Круги на воде

Шаффер Антон

КРУГИ НА ВОДЕ

 

– Ну, как идут дела?

– Нормально, вроде с мертвой точки сдвинулось.

– Ну, рад за тебя. Тогда через месяц я жду от тебя окончательный вариант.

– Договорились.

Олег нажал кнопку отбоя и поставил трубку на базу. Опять пришлось соврать.

Впрочем, как и в прошлый раз. Ничего никуда не сдвинулось. Все в том же состоянии, что и неделю назад, когда Тулин звонил в последний раз. Ни строчки.

Олег побродил по квартире, решив в итоге остаться на кухне и попить чаю. Он набрал воды в старый электрический самовар, который так и не заменил современным чайником, хотя понимал, что давно пора бы это сделать. Но самовар был памятью о матери и о том времени, когда вся их семья собиралась за столом, в центре которого этот самый самовар стоял, и все пили чай, обсуждая всякую всячину. Не сказать, что Олег уж слишком скучал по этим посиделкам, но что-то внутри не давало ему разорвать именно эту ниточку, связывающую его с прошлым. Вот самовар и стоял у него на кухне, а все приходящие к нему в гости каждый раз заново удивлялись, что он все еще находится на своем месте. Дожидаясь пока вода закипит и начнет бултыхаться, превращаясь в клубы пара, Олег сел за стол и принялся изучать брошюрку, которую прихватил на днях у метро у какого-то невзрачного мужичонки, и руки до которой так и не доходили до сих пор. Вообще-то Олег хотел с ней ознакомиться сразу же по приходу домой, так как состоявшая из четырех страниц книжечка заинтересовала его своим названием, которое предвещало весьма увлекательное содержание: 'Трехкружие'.

Брошюра заинтересовала Олега не только странным словом, значащимся на обложке, но и тем, что он искал любую зацепку для начала написания новой книги. Идей в голове у него было достаточно, но вот на целый роман, который от него требовало издательство, они никак не тянули. Повестушка максимум. А эта брошюра, которую Олег на лету схватил на шумной московской улице, почему-то давала надежду, что она, возможно, станет тем самым изначальным толчком, который позволит в итоге поставить точку в конце внушительной рукописи. Откуда бралась эта надежда Олег себе объяснить не мог, а если и пытался это сделать, то приходил он к одному единственному выводу: он был утопающим, готовым уцепиться за любую соломинку, пусть даже в виде брошюры, полученной у метро, только бы окончательно не пойти ко дну, а в его случае – не пропустить все допустимые сроки и не потерять заказ на книгу.

Открыв книжицу, Олег сразу же про себя отметил, что читать ее долго не придется – текст был напечатан довольно крупным шрифтом и сопровождался обильным количеством картинок, наглядно иллюстрировавших изложенное в письменной форме содержание.

На чтение ушло около пяти минут. Из брошюры следовало, что испокон веков на земле шла борьба за обладание некой истиной, заключенной в тайном знании, хранимом лишь избранными. Избранными себя называли многие – от Будды до Мухаммеда, от тамплиеров и розенкрейцеров до масонов, от Адама Смита до Карла Маркса. Но никакого отношения к избранности они не имели. То были лжепророки, несущие не свет, но тьму, не правду, но ложь вселенского масштаба. И вот посреди всего этого вертепа истинные избранные несли то, что для всех остальных есть тайна за семью печатями, хранили божественное знание и ждали своего часа.

Избранными, само собой, в брошюре именовались члены того самого 'Трехкружия', чье название и значилось на обложке.

Последняя страница содержала несложные математические расчеты из которых следовало, что ровно через семьдесят лет после некоторого события, произошедшего в тысяча девятьсот тридцать восьмом году, власть тьмы наконец расступится и люди узнают правду мироздания и первоначального смысла бытия. В самом низу была изображена и эмблема общества – семиконечная звезда, заключенная в три круга.

Олег перечитал брошюру два раза, но из ее содержания так и не понял, почему само общество носит столь странное название, а главное, как это общество найти – никакой контактной информации ни на одной из страниц не было.

И теме не менее, не смотря на тот минимум, который был почерпнут из брошюры, Олег почему-то твердо решил, что писать он будет вот про это странную секту 'Трехкружие'.

Ко всему почему, и Тулин ему намекал, что неплохо было бы ему, Олегу, отойти уже немного от реализма, которым он 'через чур увлекся' и добавить некоторые 'мистические нотки' в свои произведения – 'Нынче на это спрос, Олег'.

После той беседы с Тулиным Олег прошелся по книжным, полистал современных авторов и пришел к выводу, что точно нельзя писать про латиноамериканских индейцев, конкистадоров и прочие граали – макулатуры на эту тему было уже столько, что, вероятно, нынешнее поколение россиян куда лучше теперь было осведомлено о каверзных происшествиях в джунглях Амазонки и о хитросплетениях в средневековых европейских монастырях, нежели о событиях истории, собственно, отечественной.

Но если не про индейцев и не хранителей Святого Грааля, тогда про что?.. И вот вопрос решился сам собой – спасение, как водится, пришло неожиданно и практически из ниоткуда: брошюра сама нырнула в руки Олега, дав неплохой зачин для нарождающегося сюжета.

Олег сел за письменный стол, заваленный бумагами, включил компьютер и, дождавшись, пока он загрузится, открыл перед собой белый электронный лист.

Посмотрев на него, Олег взял брошюру, и первым делом перенес в компьютер название секты. Поразмыслив немного, он сдвинул его на середину страницы, расположив по центру, а строчкой ниже допечатал слово 'роман'. Первый шаг был сделан. Теперь оставалось лишь включить фантазию и начать писать.

Писал Олег всегда хаотично, лишь примерно представляя в голове содержание будущей книги. И лишь по ходу вырисовывания первых очертаний сюжета, он начинал продумывать дополнительные сюжетные линии, вплетая в повествование все новых и новых героев. Олег перевел курсор на следующую страницу и застучал по клавишам…

*************************

Москва. 1938 год.

Снег все падал и падал, заметая следы редких прохожих, спешивших укрыться в своих жилищах от внезапно обрушившейся непогоды. Хорошо одетый человек повернул с Тверской в один из неосвещенных переулков и остановился, чтобы перевести дыхание. В одной руке он держал туго набитый портфель, а другой опирался о стену дома, помогая себе удержать равновесие на обледеневшем тротуаре. Постояв несколько минут, он двинулся вглубь переулка, который в этот поздний час напоминал темный туннель без какого-либо просвета впереди. Миновав несколько домов, он вновь остановился. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что находится в переулке совсем один, человек резким движением толкнул входную дверь и исчез в подъезде. Оказавшись внутри, незнакомец поднялся на третий этаж и несколько раз постучал в массивную дверь, которая в ту же секунду отворилась. На пороге стояла дама средних лет, одетая скорее старомодно, чем по моде лет, стоявших на дворе.

Длинное черное платье обтягивало ее все еще стройное тело, опускаясь до самого пола. Волосы были собраны в пучок так туго, что создавалось впечатление, будто уголки ее глаз приподняты от этого натяжения. Массивные кольца украшали длинные пальца, а на груди блестел кулон странной формы.

Она внимательно осмотрела пришедшего, чуть заметно поклонившись ему в знак приветствия. После недолгой паузы она, наконец, заговорила:

– Все при вас? – голос ее звучал тихо, но властно.

– Да, – почти шепотом ответил незнакомец, – все в этом портфеле.

С этими словами он приподнял портфель, попытавшись открыть его.

– Не надо, – остановила она его. – Не здесь. Проходите.

– Но, мы же договаривались…

– Обстоятельства изменились, – отрезала она. – Быстро проходите внутрь. Или вы предпочитаете наше общество обществу товарищей из НКВД?

Человек с портфелем прошмыгнул сквозь дверной проем, и дверь за ним с тихим скрипом затворилась, оставляя лишь эхо этого скрипа гулять по промерзшим лестничным пролетам.

****************************

– Так ты хочешь сказать, хочешь убедить меня Глеб, что в Москве все еще действует какое-то подполье?

Старший майор НКВД Смолин резко встал со стула и подошел к окну. Снег продолжал хлопьями кружиться за стеклом, прилипая к нему, тая, тоненькими струйками стекая на карниз. Смолин невидящим взглядом уставился в непроглядную тьму, погрузившись в свои мысли. Он вспоминал самый первый разговор со старшим лейтенантом государственной безопасности Глебом Локиевым, который теперь сидел перед ним и был одним из его ближайших друзей. Это случилось в далеком двадцать шестом году, когда революционные бури только затихали, давая о себе знать выступлениями то правой, то левой оппозиции. Он, старший оперуполномоченный ОГПУ, оказался тогда на том участке работы, который ему самому казался в те времена ничтожным и, по меньшей мере, бессмысленным. Ему было поручено работать по так называемым 'мистикам'.

