Манфред

Байрон Джордж Гордон

АКТ ПЕРВЫЙ

 

 

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Готическая галерея. — Полночь.

Манфред

(один)

Ночник пора долить, хотя иссякнет Он все-таки скорей, чем я усну; Ночь не приносит мне успокоенья И не дает забыться от тяжелых, Неотразимых дум: моя душа Не знает сна, и я глаза смыкаю Лишь для того, чтоб внутрь души смотреть. Не странно ли, что я еще имею Подобие и облик человека, Что я живу? Но скорбь — наставник мудрых; Скорбь — знание, и тот, кто им богаче, Тот должен был в страданиях постигнуть, Что древо знания — не древо жизни. Науки, философию, все тайны Чудесного и всю земную мудрость — Я все познал, и все постиг мой разум, Что пользы в том? — Я расточал добро И даже сам встречал добро порою; Я знал врагов и разрушал их козни, И часто враг смирялся предо мной, Что пользы в том? — Могущество и страсти, Добро и зло — все, что волнует мир, — Все для меня навеки стало чуждым В тот адский миг. Мне даже страх неведом, И осужден до гроба я не знать Ни трепета надежд или желаний, Ни радости, ни счастья, ни любви. — Но час настал. — Таинственные силы! Властители вселенной безграничной. Кого искал я в свете дня и в тьме! Вы, в воздухе сокрытые, — незримо Живущие в эфире, — вы, кому Доступны гор заоблачные выси, И недра скал, и бездны океана, — Во имя чар, мне давших власть над вами, Зову и заклинаю вас: явитесь!

Молчание.

Ответа нет. — Так именем того, Кто властвует над вами, — начертаньем, Которое вас в трепет повергает, — Велением бессмертного! — Явитесь!

Молчание.

Ответа нет. — Но, духи тьмы и света, Вам не избегнуть чар моих: той силой, Что всех неотразимее, — той властью, Что рождена на огненном обломке Разрушенного мира, — на планете, Погибшей и навеки осужденной Блуждать среди предвечного пространства, Проклятием, меня гнетущим, — мыслью, Живущею во мне и вкруг меня, — Зову и заклинаю вас: явитесь!

В темном конце галереи появляется неподвижная звезда и слышится голос, который поет.

Первый дух

Смертный! На луче звезды Я спустился с высоты. Силе чар твоих послушный, Я покинул мир воздушный, Мой чертог среди эфира, Нежно сотканный дыханьем Туч вечерних и сияньем Золотистого сафира В предзакатной тишине. Смертный! Что велишь ты мне?

Второй дух

Монблан — царь гор, он до небес Возносится главой На троне скал, в порфире туч, В короне снеговой. Лесами стан его повит. Громовый гул лавин В могучей длани держит он Над синей мглой долин. Века веков громады льдов Вдоль скал его ползут, Но чтоб низвергнуться во прах — Моих велений ждут. Я грозный повелитель гор, Единым словом я До недр их потрясти могу, — Кто ты, чтоб звать меня?

Третий дух

В тишине заповедной, В синей бездне морей, Где сирена вплетает Перлы в зелень кудрей, Где во мраке таится Водяная змея, — Гулом бури твой голос Долетел до меня. Мой чертог из коралла Он наполнил собой, — Что ты хочешь, о смертный? Дух морей пред тобой!

Четвертый дух

Где недра вулканов Кипят в полусне И лава клокочет В гудящем огне, Где Анды корнями Ушли в глубину — Вершинами гордо Стремясь в вышину, — Во мраке подземном Тебе я внимал, На зов твой покорно Из мрака предстал!

Пятый дух

Я дух и повелитель бурь, Я властелин ветров; Свой путь к тебе я совершал Средь молний и громов. Чрез океан нес ураган Меня на голос твой, Плыл в море флот, но в бездне вод Он будет пред зарей!

Шестой дух

Дух Ночи пред тобой, дух темноты — Зачем меня терзаешь светом ты?

Седьмой дух

Твоей звездою правил я В те дни, когда еще земля Была не создана. То был Мир дивный, полный юных сил, Мир, затмевавший красотой, Теченьем царственным своим Все звезды, что блистали с ним В пустыне неба голубой. Но час настал — и навсегда Померкла дивная звезда! Огнистой глыбой без лучей, Зловещим призраком ночей, Без цели мчится вдаль она, Весь век блуждать осуждена. И ты, родившийся под той Для неба чуждою звездой, Ты, червь, пред кем склоняюсь я, В груди презренье затая, Ты, властью, данною тебе, Чтобы предать тебя Судьбе, Призвавший лишь на краткий миг Меня в толпу рабов своих, Скажи, сын праха, для чего Ты звал владыку своего?

Семь духов

Владыки гор, ветров, земли и бездн морских, Дух воздуха, дух тьмы и дух твоей судьбы — Все притекли к тебе, как верные рабы, — Что повелишь ты им? Чего ты ждешь от них?

