Космическая тетушка

Хаецкая Елена Владимировна

Часть одиннадцатая

 

В то время я ужасно много думал. Где заканчивается справедливость и начинается зло? Есть ли разница между воспоминанием, фантазией и реальностью? Почему одни любят бумажные книги, а другие признают только планшетки? Отчего не все злодеи – плохие люди?

Ростовой образ Ангела-Сохранителя смотрел на меня глазами Гатты, из неизмеримых глубин задумчивости, и безмолвно отвечал… Я сам чувствовал, как меняюсь, как ответы начинают прорастать сами собой, не столько в рассудке, сколько в душе и даже ниже души, где-то внутри живота, в утробе. У меня там помещается жалость. У других людей от жалости щемит сердце, а у меня сразу стискивает живот, и щекотка бежит оттуда по всему телу.

Вообще я сделался очень чувствительный. Я думал о чужом детстве и плакал, представляя себе, как испортятся эти невинные руки после множества греховных вещей, которые они сделают. И старые игрушки будут выброшены, потому что только игрушки обличат человека после того, как он предаст свое детство. Я плакал о грехе, который стал уделом человечества, и взгляд Ангела смягчался, словно бы желая меня утешить.

А вот тетя Бугго даже в мыслях не посягнула на своих кукол. Они все остались на месте, кроткое немое племя, тряпичные с пришитыми глазами, пластиковые с гнущимися ручками-ножками и настоящими волосами, фаянсовые в платьях из натуральной ткани, с вышивкой золотым бисером и жемчужинками… Бугго перекладывала их с полки на полку, подолгу любуясь их тихими, преданными лицами. Одну она даже велела почистить и починить, поскольку страшно замусолила ее еще в детские годы. Тетя Бугго всегда существовала в полном согласии с миром своего детства. Куклы не осуждали ее ни за пиратство, ни за пьянство, они легко сносили даже соседство кровавого диктатора Тоа Гирахи, чей портрет красовался на стене, над полками.

Вообще появление в доме тети Бугго оказалось для меня настоящим благом. Нянька постаралась на славу, и я вырос истинным другом Бугго Анео, о существовании которой до поры даже не подозревал. Просто когда она вернулась домой, сразу же выяснилось, что мы с ней – самые близкие по духу люди на свете.

Думаю, и папа ее любил, хотя все время ругал за склонность устраивать скандалы. В первую же неделю после ее возвращения я слышал, как отец кричит на Бугго в саду:

– Для чего тебе это понадобилось? Вот объясни мне, глупому генеральному директору крупной компании, зачем ты рассказывала для стерео о своих интимных отношениях с Тоа Гирахой? У тебя что, были с ним интимные отношения?

– Ну, это смотря какие отношения считать интимными… – смеялась Бугго.

Надо же! Папа надсаживался от гнева, а она смеялась!

– Ты получаешь удовольствие, разрушая карьеру других людей? – возмущался отец.

– Да он сам виноват, этот стереоболтун! – сказала Бугго. – Надо же такое придумать: явиться к женщине, которая ждет смертного приговора, и приставать к ней с неприличными вопросами! Должна же я была отомстить за себя… и за всех других женщин, которые ждут смертного приговора.

– О других можешь не беспокоиться, Бугго. Ты – единственная.

– Так меня же оправдали, – напомнила Бугго.

– Зато журналиста лишили лицензии за плагиат.

– Туда ему и дорога, – безжалостно сказала Бугго. – Нужно знать культовых писателей. Он, конечно, мог не читать «Сердца в океане», но узнать стиль Абелы Меноэса был просто обязан! У него диск в диктофоне закончился, а то я пересказала бы больше. Мне очень понравился Меноэс. Надо будет, кстати, всем вместе махнуть на Арзао. Там изумительная природа… И, между прочим, на Аталянском море нет никаких зеленых пятен, и солнце там не проникает до морского дна. Такое есть только на севере Арзао.

Папа мог теперь только вздыхать и бессильно шипеть. Тетя Бугго торжествовала. Потом отец поцеловал ее в щеку, пробормотал: «Я все равно очень рад, что ты с нами, Бугго» – и я сразу простил ей все. Даже то, что она вывела папу из себя.

Однажды тетя Бугго спросила меня, умею ли я держать язык за зубами.

– Я поручила бы дело Тагле, – добавила она, называя мою няньку ее несуществующим именем, – но, к сожалению, там нужно будет кое-что объяснять.

– Где – «там»? – не понял я.

– Сперва обещай никому не говорить, – потребовала тетя.

От волнения я лишился дара речи и смог только кивнуть.

Тетя Бугго вздохнула.

– Если твой отец узнает, – сказала она не без удовольствия, – будет еще один литературный скандал.

И положила мне на колени, вынув из-под подушки, толстую тетрадь в простом зеленом переплете. Я почему-то сразу догадался, что это.

На Эльбее много способов распространять и хранить информацию. Самый изощренный из них – так называемые «подлинники». Это бумажные книги, однако не напечатанные, а переснятые с рукописи, причем непременно написанной лично автором. Такая книга, помимо обаяния бумаги, обладает еще максимально возможным авторским присутствием.

