Линия аллигатора

Абдуллаев Чингиз

Глава 20

 

Самойлов уже послал оригинал пленки на экспертизу, попросив установить, принадлежала ли она действительно заместителю председателя таможенного комитета или была искусно сделанной фальшивкой.

Теперь, слушая пленку в очередной раз, полковник нервничал, понимая, какой бесценный материал случайно попал в их руки.

— Интересно, кто такой Иван Дмитриевич? — рассуждал вслух Самойлов.

— Я проверял, — ответил Юдин, — в руководстве таможенного комитета нет человека с такими инициалами.

— А может, он и не в руководстве. Может, это обычный рядовой сотрудник, которому звонил Леонтьев, — предположил полковник, проверяя сам себя.

— Нет, — возразил Юдин, — это раньше такое могло случиться, в советское время, когда рядовой бармен или аптекарь оказывался главой крупной бандитской организации. Сейчас во главе обычно стоят люди с деньгами или с положением. Они уже давно ничего не боятся… Поэтому человек, которому звонил Леонтьев, обязательно должен быть либо крупным банкиром, либо крупным государственным чиновником.

— Согласен, — кивнул Самойлов, — в таком случае тебе нужно будет проверить всех знакомых Леонтьева, с которыми он общался или мог общаться.

— Я уже разбираюсь с его делом, — напомнил Виктор, — но пока ничего конкретного нет. Я все пытаюсь понять, что общего между его самоубийством, в которое я теперь вообще не верю, и внезапно исчезнувшей фирмой «Монотекс», которую представлял Дьяков?

— Во всяком случае, мы скоро об этом узнаем, — сказал полковник, — наш представитель уже сегодня вылетает в Амстердам. Попытаемся выяснить по старым адресам возможных компаньонов «Монотекса», куда отправлялись грузы и кто стоит за этой фирмой в Москве.

— Вы все-таки послали в Амстердам сотрудника, — понял Юдин, — может, вы и правы. Но это очень большой риск.

— Мы должны наконец понять, что здесь происходит, — Самойлов вздохнул. — Давай лучше поедем, вместе допросим напарника Крутикова. Может, он нам сумеет рассказать немного больше, чем наш раненый. Казак не столь мужественно держался во время захвата и вряд ли будет молчать.

— Его уже допрашивал Уханов, — напомнил Виктор, — но он клянется, что вообще ничего не знает.

— Попробуем на него надавить, — кивнул Самойлов, — но еще лучше использовать милицейский вариант с подсадкой. Такие типы, как Казак, обычно начинают юлить, врать, изворачиваться, лишь бы сохранить себе жизнь, и все валят на напарников. А перед сокамерниками они хотят хорошо выглядеть и начинают хвастаться и выставлять себя чуть ли не героями. Типичный трусливый подонок, которому хочется выглядеть гораздо лучше, чем он есть на самом деле. С такими даже труднее, чем с Крутиковым. Тот просто убийца и сукин сын без всяких претензий. А этот — трусливый убийца. Это самая гнусная разновидность, когда он готов идти на все, чтобы скрыть содеянное и предстать перед своими корешами настоящим суперменом.

— Почему убийцы бывают обычно такими трусливыми? — поморщился Виктор. — Может, из-за того, что у них самих пониженный болевой порог восприятия чужого несчастья? Может, поэтому они столь ценят свою собственную шкуру? У меня был один насильник, который убил и изнасиловал нескольких детей. Мы искали его почти два года. И каждый раз, после каждого найденного трупа, я давал себе слово, когда мы его схватим, я его лично разрежу на мелкие кусочки. Наконец мы его арестовали. Сразу же после ареста он начал умолять меня посадить его в одиночку, хорошо зная, что его ждет в общей камере. С таким мерзавцем не захочет сидеть ни один уважающий себя уголовник.

— И что ты сделал? — с потемневшим лицом спросил полковник. — Куда ты его посадил?