Манфред

Забвения.

Первый дух

Чего — кого — зачем?

Манфред

Вы знаете. Того, что в сердце скрыто. Прочтите в нем — я сам сказать не в силах.

Дух

Мы можем дать лишь то, что в нашей власти: Проси короны, подданных, господства Хотя над целым миром, — пожелай Повелевать стихиями, в которых Мы безгранично царствуем, — все будет Дано тебе.

Манфред

Забвенья — лишь забвенья. Вы мне сулите многое, — ужели Не в силах дать лишь одного?

Дух

Не в силах. Быть может, смерть…

Манфред

Но даст ли смерть забвенье?

Дух

Забвение неведомо бессмертным: Мы вечны — и прошедшее для нас Сливается с грядущим в настоящем. Вот наш ответ.

Манфред

Вы надо мной глумитесь; Но властью чар, мне давших власть над вами, Я царь для вас. — Рабы, не забывайтесь! Бессмертный дух, наследье Прометея, [6] Огонь, во мне зажженный, так же ярок, Могуч и всеобъемлющ, как и ваш, Хотя и облечен земною перстью. Ответствуйте — иль горе вам!

Дух

Мы можем Лишь повторить ответ: он заключен В твоих словах.

Манфред

В каких?

Дух

Ты говорил нам, Что равен нам; а смерть для нас — ничто.

Манфред

Так я напрасно звал вас! Вы не в силах Иль, не хотите мне помочь.

Дух

Проси: Мы все дадим, что только в нашей власти. Проси короны, мощи, долголетья…

Манфред

Проклятие! К чему мне долголетье? И без того дни долги! Прочь!

Дух

Помедли, Подумай, прежде чем нас отпустить. Быть может, есть хоть что-нибудь, что ценно В твоих глазах?

Манфред

О, нет! Но пред разлукой Мне хочется увидеть вас. Я слышу Печальные и сладостные звуки, Я вижу яркую недвижную звезду. Но дальше — мрак. Предстаньте предо мною. Один иль все, в своем обычном виде.

Дух

Мы не имеем óбразов — мы души Своих стихий. Но выбери любую Из форм земных — и примем мы ее.

Манфред

Нет ничего на всей земле, что б было Отрадно мне иль ненавистно. Пусть Сильнейший между вами примет образ, Какой ему пристойнее.

Седьмой дух

(появляясь в образе прекрасной женщины)

Смотри!

Манфред

О боже! Если ты не наважденье И не мечта безумная, я мог бы Опять изведать счастье. О, приди, Приди ко мне, и снова…

Призрак исчезает.

Я раздавлен!

(Падает без чувств.)

Голос

(произносящий заклинание)

В час, когда молчит волна, Над волной горит луна, Под кустами — светляки, Над могилой огоньки; В час, когда сова рыдает, Метеор, скользя, блистает В глубине ночных небес И недвижен темный лес, — Властью, силой роковой Овладею я тобой. Пусть глубок твой будет сон — Не коснется духа он. Есть зловещие виденья, От которых нет спасенья: Тайной силою пленен, В круг волшебный заключен, Ты нигде их не забудешь, Никогда один не будешь — Ты замрешь навеки в них, — В темных силах чар моих. [7] И проклятья вещий глас Уж изрек в полночный час Над тобой свой приговор: В ветре будешь ты с тех пор Слышать только скорбный стон; Ночью, скорбью удручен, Будешь солнца жаждать ты; Но едва из темноты Выйдет солнце над тобой — Будешь ночи ждать с тоской. Я в слезах твоих нашла Яд холодной лжи и зла, В сердце, полном мук притворных, Кровь, чернее ядов черных. Сорвала я с уст твоих Талисман тлетворный их — Твой коварно-тихий смех, Как змея, пленявший всех. Все отравы знаю я, — И сильнее всех — твоя. Лицемерием твоим, Сердцем жестким и сухим, Лживой нежностью очей, Злобой, скрытою под ней, Равнодушным безучастьем К братским горестям, несчастьям И умением свой яд, Свой змеино-жадный взгляд Глубоко сокрыть в себя — Проклинаю я тебя! Изливаю над тобой Уготованный судьбой, Роковой фиал твоих Мук и горестей земных: Ни забвенья, ни могилы Не найдет твой дух унылый; Заклинанье! — очарован И беззвучной цепью скован, Без конца томись, страдай И в страданьях — увядай!

 

СЦЕНА ВТОРАЯ

Гора Юнгфрау. — Утро. — Манфред, один на утесах.

