.

— А Качанову скажи, чтобы сидел дома. Нечего пугать избирателей его уголовной физиономией.

— Скажу, — рассмеялся Бубенцов.

Петровский убрал телефон.

— Пока все нормально, — повернулся он к Юлаю. — Далеко еще до больницы?

— Вот она, перед нами, — показал тот на красивое белое здание. — Это больница нефтяников, самая лучшая в городе. Операцию нашему артисту сделали еще вчера ночью, пока мы летели. Все прошло благополучно. Я специально тебе не говорил, чтобы ты не волновался. Сейчас у него все в порядке.

— Нужно было сказать, — жестко заместил Петровский, — и давай на этот счет договоримся раз и навсегда. Мне не нравится такая самодеятельность, Юлай, и ты прекрасно это знаешь. Я должен получать любую информацию немедленно. Обо всем. Машина остановились перед зданием больницы, и Юлай, поспешив выйти первым, пригласил за собой журналистов. Святослав Олегович, пропустив вперед представителей прессы, замыкал шествие в окружении двух телохранителей. Народный артист Юрий Гребешков был популярным исполнителем любимых шлягеров. Он часто выступал на концертах, посвященных Дню милиции, Дню защитников отечества, на различных правительственных и торжественных мероприятиях. Его любили и узнавали повсюду. Гребешков был выдвинут как кандидат от левой оппозиции. И никто принципиально не возражал против его кандидатуры. Но в округе оказалось слишком много зарегистрированных кандидатов, порядка десяти. И теперь Гребешков должен был выходить во второй тур, чтобы стать наконец депутатом Государственной думы. К тому же он происходил почти из этих мест — его родители были родом из Оренбурга, граничащего с Башкирией.

Но вообще-то Петровский никогда не понимал, почему такие люди — известные артисты, режиссеры, музыканты — идут в политику. Казалось бы, им должно быть гораздо приятнее и интереснее заниматься своим любимым делом вместо того, чтобы месяцами просиживать в здании парламента, обсуждая непонятные законотворческие акты. Нетрудно догадаться, для чего это делают уже потухшие «звезды» — этим надо поддержать свое реноме, дабы их не забыли поклонники. Но когда на такую глупость решаются популярные творческие деятели в расцвете сил, по его мнению, это объяснению не поддавалось.

Гребешков был достаточно популярным исполнителем, хотя его прежняя слава уже несколько померкла. Именно для поддержания своего громкого имени он и решил баллотироваться в Думу. Ведь через нее позже можно получить неплохой пост, отправиться послом в какую-нибудь небольшую спокойную страну или занять должность в одном из министерств, относящихся к гуманитарной сфере деятельности.

В палате они оказались в окружении местных журналистов, уже узнавших о приезде гостей из Москвы. Петровскому пришлось выдержать их напор. Его заставили сфотографироваться вместе с Гребешковым, уже видящим на кровати и чувствующим себя почти героем. Аппендикс удалили, артиста спасли, и теперь журналисты расписывали благородство Петровского, бросившего все свои дела и в день выборов прилетевшего в Уфу, чтобы поддержать популярного певца. Не без помощи Юлая Абуталиповича все знали и о скромности Святослава Олеговича, который уступил свое место в первом классе летевшим с ним журналистам, а сам разместился в салоне эконом-класса. Одним словом, шоу получилось настоящим и весьма искренним. Примерно через сорок минут в палату вошел министр культуры Башкирии, который тоже не упустил случая сфотографироваться с Гребешковым. Местные журналисты заставили его и Петровского встать по обеим сторонам койки больного артиста, чтобы сделать несколько трогательных снимков.

Шоу с посещением больницы длилось около двух часов, после чего Святослав Олегович наконец-то оттуда вышел, чувствуя раздражение. И сразу же позвонил в Курск к Бубенцову.

— У вас началось голосование?

— Все в порядке, — выдохнул Паша, — люди уже голосуют. Правда, многие скрывают, что отдают свои голоса за Качанова. Когда их спрашивают на выходе, за кого они проголосовали, отвечают, что либо за Нечипоренко, либо за Седых.

— Смотри, чтобы тебя не обманули. Представляешь, что будет, если они выберут мертвеца? — напомнил Петровский.

— Нет, — ответил испуганный Бубенцов, — нет-нет. Мы все держим под контролем. Вы не беспокойтесь.

