Кредо негодяев

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 17

 

Сухумские события девяностого года по своему масштабу и числу участвующих в нем лиц могли стать сенсацией на долгие годы в прежние, советские времена. Но начало девяностых годов было характерно нарастанием общего развала огромной страны, нестабильностью в Карабахе, в Осетии, в Таджикистане, в Литве, в Москве.

Отличившаяся в Сухуми группа «Альфа» будет переброшена через несколько месяцев в Вильнюс и подставлена высшим советским руководством как главный виновник происшедших в Литве трагических событий. Горбачев, уже по привычке, сделает круглые от удивления глаза и всю вину, в который раз (!), возложит на армию и правоохранительные органы.

Но сухумские события, забывшиеся потом из-за большого количества происходивших в стране и в Грузии событий, тем не менее были чрезвычайными и едва не привели к провалу так хорошо продуманной легенды Андрея Кирьякова.

В начале августа в следственном изоляторе Сухуми было складировано более трех тысяч стволов оружия. Уже тогда грузино-осетинские и грузино-абхазские отношения начали обостряться, и было принято решение изъять оружие у населения. А так как его хранить было негде, решено было хранить оружие в переполненной особо опасными рецидивистами тюрьме.

Некоторые преступники об этом знали. К этому времени в Сухуми оказались переведенными туда особо опасные преступники — Георгий Хабашели по кличке Генерал и Владлен Клычков по кличке Клык. Руководство МВД получило оперативную информацию о том, что в сухумской тюрьме, или изоляторе временного содержания, как его называли обычно, готовится массовый побег. И тогда в Сухуми был этапирован Сказочник, попавший в одну камеру с Хабашели и Клычковым.

К этому времени в тюрьме скопилось уже несколько десятков особо опасных преступников, среди которых были убийцы, грабители и воры в законе. Все они томились в изоляторе в ожидании расследования и суда. Но общее состояние большого бардака, в котором пребывала страна, сказалось и на ее тюрьмах. В нарушение всех уголовно-процессуальных норм в Сухуми обвиняемые в тяжких преступлениях томились месяцами без суда и законного приговора, что само по себе было неслыханным нарушением.

Андрей ждал связного офицера, который должен был появиться десятого. Но блокада железной дороги не дала возможности сотруднику МВД СССР появиться в тюрьме вовремя, а с другими офицерами Андрей не имел права вступать в контакт. Тем более что среди них были нечистоплотные люди, просто сдающие своих стукачей паханам за приличные суммы.

Одиннадцатого августа начался захват тюрьмы. Были захвачены офицер и двое постовых сухумского изолятора. Подготовившимся заранее преступникам удалось взломать стены помещения и пробиться к оружию. Тысячи стволов и боеприпасы, хранимые вместе с оружием, оказались в руках особо опасных преступников. Но самое страшное было впереди.

Выступление подготовили несколько рецидивистов, которые при неудаче должны были взять вину на себя. Опытные воры в законе должны были остаться как бы вне этой свалки, а при первом удобном случае покинуть изолятор.

Андрей пережил самые трудные минуты в своей жизни, когда заключенным удалось проникнуть в кабинет заместителя начальника изолятора по оперативной работе и ознакомиться с картотекой, хранившейся там. Сразу были выявлены трое стукачей, исправно доносивших о других заключенных и даже поощряемых руководством. Участь этих людей была решена. Их не убивали, их просто насиловали, делая пожизненными париями и отверженными. В любой тюрьме отныне они должны будут отбывать свой позорный номер, откликаясь на любой призыв любого гомосексуалиста.

Андрей с ужасом ждал, когда прочтут его дело, но здесь все оказалось в порядке. В его деле были перечислены только проступки и наказания, характеристики и справки. Его настоящее личное дело в Сухуми, разумеется, не попало.

В этом не было ничего необычного. Подобная система агентурной работы сотрудников МВД и КГБ, а также их осведомителей была разработана в сталинские времена и сильно усовершенствована при личном участии Андропова.

