Кредо негодяев

Абдуллаев Чингиз Акифович

Глава 11

 

Он хорошо помнил, когда впервые возник разговор о его легенде. В Управлении уголовного розыска МВД СССР обсуждался вопрос о внезапно возросшем количестве преступных авторитетов, о появлении большого количества воров в законе, никем нигде не выдвигаемых и не подтверждаемых в своем высоком звании, как того требовали суровые нравы воровского мира, на крупных сходках авторитетов.

Позднее пришла информация, что некоторые из преступников просто покупают себе это звание, по-своему справедливо считая, что за подобный «титул» для придания большого авторитета в среде других заключенных можно отвалить и требуемую сумму. Именно тогда начальник управления впервые задумчиво посмотрел на Кирьякова, словно предчувствуя всю его дальнейшую судьбу.

Андрей Кирьяков вырос в детском доме, он был сиротой, родители погибли во время печально знаменитого ашхабадского землетрясения сорок восьмого года, когда ему было всего шесть месяцев. Свалившаяся балка чудом не расколола детскую кроватку, и спасатели нашли Андрея лишь на второй день. На его счастье, рядом в комнате в непострадавшей тумбочке лежали его документы, метрика, паспорта родителей. Только много лет спустя Андрей узнал, что его отец Федор Кирьяков был заместителем начальника уголовного розыска города Ашхабада. И, узнав, точно определил для себя место в жизни. После окончания училища, куда обычно отправляли воспитанников детских домов, была суровая школа армии. Ему пришлось даже принимать участие в чехословацких событиях шестьдесят восьмого года, когда их, уже почти готовых «дембелей», бросили в составе танкового полка на подавление первых ростков оппозиционного свободомыслия в «братской» и дружественной стране. Он на всю жизнь запомнил, как проклинали их люди, стоявшие по обочинам дорог, как свистели мальчишки, обрушивая град камней на их тяжелые машины, как отказывались указывать им путь случайные прохожие, попадавшиеся на проселочных дорогах. И как иногда они стреляли, тоже запомнил.

Потом, уже кандидатом в члены партии, имея за плечами двухлетнюю службу в армии и рекомендации комсомольского начальства, он пробился в Московский государственный университет на юридический факультет. И хотя учиться было достаточно сложно, а зарабатывать на жизнь приходилось ночным бдением у ворот разных магазинов, тем не менее первые три года он умел достаточно спокойно обходить суровые рифы студенческих сессий, в положенный срок сдавая все рефераты, зачеты и экзамены.

На четвертом курсе произошел небольшой сбой, он не смог вовремя сдать гражданское право. Причем не повезло почти фатально. Его и так не любил преподаватель гражданского права, старый фронтовик Изотов, а тут, на его «счастье», попался один из трех последних билетов, которые он просто не успел выучить. В результате Изотов, конечно, срезал молодого человека, пообещав, что юриста из Кирьякова не получится.

Он не понимал причины такой неприязни старого преподавателя, пока не узнал, что Лариса Коробова, его сокурсница и староста группы, была племянницей Изотова, дочерью его сестры. Мать девушки видела их несколько раз вместе, и это вызывало определенное беспокойство в семье Коробовых. Отец Ларисы был директором крупнейшего завода, депутатом Моссовета, довольно известным в городе человеком, и мать не хотела, чтобы их дочь связывала свою судьбу с бездомным сиротой, подрабатывающим по ночам сторожем и живущим в общежитии. Свою неприязнь она сумела передать и брату, который считал Андрея выскочкой за его резкие выступления на партийных собраниях. В семидесятые годы, в эпоху Брежнева, студентов-коммунистов в МГУ, да и в другом престижном университете, можно было пересчитать по пальцам.

