Либер Хаотика: Слаанеш

фон Штауфер Мариан

Запретное искусство

 

Собрание иллюстраций, выполненных художником Иоганном Белым, призванное просветить читателя в том, насколько разнообразен и экстравагантен облик последователей Бога Удовольствий.

// Примечания к иллюстрациям:

Стр. 144: Исполнение этих рисунков я поручил Иоганну Белому, автору иллюстраций и иллюминаций в «Книге демонов страха», одном из фолиантов Церкви Зигмара. Некоторые утверждают, что годы, проведённые за работой над подобными изображениями, не прошли бесследно для его рассудка. Я несколько раз встречался с этим художником и могу сказать, что такие заявления беспочвенны.

Стр. 147: Я едва могу заставить себя посмотреть на этот портрет, являющийся результатом моей неосмотрительности. В одну из наших встреч с Иоганном Белым я пересказал ему несколько пугающе ярких снов, которые беспокоят меня в последнее время. Он очень подробно расспрашивал меня о природе моих сновидений и о существах, их населяющих. Я рад был облегчить душу перед сочувствующим слушателем, и потому не утаил ни одной постыдной подробности.

Когда я пришел к нему в следующий раз, он показал мне это изображение, почти точно воспроизводящее образ демоницы, которая поставила меня во сне в столь неловкое положение. Я был поражен, и до сих пор этот шок не прошёл. Я не могу вынести вида этого рисунка, но в то же время, кажется, что взгляд мой постоянно устремляется на него против моей воли…

31. 5. 2517 ИК

Всей душой я желаю одного: чтобы это исследование завершилось. Меня уверяют, что здесь я в полной безопасности, меня защищают молитвы братьев, и каждый день меня исповедует гроссмейстер моего ордена. И всё же я продолжаю работу с тяжёлым сердцем.

Теперь я вижу, что Дольмансе предал оказанное ему доверие. С нашей первой беседы он делал всё, чтобы подорвать мои убеждения, но из-за его льстивого красноречия я заметил это слишком поздно, когда вред уже был нанесён. Мне не следовало позволять ему столь свободно высказываться или делать записи в моих дневниках. Слова, единожды произнесённые, обязательно будут услышаны, и прочтённое нельзя забыть. Ночью меня преследуют ужаснейшие видения, а днем я сомневаюсь в истинах, которые так долго считал незыблемыми. Всё идёт не так, как должно.

В то же время я поражён тем, насколько сильно на меня повлиял Дольмансе. Все те долгие годы, что я провёл в семинарии в Альтдорфе, обучаясь у некоторых из наиболее прославленных докторов священного ордена Зигмара, меня учили проверять мою веру сомнением и уверенно отвечать тем, кто возводит на неё хулу. С тех пор вера моя в Зигмара часто подвергалась испытанию. Но ни разу я не усомнился в заложенной в ней истине – до сих пор. И вот теперь я сомневаюсь, хотя и не понимаю, что именно вызвало эти сомнения.

Я призвал Дольмансе к ответу, обвинив его в том, что он околдовал меня с помощью каких-то противоестественных чар. Он отверг все обвинения и рассмеялся мне в лицо. Он заявил, что причина всех моих сомнений – во мне, и ему хватило наглости предположить, что исповедь скорее успокоит мою растревоженную совесть, чем обвинения.

Как сильно я возненавидел его тогда! Я хотел стереть эту издевательскую усмешку с его лица и показать ему, что в мире есть вещи, которыми даже такой порочный гедонист, как он, не сможет насладиться. Воспользовавшись данной мне властью, я отменил отсрочку его казни, но глупо было предполагать, что пред лицом скорой смерти его поведение изменится: здесь я, как и во многом другом за последнее время, я ошибся.

Вопреки моим ожиданиям, настроение Дольмансе только улучшилось от известий о той участи, что должна была постигнуть его позже тем же днём. Он сказал, что доволен тем глубоким впечатлением, которое произвели на меня его слова. Я пытался сохранить маску бесстрастного наблюдателя, уверенного в своей правоте, но, когда его повели на костер, мне стало только хуже. За всю свою жизнь мне ещё не доводилось видеть ничего столь извращённого и возмутительного.