В то время, как передовые отряды органов внутренних дел сосредотачивали свои силы на борьбе с контрреволюцией, саботажем и вредительством, то есть на борьбе с политическим инакомыслием, ему предстояло бороться с некоей, как ему тогда казалось, абстракцией, с кучкой полусумасшедших религиозных фанатиков, которые если и представляли какую-либо опасность, то только для самих себя. Так ему казалось тогда, поздней осенью 1926 года… Уже через пол года активной работы на порученном ему направлении, Смолина все чаще стали посещать мысли, что его деятельность не так уж и бесперспективна. Во-первых, выяснилось, что так называемых 'мистиков' самых разных мастей в одной только Москве насчитывалось не меньше нескольких тысяч. Во-вторых, в его работе была и явная выгода в том плане, что к политическим дрязгам он никакого отношения не имел. И это не могло его не радовать, так как над некоторыми из его коллег, которые еще недавно посмеивались над ним, явно начинали сгущаться тучи, не предвещавшие им ничего хорошего. Он же работал в относительном спокойствии. Нет, были, конечно, и непростые доклады руководству, пытавшегося всеми силами увязать мистиков то с бухаринцами, то с троцкистами. Было разное. Но самое главное, что внутри у него появилась какая-то непоколебимая уверенность в правильности того, чем он занимался. Ему становилось по-настоящему интересно. Теперь, двенадцать лет спустя, он был уже не тем несведущим новичком, которым пришел в тринадцатый отдел ОГПУ. В его голове была полная картина мистического пейзажа последних десятилетий, исходя из которой он с полной уверенностью мог сказать, что оккультное подполье в Советском Союзе разгромлено. – На чем ты основываешь свои выводы? – оторвался он от окна.

– Вот. – Локиев протянул Смолину измятый лоскут бумаги.

Смолин взял листок в руки и невольно поморщился. Бумага была заляпана грязью, а пятна на ней вызывали не самые приятные ассоциации в сознании старшего майора.

– Посмотрим, – он неторопливо одел очки…

*************************

Олег посмотрел на часы и понял, что провел за работой уже не один час. Время пролетело незаметно, а перед ним все же было какое-никакое, но начало книги, которую следовало сдать издателю уже через месяц. Вообще-то, изначально у Олега было в запасе несколько месяцев, которые были отведены ему контрактом на написание очередного труда, но, как обычно, он все откладывал и откладывал начало работы, успокаивая себя тем, что успеет все сделать, как бы там не повернулось. И вот на прошлой неделе Тулин – один из руководителей издательства, подписавшего с ним контракт – внезапно позвонил ему, чтобы поинтересоваться как продвигается работа над книгой. Олег тут же соврал, что работа идет полным ходом, подумав про себя, что теперь-то уже точно пора садиться за письменный стол и приступать к написанию. Но как только в трубке раздались короткие гудки, он вдруг вспомнил, что давно обещал навестить своего деда, который уже несколько лет жил исключительно на даче, где подобно внуку придавался писательскому труду, правда, писал он пока 'в стол'.

Олег наспех собрался, накидав в дорожную сумку самое необходимое и прихватив несколько блокнотов на тот случай, если какие-то полезные идеи зародятся у него в голове на лоне природы. Добираться до дачи было неудобно – сначала с Ярославского вокзала надо было почти час трястись до Сергиева-Посада, который большая часть пассажиров пригородных электричек по старой памяти продолжала именовать Загорском, а оттуда рейсовым автобусом еще почти сорок минут колесить по проселочным дорогам. Дача эта досталась деду совершенно случайно еще в те времена, когда он был молодым и ответственным начальником одного из отделов на каком-то сверхсекретном заводе, производившим особую деталь, без которой ни одна ракета с ядерной боеголовкой не могла пролететь и метра. Однажды, придя на работу, олегов дед застал своего начальника – директора того самого завода – в весьма возбужденном состоянии. По внутреннему телефону он пригласил деда к себе в кабинет, при этом нервно потребовав, чтобы дед явился сию же минуту.

– Тимофеич, – начал он с порога, протянув руку для приветствия. – Здравствуй!

Садись. Коньяк хочешь?

– Нет, Апполон Семеныч, спасибо. – Вежливо отказался дед. – С утра не пью.

– Ну как знаешь, – отозвался Апполон Семеныч, наполняя себе водочную стопку коричневатой жидкостью. – А я выпью.

Дед в ответ пожал плечами, как бы давая понять, что ответить ему нечего, но и против он ничего не имеет.

– Я вот чего тебя вызвал, – опрокинув стопарик, возобновил разговор в обще-то непьющий директор завода. – Понимаешь, тут такое дело…

Сказав это, Апполон Семеныч как-то жеманно хихикнул, из чего дед сразу сделал вывод, что дело это весьма серьезное – обычно директор жеманно не хихикал.

– Слушаю вас внимательно, – кивнул дед в ответ.

Апполон Семеныч на секунду задумался, водя взглядам то по деду, то по початой бутылке коньяка, будто в последний раз взвешивая все за и против предстоящего разговора.

– Понимаешь, Тимофеич, дачу хочу купить, а не могу! – директор завода всплеснул руками, будто участвуя в заводской театральной постановке, и продолжил:

– Не могу, потому что одну уже имею, а вторую не положено. Ты же знаешь, Тимофеич, я ж одинокий – мать в том году схоронил – вот и не положено. А дача просто чудо!

– Да… – протянул дед, – непростая ситуация.

– Вот и я говорю, непростая. – Сокрушенно подтвердил Апполон Семеныч. – Но!

Выход есть!

– Да? – удивленно спросил олегов дед.

– Да! – торжествующее ответствовал Апполон Семеныч. – Мы можем оформить дачу на тебя!

– На меня? – еще больше поразился дед.

– Да, на тебя. – Подтвердил директор. – Оформляем все бумажки на тебя, а живу там я. Тебе, конечно, за услуги, небольшое вознаграждение в виде премии из моих личных фондов.

С удивлением узнав, что у директора советского оборонного предприятия есть 'личные фонды', дед, не раздумывая, отказался от столь заманчивого предложения.

– А вот это ты зря, Тимофеич. – резко помрачнев, сказал потенциальный дачник.

Дальше он вкратце доложился на тему того, что отдел, возглавляемый олеговым дедом, план не выполняет, а о браке, так и говорить нечего. А, следовательно, вероятно, придется докладывать об этом куда следует, чтобы нашли там достойную замену нерадивому начальнику отдела со всеми отсюда вытекающими… Такой поворот событий деда никак не устраивал, так как совсем недавно он женился и на свет вот-вот должен был появится его первенец, то есть отец Олега. Терять работу, да еще такую перспективную, в такой ответственный жизненный момент без пяти минут молодому папаше никак не хотелось, а потому скрипя сердцем он пошел на попятную и в считанные недели стал владельцем внушительного дачного участка, располагавшегося в прекрасном сосновом бору, на берегу безвестной подмосковной речушки, пить воду из которой можно было смело, не прибегая к каким либо предварительным с ней манипуляциям.

А еще через год произошло уж совсем непредвиденное. Апполон Семеныч был арестован прямо на рабочем месте сотрудниками органов государственной безопасности, так как в результате четко разработанной операции они пришли к выводу, что стремительное продвижение американцев в деле ракетостроения напрямую связано с деятельностью предприимчивого директора завода, сбагривавшего государственные секреты по сдельной цене за бугор. Через месяц Апполона Семеныча расстреляли, о чем даже сообщили по радио, а все сотрудники завода окончательно потеряли сон, так как ждали, что, скорее всего, люди в штатском еще вернутся…

Но никто не вернулся. Вскоре сверху назначили нового директора, и жизнь потекла своим чередом.

Что пережил олегов дед за эти тревожные месяцы знал лишь он, да его молодая жена.

По утрам он находил у себя седые волосы, появляющиеся ввиду повышенного волнения.

Сердечные капли стали с тех времен непременными его спутниками. Когда дед узнал, откуда у Апполона Семеныча, оказывается, взялись его 'личные фонды', он с ужасом подумал, что, во-первых, 'премию' он получил из тех самых американских денег, да и дача его куплена ни них же. Каждую ночь он с замиранием сердца прислушивался ко всем звукам из внешнего мира, залетавшим в их маленькую квартирку, мысленно прощаясь со свободой, а заодно и с жизнью. Но бывший директор завода и по совместительству американский шпион про дачу на следствии так ничего и не сказал, прекрасно понимая, что это еще больше усугубит его непростое положение. Так у олегова деда и осталась эта дача, на которую теперь и собирался его внук.

На дачу Олег прибыл поздно вечером, но дед еще не спал и очень обрадовался столь долгожданному приезду внука. Они по-родственному обнялись и расцеловались, а потом до ночи сидели на веранде, наслаждаясь теплотой летней ночи.

Разговаривать с дедом Олег любил, так как каждый раз тот высыпал на него целый ворох все новых историй из своей жизни, среди которых одна была интересней другой. В ту первую ночь своего пребывания в дедовых владениях он и услышал историю, которую через неделю решил положить в основу своего нового романа. Дед, увлекшийся на старости лет всякого рода мистикой, вычитал в какой-то книге историю странной оккультной организации, именовавшую себя 'Черное Солнце Востока'.

Внимание деда она привлекла по большей части потому, что члены 'Черного Солнца Востока' владели некой книгой, борьба за которую велась между ними и другими оккультными организациями не один век.

– Слушай, дед, – прервал старика Олег, когда тот начал рассказывать про книгу, – ну это ж банально и не более того. У всех подобных компашек были свои книги, медальоны и прочие там волшебные посохи, которым они все приписывали магические свойства. И у этих вот книжка какая-то.