Местные стукачи райотделов милиции и государственной безопасности были, как правило, мелкие сошки, уголовники, сутенеры, проститутки. В УВД города и в областных управлениях госбезопасности и милиции имелись свои осведомители, уже отличные по своему социальному статусу. Среди них были учителя, врачи, инженеры, служащие — словом, люди, представлявшие весь срез общества того времени.

И, наконец, на центральные аппараты республик работали уже наиболее видные представители науки, культуры, искусства, государственные служащие более высокого ранга. При этом, не особенно доверяя республикам, центральные аппараты КГБ и МВД страны имели напрямую своих осведомителей, неизвестных в республиках и дающих параллельную с местными органами власти информацию.

Специальным циркуляром запрещалось вербовать партийных работников и сотрудников спецслужб. Правда, союзные ведомства обходили и этот пункт, предпочитая иметь своих людей даже в аппаратах ЦК компартий союзных республик. А в КГБ даже практиковали вербовку сотрудников МВД для последующей работы на аппарат госбезопасности. Андропов не любил коррумпированную милицию и не доверял ей. Именно по его приказу тысячи сотрудников КГБ начали переходить в МВД якобы для укрепления органов милиции на местах. На самом деле шла жестокая борьба с коррупцией и разложением в аппаратах МВД СССР и республик.

Эти четыре дня безумной вакханалии были самыми тяжелыми днями в жизни Андрея. Не сомневаясь, что штурм состоится и тюрьма будет взята приступом, Андрей уговаривал других заключенных не издеваться над заложниками, проявлять уступчивость во время переговоров. Он не знал, что в Сухуми прибыла специальная антитеррористическая группа «Альфа», но понимал, что против восставших вооруженных бандитов будет применена сила.

Собравшиеся на совещание преступные авторитеты решили требовать БТР, чтобы прорываться на нем через весь город в горы. Андрей пытался их отговаривать и даже сумел убедить отказаться от БТР, который в горах не смог бы развить приличной скорости. Теперь восставшие просили микроавтобус.

Андрей понимал, что главное для участвующих с другой стороны профессионалов КГБ и МВД — выманить наиболее опасных главарей мятежа из стен изолятора. Выманить и обезвредить. И тогда можно будет решать вопрос об остальных заключенных.

Автобус был подан лишь после долгих переговоров. Теперь все зависело от профессионализма действий группы «Альфа». Как и предполагал Кирьяков, автобусу не удалось выехать со двора тюрьмы. Направленным взрывом он был остановлен, и отборные ребята из «Альфы» обезвредили и разоружили всех находящихся в нем руководителей мятежа. А затем пошли на штурм изолятора.

Именно в этот момент произошло то событие, о котором Андрей позже часто вспоминал.

Во время атаки спецназовцев один из заключенных с револьвером в руках оказался за спиной нападавшего. Воспользовавшись этим обстоятельством, он с удовольствием поднял пистолет, целясь в совсем молодого парня. Заметив это, Андрей одним резким движением выбил оружие из рук бандита и дал возможность спецназовцу надеть наручники на этого рецидивиста. Когда они выходили из этого помещения, он, кажется, увидел в конце Генерала, запомнившего все случившееся. Но внимательнее разглядеть он не успел. Правда, его поступок мог быть объяснен вполне логическим милосердием или расчетом на то, что он опасался последствий мести для этого бандита со стороны сотрудников милиции.

Но, конечно, для авторитетного Сказочника это было непростительным нарушением. Пришлось позднее этого заключенного переводить в маленький сибирский лагерь всего на шестьдесят человек и держать там еще пять лет.

А сам Андрей был якобы этапирован в Москву. И там увидел наконец своего сына, уже достаточно взрослого и самостоятельного. Маленькому Андрею шел пятнадцатый год, и он был развит не по годам, сказывалась сытая заграничная жизнь.