Райкомы партии по всей стране получали строгую норму на прием в партию служащих, интеллигенции и студентов. Гегемоном считался рабочий класс, который должен был быть представлен в партии наиболее сознательными рабочими. Правда, при этом иногда приходилось закрывать глаза на то обстоятельство, что принимаемый в партию просто не имел понятия о программах и уставе этой организации. Предупрежденные заранее члены бюро райкомов деликатно молчали, не решаясь задавать вопросы вступающему в партию «сознательному» рабочему, чтобы не завалить так необходимый для процентного соотношения план по приему в партию рабочих. А вот гнилым интеллигентикам пощады не давали, тут закаленные в пролетарских дискуссиях партийные бонзы свирепствовали вовсю.

В наиболее престижных высших учебных заведениях Москвы учились, как правило, дети высших партийных и государственных чиновников. Конечно, они попадали сюда сразу после окончания школы и не могли просто в силу своего возраста быть членами партии. А во время учебы вступить в партию для успешной карьеры удавалось немногим. Это было слишком трудно даже при наличии высокопоставленных родственников. Разумеется, потом все вставало на свои места. После окончания высших учебных заведений дети известных родителей попадали на самые престижные места, вступали затем в партию и успешно делали свои карьеры. Но в каждом высшем учебном заведении, почти в каждом институте были места для поступающих по направлениям заводов и колхозов, для людей, отслуживших в армии. Система должна была прикрывать хотя бы собственное лицемерие.

Андрей хорошо помнил, как на их курсе учился таджик Исмаилов, сын заместителя премьер-министра Таджикистана, попавший в МГУ как сын колхозника, имеющий стаж работы в колхозе более двух лет к моменту… окончания школы. Ларчик открывался просто. Предусмотрительный папа отправил своего сына в восьмом классе в колхоз, к брату — председателю, который и усыновил родного племянника, сделав его разнорабочим в четырнадцать лет.

Разумеется, племянник «гостил» почти все время в городе, лишь изредка появляясь в колхозе, но справку из колхоза и сельский аттестат со всеми «пятерками» он предъявил для поступления в МГУ наравне с другими колхозниками и рабочими. Формально ни к чему нельзя было придраться, и молодого «колхозника», сына колхозника, приняли в МГУ на юридический факультет как имеющего два года трудового стажа. Никого не смущало, что у «колхозника» на руках были часы более дорогие, чем у самого ректора МГУ. Лицемерие и ложь были почти нормой в семидесятые годы. Мать Ларисы сделала все, чтобы девушка выкинула из головы эту ненужную блажь с Андреем. Ее отправляли в заграничные турне, что по тем временам было сделать совсем непросто, знакомили с многообещающими молодыми людьми, окончившими МГИМО и МВТУ, делали дорогие подарки. Но девушка по-прежнему не изменяла своей дружбе с так нравившимся ей парнем. Андрей еще дважды сдавал гражданское право и во второй раз сумел проскочить, получив долгожданную тройку. Изотов заболел, а заменивший его молодой преподаватель не знал об истинных мотивах своего старого коллеги.

Встречи с девушкой продолжались, и однажды летом они оказались вдвоем с Ларисой в их московской квартире. Андрей на всю жизнь запомнил это душное жаркое лето семьдесят пятого года. Они только недавно закончили экзаменационную сессию и уже получили распределение, он — на Урал, здесь постарались родители Ларисы, а она была оставлена на кафедре уголовного права.

В этот жаркий день внимание миллионов людей было приковано к телевизорам. В Хельсинки проходил заключительный этап Европейского совещания, и съехавшиеся в столицу Финляндии руководители тридцати пяти государств ставили свои подписи под общей Декларацией. Ожидалось выступление Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева, и оживленные советские телекомментаторы готовились освещать эпохальное событие. В этот душный летний день все было так, как случалось миллионы раз до этого. Сначала они слушали музыку, затем пили шампанское, у отца Ларисы была отменная коллекция различных напитков, привезенных им со всех концов света. А затем это произошло.