Дед нахмурился и внимательно посмотрел на внука. Взгляд этот Олегу не понравился – он был не свойственен деду, который всегда отличался мягким нравом. Но здесь Олег заметил в глазах деда не то чтобы злость на его слова, но странное напряжение, говорящее, что внук явно сказал глупость.

– Я не рассказывал тебе Олег, да и повода особо не было… Но сейчас, думаю, уже можно… – Лицо деда стало еще более сосредоточенным. Он невидящим взглядом посмотрел в черноту ночи, наполненную запахами дачного сада и начал свой рассказ.

*****************************

– Что, черт возьми, случилось? – Марченко нервно прохаживался по комнате, в которой помимо него было еще несколько человек. Портфель, который он принес с собой, теперь лежал на старинном диване, покрытом бордово – красным покрывалом.

Присутствующие в комнате посматривали то на портфель, то на Марченко, но отвечать не спешили.

– Успокойтесь, Александр, – обратилась к нему та, что только что впустила его в квартиру. – Никто, из сидящих за нашим столом, ничего не может вам сказать.

Никто из них пока ничего не знает и волнуется не меньше вашего. Мы ждали только вас. Но теперь, когда все братство в сборе, мы можем начать…

Двенадцать человек сидели вокруг громоздкого круглого стола, освещенного огромным абажуром, свисающим так низко, что казалось, будто он вот-вот коснется благородного дерева. Марченко занял свое место, после чего женщина в черном платье направилась к своему стулу, но не села на него, а остановилась около, положив руки на спинку. Долгим взглядом темно-серых глаз, обрамленных богатыми ресницами, она обвела собрание, слегка откашлялась, и обратилась к ожидающим:

– Все мы здесь сидящие, все, кто в этот ненастный вечер нашел в себе силы прийти в этот дом, уже не первый год идем выбранным нами путем. Этот путь труден и извилист. На этом пути много опасностей и препятствий. Но, все же, мы идем, ибо цель наша велика, а имя нам – 'братство'.

– Мы знаем, знаем это, Ольга, – перебил ее сидящий прямо напротив грузный мужчина в дорогой тройке. – Объясни же что случилось!

– Я попросила бы меня не перебивать, Михаил Владимирович. – Ольга обошла стул кругом и села вместе со всеми.

– А я попросил бы вас, Ольга Сергеевна, уже изложить нам суть обстоятельств. Мои нервы не беспредельны и не вечны. – Михаил Владимирович поднялся и наклонился над столом, оперевшись на него массивными кулаками. – Сядьте, пожалуйста, – мягко сказала Ольга. – Вы же знаете правила.

Михаил Владимирович опустился на свое место, всем своим видом давая понять окружающим, что крайне недоволен происходящим. И у него были на то все основания.

Из тех, кто в тот час находился в квартире, он единственный принадлежал к знатному дореволюционному роду. По воле судьбы, бушующие вокруг репрессии не касались его, так как его знания, полученные в лучших университетах Европы в последние годы прежнего режима, были крайне нужны властям для работ над одним из очередных проектов технического характера. В квартире Ольги Сергеевны Дольской он присутствовал, только по долгу чести, в отличие от большинства остальных. Его дед, породистый дворянин, не на шутку гордившийся своим происхождением, был вхож в тайные московские ложи еще в середине девятнадцатого века. Вхож в них был и отец Михаила Владимировича. Преемственность эта сыграла злую шутку с отпрыском знатного семейства. Перед смертью сначала дед, а потом и отец вынудили по очереди Михаила дать им клятву в том, что если 'братство' будет продолжать свое существование, представители знатной фамилии, к которой они имели честь принадлежать, буду его членами. На беду Михаила Владимировича революционные потрясения, сметя на свое пути, казалось бы, нерушимые основы бытия, не коснулись братства. Оно сумело сохраниться и продолжить свою миссию. А значит, миссию было предначертано продолжить и Михаилу Владимировичу. – Итак, братья,- продолжила Ольга Сергеевна, – я еще и еще раз хочу напомнить вам, что мы – немногие оставшиеся из представителей Высшей цивилизации, немногие, кому выпала честь хранить традицию и приближать День. Нам с вами выпало жить во времена, когда наша миссия находится на грани провала. Вернее, так может показаться. А некоторым, так и уже кажется… – она скользнула взглядом по только что выступавшему Михаилу Владимировичу, который лишь недовольно фыркнул в ответ.

Ольга Сергеевна продолжила:

– Вы все читали пророчества Великих Учителей. Каждый из вас знает, ради чего он находится здесь. И все мы уже не первый год ждем, когда же появятся подтверждения нашей Веры.

– Наша Вера не требует никаких подтверждений, Ольга Сергеевна! – Это был голос самого молодого участника, Ивана Безлюдного.

– Вы еще молоды, Иван, но любая вера требует подтверждений, уж поверьте мне.

Ольга сохраняла спокойствие, не смотря на то, что Безлюдный раздражал ее иногда своими экзальтированными эспадами. Он был милым юношей, но революционное безвременье оставило на нем свой неизгладимый отпечаток, как, впрочем, и на сотнях тысячах других, подобных ему. Ей было жалко его, забитого мальчика из русской провинции, который непонятным образом оказался в Москве в середине 30-х годов. Ей сказал, что бежал из деревни, в которой бушевала коллективизация, и есть было категорически нечего. Но Ольга ему не поверила – уж больно хорошо он был воспитан для деревенского пацана.

На первых парах она пристроила Безлюдного к своему знакомому, который работал в обувной мастерской на Разгуляе. Но там Иван долго не продержался, так как не сошелся характером с другими подмастерьями. Но именно это и привлекло к нему внимание Ольги Сергеевны. Из разговора на повышенных тонах, который вышел у них сразу после изгнания Безлюдного из мастерской, стало ясно, что разногласия у молодых подмастерьев вышли отнюдь не на пустом месте.

– Я ему пытался объяснять, но он меня и слушать не хотел! – в сердцах выговаривался Безлюдный. – Ненавижу я их всех, ненавижу!

– Тихо, тихо, дурак ты этакий! – зашипела на него Ольга. – Ненавидит он. А есть и пить любишь?

Парировать было нечем, и Иван примолк. Но разговор запомнился обоим и последующие несколько дней оба ходили и будто присматривались друг к другу.

Планы, само собой, у каждого были свои… Ольга Сергеевна уже давно понимала, что братству не хватает молодой крови. Средний возраст членов организации был весьма солиден, а из молодых, да и то весьма относительно, был лишь один Роман Тропинин, который совсем недавно закончил институт и работал инженером в каком-то конструкторском бюро, название которого Ольга никак не могла запомнить. Ко всему прочему Ольге Сергеевне казалось, что окружающие ее мужчины стары для нее и в интимном плане, и молодой любовник был бы как нельзя кстати. Роман на эту роль никак не подходил, ибо был дурен собой и вообще имел внешность скорее отталкивающую, нежели располагающую к амурным отношениям. Иван же, напротив, был хорош и вызывал у Ольги Сергеевны целый каскад переживаний определенного толка.

Она встретила его на вокзале, где он обитал последние несколько дней и предложила пойти к ней. После недолгих раздумий Безлюдный согласился, так как голод оказался в тот момент сильнее его гордости. Это теперь он сидел за круглым столом и мнил себя богочеловеком, а тогда… Тогда он засеменил за ней, что-то жалобно мямля про тяготы вокзальной жизни. Оказавшись дома, Ольга Сергеевна первым делом отправила Ивана в ванную комнату, а сама наспех выложила на стол имеющиеся дома продукты и осталась дожидаться гостя на кухне…

**********************

Спать Олегу совсем не хотелось, хотя часы показывали второй час ночи. Глаза болели от монитора, а во рту была неприятная сухость. Но пить что-либо желания не было, поэтому от чайной церемонии Олег отказался, решив, что правильнее всего сейчас будет лечь спать. Он выключил компьютер, стянул джинсы и завалился на так и не застеленный с утра диван. Холостяцкие привычки уже начали укореняться в его сознании, а потому таким пустякам, как не убранная кровать или полная раковина не мытой посуды не слишком занимали его мысли и уж точно не мешали нормальной жизнедеятельности. По крайней мере, так как он ее себе представлял.

Ночь выдалась лунная, а потому, несмотря на выключенный свет, в комнате было довольно светло. Олег, поворочавшись, и дождавшись, когда глаза окончательно привыкнут к полумраку от невозможности заснуть принялся рассматривать свою комнату, отмечая про себя, что в темноте знакомые до боли предметы выглядят совсем не так, как при свете солнца. Мысль о солнце тут же заставила вспомнить его о рассказе деда про странную оккультную организацию и про историю, произошедшую с ним на фронте. Но затем он машинально переключился на свой роман и заснул уже обдумывая возможные сюжетные повороты, которые ему еще только предстояло описать.

Проснулся Олег от назойливого стука. Присев на диване, он попытался определить источник его происхождения и довольно скоро понял, что стук доносится откуда-то снаружи, но звук направлен явно в сторону его квартиры. Олег торопливо встал с дивана, всунул ноги в тапки и подошел к окну. Но подход этот ровным счетом ничего не прояснил, так как ничего подозрительного Олегу обнаружить так и не удалось. Никаких птиц в районе окна не наблюдалось (а именно на них Олег в первую очередь и возвел напраслину), но стук все никак не прекращался.