Манфред

Сокрылись духи, вызванные мной, Не принесли мне облегченья чары, Не помогла наука волшебства. Я уж не верю в силы неземные, Они над прошлым власти не имеют, А что мне до грядущего, покуда Былое тьмой покрыто? — Мать Земля! Ты, юная денница, вы, о горы, Зачем вы так прекрасны? — Не могу Я вас любить. — И ты, вселенной око, На целый мир отверстое с любовью. Ты не даешь отрады только мне! Вы, груды скал, где я стою над бездной И в бездне над потоком различаю Верхи столетних сосен, превращенных Зияющей стремниною в кустарник, Скажите мне, зачем над ней я медлю, Когда одно движенье, лишний шаг Навеки успокоили бы сердце В скалистом ложе горного потока? Оно зовет — но я не внемлю зову. Оно страшит — но я не отступаю, Мутит мой ум — и все же я стою: Есть чья-то власть, что жизнь нам сохраняет, Что заставляет жить нас, если только Жить значит пресмыкаться на земле И быть могилой собственного духа, Утратив даже горькую отраду — Оправдывать себя в своих глазах!

Пролетает орел.

Могучий царь пернатых, сын эфира, Превыше туч парящий в поднебесье, О, если бы мне быть твоей добычей И пищей для орлят твоих! В лазури Чернеешь ты, и я тебя чуть вижу, Меж тем как ты и вниз, и вверх, и вширь Пронзаешь взором воздух! — Как прекрасен, Как царственно-прекрасен мир земной, Как величав во всех своих явленьях! Лишь мы, что назвались его царями, Лишь мы, смешенье праха с божеством, Равно и праху чуждые и небу, Мрачим своею двойственной природой Его чело спокойное, волнуясь То жаждою возвыситься до неба, То жалкою привязанностью к праху, Пока не одолеет прах и мы Не станем тем, чего назвать не смеем, Что нам внушает ужас. — Чу, свирель!

Вдали слышна свирель пастуха.

Патриархально-сладостные звуки Далеко раздаются по ущельям, Сливаясь с колокольчиками стад, И жадно я внимаю им. — О, если б Я был незримым духом этих звуков, Гармонией свободной и живой, Блаженством бестелесным, что родится, Живет и умирает вместе с ними!

Снизу поднимается охотник за сернами.

Охотник

Да, серна здесь промчалась! Но куда? Как на смех промелькнула и пропала! Боюсь, что не окупится сегодня Мой тяжкий труд. — Но кто это вдали? Он с виду не охотник, а поднялся На высоту, которой достигают Лишь лучшие охотники. На нем Богатый плащ, он мужественно-строен И горд, как сын свободного народа. Пойду к нему.

Манфред

(не замечая охотника)

До срока поседеть От скорбных дум, подобно этим жалким Обломкам сосен, бурей искривленным, Погубленным одною зимней вьюгой, И быть таким, с тоскою вспоминая Иные дни, и на челе носить Морщины, что оставили не годы, А лишь мгновенья, — тяжкие мгновенья, Ужасные, как вечность! Вы, лавины! Вы, глыбы льдов! Обрушьтесь на меня И поглотите жизнь мою! Я слышу Ваш непрестанный грохот, но, свергаясь, Вы губите лишь то, что жаждет жизни: Цветущий лес иль мирные селенья.

Охотник

С долины поднимаются туманы. Скажу ему, что нам пора спускаться, Не то он здесь останется навеки.

Манфред

Вкруг ледников дымится мгла и пахнет Горящей серой; белыми клубами К моим ногам всползают облака, Как пена из пучины преисподней, С тех жадных волн, что роют берег жизни, Обремененный грешными, как щебнем. Я задыхаюсь.

Охотник

Он едва стоит: Мне нужно подойти к нему тихонько, — Иначе он сорвется.

Манфред

С тяжким гулом Обрушивались горы, прорывая Ткань облаков и сотрясая Альпы, Загромождали грудами обломков Зеленые цветущие долины, Запруживали реки, низвергаясь, И в пыль и мглу их воды раздробляли. Так некогда пал Розенберг. [8] Зачем Я не стоял тогда в его долинах?

Охотник

Приятель, осторожней! Лишний шаг — И ты простишься с жизнью. Ради бога, Отдвинься от обрыва.

Манфред

(не слыша охотника)

Как спокойно Уснул бы я! Мой прах не стал бы жалкой Игрушкой ветра, не был бы развеян По скалам и утесам. А теперь — Простите, небеса! О, не глядите Вы на меня с такою укоризной — Не для меня вы созданы. — Земля! Прими меня!

Делает движение броситься со скалы, но охотник внезапно схватывает и удерживает его.

Охотник

Остановись, безумец! Не оскверняй долин преступной кровью — Иди за мной — я не пущу тебя!

Манфред

Как тяжко мне! — Нет, не держи так крепко — Я изнемог — кружась, мелькают горы — В глазах туман. Зачем ты здесь и кто ты?

Охотник

Скажу, скажу. — Теперь идем — все тонет В тумане — опирайся на меня — Стань вот сюда — сюда — и придержись За этот куст — дай руку и покрепче Возьми меня за пояс — легче! — так. Теперь смелей — недалеко до дома — Мы выберемся скоро на тропинку, Прорытую ручьями. — Прыгай — славно! Да ты любому горцу не уступишь!

Медленно спускаются по скалам.