При наличии двух влюбленных людей нужно лишь найти уединенное место. При наличии этих трех компонентов молодых людей не сможет остановить даже начинающаяся атомная война. Под аккомпанемент выступления еще не маразматирующего и полного сил Брежнева они любили друг друга. И потом Андрей остался в ее квартире.

А утром приехала мама Ларисы. Нужно представить, какое потрясение испытала женщина, увидев их вдвоем в одной постели в собственной спальне. Нужно отдать ей должное — она была сильной женщиной. Сумев не закричать, она осторожно вышла из квартиры и позвонила от соседей в милицию. Предусмотрительная мать Ларисы даже попросила милиционеров не заходить в квартиру, дабы не тревожить ее дочь.

И только затем позвонила снова в дверь своей квартиры. Когда испуганная Лариса впустила мать в квартиру, та демонстративно прошла в ванную комнату, давая возможность уйти «этому негодяю». Во дворе его уже ждали ребята из уголовного розыска. Его обвинили в изнасиловании и посадили в тюрьму для предварительного следствия. Теперь все зависело от Ларисы. Он знал, если она подпишет заявление в прокуратуру, его ждет тюрьма. Не примут во внимание ни их чувства, ни обстоятельства дела. По закону обвинение подобного рода было частногосударственным, то есть могло быть возбуждено лишь после заявления потерпевшей. Но в отличие от других дел частного обвинения, например, о клевете или оскорблении, подобное дело уже не могло быть прекращено заявлением потерпевшей. После начала уголовного расследования приостановить дело или закрыть его могла лишь прокуратура. Но девушка проявила характер.

Несмотря на все уговоры матери, заявление она не подала. В нарушение всех законов Андрея продержали в тюрьме восемь дней и выпустили, даже не извинившись. Так он впервые узнал вкус тюремной баланды.

Через месяц он уехал по распределению в маленький уральский городок Красновишерск. А потом было долгое молчание. Он послал девять писем и не получил ни одного ответа. Только спустя много лет он узнал, что мать Ларисы смогла договориться с их почтовым отделением, и все письма передавались ей для уничтожения.

Когда спустя год он приехал в свой первый отпуск в Москву, было уже слишком поздно. Лариса, так и не дождавшаяся от него писем, вышла замуж за выпускника МГИМО, сына заместителя министра иностранных дел, получившего назначение в Испанию.

Все было банально и просто. И очень глупо. Спустя девять лет он работал уже в Управлении уголовного розыска МВД СССР. И однажды случайно встретил на улице Ларису. Они сначала даже не узнали друг друга. В этой роскошно одетой, уверенно державшейся красивой женщине он не узнал Ларису. А она узнала его сразу по характерному шраму над левой бровью, появившемуся еще в детские годы, после обычной уличной драки с местной шпаной. Это было в магазине. Он, взглянув на нее, прошел мимо и вдруг услышал за спиной сдавленное:

— Андрей!

Голос у нее был такой же, не изменившийся. Он узнал бы его из миллиона других. И тогда он обернулся.

Нет, они не бросились друг другу на шею, как обычно показывают в кино. Просто стояли и глупо улыбались. Он был уже капитаном милиции, сотрудником министерства, лишь недавно переведенным в Москву. Она — женой преуспевающего дипломата, ставшего к тому времени генеральным консулом в одной из европейских стран. Они стояли и смотрели друг на друга.

Она куда-то торопилась, его ждали в министерстве, и они так и не смогли переговорить, лишь обменялись телефонами. Через полгода, приехав в Москву, она позвонила ему сама.

Они встретились в каком-то кафе и долго рассказывали друг другу в общем-то обычную историю своей несостоявшейся любви. Он с понятным облегчением узнал, что она так и не получила ни одного его письма. А через четыре месяца после этого вышла замуж за уезжавшего в Испанию молодого дипломата. Свадьбу сыграли за день до отъезда.