Методичные ровные удары эхом отдавались в комнате, как будто кто-то выверенными ударами совершал механические труд.

Что за черт? – выругался Олег вслух. – Станок что ли дома кто-то установил?…

На этой версии он и решил остановиться – ничего другого в голову просто не приходило. Ремонта из соседей вроде никто не затевал, да и стук был слишком четким и монотонным – если бы кто-то орудовал молотком, то эффект явно был бы другим. Наспех позавтракав, Олег снова принялся за работу. Но стук все продолжался. Когда Олег уже собрался выйти из квартиры и пройтись по подъезду, попытавшись из какой квартиры все-таки исходят эти монотонные удары, стук внезапно прекратился. Сначала Олег подумал, что ему это показалось – уж слишком неожиданно удары перестали донимать его. Он несколько минут постоял в коридоре, в ожидании возможного продолжения этого странного звукоизвлечения, но удары не возобновились, а потому Олег вернулся за компьютер и начал писать.

***********************

Смолин ехал по ночной Москве, мысленно проговаривая про себя все возможные варианты предстоящего разговора. Страха он не испытывал, но какое-то неприятное чувство все же зудило внутри, не давая полностью расслабиться и сосредоточится на грядущей встрече. Что он знал о Львовой? Немного, как, впрочем, и все остальные… Скупые данные, которые содержала оперативка на нее мало что проясняли. Год рождения точно не известен. Происхождение – тоже. Ходили слухи, что она состояла в родстве с князем Львовым, который когда-то стоял во главе дворянского собрания Владимирской губернии. Но Смолину эта информация казалась весьма сомнительной. Еще в тридцатом, когда ему было поручено обеспечить перевоз Львовой из Ленинграда в Москву, соответствующие отделы ОГПУ наводили справки на этот счет, кого-то даже высылали во Владимир – покопаться в архивах. Но, как он сейчас припоминал, насчет родства с кем-либо из князей Львовых так ничего прояснено и не было. Машину носило из стороны в сторону. Смолин на несколько секунд вышел из оцепенения, и прикрикнул на молоденького лейтенанта-водителя:

– Сбрось скорость!

– Слушаюсь, товарищ старший майор, – отозвался водитель, и машина замедлила ход.

Почувствовав себя спокойнее, Смолин вновь окунулся в свои воспоминания…

Когда весной тридцатого его срочно вызвал к себе Нарком, он не имел даже предположений, зачем понадобился непосредственно руководству комиссариата. Мысли в голове вертелись самые разные, но нечего определенного на ум так и не приходило. Нарком не стал долго испытывать его терпение и сразу перешел к делу:

– Товарищ Смолин, партия дает вам ответственное поручение. Нет, не партия, а товарищ Сталин лично. – Нарком сделал многозначительную паузу.

Смолин напряженно следил за перемещениями наркома по кабинету. Тот, то подходил к своему столу, то возвращался к окну, ненадолго задерживаясь около него.

Маленькая фигура Наркома никак не соответствовала его высокому положению. Смолин даже поймал себя на мысли, что этот властитель судеб весьма комичен в своей ипостаси, но тут же отогнал от себя эту мысль. Но совсем не потому, что испугался ее. А потому, что испугался, что Нарком уловит ее, прочитает…

За те четыре года, что Смолин работал в тринадцатом отделе, он успел насмотреться всякого. По большей части, публика, с которой ему приходилось сталкиваться, оказывалась чистой вода шарлатанами. Это были маскарадные, костюмированные маги и волшебники, шептавшие невнятные заклятия в своих убогих комнатках в коммуналках. Но несколько раз он встречал то, что не мог объяснить себе как не пытался…

Первый подобный случай произошел с ним на втором году службы в 'мистическом' отделе, в 1928 году. В то утро он, как обычно, явился на работу за пол часа до начала рабочего дня, тут же вызвав к себе оперативного дежурного. Прочитав сводку, он уже было собирался отпустить офицера домой, но тот, вдруг, хлопнув себя по лбу, сказал – Товарищ майор, совсем забыл доложить. Был тут нам звонок, часа в три ночи…

– Почему не указан в сводке? – резко прервал его Смолин, привыкший к четкому исполнению инструкций и не терпящий их нарушения. И отнюдь не из-за своей закостенелости, а исключительно ввиду боязни упустить что-то важное.

– Да, так звонивший не велел… – замялся офицер.

– Вы в своем уме? – удивился Смолин. – Что значит не велел? Кто-то из старших по званию звонил?

– Никак нет, товарищ майор. Бабка звонила, старая совсем, судя по голосу…

Смолина начинал выводить из себя этот разговор:

– Это бабка вам, товарищ офицер, не велела, как вы выражаетесь, передать о ее звонке начальству?

– Так и есть, товарищ Смолин, – бабка.

Дежурный офицер вперся взглядом в свои начищенные сапоги и не глядя Смолину в глаза продолжил:

– Понимаете, товарищ майор, она сказала, что если передам, то мне на этом свете не жить. Так и сказала.

– Мне кажется, ваше место не в органах внутренних дел, а… – Смолин запнулся, – …даже не знаю где. Докладывайте или вам, и правда, не жить на этом свете. Под трибунал в два счета пойдете.

– Не могу я, товарищ майор…хотя, теперь-то уж терять нечего, – он обреченно махнул рукой. – Бабка та была из 'Трехкружия'…

Смолина как током ударило.

– Вы уверены?

– Полностью. Она сама сказала.

– Да мало ли что она сказала!- вскрикнул Смолин. – Кто угодно может позвонить и сказать!

– Она фамилии назвала. Все.

– Какие фамилии?

– Арестованных. Из 'Трехкружия'.

Смолин строго посмотрел на дежурного:

– Товарищ Потапов, фамилии эти в газете 'Правда' напечатаны были.

Тут Смолин понял, что фамилии эти фигурировали в газете, само собой, в контексте совсем другого дела, сфабрикованного для прикрытия операции 'Трехкружие'.

Советскому народу совсем не обязательно было знать, что органы государственной безопасности ведут активную борьбу с оккультным подпольем – для них это была очередная организация 'проклятых уклонистов от генерального курса партии', замышлявших злодеяния против советской власти. Но, поразмыслив, Смолин пришел к выводу, что это ровным счетом ничего не значит, так как звонившая вполне могла быть близка с кем-то из арестованных и догадываться (если не знать точно) об истинных причинах ареста этих людей.

– Это не все. Она мне назвала точную дату расстрела, и время, и порядок, в котором мы их…того.

– Вы уверены?

– Так точно, товарищ майор.

– Докладывайте дальше, – потребовал озадаченный Смолин.

– Она сказала, что 'Трехкружие' существует и не в наших силах его уничтожить.

Сказала, что звонит, чтобы я знал об этом, потому что людей этих арестовывал и на расстрел самолично водил. И еще сказал, что мне с этим жить, и знать о звонке только мне, а если кому скажу, то смерть мне гарантирована.

– Выходит, выбрала в качестве объекта мести, – задумчиво произнес Смолин.

– Получается. – Потапов горестно вздохнул, тем не менее, продолжая абсолютно не понимать все происходящее.

Смолину приходилось и читать о подобном, да и сталкиваться на практике. Уж сколько проклятий он выслушал в свой адрес от тех, кого лично приходил арестовывать, от тех, кого допрашивал. Он смотрел на Потапова, и теперь ему было жалко этого простого деревенского парня, попавшего после армии на службу в органы. Смолин прекрасно понимал, что сейчас испытывает его подчиненный, выросший на деревенских сказках и суевериях. Но майор знал, что жалость – пагубное чувство в их деле. А потому вслух он сказал:

– Надеюсь, товарищ Потапов, вы не приняли угрозы какой-то полоумной старухи близко к сердцу?

– Нет, конечно, товарищ майор, – попытался бодриться Потапов, хотя весь его вид говорил о животном страхе, граничащем с пониманием безысходности положения, в которое он попал.

– Вы свободны, товарищ Потапов. Можете идти домой. Отдыхайте.

– Есть, товарищ майор.

Потапов отдал честь и с опущенными плечами вышел из кабинета. Как только дверь за ним закрылась, Смолин поднял телефонную трубку:

– Глеб, зайди, есть разговор.

Локиев появился в кабинете через несколько минут, устроился на небольшом диванчике, стоявшем в углу кабинета и, закурив, выслушал рассказ Смолина.

– Что думаешь? – спросил Смолин, закончив.

– Пока не знаю, – честно признался Локиев. – Если откровенно, то в голове пока крутится только один вариант. Ты знаешь, я не верю во всю эту чертовщину, в эти проклятия, так что нахожу лишь одно объяснение информированности старухи: кто-то выносит сор из избы.

– Хочешь сказать, у нас утечка?

– Есть другие предположения? – саркастично усмехнулся Глеб.

– Да нет, пожалуй… – помедлив, ответил Смолин. – Значит, будем искать слабое звено?…

Говоря это, Смолин мысленно прикидывал, кто бы из его сотрудников мог пойти на подобный шаг, но никаких мыслей на этот счет у него явно не рождалось. Все, кто служил в их отделе, проходил тщательную проверку, давал соответствующие подписки и так далее. Да и даже это было здесь совсем не причем. Просто он уже неплохо знал людей, с которыми работал уже не первый год – никого из них заподозрить он не мог. Хотя майору было так же ясно и то, что никогда нельзя знать человека до конца. – Вот что Глеб, – Смолин затушил в пепельнице очередную сигарету, – к вечеру представь мне свои соображения на этот счет, а я пока наведаюсь в пару мест, и тоже кое-что попытаюсь выяснить.