Виктор посмотрел Самойлову в глаза. Почему-то откашлялся. И очень тихо сказал:

— Я отправил его в общую камеру. Он повесился через два дня. Я попросил экспертов сделать мне копии с фотографий его трупа и раздал всем родителям детей, которых он убил.

Самойлов поднялся:

— Поехали к этому Казаку. Уханов обещал, что сумеет что-нибудь придумать.

Уже сидя в машине, полковник задумчиво сказал:

— Знаешь, я не верю в бога. Нас ведь атеистами воспитывали. Но иногда я думаю, а что, если он все видит? Видит и молчит. Может, он хочет, чтобы мы, люди, сами решали свои проблемы? Поэтому ты сделал правильно, Виктор. Я бы до этого не додумался. Детей ты, конечно, родителям не вернул, но зато такую занозу вытащил из их сердец, что за одно это когда-нибудь попадешь в рай. Если он, конечно, существует.

Виктор засмеялся и больше ничего не сказал. В Лефортово их уже ждал майор Уханов.

— Мы посадили к нему в камеру нашего сотрудника, — сообщил он. — Но их там восемь человек. Вообще-то в камере должны сидеть только двое, но вы ведь знаете, какая в Лефортово скученность. Здесь в некоторых камерах нормы превышены в пять-десять раз.

— Ваш человек вошел в контакт с Казаком?

— Да, тот ему, кажется, доверяет. Они сидят вместе уже вторые сутки. В камере люди сходятся быстрее.

— Как с Маратом? — спросил Юдин.

— Мы уже передали сообщение в прокуратуру, — доложил Уханов, — по нашей картотеке он не проходит. Судимостей не было. Но по агентурным сведениям удалось установить, что это Равиль Карамов, довольно известный в Москве еще несколько лет назад фарцовщик. Потом его подозревали в организации разного рода притонов. Но ничего конкретного доказать не смогли. Фотографии его у нас нет, но вся агентура задействована. Вошел дежурный, доложил, что доставили заключенного. Уханов разрешил era привести. Конвоир ввел опухшего бандита с заросшей физиономией. Его длинные усы висели над будто срезанным подбородком. Острый нос и маленькие глазки дополняли неприятное впечатление. Арестант глядел на сидевших в кабинете молча, настороженно. Он сразу узнал и Самойлова, и Юдина, принимавших участие в его задержании.

— Здравствуй, Проколов, — поздоровался Уханов, — садись, поговорим.

Казак еще раз посмотрел на сидевших в комнате и сел на привинченный к полу табурет.

— Мы специально приехали, чтобы с вами поговорить, — начал Юдин. — Ваш сообщник Крутиков дал некоторые показания, и мы хотим их проверить.

— Какие показания? — Проколов не смотрел никому в глаза, словно боялся себя выдать. — Я ничего не знаю.

— Несколько дней назад, — не обращая внимания на его слова, начал говорить Юдин, — вы вместе с Крутиковым совершили нападение на автомобиль, в котором ехали сотрудники ФСБ. Вы подтверждаете эти показания?

— Какие сотрудники? — спросил Проколов. — Я не знаю, кто там был.

— Мы провели опознание, — сдерживаясь, напомнил Уханов, — и сотрудник ФСБ опознал в тебе того самого стервеца, который убил двух его товарищей. Не темни, Проколов. Ты ведь говорил мне, что был там, но не знал, в кого стреляешь.

— Да, — кивнул Казак, — и сейчас не знаю.

— Кто был еще в машине? — спросил Юдин. — Сколько человек вас было?

— Сами ведь все знаете, — осторожно ответил Проколов, — трое нас было.

— Кто третий? — не отставал Виктор.

— Мужик какой-то, он за рулем сидел, — выдавил Проколов.

— Вы раньше его знали?

— Кого?

— Этого мужика.

— Может, и виделись. Я не помню.

— А как его звали?

— Не знаю, — осторожный взгляд в сторону все время молчавшего Самойлова и наконец еще одно добавление:

— кажется, Марат.

— Кажется или точно?

— Может, точно.