Андрей получил отпуск за несколько лет и мог теперь позволить себе даже видеться с мальчиком, приехавшим на каникулы к бабушке. С Ларисой никаких особых отношений у него не было, она сохраняла трогательную верность своему придурковатому мужу, работавшему теперь во Франции и, по слухам, готовившемуся получить в скором времени ранг посла. А это было заветной мечтой любого дипломата.

Это были лучшие дни в его жизни. Он проводил с сыном несколько часов в день, наслаждаясь каждым мгновением общения с мальчиком. Ему удалось заинтересовать парня стрельбой в их ведомственном тире, и он водил туда парня в отдельный бокс, где их никто не мог видеть. Несмотря на строжайший запрет своего руководства, он приходил на встречи с мальчиком, никогда не гримируясь, словно забыв о строгих законах конспирации. Андрей встречался со своим сыном, и это наполняло смыслом его жизнь, делало его дальнейшую работу не такой уж бессмысленной.

Лариса, понимая его чувства, не мешала этим встречам. Видимо, что-то начал понимать и мальчик, задававший достаточно серьезные вопросы, но ни разу так и не спросивший, почему старый знакомый его матери с таким вниманием и непонятным волнением встречается с ним.

Лишь в последний день, когда они должны были расстаться перед поездкой младшего Андрея во Францию, состоялся этот памятный и трудный разговор, о котором Андрей Кирьяков помнил всю жизнь.

Они медленно шли по улице Горького, поднимаясь вверх к площади Маяковского, когда вдруг мальчик спросил:

— А вы вместе учились с мамой пять лет?

— Да, в университете, — удивился неожиданному вопросу Андрей.

— А потом вы получили распределение на Урал?

— Откуда ты знаешь?

— Мама рассказывала.

— Да, — ответил Андрей, — я тогда уехал на Урал и работал в маленьком уральском городке. Ты, наверное, таких и не видел.

— Вы были инспектором полиции?

— В СССР нет полиции, — терпеливо разъяснил Андрей, — у нас милиция, и я был инспектором уголовного розыска и следователем. А потом меня перевели в другой город, побольше, и только потом в Москву, где я встретил вас с мамой.

— Вы ее любили? — спросил мальчик.

Он посмотрел на Андрея, и тот понял, что не имеет права врать.

— Да, — сказал он честно, — у тебя очень красивая мама.

— Вы с ней спали? — У мальчика было явно «западное» понимание вопроса. Он не видел в этом факте ничего необычного.

— Видишь ли, — осторожно объяснил Андрей, — в те времена у нас были несколько другие идеалы. Мы были немного более идеалистичны, по-другому воспитаны. Тогда даже невинный поцелуй был актом большой любви.

— Вам мешала советская тоталитарная система? — понял мальчик.

— Тебя напрасно обучают в этих западных школах, — в сердцах ответил Андрей, — чему вас там только учат.

— И не любили друг друга?

— Мы нравились друг другу, но, видимо, недостаточно сильно, чтобы пожениться, — кажется, этот ответ не удовлетворил даже его.

— И тогда вы решили уехать? — уточнил мальчик.

— Я не уезжал, просто в Советском Союзе была система распределения. Меня послали на Урал, и я обязан был ехать работать туда, куда попал после распределения. По закону нужно было отработать три года.

— А она не могла вас ждать? — Мальчик был безжалостен.

— Не знаю. Наверное, нет. Ей больше нравился твой папа.

— Он не мой папа, — очень серьезно и тихо произнес младший Андрей.

Кирьяков замер. Он боялся повернуть голову, чтобы взглянуть в глаза своему сыну.

— С чего… — непривычно перехватило горло, он откашлялся, — …с чего ты взял?

— Слышал разговор бабушки с мамой. Бабушка не хотела, чтобы мы встречались. Они говорили достаточно тихо, но я все слышал.