– Что за места?

– Старые адреса, Глеб, старые…

**************************

Возвращаясь с дачи в переполненной электричке, Олег мысленно проговаривал историю, рассказанную дедом. Не сказать, что она произвела на него уж такое большое впечатление, но, по крайней мере, дала некоторую пищу для размышлений.

Ее вполне можно было использовать при написании новой книги, общая задумка которой уже начинала складываться в голове писателя.

На дворе стоял тысяча девятьсот сорок четвертый год. Дивизия деда с боя продвигалась все дальше на запад, расширяя победоносную дугу Красной Армии.

Немцы ожесточенно сопротивлялись, кидаясь в каждый бой, как в решающий и последний. Себя они не щадили, что порождало все новые жертвы с обеих сторон.

Кровь лилась рекой, но к этому времени это стало уже таким привычным зрелищем, что развороченные снарядами тела однополчан давно никого не удивляли. Олегов дед прибыл на фронт ранней весной сорок четвертого, с очередным пополнением быстро редеющих солдатских рядов. На тот момент ему стукнуло восемнадцать и как военнообязанный он тут же подвергся мобилизационным мероприятиям, чтобы в считанные дни оказаться на фронтах великой отечественной. С Эдуардом дед познакомился еще в набитом до отказа плацкарте, везущем новобранцев по бескрайним просторам родной земли. Они оказались на соседних полках, а потому беседа завязалась сама собой, чтобы довольно скоро перерасти в настоящую дружбу.

– Эдуард. – Молодой человек с интеллигентным лицом, дополненным изящными очечками, протянул свою узкую кисть.

– Сергей, – поприветствовал его дед, с интересом рассматривая попутчика.

– Ну, значит, будем знакомы! – Эдуард улыбнулся, давая понять, что рад новому знакомству.

Надо заметить, что деда Олега, на вокзале, офицер, с изуродованным шрамом лицом, впопыхах впихнул в вагон, в котором ехали призывники откуда-то из глубинки, что явно сказывалось на общей атмосфере в этом самом вагоне. Матерная ругань, запах папирос и деревенские песни под гармошку утомили его уже через час, а еще через несколько часов начали откровенно раздражать. Сам дед был коренным москвичем, причем из семьи далеко не рабочей. Закончив школу, находившуюся в самом центре города, он привык к немного иному кругу общения, а потому простые деревенские парни вызывали у него чувство эстетической неприязни. К слову, сельские пацаны тоже теплых чувств к деду не питали – поглядывали на него с наглыми улыбками на веснушчатых лицах и в контакт не вступали. Поэтому встреч а с человеком себе подобным стало настоящей радостью для молодого бойца.

Эдуарда подсадили к ним в вагон уже довольно далеко от Москвы и волей случая он и оказался в одном вагоне с дедом. Полка для него нашлась не сразу, так как мест на всех не хватало и многие лежали по двое, а уж в сидячем положение на одну полку набивалось и по пять человек. Поэтому когда Эдуард появился в дверях, единственной перспективой для него было пристроиться на полу в одном из проходов.

Но тут произошло маленькое чудо, которое сотворил все тот же офицер со шрамом на лице. Появившись за спиной поникшего духом Эдуарда, он слегка подтолкнул его в спину, давая понять, чтобы тот проходил вперед. При виде старшего по званию, деревенские парни, уважавшие любой авторитет, примолкли, а уж когда раздалась команда 'смирно', прокатившаяся по всему вагону, повскакивали со своих мест и замерли в ожидании дальнейшего развития событий. А события развивались следующим образом: изуродованный офицер подошел к одной из полок, на которой до этого возлегал какой-то сельский хлопец, и приказал тому со своими манатками перейти в другой конец вагона. На начавшиеся было протесты со стороны представителя сельской местности, офицер ответил просто – не подчинение старшему по званию в условиях военного времени влечет за собой расстрел. Деревенский малый усвоил эту информацию просто с космической скоростью и мелкой трусцой перебрался в указанное ему командиром место. На освободившеюся же полку был помещен Эдуард, чем тут же снискал ненависть всего вагона, за исключением одного человека – олегова деда.

Связываться с Эдуардом, тем не менее, никто не решился, так как на оперативке, собранной вокруг койки деревенского изгнанника, сочувствующие случившейся с ним неприятностью товарищи пришли к выводу, что Эдуард парень 'блатной' и возможно даже состоит в родстве с кем-либо из командования фронта, на который они ехали.

А то с чего бы ему вдруг такие почести?

Но Эдуард в родстве ни с кем из красных командиров не состоял, а напротив был из семьи репрессированного московского инженера, да еще к тому же и с дворянскими корнями. Отца Эдуарда органы забрали еще в середине 30-х, а его самого с матерью вытурили из Москвы. Уже попав под шквальный огонь немцев, прикрывая друг друга от пуль, и сблизившись, Эдуард с дедом поняли, что этот самый офицер, самоотверженно бросавшийся под вражеские пули, просто увидел в них, что называется, 'своих', интеллигентных московских мальчишек, которых надо было поддержать хотя бы так, прежде чем они столкнуться лицом к лицу со смертью.

Но еще более странное событие произошло позже, несколько месяцев спустя, когда офицер с уродливым шрамом умирал на руках деда Олега и Эдуарда от смертельного осколочного ранения в живот. Захлебываясь собственной кровью и пуская кровавые пузыри изувеченный офицер вытащил из кармана своего перепачканного кителя письмо, давая глазами понять, что его следует отправить по указанному на конверте адресу.

Письмо друзья отправили, а после получили и ответ на него. Адресован он был убитому офицеру, но ввиду невозможности передать ему послание, решено было отдать его тем, кто исполнил его последнюю волю.

Эдуард с дедом, в силу интеллигентности, долго не решались открыть ответное послание, но потом интерес, все же, пересилил, и письмо было вскрыто.

Прочитанное их, мягко говоря, удивило, но еще больше – озадачило. В письме выражалась благодарность за то, что письмо было отправлено, а так же сожаления по поводу смерти обезображенного офицера. Но что было самым странным, и к деду, и к Эдуарду автор письма обращался их именами. В конце же, вместо подписи стояли три заковыченные буквы 'Ч.С.В.'. Поразмыслив, удивленные товарищи сошлись на том, что, вероятно, это чьи-то инициалы, а то, что в письме были их имена, было ими самим себе же объяснено тем, что, возможно, офицер писал этому самому Ч.С.В. о том, что под его командованием есть такие вот замечательные ребята.

Но это объяснение никак не устроило чекистов из особого отдела армии. Оба в тот же день, когда пришло письмо, были вызваны к угрюмому капитану НКВД, который несколько часов к ряду, угрожая расстрелом, пытался выяснить, кто такой Ч.С.В. и откуда они его знают. Отвечать было решительно нечего, а потому они как попугаи твердили одно и тоже, а именно, что понятия не имеют, как все это объяснить. В самый разгар допроса, когда на побагровевшей от напряжения и крика шее капитана проступили толстые, вены он, среди прочего, выпалил:

– Я вам покажу, как скрывать связь со всякой швалью, мистики, богу вашу мать!

Проорав это, он запнулся, а потом опять вернулся к запугиваниям расстрелами, штрафбатами и лагерями.

– Тогда мы этому как-то значения не придали. Ну, брякнул чего-то – и все. – Дед облокотился на скамейку, устремив свой взгляд куда-то вверх. – А потом, представляешь, спустя много лет в руки мне попадает эта самая книга про всякие там оккультные общества. Я и читать-то ее не хотел сначала – выглядела уж больно не серьезно, а потом все же полистал, а там про это 'Черное Солнце Востока' целая глава… Представляешь!?

Олег в недоумении посмотрел на деда.

– И чего?

– Ну как чего? Не улавливаешь? – дед хитро заулыбался.

– Нет, дед, не улавливаю, – честно признался Олег.

– А аббревиатурка Ч.С.В. тебе ни о чем не говорит?

– Хочешь сказать?… – до Олега наконец дошло к чему клонил дед.

– Я ничего не хочу сказать, может и совпадение просто.

– Но ведь и чекист тот про мистиков что-то там вам говорил?

– Говорил. – Подтвердил дед. – Но и это может статься обычным совпадением.

– Да, может, – пришлось согласиться Олегу. – И чем все в итоге закончилось?

– Закончилось? – помедлил дед. – Начальник какой-то с Лубянки из Москвы приехал.

С нами не разговаривал ни о чем.. Вернее со мной не разговаривал, а вот Эдуарда, кажется, вызывал.. не помню. Короче, промурыжили неделю да отпустили.