— Это ты должен беспокоиться, чтобы у тебя покойник не прошел в депутаты, — разозлился Петровский, повысив на помощника голос. От сильного напряжения и двух бессонных ночей он потерял всякую бдительность и говорил по мобильному телефону открытым текстом. Затем, позвонив Бронштейну, уточнил, как идут дела в Омске.

— Достаточно вяло, — не обрадовал его Леонид Исаакович. — У нас, вопреки прогнозам, пошел снег, и теперь я не знаю, как будут вести себя избиратели. Пока несколько индифферентно. Я специально проверял прогноз метеорологов. Они обещали хорошую погоду, но, говорят, циклон неожиданно изменил направление.

— Вы думаете, Абрикосов может не пройти? — мрачно уточнил Святослав Олегович.

— Пройдет в любом случае, — успокоил его Бронштейн, — не нужно все принимать так близко к сердцу. У нас есть резервы для усиления, думаю, к вечеру мы получим более обнадеживающую картинку.

Петровский перезвонил в свой офис. Трубку взяла Инна. В этот день все сотрудники должны были выйти на работу.

— Как у нас дела? — осведомился Святослав Олегович.

— Голосование идет нормально, — сообщила секретарь. — Двое наших ребят сидят в Центральной избирательной комиссии. Сейчас заканчивают голосовать на Чукотке и на Камчатке. Точных данных нет, но там, кажется, лидируют либерал-демократы и правящая партия. Коммунисты пока на третьем месте.

— Они все равно будут на первом, — вздохнул Петровский. — Что говорят насчет нашего прогноза, опубликованного вчера в «Коммерсанте»?

— Все находят его самым реальным, — ответила Инна. — Вы считаете, что коммунисты все равно будут первыми, а правящая партия — второй? Но многие полагают, что они поменяются местами.,

— А остальные?

— «Спелый плод» гарантированно проходит. И либерал-демократы могут набрать проходные пять баллов. А вот другие правые партии ничего не получат. Некоторые аналитики считают, что аграрии могут набрать больше пяти процентов.

— Кто так считает?

— Независимый фонд Орлова, — сказала с некоторой заминкой Инна, — они уже опубликовали свой прогноз в «Известиях».

— Спасибо. Когда появятся первые итоги по выборам на Крайнем Севере, сразу мне сообщи. Кто у нас в избирательной комиссии?

— Шпильман и Краюхин. Они буду дежурить по очереди до завтрашнего утра.

— Очень хорошо. К вечеру я вернусь в Москву. Меня никто не спрашивал?

— Звонили от вице-премьера и еще от итальянского посла. Он хочет с вами увидеться в понедельник.

— В среду, — отрезал Петровский, — позвони и согласуй нашу встречу.

— Хорошо. А если еще раз позвонят от вице-премьера?

— Скажи, что я буду вечером в Москве. Не говорят, по какому поводу я ему нужен?

— Нет, но он хочет с вами поговорить.

— Поговорить или увидеться?

— Кажется, увидеться, — поправилась Инна.

— Сообщи, что я буду вечером в Москве. Нет, лучше пока ничего не говори. Отвечай, что я в Уфе, поехал навестить больного Гребешкова. Все равно об этом напишут все центральные газеты и покажут по всем каналам телевидения. Если уже не показали.

— Пока нет, — отозвалась секретарь, — мы смотрим все центральные каналы.

Петровский убрал телефон и посмотрел на подошедшего Юлая.

— Кажется, я могу уезжать, — заявил он. — Если здесь не выберут Гребешкова, то я ничего не понимаю в политике.

— Обязательно выберут, — ухмыльнулся его заместитель. — Не понимаю, почему ты на меня так взъелся? Что за операция такая этот аппендицит, что ты так нервничал? И почему на меня накричал?

— Я не кричал, — устало отмахнулся Святослав Олегович, — но все равно извини. И организуй мне, пожалуйста, самолет. Хочу домой, в Москву. У меня еще много дел. Сегодня день выборов. Для нас он совсем как День сурка.

— Можно улететь через два часа, — сообщил Юлай, — но я думал, что ты останешься. Мой брат готовит такое угощение на вечер…

— В следующий раз, Юлай, в следующий раз. Я буквально валюсь с ног от усталости. Заказывай билеты, и пусть меня отвезут в аэропорт. Остальное ты сделаешь сам. И передай привет твоему брату.

Заместитель понимающе кивнул. Ни он, ни сам Петровский еще не знали, какие проблемы им придется решать в этот день.