Андрей рассказал о своей жизни. После трехлетней работы в маленьком городке он был переведен в Свердловск, а уже в восемьдесят четвертом получил назначение в Москву. Рассказывать было в общем-то не о чем, обычная рутинная работа инспектора уголовного розыска: бандиты, погони, засады, встречи со стукачами, явки, конспиративные квартиры, наркотики, вербовка осведомителей.

Больше рассказывала она, а он лишь слушал, изредка улыбаясь. Так и не успев жениться, он искренне радовался за устроенную жизнь Ларисы Коробовой. Так они тогда и расстались. А через год она снова позвонила ему и на этот раз пришла в кафе не одна, а привела с собой старшего сына. Во время их прошлой встречи она успела рассказать Андрею, что была счастливой матерью двух сыновей.

Мальчик был довольно серьезен и строг для своих десяти лет. Он воспитывался и учился за рубежом, поэтому по-русски говорил с каким-то неуловимым акцентом, словно только что начал изучать этот язык. Зато он в совершенстве владел испанским и итальянским языками.

Лариса честно предупредила Андрея, что будет не одна, и он уже решил, что она захотела познакомить его со своим мужем. Каково же было его удивление, когда вместо мужа он увидел этого серьезного мальчика в очках, так строго и внимательно смотревшего на него. В Европе ребята довольно быстро соображали, что такое «друг семьи».

Увидев ребенка, Андрей почувствовал даже некоторое раздражение. Он несколько иначе представлял себе эту третью встречу. Но ничем не выдавая своих чувств, он весело спросил мальчика:

— Давай знакомиться. Меня зовут дядя Андрей, а тебя как?

— Андрэ, — ответил мальчик, именно так, без последней буквы, но Андрей все понял и взглянул на Ларису. Она спокойно кивнула головой.

— Мне всегда нравилось это имя, — немного волнуясь, произнесла Лариса.

Потом они сидели в кафе и говорили о каких-то ненужных вещах, вспоминая забытых университетских товарищей и друзей, студенческие годы. Мальчик ел мороженое и вежливо слушал. Они вспомнили дядю Ларисы. Он, оказывается, вышел на пенсию и теперь возглавлял совет ветеранов Киевского района.

— В мае у него был день рождения, — сказала Лариса, — отмечали его семидесятилетие. Было много его бывших учеников. Он плохо видит и теперь совсем отказался от преподавания, говорит, годы уже не те.

— У него, по-моему, было ранение в голову, — вспомнил Андрей.

— Да, старые раны сказываются. Знаешь, он теперь совсем изменился. Говорит, жалеет, что тогда срезал тебя, поддался на уговоры моей мамы. Ты, говорит, был настоящим коммунистом, даже в те годы, когда еще не все можно было говорить.

Было лето восемьдесят шестого, и горбачевская перестройка, только вступившая в свои права, казалось, навсегда расстается с привычками старых лет, страхами и запретами. Увы, через несколько лет выяснилось, что вместе со страхами исчезнет и страна, в которой они росли и любили. Уже тогда он вживался в свою «легенду», и встреча в кафе была формальным нарушением строгих правил конспирации. Но ей он этого не сказал.

— В этом году, — продолжала Лариса, — дядя даже сумел приехать к нам в составе группы ветеранов по приглашению местного комитета Сопротивления. А заодно и побывал на десятилетии нашей свадьбы. Как раз в феврале.

— Дядя Николя, — обрадовался мальчик, — он настоящий герой. Он сказал мне, что я тоже герой, раз родился девятого мая, в День Победы.

Не нужно быть сотрудником уголовного розыска, чтобы сопоставить обе даты. Свадьба Ларисы состоялась в феврале семьдесят шестого, а ребенок родился через три месяца, в мае этого года. Значит, зачат он был… Андрей ошеломленно смотрел на Ларису и своего сына. Значит, это его собственный сын. Как он сразу не понял, это же его подбородок, его упрямый взгляд темных глаз.

— Сними очки, — попросил он мальчика.