По своим комнатам в старом дачном доме они разошли уже глубоко за полночь, но, засыпая, Олег уже точно знал, о чем будет его новый роман…

**************************

Бывшая баронесса Динтлер жила в старом обшарпанном доме на окраине Москвы. В былые времена она блистала в высшем обществе, но теперь ей приходилось убирать грязные подъезды, чтобы хоть как-то прокормить себя и четырех кошек, составлявших ей компанию в последние несколько лет. Впервые в оперативную разработку чекистов баронесса попала в начале 20-х годов. В первые годы после революции она все еще промышляла своим излюбленным занятием – раскладыванием таро для желающих узнать свою судьбу. В начале века слава о ее способностях предсказывать будущее гремела по всей Москве. Многие, очень многие знатные фамилии захаживали к ней, чтобы прозорливая баронесса рассказала им, что же ждет их в столь туманном будущем. И баронесса предсказывала. Нельзя сказать, что предсказания ее сбывались постоянно, но иногда баронесса настолько точно сообщала о грядущих событиях, что ее ошибки прощались ей благодарной публикой.

Где-то в двадцать первом – двадцать втором году она начала наведываться в кинотеатры в центре Москвы, чтобы перед сеансом подзаработать хоть какие-нибудь деньги на скудный быт и нищенское пропитание. Она устраивалась в тихом уголке в фойе и шепотом предлагала проходящим мимо вытянуть карту-другую из ее колоды. За этим занятием и застал ее один из ответственных работников ЧК, пришедший на сеанс со свой дамой сердца.

Уже на следующее утро к дому баронессы подъехала машина черного цвета, в которую ее посадили и отвезли по соответствующему адресу. Допрос продолжался несколько часов, но ничего путного добиться от бывшей светской львицы чекистам не удалось.

Если у нее и были какие-либо связи с почти разгромленным белым движением, то все они давно прервались, а сама по себе она не представляла ни малейшей опасности.

В результате, с гражданкой Динтлер была достигнута взаимовыгодная договоренность: она должна была сообщать в ЧК о всех странных посетителях, желающих воспользоваться ее услугами, чекисты же со своей стороны обязывались поощрять баронессу за наиболее интересную информацию. На том и разошлись. Когда Смолин пришел в тринадцатый отдел, первым делом он приступил к выстраиванию агентурной сети, которая была ему просто жизненно необходима. Именно тогда он и наткнулся на досье баронессы, которое к тому времени успело покрыться пылью, так как никакой ценной информации от нее так и не поступило. Но Смолин сразу сообразил, что для него баронесса может оказаться просто бесценным источником информации.

То, что было не интересно политическим отделам комиссариата, для него представляла самый большой интерес. Он тут же послал людей в кинотеатры, в которых подрабатывала Динтлер, но там ее найти не удалось. После недолгих расспросов выяснилось, что уже как год баронессу никто не видел, и, возможно, на этом свете ее больше нет вообще. Смолин тут же отправил опергруппу по домашнему адресу предсказательницы и на его удачу, дверь сотрудникам ЧК открыла сама разыскиваемая. С этого дня баронесса больше не выходила из под контроля чекистов, так как оказалась просто незаменимой.

Смолин не ошибся. Обширные связи Динтлер с около оккультной московской публикой, по истине, оказались выше всех ожиданий. Во-первых, некоторое знакомые остались у нее еще с дореволюционных времен. А, во-вторых, за время работы в кинотеатрах у нее появились, что называется, постоянные клиенты. Часть из них, по ее словам, ничего из себя не представляла – то были служащие, чей интерес к оккультизму носил настолько мещанский характер, что самой баронессе было неприятно говорить о них. Но были и другие…

Благодаря Динтлер Смолин вошел в оккультным мир Москвы двадцатых годов, она стала его поводырем, его наставником. Смолина с первых минут удивила покорность баронессы. Он ожидал, что она хотя бы ради проформы попытается выставить его, откажется даже разговаривать. Но вышло все наоборот – пожилая женщина впустила его в свое жалкое убежище, проводила в комнату, которая числилась за ней в тесной коммунальной квартире, предложила чай. Смолин вглядывался в баронессу, и с каждой минутой ему становилось все больше и больше не по себе. Эта невысокая женщина с остатками былой горделивой осанки и красоты лица, смотрела на него прямо, не пряча глаза. Да, он привык к другому. Он привык, что от одного названия ведомства, в котором он работал, люди испытывали священный трепет, неминуемо переходящий в страх. Но здесь он не наблюдал ничего подобного. Здесь все, скорее, было наоборот. Страх начинал испытывать он сам. После получасовой беседы с баронессой Смолин убедился, что перед ним сидит, по меньшей мере, незаурядный человек. Она словно читала его мысли, будто видела его насквозь. Он не успевал задать вопрос, а она уже отвечала на него, каждый раз опережая его на шаг, а то и на два. Смолин был потрясен.

Свое непротивление сотрудничеству с ЧК баронесса пояснять не стала, как Смолин не пытался выяснить ее мотивацию. Она просто сказала, что поможет своими знаниями, если это потребуется. А именно это от нее и требовалось…

**********************

Баронесса встретила его как всегда доброжелательно, хотя о своем визите он не предупреждал. Смолин объяснил себе это тем, что просто старушка всегда рада посетителям, скрашивающим ее одиночество. Впрочем, своим объяснением он, как обычно, остался неудовлетворен.

– Что привело вас, Юрий Андреевич, ко мне на это раз? – наливая чай, начала разговор Динтлер.

– Давайте сначала напьемся чаю, Инесса Карловна, – с улыбкой ответил Смолин. – Дела подождут. Лучше расскажите как ваше здоровье?

– Пока не жалуюсь, хотя сами видите, как приходится питаться, да условия вокруг… – она обвела комнату взглядом и грустно улыбнулась.

– Ну-ну-ну, будет вам, – подбодрил ее Смолин. – Вы все же живете в отдельной комнате, а я вот с соседом ючусь, да и метраж у меня поменьше.

– Ну, это временно, Юрий Андреевич…

Смолин промолчал, так как в очередной раз до конца не понял, что ему хотела сказать баронесса – то ли просто обнадеживала, то ли предсказывала. Спрашивать он не стал – это было правилом: не влезать в мистику самому. Ни при каких обстоятельствах.

Тем временем чай был допит, и Смолин, спросив разрешения закурить (хотя заранее знал, что можно), перешел к делу:

– Инесса Карловна, я приехал поговорить с вами о 'Трехкружии'.

На лице Динтлер появилось удивленное выражение.

– Я думала, эта тема уже исчерпана, Юрий Андреевич.

– Я тоже так думал, но, как выяснилось, некоторые нюансы остались. Сегодня ночью к нам поступил звонок. Звонила женщина, сказала, что мы рано сделали выводы. Я хотел спросить у вас, Инесса Карловна, знаем ли мы все или вы знаете чуть больше?

Он улыбнулся, и получил улыбку баронессы в ответ.

– Я рассказала вам все, что знала.

– Но, может, что-то подзабыли?

– Вы же знаете меня, Юрий Андреевич. Разве я вас подводила за годы нашей дружбы?

Слово 'дружба' резанула Смолину слух. Он как-то никогда не задумывался над истинным характером своих отношений с этой пожилой дамой. Дружба? А почему бы, собственно, и нет…

– Извините ради бога, Инесса Карловна, я не хотел вас обидеть, – поторопился исправить свою ошибку Смолин. – Но обстоятельства вынуждают меня перепроверять даже друзей.

– Ну что вы, что вы, – баронесса примирительно улыбнулась, – я не обиделась. Уж если обижаться, то точно не на вас. Вы – один из немногих порядочных людей, с которыми мне приходилось сталкиваться в эти ужасные времена.

Смолин сделал вид, что обратил внимания на выпад Динтлер в адрес властей, и, встав, начал прощаться:

– Ну, значит, мне лишь остается поблагодарить вас за чай и удалиться.

– Всегда вам рада, Юрий Андреевич. Увы, ничем пока не могу вам помочь.

Они простились в грязной прихожей, которую если и убирала, то только сама баронесса, ибо жильцов-представителей рабочего класса эта грязь нисколько не волновала.

Смолин вышел из подъезда дома, в котором обитала Динтлер с каким-то смутным чувством того, что что-то ускользнуло от него из состоявшего только что разговора. Он с минуту постоял, вглядываясь в вечереющее небо, но так и не смог найти ответ.

*************************

После посещения Динтлер события развивались настолько стремительно, что Смолину начинало казаться, что он теряет чувство реальности. Он заехал еще по паре адресов, но безо всякой надежды узнать что-либо. Так оно и вышло – все лишь разводили руками, и майор видел, что осведомителям действительно просто нечего сказать. Уставший, он принял решение возвращаться в отдел, да и рабочий день подходил к концу. Он еще не успел открыть дверь своего кабинета, когда к нему подбежал Локиев.

– Юра, – так Глеб обращался к Смолину крайне редко, а потому кошки в ту же секунду заскреблись на душе майора, предвещая неладное, – Потапов мертв.

Смолин наконец отпер кабинет.

– Проходи, рассказывай.

– Да нечего, собственно рассказывать.

– То есть как? – удивился Смолин.

– А вот так. Сейчас позвонила его соседка и сообщила, что случилась трагедия – мол, ваш сотрудник, скончался. Понимаешь, просто умер. Пришел утром со смены, лег спать и все…

– Что все? – уточнил Юрий Андреевич.

– Не проснулся. Сейчас тело на вскрытие везут – будут выяснять.

– Может, отравил себя? Или случайно – чтобы успокоиться напился чего?

– Не знаю, Юр.