— А что мама?

— Она говорила, что мальчик должен встречаться со своим отцом. Что она не может мешать нашим встречам.

Следующие двадцать шагов Андрей шел словно в тумане. Он боялся, очень боялся следующего вопроса мальчика. И наконец тот прозвучал:

— Скажите, а вы действительно мой отец?

Он молчал. В тюрьмах и колониях ему бывало легче. Там нужно было просто врать. Здесь нужно было соврать, убеждая самого себя. Самое сложное было в том, что врать совсем не хотелось. Но как ответить честно на вопрос мальчика, он просто не знал.

— Может быть, — наконец выдавил он, — а что говорит мама?

— Она не ответила на мой вопрос, только заплакала, и все.

— Ты спрашивал и у нее?

— Да, сегодня утром.

Андрей невольно замедлил шаг. До площади оставалось метров триста-четыреста. Он представил себе состояние Ларисы и даже испугался. Что, если она решит, что эти встречи пора прекращать? У него не будет никаких шансов снова увидеть мальчика.

— Я действительно ничего не знаю, — максимально честно ответил он мальчику, понимая, что это может быть их последний разговор в жизни, — но я все равно очень люблю тебя, независимо от того, кто именно твой отец. Постарайся понять это и больше не мучай свою маму подобными вопросами.

Потом они подошли к площади. Андрей увидел глаза Ларисы. Это было самое главное, что он разглядел, — ее глаза. Она смотрела на них и каким-то особым, свойственным только любящим матерям чувством догадалась, что между ними состоялся этот разговор. Она подошла ближе и, ни слова не говоря, просто обняла Андрея. Впервые на глазах у своего сына.

А вечером, отправив сына к бабушке, она сама позвонила Андрею на его конспиративную квартиру, где он обычно останавливался, находясь в Москве. И сама позвала его. В эту ночь они впервые любили друг друга, спустя пятнадцать лет после той памятной душной летней ночи семьдесят пятого. Сначала они чувствовали себя достаточно скованно, как впервые встретившиеся любовники. Страстно и скованно. Не было радости узнавания и повторения. Все было словно впервые. И эта ночь была неслыханной наградой обоим за терпение и верность.

На следующий день Лариса с сыном улетели во Францию. А он остался готовиться к своему визиту в Прибалтику. Зимой девяносто первого года уже никто не сомневался, что Прибалтийские республики собираются отделяться, выходить из единой страны и никакая сила уже не может их удержать в рамках большого Союза. Но руководство КГБ и МВД, догматическое и косное, не желало считаться с очевидными фактами. Возглавивший МВД Пуго, кристально честный и порядочный человек, был убежденным сторонником единого государства. Именно с его разрешения операция «Дельфин» вступила в свою следующую фазу, когда в Литву были посланы не только отряды «Альфы» и спецподразделения войсковых частей, но и лучшие работники МВД, которым вменялось в обязанность изучение оперативной криминальной обстановки на местах и помощь местным правоохранительным органам.

Заключенный Андрей Кирьяков был отправлен в Литву и находился там после январских событий девяносто первого года, потрясших всю страну. Теперь уже стало ясно, что никакие профессионалы не спасут единства государства. Оно было просто обречено. В августе решившиеся на последнюю отчаянную попытку спасти государство безвольные лидеры ГКЧП не смогли уже мобилизовать свою волю и решимость для выполнения этой задачи. Оказавшийся среди них Пуго, верный до конца своему долгу, предпочел застрелиться, умер фактически на посту. Последовавшая затем смерть маршала Ахромеева показала, как умеют умирать люди, искренне любящие свою Родину и осознающие свою собственную сопричастность к этому развалу.

А Андрея Кирьякова перевели из уже суверенной Литвы лишь весной девяносто второго. И тогда же начали готовить к следующей операции уже совместно с Первым главным управлением КГБ СССР, названным теперь Службой внешней разведки России.