— Где вы с ним встречались?

— Не помню. Меня туда Крутиков отвозил.

— А вот он утверждает, что его вы отвозили.

— Врет, — подпрыгнул Проколов, — точно, врет. Я вообще ничего не знал. Мне Крутиков сказал: «Поедем, выгодное дело есть». А когда приехали, меня в автомобиль посадили и автомат дали. А отказываться в таких случаях нельзя. Вы ведь видели, какой он бандит. Товарища убил и меня хотел замочить.

Самойлов по-прежнему молчал, и это все больше нервировало бандита, который не понимал, отчего молчит этот пожилой начальник. В его молчании было нечто зловещее, отчего Проколов нервничал все сильнее.

— Как зовут Марата? — спросил Виктор.

— Не знаю. Мы его называли Марат.

— А где его можно найти?

— Никак не знаю. Я у него только один раз был.

Самойлов вдруг поднялся со своего места и подошел к бандиту.

— Хватит, — сказал он, с презрением глядя на попытавшегося встать Проколова, — ты не в цирке. Там будешь слоном стоять. А нам врать не нужно. Ты все знаешь. Напрасно дурачка из себя строишь.

— Не знаю я ничего, — испуганно прижал руки к груди Казак.

— Какой ты Казак? — с презрением сказал Самойлов. — Я сам настоящий казак и скажу тебе, что такую гниду, как ты, ни в один дом настоящий казак не пустит.

Тебя за твои вислые усы Казаком назвали, а на самом деле ты дерьмо.

Проколов снова попытался вскочить, но под взглядом полковника остался на месте.

Тот, высказав все, что хотел, повернулся и вышел. Наступило молчание.

— По-моему, будет лучше, если ты начнешь говорить правду, — невозмутимо заметил Уханов.

Через десять минут Проколов вернулся в камеру. Он молча прошел к своему месту, где уже сидел один из его сокамерников. Это был единственный человек в их камере, которому Проколов доверял. Он слышал о нем, сидя в лагере под Семипалатинском, когда Казахстан еще входил в единое государство. Уже тогда все говорили о мастерстве Барона. И теперь, узнав, что его сосед — Барон, он проникся особым доверием к этому малоразговорчивому соседу, не пытавшемуся влезть к нему в душу. Скорее, наоборот, сам Проколов пытался навязать свое соседство Барону.

Барон ничего не спрашивал. Проколов сел рядом и вздохнул.

— Опять мучили, — сказал он. — Гнида Крутиков, все им выложил.

— А где он сам? — лениво Спросил Барон.

— В больнице, гнида. Я бы его удавил.

— Он раскололся?

— Да. Рассказал, как мы убивали офицеров ФСБ. Все рассказал, мерзавец. А сам в спину мне стрелял.

Барон долго молчал. Так долго, что Проколов уже решил, что с этой темой закончено. Пока минут через пятнадцать сам Барон наконец не сказал:

— «Мертвяки» на тебе, Казак. Офицеры ФСБ. За это меньше «вышки» никак не дадут. Это уж точно.

— Да я знаю, — занервничал Проколов, — что же мне делать? Из Лефортово убежать нельзя.

— Убежать нельзя, а придумать что-нибудь можно, — усмехнулся Барон и повернулся, собираясь ложиться спать.

Проколов долго терпел. Потом наконец наклонился к Барону.

— Ты чего сказал? — спросил он.

— Спи, — коротко ответил Барон, — и никогда не торопись. Спешка нужна в другом месте, сам ведь знаешь. А у тебя дерьма столько, что тебе торопиться не стоит.

— Что мне делать? — не унимался Казак.

— Ничего. Я до утра что-нибудь придумаю. А ты лучше спи. И никому не доверяй. В таком деле товарищей не бывает. От тебя уже падалью пахнет, поэтому все бояться будут.

Барон умолк и не проронил больше ни слова.

А испуганный Казак так и остался сидеть на своей койке, медленно соображая, что ему сказал его авторитетный напарник.