В Москву он вернулся к трем часам дня. Когда летишь на Восток, теряешь время, когда на Запад — выигрываешь. Как странно, — неожиданно подумал Святослав Олегович, — наверное, в этом есть какая-то непонятная закономерность, а может, этим и объясняется разница между Востоком и Западом? На Востоке время — субстанция вечная, тут не привыкли ценить каждый час. Огромные просторы породили и философию пространства. А на Западе, где все события происходили в маленькой Греции или в небольшой, по мировым меркам, Италии, время научились беречь и раздвигать пространство, даже находясь в средневековых кельях монастырей и соборов. Наши огромные просторы не позволяют нам обращаться со временем так, как это делают жители небольших европейских стран. Ведь многие наши сибирские области гораздо больше, чем целые европейские страны. Петровский вышел из самолета и вместе со своим телохранителем прошел к небольшому автобусу, приехавшему за ними из зала для официальных делегаций.

По дороге в свой офис он задумчиво смотрел на привычные улицы Москвы. Изобилие рекламы сразу бросалось в глаза. Такого пока нет в других российских городах — ни в Курске, ни в Омске, ни в Уфе.

Когда они приехали в офис, там как раз получили первые данные по выборам. Правящая партия уверенно побеждала, но на второе место постепенно выбирались коммунисты.

Святослав Олегович сразу же позвонил Бронштейну, чтобы узнать, как идет голосование в Омске. В Москве было уже около четырех, а в Омске — около семи вечера.

— Мы немного исправили ситуацию, — сообщил Бронштейн, — но боюсь, погода сыграла злую шутку с нашими кандидатами.

— Абрикосов может не пройти? — забеспокоился Петровский.

— Обязательно пройдет, — заверил его Леонид Исаакович, — но боюсь, что у нас будут проблемы с этим директором комбината.

— Почему? — не понял Петровский. — При чем тут директор комбината?

— Наш электорат в основном был в городе, — пояснил Бронштейн, — и мы считаем, что процентов семьдесят наших избирателей уже пришли на участки, проголосовали. А вот с уважаемым ставленником губернатора дела складываются иначе. Погода разгулялась как раз на востоке области, где находятся поселки с его избирателями, и боюсь, там левый электорат окажется более дисциплинированным, чем избиратели нашего главного соперника.

— Этого нельзя допустить, — встревожился Святослав Олегович. — Если он не пройдет, это сорвет все наши договоренности с губернатором. Получается, что мы специально завалили его кандидата.

— Вот этого я и боюсь, — подтвердил Бронштейн, — дело в том, что мне было поручено заниматься Абрикосовым, и я не обязан был думать о нашем сопернике. Вы меня понимаете?

— Никто вас не обвиняет, — заявил Петровский. — Я только хочу, чтобы губернатор понял наше положение. Хотя сложности с погодой его волнуют меньше всего. И тем более они не будут волновать Москву,

— Я уже дал указание всем нашим людям агитировать за этого директора, — признался Бронштейн. — Осталось совсем немного времени, но надеюсь, что мы сумеем что-нибудь сделать.

Петровский позвонил Бубенцову.

— Голосование проходит нормально, но у нас эта парикмахерша лютует. Требует выдать ей мужа, — доложил Паша. — Какой-то кретин объяснил ей, что органы погибших в автомобильных авариях пересаживают другим людям. Ну она и устроила истерику, говорит, что мы уже разобрали ее мужа по частям. Грозится милицией и прокуратурой. Мы ее еле успокаиваем. Да и Симонов тоже начал возникать. Возмущается, что больного увезли без его согласия. Хотя мы заверяем, что было согласие родственников.

— Хватит успокаивать, — решил Петровский. — Сколько у вас времени? Около четырех часов дня? Бери жену «Нечипоренко и вези ее в твой Виногробль. Правильно я называю этот городок?

— Правильно.

— Вот туда ее и вези. И дай ей поплакать. Когда она поутихнет, начни организовывать доставку тела в город. Пока приедете, будет уже темно, все избирательные участки закроются и все будет кончено.

— Сейчас повезу, — обрадовался Бубенцов. — Спасибо, что разрешили. Я боялся, что она милицию вызовет.

— Как там Седых? Он ничего не предпринял?

— Пошел на свой участок с красным бантом на пиджаке. Как Ленин. Эти коммуняки — неисправимые дураки.