Смолин потер вески – голова начинала нещадно ныть. Он подошел к сейфу, достал бутылку коньяка и сделал большой глоток прямо из горла. Мысли скакали как сумасшедшие, пульсируя кровью в висках. Неужели проклятие сработало? Ну уж нет – бред! Он попытался отмести эту мысль, но она настойчиво возвращалась снова и снова. Он посмотрел на Локиева, но тот явно был растерян не меньше его самого.

Собравшись с мыслями, Смолин уселся за стол и обратился к Глебу:

– Ладно, давай не будем строить предположений. Утро вечера мудренее – завтра будут результаты вскрытия, тогда и поговорим.

Как и подозревал Смолин, утро ровным счетом ничего не прояснило. Вскрытие показало, что младший лейтенант ОГПУ Потапов умер своей смертью и никак иначе.

Смолин повертел в руках заключение патологоанатомов, перечитал его несколько раз, и отложил в сторону. Он уже собирался выйти из кабинета, что пойти прогуляться и подышать свежим воздухом, как в дверь постучали.

– Войдите, – разрешил Смолин.

Он был готов увидеть кого угодно на пороге своего кабинета, но только не Инессу Карловну Динтлер.

– Можно? – вежливо поинтересовалась баронесса.

– Да, да, конечно, проходите… – Смолин попытался скрыть свое удивление, но голос его явно выдавал. – Вот уж, признаюсь, не ожидал увидеть вас здесь.

Динтлер тем временем присела на краешек дивана, положив рядом с собой свою видавшую виды дамскую сумочку, которая по всем признакам была в ее распоряжении еще в дореволюционные годы.

– У меня есть для вас информация, Юрий Андреевич. Правда, боюсь, вы не воспримите ее всерьез, но я, все же, посчитала своим долгом прийти к вам.

Динтлер выжидающе посмотрела на Смолина.

– Это касается моего вчерашнего визита?

– Именно, – утвердительно кивнула баронесса.

– Я вас внимательно слушаю.

– Юрий Андреевич, пообещайте, что выслушаете до конца. Верить или нет – дело ваше. Но выслушайте.

– Обещаю, – твердо ответил майор.

Баронесса взяла сумку и вытащила оттуда набор карт. Смолин внимательно наблюдал за ее движениями, и до его сознания начинало доходить, к чему клонила Динтлер.

Он оказался прав, но отступать было некуда – он пообещал выслушать все до конца.

Тем временем пророчица начала:

– После того, как вы вчера ушли, я сделала, то, Юрий Андреевич, что вы не одобряете. Я разложила карты.

С этими словами она перемешала колоду и вытащила одну из карт, которую положила рядом с собой изображением вниз. Затем она повторила тоже самое еще несколько раз, пока на диване не оказалось пять картонных прямоугольников.

– Что вы делаете? – поинтересовался Смолин.

– Понимаете, Юрий Андреевич, вчерашний расклад ввел меня в некоторое смятение.

– В каком смысле? – Смолин чуть заметно улыбнулся, так как в последнее, во что он был готов поверить, – это в гадание на картах, будь это даже древние карты таро.

– Карты сказали, что кто-то, кто замешен в деле, по которому вы ко мне приходили, не доживет до вечера. До вчерашнего вечера.

Смолин резко поднялся со своего места и, закурив, начал ходить по комнате.

– Почему вы не пришли вчера вечером? – неожиданно для себя спросил он.

– Я не была до конца уверена. К тому же я точно знала, что смерть придет не к вам. Да и просто я не была до конца уверена… К тому же, я прекрасно знаю, как вы относитесь к подобным вещам…

Смолин остановился напротив баронессы и с удивлением посмотрел на нее.

– То есть вы решили просто дождаться, пока кто-то умрет?

– Дело в том, Юрий Андреевич, что это было неизбежно. Пришла бы я к вам или нет – это ровным счетом ничего не изменило бы. Результат был бы тот же. Вопрос был в другом – правильно ли я поняла карты.

– Один из наших сотрудников скончался вчера. Причины смерти установить не представляется возможным. Он просто умер. Это был тот самый человек, который принял звонок, о котором я вам вчера рассказывал.

– Значит все правда… – баронесса закрыла глаза и медленно облокотилась на спинку дивана. На минуту в комнате воцарилась тишина, лишь часы на столе исправно отсчитывали секунды. Затем Динтлер медленно открыла глаза и обратилась к Смолину:

– Вытяните карту, Юрий Андреевич.

Смолин ничего не ответил. Вместо этого он подошел к дивану и поднял одну из карт.

– Что вы видите? – голос его звучал глухо.

Баронесса посмотрела на карту, которую Смолин держал в вытянутой руке. Майор всматривался в ее лицо, но ровным счетом ничего не мог на нем прочесть. Так продолжалось какое-то время, после чего гостья безучастно собрала оставшиеся четыре карты и убрала всю колоду в сумку. Молча встав, она направилась к выходу.

Смолин растерянно наблюдал, как баронесса собирается просто уйти и уже хотел остановить ее, как она резко развернулась в его сторону и замерла на месте. Ее голубые глаза, ставшие от возраста какими-то прозрачно-водянистыми, внимательно смотрели на него, от чего Смолину окончательно стало не по себе.

– Этот звонок, Юрий Андреевич, как вы уже, вероятно, и сами поняли, не был недоразумением или чьей-то злой шуткой. Братство живо. Живо и сильно как и прежде. Вчерашняя трагедия говорит об этом лучше всяких слов. Ваша карта, та, что вам выпала, – страшная карта. Она предсказывает долгую битву, которая еще не началась, но начало ее не за горами. Это карта неопределенности, а потому чем и когда все закончится я сказать не могу. Я не знаю этого, да никто из живущих на земле не знает…

Дверь внезапно раскрылась и в комнату вошел Локиев. Динтлер еще раз посмотрела на Смолина и кратко простившись удалилась. Глеб резким движением закрыл за ней дверь.

– На, смотри, – он протянул Смолину фотографию.

– Что это?

– Фотография из комнаты Потапова.

Смолин взял фотографию и увидел там именно то, что меньше всего хотел увидеть: на дверном косяке была нацарапана семиконечная звезда, окруженная тремя кругами…

*************************

Поставив точку, Олег встал из-за стола, почувствовав, что все тело у него затекло. Он немного размялся, помахав руками и сделав пару наклонов вперед-назад, а затем решил, что неплохо было бы выйти на улицу и подышать немного свежим воздухом. Жил Олег в центре города, в одном из старых московских переулков, в квартире деда. С тех пор как деде перебрался на дачу, квартира осталась в полном его распоряжении, чему Олег, не смотря на всю свою привязанность к Сергею Тимофеевичу, был крайне рад. Две огромные комнаты, над которыми возвышались четырех метровые потолки были заставлены старой мебелью, среди которой точечно были разбросаны признаки века информационных технологий, вроде компьютера и телевизионной панели. Олегу весьма нравился этот эклектичный стиль и менять он ничего не собирался, несмотря на то, что переезжая на постоянное место жительства на дачу, дед дал добро на выброс всего того, что Олег сочтет ненужным ему. Единственное место в квартире, которое подверглось изменениям была кухня, на которой Олег проводил довольно большую часть времени. Старые полки и шкафы были отправлены на ближайшую помойку, а вместо них Олег купил в одном небезызвестном скандинавском мебельном магазине современные элементы кухонного интерьера. Так же был заменен стол и старый советский холодильник марки ЗИЛ, который беспрестанно капризно требовал разморозки, а к тому же тарахтел также, как его автомобильный собрат.

Олег бегом спустился со своего третьего этажа и уже чрез минуту был на улице.

Погода стояла отличная, несмотря на то, что жара держалась уже вторую неделю. Но после девяти месяцев дождей, снега, промозглости и холода это, по мнению молодого писателя, было даже хорошо, о чем он постоянно спорил со своей соседкой по лестничной площадке Клавдией Степановной. Клавдия Степановна была ровесницей деда и весьма милой старушкой, с которой Олег иногда любил постоять возле дверей их квартир, случайно столкнувшись в подъезде. Но вот жару она переносила плохо, как, впрочем, почти все пожилые люди.

Никаких особенных планов у Олега не было, а потому выйдя из подъезда, он решил просто побродить по переулкам с бутылочкой холодного пива и поглазеть на окружающий мир. К тому же сейчас это было крайне полезно – любая интересная деталь могла быть использована при написании книги.

Походив примерно с пол часа и не обнаружив ничего достойного его пера, Олег уже собирался поворачивать ближе к дому, но тут его взгляд упал на небольшую вывеску.

Олег зачем-то прочел ее несколько раз, будто пытаясь убедить себя самого, что прочитал он все верно. Вывеска гласила: 'Эзотерический магазин 'Найди Себя'. Под самой надписью была нарисована небольшая изогнутая стрелочка, раскрашенная под радугу, указывающая, что страждущим самообретения следует пройти сквозь арку, находящуюся прямо под вывеской, а затем повернуть налево. Недолго думая Олег прошел по указанному маршруту и оказался около двери того же цвета, что и стрелка на вывеске. Часы работы гласили, что пришел он во вполне урочный час, а потому Олег смело толкнул дверь и зашел внутрь.

Не успел он переступить порог магазина, как над головой его что-то переливно зазвенело. Оказалось, что над дверью висел какой-то колокольчик, стилизованный под древнекитайское творчество, который каждый ходящий так или иначе задевал головой, оповещая сотрудников магазина о новом посетителе, а самого входящего о том, что реальность осталась где-то снаружи.