Он не оказал сопротивления, когда его привязывали к деревянному столбу, и горючее масло, которое нанесли на его тело, казалось, доставило ему удовольствие. Я тщетно искал на его лице признаки страха или притворства, но его черты выражали лишь возбуждение и радость. Затем его взгляд, проницательный и полный веселья, встретился с моим, и я понял, что даже не смогу успокоить себя мыслью о том, что этот человек безумен. Его душа была попросту проклята – по крайней мере, так мне хочется думать.

К костру поднесли факел; Дольмансе отвел от меня взгляд, обратил его к небесам, и, когда языки пламени уже касались его ног, прочел молитву, которая до сих пор звучит в моем сознании:

«Ты – исступление, мой Повелитель, ты – экстаз! Твоя любовь пьянит сильнее, чем вино. Всего один взгляд – и моя душа принадлежит тебе. На этом костре сгорит лишь моя невинность, ибо все остальное во мне – твоё. Пламя, ласкающее мою кожу и волосы, наполняет меня восторгом. Как мутится разум от твоего наркотического благословения! О, мой Повелитель, ты блистательнее, чем солнце! Холоднее, чем лунный свет. Ужаснее, чем армия, несущая мечи и знамёна. Всё, что у меня есть, принадлежит тебе, Мой сладостный Господин, мой возлюбленный Повелитель. Моя душа устремляется в твои объятья».

После этого я ушёл. Я не в силах был смотреть на подобную казнь, особенно когда казнимый вздыхал и стонал, как будто оказался в объятиях любовника, а не в опаляющем жаре огромного костра. Вот доказательство – если этому вообще нужны доказательства – чудовищной извращенности слуг Слаанеша. Память о том дне наполняет меня ужасом, и что бы я ни делал, эта сцена стоит у меня перед глазами.

2. 6. 2517 ИК

Сегодня я получил письмо от самого Рамхелтда ван Хаддена, капитана Охотников на ведьм. Он руководил казнью Дольмансе; именно с ним в ордене храмовников я поддерживал связь с самого начала моих исследований:

«Герр Рихтер,

Я не мог не заметить, насколько Вы были подавлены во время казни культиста Дольмансе.

Крайне важно, чтобы в любых контактах с трижды проклятыми слугами Слаанеша Вы сохраняли отстранённость в своих чувствах и мыслях. Из всех приспешников богов Хаоса последователи Слаанеша наиболее обольстительны и рассудительны, и каждое их слово, даже самое безобидное, произносится с тем, чтобы вызвать в слушателе сильнейшее потрясение. Именно поэтому я запретил моим людям допрашивать маркиза.

Ни искусным убеждением, ни более суровыми инструментами инквизиторского дознания нельзя заставить этих сладострастных еретиков изменить их развратным привычкам. Даже под угрозой пыток и смерти эти распутники, выступающие против разума и приличий, получают удовольствие в ходе самых пристрастных допросов и даже на дыбе и колесе правды наслаждаются блудливым экстазом, противным человеческой природе. Поэтому непристойное поведение Дольмансе в пожирающем его пламени меня нисколько не удивило, хотя, должен признаться, подобное извращение мне и сегодня кажется омерзительным – так же, как и много лет назад, когда я принес клятву охотника на ведьм.

Я поражен тем, каких успехов Вы добились, допрашивая Дольмансе. Благодаря Вашим вдумчивым методам Вам удалось получить от культиста Слаанеша больше информации, чем любому другому дознавателю на моей памяти. И всё же я уверен, что эта история не прошла для Вас бесследно. Я заметил, как изменились Ваше настроение и поведение: Вы были совсем другим несколько месяцев назад, впервые придя ко мне перед началом исследований, теперь же Вы задумчивы и погружены в себя.

Герр Рихтер, будьте осторожны в своих изысканиях. Множество путей ведут к погибели, и не все из них так же очевидны, как путь, избранный Дольмансе. К этому письму я прилагаю выдержку из моих собственных исследований касательно тех мерзостных способов, которыми Хаос добивается своей цели. Надеюсь, эта информация окажется Вам полезной.

Искренне Ваш,

Рамхелдт Ван Хадден."