— У них хоть есть принципы, — возразил Петровский. — А в наше время принципы дорого стоят. И вообще, не нужно давать оценки политическим партиям. Сегодня мы работаем на одну, завтра — на другую. Качанов идет от правящей партии, и мы его поддерживаем, а в Уфе Гребешков — от левой оппозиции, и мы его тоже поддерживаем. В Омске наш Абрикосов — от правой партии, а главный советник у него Леонид Исаакович. Все понял?

— Я его не ругаю, просто рассказываю вам, как он был одет, — начал оправдываться Бубенцов.

— Тогда, пожалуйста, без комментариев. Итак, он проголосовал на своем участке. Вокруг него было много людей?

— Человек десять-пятнадцать.

— Они говорили?

— Конечно. Он же учитель истории. Я заметил, у всех учителей похожие характеры. Как только увидят людей, сразу же лезут в толпу и начинают гнуть свою линию.

— Он что говорил с людьми? О чем?

— О политике, о налогах, о пенсиях. Обычная пропаганда…

— Которая запрещена в день выборов, — напомнил Петровский, — и за день до них тоже. Составь акт и пусть он будет у тебя. На всякий случай. Если вдруг в Курске в последний момент проголосуют за Седых, ты предъявишь этот протокол и областная прокуратура опротестует итоги выборов.

— Он не победит, — запротестовал Бубенцов. — Никто не знает, что его вставили в список еще раз.

— Ты недооцениваешь человеческий фактор, — возразил Святослав Олегович, — он же учитель. Его знают многие горожане. Слухи идут от дома к дому. У нас в России любят обиженных. А он был обиженный, его исключили из списка кандидатов. Вот теперь люди и потянутся за него голосовать. Так что составь протокол, пусть он у тебя будет. А в следующий раз имей для такого случая фотографа. Было бы не лишним пару раз щелкнуть, как Александр Александрович Седых призывал голосовать за него в день выборов на избирательном участке.

— Понятно, — уныло протянул Паша, — я думал — он вам понравился.

— Он мне и сейчас нравится. Прекрасный человек. Начитанный, грамотный, очень порядочный. Но у нас с тобой есть конкретная работа. Мы, Паша, получили деньги, очень большие деньги, чтобы провести в депутаты бизнесмена Качанова. Если бы Седых был даже моим папой или дядей, то и тогда я не стал бы его поддерживать на выборах просто так, забыв о моей основной задаче. Родственников и хороших людей нужно любить не в рабочее время, Паша. Ладно, давай дуй к этой парикмахерше, а то она действительно вызовет милицию. — Он положил трубку. Затем снова набрал номер. На этот раз позвонил в Башкирию, Юлаю Абуталиповичу. — Что у нас с Гребешковым?

— Местное телевидение уже дважды показывало, — радостно сообщил Юлай. — И про тебя говорили, и даже про меня. В общем, наш Гребешков настоящий народный герой. Думаю, он может победить даже в первом туре. Говорят, сам президент хочет сегодня к нему приехать.

— Пусть приедет, — пожал плечами Петровский, — но сделай так, чтобы в этот момент там оказались твои журналисты из Москвы. Случайно, конечно. Если ты выйдешь на пресс-секретаря президента и расскажешь, что в город приехало сразу несколько известных столичных журналистов, то они заранее тебе сообщат, когда в больницу поедет президент. Можешь не беспокоиться.

— Я уже позвонил, — заявил довольным голосом Юлай. — А наши журналисты обедают. Я им много выпивки не даю, но коллекционный коньяк поставил. Пусть пока бутылочкой побалуются. А вечером мы им такой ужин устроим — на всю жизнь запомнят.

— Это само собой, — согласился Святослав Олегович, — и дай каждому по пятьсот долларов. Нет, лучше по тысяче. Скажи, на мелкие расходы. Они неплохие ребята, сразу согласились лететь.

— Конечно, согласились, — рассмеялся Юлай, — они меня давно знают, и я их давно знаю. Почему не поехать? Бесплатные билеты первым классом, проживание в лучших номерах, сытые обеды и на прощание — небольшой «барашек» в карман. Только по тысяче я им не дам, слишком жирно. По пятьсот на брата очень даже неплохо.

— Как знаешь, — согласился Петровский, — только держи их на поводке, чтобы обязательно сняли приезд президента в больницу. Если он, конечно, приедет.