Я раскрыл тетрадь. На первой странице тетя изобразила девушку в причудливом платье, с оленьей головой на стройной шее. В одной руке девушка держала веер, в другой – лучевик. Было очевидно, что мастерство в создании этого рисунка тетя Бугго оттачивала еще в годы учебы, многократно воспроизводя его в тетрадках, на запотевшем стекле и крышках столов Звездной Академии.

Над головой девушки кривоватым полукругом шла надпись: «Капитан Бугго Анео. Избранные полеты».

– Это фрагменты, – пояснила тетя. – Наиболее шокирующее я приберегла на потом.

– Ты хочешь это напечатать?

Я полистал рукопись. Кое-где были еще рисунки – карикатуры на Хугебурку, зарисовки пейзажей, по большей части неудачные, и несколько чертежей модных платьев. В двух, как минимум, местах имелись жирные пятна. Местами поля рукописи были исчирканы невнятными черновыми пометками: цифровые ряды, несколько комбинаций из чисел и букв, наброски координат с тремя осями, варианты написания имени «Исиодор»…

Бугго сказала:

– Ну да. Мне надо опубликовать все это. А что?

– Ничего, – сказал я. – Скандал все равно будет.

– Вот и хорошо, – молвила тетя Бугго. – Твой дед придет в восторг. – Она придвинулась ближе ко мне. – Я договорилась с издательством «Поток».

– Тетя! – слабенько ахнул я.

Бугго улыбнулась, выставив клычок с левой стороны губ, – она была довольна впечатлением.

«Поток» представлял собой весьма бойкое новообразование в издательском мире Эльбеи. Поскольку рынок электронных версий был заполнен старыми, весьма солидными фабриками текстов, «Поток» плавал на мели – но плавал исключительно быстро и вертко. Он выпускал только бумажные книжки. Новшество заключалось в том, что книжки «Потока» были чрезвычайно дешевы. На Эльбее платят не за материал, из которого создано тело книги, а за содержание. Самые дорогие произведения – классика, а на последнем месте – развлекательное чтиво. Особое место в тарифной сетке занимает Священное Писание: любой человек может по заявке получить его бесплатно, но может и купить за огромные деньги, если желает сделать пожертвование.

«Поток» поступил дерзко. Во-первых, он начал издавать на бумаге любовно-приключенческие фантазии, чего раньше никто не делал. Во-вторых, продавал их чуть дешевле, чем планшетки. В результате плебс приучился к бумажной продукции и даже стал мнить себя эстетом. Ежемесячный рекламный буклет «Потока» стал разбухать и однажды вышел вдвое толще обычного, поскольку помимо обычной информации о новинках содержал некий эксклюзив – поразительную историю одной писательницы.

Сочинительница любовных фантазий Квенно А., как известно из ее биографии, всю жизнь прожила в замке А., где и скончалась в возрасте девяноста лет по счету Земли Спасения. Вдохновение она черпала в старинном альбоме гравюр, который достался ей от предков. Многие из этих гравюр найдены и опубликованы. Но недавно внучатая племянница Квенно А., носящая то же имя, сделала в замке сенсационную находку. В сундуке, где покойная сочинительница хранила платья своих героинь, в которые переодевалась, работая над очередным романом, Квенно А. – младшая обнаружила подлинную рукопись самого знаменитого произведения бабушки – «Осыпалось золото». И в ближайшее время поклонники смогут насладиться не только текстом, но и почерком, которым этот текст был написан изначально. Со всеми поправками, зачеркиваниями и каракулями на полях, сделанными в минуты раздумья. Стоимость книги по сравнению с первым изданием не будет увеличена.

Бугго оценила идею. Разумеется, она ни мгновения не верила в существование подлинной рукописи Квенно А. и не сомневалась в том, что кто-то из ушлых редакторов «Потока» полгода корпел над стопкой бумаг, переписывая «Осыпалось…» от руки и время от времени делая помарки или вписывая где-нибудь сбоку: «Боже!», «О, эти луга!» или: «Я так измучена!».

– В своем роде они, конечно, пираты, – сказала мне тетя Бугго. – Во всяком случае, не без выдумки.

– Ты сама им предложила? – спросил я.

Бугго радостно закивала.

– Естественно! Коль скоро они начали выпускать «подлинники»… Они ухватились за меня всеми конечностями. И потом, – добавила она, кося глазами, – твой отец, может быть, ничего и не узнает. Разве что мне дадут какую-нибудь крупную литературную премию.

И я потащился в издательство «Поток».

Прежде мне очень редко доводилось выходить за пределы нашего суверенного государства – усадьбы Анео. Дом и сад поглощали меня целиком, столько в них содержалось важного. Я уверен, что никогда не смог бы исчерпать их до конца – такое никому не под силу.

Но тетино поручение выгнало меня во внешний мир, и неожиданно я обнаружил в себе ненасытную жадность: мне вдруг захотелось разинуть пасть пошире и заглотнуть вселенную-другую.