Оказавшись в помещении магазина, Олег с удивлением заметил, что попал он ни в какую-то лавочку, а во вполне серьезную торговую точку. Помимо довольно большого зала, в которой он теперь стоял, одна лестница вела вниз, а другая вверх, что указывало на масштабы обители эзотерических знаний. С первого же взгляда Олегу стало понятно, что в магазине представлены вещи чуть ли не изо всех уголков мира, так или иначе имеющих мистический окрас. Посмотрев на причудливые статуэтки неизвестных ему богов и покрутив в руках какие-то вазочки и горшочки, Олег осведомился у консультанта, есть ли в магазине книжный отдел. Ему был указан путь наверх по лестнице, куда он и направился. Попав в книжный отдел, Олег в очередной раз отметил про себя, что магазин этот попался ему очень кстати – после разговора с дедом и появления замысла книги ему просто необходима была информация про загадочное общество 'Черное Солнце Востока', историю которого он хотел вплести в повествование. Пошарив по полкам и ничего не найдя, Олег решил прибегнуть к помощи сотрудник а отдела, которым оказался молодой паренек, задумчиво изучавший довольно толстую книгу, взятою, видимо, с одной из полок.

– Будьте любезны, – обратился Олег к книгочею – консультанту.

Парень от неожиданности вздрогнул, выронив книгу из рук. Пока он ее поднимал, Олег рассыпался в извинениях, убеждая парня, что совсем не хотел его напугать.

– Да ничего, – весело ответил тот. – Увлекся просто. Отличная книга и, кстати, рекомендую.

– А о чем? – поинтересовался Олег.

Лицо парня стало серьезным, отчего он стал похож на ученого мужа, постигшего тайну мироздания.

– О метарелигии протоиндейских племен и субкультарах тихоокеанского региона в железном веке, – важно заявил он.

– Да нет, спасибо, – смущенно ответил Олег, которому вдруг стало стыдно, что его, в отличие от этого парня, совсем не интересуют столь высокие духовные материи.

– Как знаете, – снисходительно произнес консультант. – Ну а что тогда интересует?

– Что-нибудь про тайные общества… Про 'Черное Солнце Востока' у вас есть?

После того, как Олег озвучил свою просьбу, ему показалось, что, либо с ним что-то ни так, либо он сморозил какую-то несусветную глупость – именно это можно было почесть в глазах его увлеченного проиндейцами собеседника. Выдержав театральную паузу и зачем-то оглядев Олега с головы до ног, парень произнес тоном уставшей от жизни учительницы, всю жизнь проработавшей с умственно отсталыми детьми:

– Беллетристика на третьей полке справа.

После этого он повернулся к Олегу спиной, давая понять, что на разговоры с подобного рода публикой у него просто нет времени.

Покраснев и почувствовав себя пятнадцатилетней девочкой, интересующееся любовными гаданиями, Олег поплелся к указанной полке. Оказавшись рядом с ней и обведя ее взглядом, Олегу стало еще стыднее, а кровь вновь прилила к щекам – полка была заставлена дешевыми книжонками бульварного содержания. Пошарив и вытащив наугад несколько книг, Олег в разочаровании поставил их на место, так как даже если бы хоть в одной из них и было какое-либо упоминание о нужном ему тайном обществе, то, скорее всего, фигурировало бы оно в каком-нибудь весьма пикантном контексте, между описаниями оргий при дворе очередного августейшего самодура.

Олег про себя пожурил деда, который во время дачного разговора так и не смог вспомнить название книги, в которой рассказывалось про 'Черное Солнце Востока', а саму книгу он, как выяснилось, брал в библиотеке районного центра, на территории которого располагался дедов участок, но которая сгорела аккурат в прошлом году. Решив, что дальнейшие поиски бессмысленны, Олег еще раз прогулялся по магазину (под неодобрительный взгляд ученого консультанта), купил ради приличия какой-то брелок, который тут же нацепил на связку с ключами, после чего вышел на улицу и отправился домой.

*********************

Теперь, когда нарком расхаживал с важным видом из стороны в сторону и сверлил его своими маленькими глазками, Смолин ловил себя на мысли, что такой же пронизывающий взгляд был и у баронессы Динтлер, которая скончалась всего несколько месяцев назад. Он старался не смотреть наркому в глаза, отводя взгляд.

Нарком же, тем временем, продолжал:

– Товарищ Смолин, вам предстоит поездка в Ленинград. Перед вами будет стоять на первый взгляд довольно простая задача – уговорить одного человека перебраться в Москву. Это женщина. Пожилая женщина. У вас, как я понимаю, есть не плохой опыт общаться с женщинами в годах?…

Смолин вздрогнул, и ему показалось, что нарокм это заметил.

– Да, да, товарищ Смолин, я имею вашу дружбу с гражданкой Динтлер. По нашим данным вы прекрасно ладили. Признаюсь, одно время это даже настораживало некоторых наших товарищей, но теперь, конечно, никаких сомнений в вашей преданности не осталось. А вы ловко обрабатывали эту старуху, баронессу…

Смолин напряженно слушал, стараясь не выдавать волнения. Теперь ему казалось, что нарком действительно читал его мысли. Он всего лишь вспомнил о старой баронессе, и вот ее имя уже звучало в кабинете наркома.

– Так вот, – откашлявшись и глотнув немного воды нарком возобновил разговор, – та женщина, которую вам предстоит привести в Москву…она как раз из серии вашей баронессы.

Он немного помедлил, как будто подбирая слова.

– Но есть некоторые нюансы. Динтлер была шарлатанкой, пудрившей мозги доверчивым советским людям. Женщина, с которой вам предстоит работать в ближайшее время, скажем так, более серьезный персонаж. Говорят, она и правда колдунья или что-то в этом роде. Все данные, которые у нас на нее есть, будут, естественно в вашем полном распоряжении. Прямо скажу, поживиться тут особо нечем.

Он протянул Смолину листок, на котором текст занимал едва половину пространства.

– Это все, что у нас есть.

– Не густо, – вырвалось у Смолина. – То есть, я хотел сказать, товарищ народный комиссар, информации действительно очень мало.

Нарком усмехнулся.

– Ну вот, товарищ Смолин, у вас есть уникальная возможность расширить наши познания в этой области.

– Так точно, товарищ народный комиссар. – Смолин поднялся и отдал честь.

– Вы свободны. – Кинул ему в спину нарком, – Да, машина будет завтра у вашего дома ровно в восемь. И можете взять с собой еще одного человека, например, этого вашего Локиева. У вас, вроде, некий тендем, насколько мне известно.

Смолин развернулся, и со словами 'так точно', козырнул и вышел в приемную.

*******************************

До Ленинграда ехали молча. За окном мелькал однообразный пейзаж, проводники шныряли по вагону, гремя стаканами в подстаканниках, где-то то и дело плакал маленький ребенок, а вокруг постоянно суетились люди со своими чемоданами и авоськами. Говорить о деле в такой обстановке было невозможно, а потому Смолин и Локиев погрузились каждый в свои мысли лишь изредка обмениваясь взглядами, хотя обоим было понятно, что в голове у каждого из них крутились одни и те же мысли.

Оба были сосредоточены на предстоящей операции. Смолин мысленно возвращался к разговору, который состоялся у него с Глебом в ночь накануне отъезда. Глеб считал, что все пройдет проще, чем может показаться на первый взгляд.

– Юрий Андреевич, я уверен, что мы уговорим ее уехать в Москву в течение пятнадцати минут. Тем более с теми возможностями, которые ей открываются.

Глеб намекал на данные, которые были доставлены в отдел спецсвязью буквально через полчаса после разговора Смолина с Ежовым. Курьер привез пакет, который надлежало открыть только майору Смолину и сотруднику, выбранному им для помощи в проведении операции. Дежурный по отделу доложил о спецпочте сразу же по прибытии Смолина и Юрий Андреевич незамедлительно вызвал к себе Локиева.

– Глеб, завтра едем в Ленинград, – как-то буднично сообщил он.

– По какому делу? – заинтересовался Локиев.

Смолин подошел к двери, закрыл ее на ключ и вернулся за стол.

– Чаю хочешь?

– Можно, – согласился Глеб. – С утра ничего во рту не было.

Смолин поднял трубку и попросил принести два стакана чая. После этого он переместился на диван, прихватив с собой пакет, привезенный курьером.

– Что там у тебя? – Глеб с любопытством посмотрел на конверт.

– Сам пока не знаю, – отозвался Смолин. – но, догадываюсь.

Он хитро улыбнулся, но уже через секунду лицо его стало вновь серьезным и сосредоточенным. В конверте он обнаружил несколько листов, а также купюры довольно большого наминала. Даже слишком большого, как ему показалось в тот момент. Он развернул первый лист и начал читать: майору Ю.А. Смолину 13 отдел ОГПУ при СНК СССР Тов. Смолин!

Для выполнения порученного Вам задания сообщаем дополнительную (необходимую) информацию. Гражданке Львовой Н.С. в качестве поощрения за согласие сотрудничать с органами государственной безопасности вы можете обещать (гарантировать) следующее:

1. Квартиру достаточной площади в центре Москвы (выбор конкретного района и дома предполагается).