— Ты думаешь, у нас каждый день народные артисты в больницу попадают? — возмутился Юлай. — А это ведь больница нефтяников, президенту будет приятно сюда приехать. И заодно сфотографироваться с известным Гребешковым, который проходит депутатом в Государственную думу от нашей республики.

— Убедил, — коротко отозвался Святослав Олегович, прощаясь со своим заместителем.

Теперь оставалось только ждать. С Востока каждый час шли новые вести. Коммунисты начали теснить правящую партию, вырываясь на первое место. Петровский вспомнил об ужине, когда часы показывали около семи. Он позвонил Инне.

— Закажи мне ужин в кабинет.

— Что вы хотите, Святослав Олегович?

— Какой-нибудь суп горячий и еду. Все равно какую.

— Китайскую или европейскую?

— Лучше нашу. Но не нужно всякой живности, меня от нее мутит.

— Хорошо, — ответила Инна.

— И еще, — вспомнил Петровский, — где наша новенькая? Как ее звали?

— Илона. Но вы велели, чтобы мы называли ее Надей.

— Это ее настоящее имя. Первое имя ей придумала Виктория. Представляю, что она хотела с ней сделать. Наверно, отправила бы на панель.

Инна оскорбленно промолчала.

— Я просил, чтобы ее переодели и отправили в салон красоты, — напомнил Святослав Олегович.

— Алла Андреевна все сделала, — сообщила секретарь. — Когда к вам вызвать Надежду?

— Прямо сейчас. Хочу посмотреть на результат.

Он углубился в бумаги. Принимая на работу молодых сотрудниц, Петровский намеренно проводил такие жестокие эксперименты. Нет, он никогда не встречался ни с одной из них. Но сама работа его агентства велась на грани морали и этики, и он должен был быть абсолютно уверен в своих сотрудниках. Женщины, прошедшие через устраиваемое Святославом Олеговичем испытание, проникались к нему большим доверием и старались выполнить любые его поручения. Кроме того, ему нужны были их лояльность и возможность переступить через некий внутренний стыд. Сотрудницы его агентства должны встречаться с политиками, беседовать с журналистами, узнавать мнение аналитиков. Кокетничать им разрешалось, легкий флирт даже приветствовался, но любая интимная связь исключалась. Нарушительница сразу же вылетала с работы. «У нас солидная организация, — любил повторять Петровский, — мы не плодим шлюх для развратных политиков».

Он читал поступившие бумаги, когда позвонила Инна.

— Ужин сейчас принесут. В приемной ждет Надя. Разрешить ей войти?

— Да, конечно. — Он продолжил работать, не поднимая головы.

Дверь кабинета скрипнула. Святослав Олегович поднял глаза, глянул на вошедшую и поискал, где лежат его очки. С сорока пяти он стал иногда плохо видеть на расстоянии.

— Входи, — велел Петровский.

Молодая женщина робко прошла в кабинет. Он наконец нашел очки, надел их и удивленно заморгал. Затем понял, что зрение его не обманывает. Перед ним стояла абсолютно другая женщина. За минувших два дня она как будто выросла и сейчас выглядела лет на двадцать пять—тридцать. Исчез дешевый парик, открылось лицо. Ее нельзя было назвать красавицей, но такое лицо сразу запоминалось и, что важнее, бросалось в глаза. Римский нос с небольшой горбинкой, тонкие губы, красивые карие бархатные глаза. И одежда… Одежда сделала ту девушку совсем другим человеком. На ней была длинная макси-юбка, темная блузка и черная жилетка.

Петровский поднялся и осмотрел молодую женщину с ног до головы. Очевидно, она заметила в его взгляде восхищение, потому что чуть покраснела.

«Неужели это та самая девочка, которая была у меня два дня назад?» — удивился Святослав Олегович и вслух произнес:

— Да, Алла Андреевна хорошо поработала. Садись, я хочу с тобой поговорить.

— Спасибо. — Она села на краешек стула. Откуда в этой провинциальной девочке столько грации?

— Ты стала совсем другой, — улыбнулся он, — я не ожидал, что может произойти такая трансформация. Над тобой здорово поработали.

— Нет, — возразила Надя. — Это вы меня такой сделали.

— Я? — изумился Петровский. — Мы с тобой едва знакомы.

— Когда заставили раздеться, — призналась она. — Я никогда не думала, что способна на такое. Раздеться в присутствии чужого человека, который смотрел на меня как на товар.