В его голосе прозвучало нечто такое, что ребенок невольно подчинился. Лариса, уже понявшая, что происходит, молча глядела на него. И только мальчик не понимал, зачем его заставили снять очки.

— Почему ты мне ничего не сказала? — спросил он.

— Каким образом? — Она смогла довольно быстро овладеть собой, сказывался долгий «посольский» опыт. — От тебя не было никаких вестей почти полгода. Наконец, когда я решилась выйти замуж, у меня была уже шестимесячная беременность. Мы договорились, что рожать я буду в Испании, и никто ни о чем не узнает. Папа тогда помог отцу моего мужа, у него была какая-то неприятная история в Моссовете с купленной дачей. В общем, муж у меня парень неплохой. Он ни разу за все время не вспомнил о моей беременности. Второго я родила уже от него. А вот я помнила всегда. Но никому не говорила. Об этом знала только моя мама. Даже отец был убежден, что мой ребенок от моего будущего мужа. Ты даже не знаешь, что мне тогда пришлось выдержать после твоего ареста.

— Догадываюсь, — мрачно буркнул Андрей.

— Вот тогда я и решила, что ты уехал навсегда. А я так ждала твоих писем. Только спустя несколько лет мама сама мне рассказала об этих письмах. Но я их никогда не видела, мама сжигала их, не читая. Вот так я оказалась в Испании с ребенком и мужем, а ты ничего не подозревал.

— Выходит, это я еще и виноват, — пробормотал Андрей.

— Никто не виноват, просто так получилось, — она посмотрела на часы, — кажется, нам пора.

На прощание он даже не посмел поцеловать собственного сына. Только пожал ему руку и погладил по голове. Затем они не виделись целых пять лет. Сейчас, вспоминая эти годы, он понимает, что только мысль о своем сыне помогала ему выстоять и выжить в неимоверно тяжелых ситуациях, в которые он попадал. Уже к началу восемьдесят четвертого, в рамках андроповской кампании против коррупции в милиции и борьбы с преступностью, была разработана сверхсекретная программа «Дельфин», о которой знали лишь несколько высших чиновников МВД СССР. По этому плану в ряды преступных авторитетов страны внедрялось несколько сотрудников милиции, глубоко законспирированных, со своими легендами, почти идеально совпадающими с фактами их собственной биографии.

Среди кандидатов на эту роль был выбран Андрей Кирьяков, бывший детдомовец, не имевший родных и близких, жены и детей, дважды в детстве действительно попадавший в милицию за хулиганство и драки, он всегда верховодил в подобных делах, отсидевший в тюрьме восемь дней сразу после окончания вуза за попытку изнасилования. И затем работавший в таком захолустье, что этот город нельзя было найти даже на картах Урала.

Он был переведен в Москву и занялся усиленной отработкой собственной легенды, когда и произошла первая встреча с Ларисой. К третьей встрече легенда, на разработку которой ушло почти два года, в основном была готова. Чтобы заявить о себе, ему пришлось вспомнить всех своих детдомовцев. В результате тщательной проверки было установлено, что один из крупных рецидивистов был когда-то воспитанником их детского дома. Правда, это случилось на шесть лет позже, но легенды о неистовом Андрее Кирьякове должны были сохраниться хотя бы в памяти этого еще молодого подонка.

Затем стали искать людей, сидевших с Кирьяковым эти несчастные восемь дней летом семьдесят пятого, когда мама Ларисы обвинила его в изнасиловании собственной дочери. Здесь повезло меньше — вместе с ним сидели тогда слишком мелкие сошки. Все-таки в результате трудоемкой работы удалось найти одного более приметного насильника и отправить его в колонию на свидание с уже переведенным туда рецидивистом. Теперь туда должны были отправить и самого Андрея Кирьякова, который должен был перед этим совершить достаточно громкое преступление.

Здесь спорили долго и наконец решили, что лучше вооруженного ограбления с применением оружия ничего не придумаешь. В Волгограде была проведена инсценировка ограбления сберкассы. Кассу брали с шумом, со стрельбой. По разработанной версии, сообщник Кирьякова должен был убить работника милиции и быть застрелен подоспевшим нарядом. Самому Кирьякову удалось скрыться. Но слухи о дерзком ограблении, об убитом сотруднике милиции и взятых миллионах уже ползли по городу. Уже тогда он не имел права идти на третье свидание с Ларисой. Но и не идти он тоже никак не мог. Может, поэтому, прощаясь с собственным сыном, он лишь погладил его по голове. Ему предстоял долгий путь в колонию для особо опасных рецидивистов, и каждый день пребывания в таком месте мог стать его последним днем. Ему дали возможность еще немного отдохнуть и лишь затем «взяли». Причем здесь работали уже в полную силу, без дураков.

Брали его в Киеве, куда он пришел на конспиративную квартиру, действительно служившую убежищем для скрывавшихся преступников. Хозяин квартиры давно «стучал» в милицию, и об этом уже знали многие его бывшие «клиенты», справедливо полагавшие, что сей тип давно заслужил свое «перо в бок». Он и в этот раз сработал достаточно четко, заложив пришедшего к нему гостя. Оперативная проверка, проведенная угрозыском Киевского УВД, позволила установить личность особо опасного преступника Андрея Кирьякова, уже давно разыскиваемого по подозрению в нападении на волгоградскую сберкассу.

Кирьякова с шумом забрали из квартиры, больно выкручивая руки. Затем долго требовали показаний и даже больно побили, когда он начал шутить над задержавшими его людьми. Так он впервые оказался по ту сторону барьера и познал вкус крови на своих губах, полученной от «суровых» и несправедливых стражей порядка. Как ни странно, но подобная трепка даже пошла ему на пользу, ибо слух о его стойкости разошелся по всей тюрьме.

Затем было несколько пересылочных лагерей, где он умудрялся закреплять и развивать свою легенду. В длинные зимние ночи он рассказывал своим соседям новые положения уголовного и уголовно-процессуального законодательства, вводимые уже в горбачевские времена. Заключенные верили и не верили, вздыхали, недоверчиво ворчали, но продолжали его слушать. По легенде, совпадающей с его жизнью, он действительно окончил юридический факультет в семьдесят пятом году, но на работу так и не попал, будучи обвиненным в изнасиловании дочери крупного чиновника. За свои рассказы он и получил кличку Сказочник.

И наконец он прибыл в тот самый лагерь, где его уже три месяца ждали бывший детдомовец, ставший рецидивистом, и бывший заключенный, коротавший с ним дни в московских Бутырках. К тому времени о Сказочнике знали уже многие. Их дерзкое нападение в Волгограде было на слуху, убийства сотрудника милиции тогда случались не каждый день. И хотя по легенде убийцей милиционера был всего лишь его убитый партнер, славу истребителя «мусоров» получил и Кирьяков. И соответствующее отношение к себе со стороны сотрудников колонии тоже получил. Милиционеры не любили, когда убивали их коллег.

Впервые попав в лагерь, он огляделся. Вокруг была тайга, впереди была зона. С вышек на вновь прибывшую партию с любопытством смотрели молодые ребята из охраны. Принимавший их начальник колонии, услышав фамилию Кирьякова, как-то по-особенному крякнул, потом, подойдя к Андрею и уставившись на него, зло спросил:

— Так это ты, значит, такой герой? Посмотрим, какой ты герой, — зло прохрипел он и, повернувшись, пошел в зону.

Андрей посмотрел снова на вышки, на стоявших вокруг охранников, на бараки перед собой, на лающих собак вокруг них, на лица окружавших его заключенных и вдруг почему-то вспомнил о своем сыне. Вспомнил и шагнул вперед. Так началась его лагерная жизнь.