— Смело, — пробормотал он. Затем, поднявшись, обошел стол, взял второй стул, сел напротив нее и спросил: — Как ты училась? У тебя хороший аттестат?

— Я окончила школу с золотой медалью, — ответила она. — Я думала, вам сказали.

— Ясно. — Ему стало смешно. Он-то считал, что эта девочка хочет стать дешевой проституткой, подрабатывая у Виктории, а она собиралась завоевывать столицу, приехав сюда с золотой медалью. Кто же сказал этой дурочке, чтобы она надела парик? У нее такое интересное лицо. — Ты ведь жила два года у Виктории? — не поверил Петровский. — Или нет?

— Нет, — ответила Надя. — В прошлом году я пыталась поступить в МГУ, но не смогла сдать экзамена. У кого золотая медаль, должен сдавать только один экзамен.

«Завалили провинциалку», — подумал Петровский.

— А в этом году приехала, чтобы попробовать поступить в ГИТИС. Раздумала быть биологом. И снова не прошла. Но домой не вернулась. Нашла Викторию — ее двоюродная сестра подруга моей матери. Вот я у нее и осталась.

— Ты знаешь, чем занимается Виктория?

— Знаю, конечно. К ней приходит много девочек. Только она никого не заставляет. Все они сами приходят, я видела.

— И тебя не заставляла?

— Нет, — улыбнулась девушка, — я работала ассистентом на кафедре биологии. Они знали, что у меня золотая медаль, и взяли работать.

— Почему же ты сразу не сказала? — нахмурился Святослав Олегович. — Я думал, ты из обычных девочек Виктории.

— Я поняла, — кивнула она, — но мне было интересно. Я столько слышала про ваше загадочное агентство и про вас. Говорили, что здесь, чтобы попасть к вам на работу, женщины проходят какой-то немыслимый отбор. Вот мне и стало любопытно. Я еле уговорила Викторию послать меня к вам. Поэтому и имя поменяла, и парик надела.

— А почему тогда разделась? — спросил он.

— Не знаю. Но я почувствовала, что мне ничего не грозит. Вы знаете, я думаю, это можно почувствовать. Наверное, мужчины, как всякие самцы, издают какой-то запах или поведение у них меняется. Я поняла, что вы мне ничего не сделаете.

«Вот так она меня провела, — радостно констатировал Петровский. — Значит, я еще не все знаю и умею. Оказывается, меня можно обмануть. Для этого достаточно напялить дешевый парик, поменять имя, сделать грубый макияж — и все. Тоже мне значок человеческих душ, коли провинциальная девчонка так запутала!» Но эта мысль его не обидела. Наоборот, ему почему-то было приятно, что он так ошибся. Перед ним сидела умная молодая женщина. Он даже не мог поверить, что два дня назад она стояла перед ним раздетой.

— Если тебе удалось так меня обмануть, то ты можешь многого добиться в нашем агентстве, — пообещал Святослав Олегович, — у тебя большие задатки.

— Вы так считаете? — улыбнулась Надя. — Мне очень приятно, что вы так говорите. Я ведь то белье действительно купила на Киевском, и оно было не очень… Знаете, как мне было стыдно?

— Представляю. — Ему нравилась ее предельная открытость и искренность. Нет, он никак не предполагал такой метаморфозы. — С завтрашнего дня будешь работать в нашей пресс-службе, — решил Петровский, — если сумеешь выдержать наш темп.

— Постараюсь, — она поднялась. — Я могу идти?

— Да, — кивнул он. И улыбнулся ей на прощание.

— Спасибо. До свидания. — Она повернулась и пошла к выходу.

— Подожди, — позвал Святослав Олегович девушку. Надя обернулась. — Извини за мое поведение два дня назад. Я думал использовать тебя для встреч с нашими политиками.

У него было огромное преимущество перед другими руководителями. Он умел извиняться перед своими сотрудниками и не стеснялся этим пользоваться, зная, какой потрясающий эффект имеют его точно рассчитанные слова.

— Ничего, — улыбнулась она. — А я решила, что все входящие к вам женщины каждый раз раздеваются.

Когда новая сотрудница вышла, он не выдержал и расхохотался, от чего настроение сразу поднялось. Вообще сегодняшний день полон неожиданностей. Радостная улыбка еще не сползла с его губ, когда он подошел к своему столу, чтобы снять трубку зазвонившего правительственного телефона. И услышал гневный крик вице-премьера:

— Ты, что себе позволяешь? Думаешь, тебе все дозволено?