Поначалу я сильно волновался, боясь заблудиться и явить себя смешным; но спустя короткое время, когда я понял, что действительно заплутал, меня охватил покой. Я погрузился в городские улицы, и они тотчас принялись меня развлекать – совершенно как моя нянька, безмолвно, изобретательно, разнообразными гримасами, то смешными, то жуткими.

В первую очередь меня поразило то, что выглядело столь различно в саду Анео и за его пределами, в городе, – то есть женщины и нищие. Женщин было невероятно много, неиссякаемое изобилие женщин. Они как будто изливались из бесконечного источника. Они казались мне на одно лицо, одетые с неуловимым сходством и очень строгие, почти сердитые, а вместе с тем, как я понял, доступные – пусть не мне, а каким-то другим мужчинам. У нас дома, конечно, тоже водились женщины, и в немалом числе, и многих я видел целующимися с гостями и приживалами; более того – я находился почти в эпицентре любовной истории моего брата, но все это меня как будто не затрагивало. А тут любая – я это как-то нутром ощутил – могла бы стать моей, как стала уже чьей-то. От этого обильного течения женщин, несущих на своих телах бесконечные прикосновения мужских рук, я едва не потерял сознание и даже ухватился за стену какого-то дома. Стена была с архитектурными завитушками и оказалась очень кстати. Я даже подумал, что ее нарочно здесь возвели, чтобы поддерживать бедолаг, вроде меня.

Нищие внешнего мира тоже удивили меня, но совсем в другом роде. Наши домашние попрошайки – существа смиренные и веселые, а здешние – угрюмы и горды, и я их так боялся, что старательно обходил стороной. Один даже плюнул мне вслед.

Улицы раскрывались в проемах между домами, и я поддавался каждой новой, которую видел перед собой, а они то бежали прямо, то вдруг изгибались, точно я плутал по чьим-то подвижным пальцам, то растопыренным стрелами, а то сплетенным между собой, чтобы «вранье не считалось».

Наконец я посмотрел в бумажку с адресом и невнятной схемой и начал спрашивать прохожих, и те познакомили меня с каменными людьми, которые служили ориентиром. Сперва я должен был дойти до дома с двумя танцующими ангелами, а там спросить еще. Я отыскал этот дом и долго ходил перед ним взад-вперед, глядя, как танцуют каменные ангелы. Свет по-разному переливался в тонких тугих складках их одежды и стекал по мелким каменным перьям, как вода, и от этого они выглядели подвижными. Потом я спохватился, и следующий прохожий – женщина в полосатом платке, большом, как скатерть для стола на пятнадцать персон, – указала мне путь к дому с четырьмя атлантами. Я слушал, как мне казалось, вполне осмысленно, а потом вдруг подумал, что эти губы, которые сейчас что-то мне объясняют, совсем недавно кого-то целовали, и не только щеки или рот, но и все тело, и я тут же удрал от нее на подгибающихся ногах.

Атланты оказались огромные, в два с половиной человеческих роста, и невероятно юные. Они смотрели на меня из-под тяжеленного балкона, представлявшего собой весь верхний этаж здания, их полудетские лица были кроткими и усталыми, и мне захотелось купить их и приказать, чтобы их отвезли в наш сад, где никто больше не заставит этих каменных мальчиков делать такую тяжелую и скучную работу. Я протянул руку и погладил одного из них по босой ноге. Нога оказалась очень гладкой и, что странно, на ощупь теплой.

Потом меня отправили к трем подругам на шаре – эти украшали угол красивого небольшого здания. Они были похожи на моих сестер, и я впервые в жизни как будто посмотрел на них со стороны. Каменные подруги хихикали между собой, но при этом каждая из них пристально наблюдала за прохожими: они тут были в засаде, они охотились, но таким образом, что хотелось сразу попасться и закричать: «Я здесь, держите меня!» Они балансировали на большом шаре, крепко ухватывая его маленькими гибкими ступнями. Как-то у них все получалось одновременно: и завлекать мужчин и не падать с шара.

Почти сразу за этим домом был другой, после – садик, а за садиком – толстенький розовый особнячок.

На моем путеводном листке этот особнячок был отмечен крестиком, после чего начиналась какая-то странная схема. Некоторое время я по-разному вращал ее перед глазами, пытаясь сориентироваться по нервным коротеньким стрелочкам, которые показывали, как мне чудилось, сразу по всем направлениям, а затем я увидел двух непрерывно разговаривающих человек. Они исторгали из себя потоки слов оба сразу и при этом, несомненно, хорошо понимали друг друга, потому что то и дело одновременно заливались громким смехом.

Мне подумалось почему-то, что это люди из издательства. Я даже подбежал к ним и спросил: «Вы – редакторы?», но они меня не услышали. Они обошли особнячок сзади и нырнули в проходной двор. Я пошел следом. Их голоса то пропадали совсем, то выскакивали и принимались гулко прыгать среди голых стен. Флигель во дворе пышного, как розочка, особнячка был совсем другой, похожий на обглоданную кость.

Двое вошли в дверь с надписью: «Общественная станция переливания крови». На плане тети Бугго эта дверь была обозначена как «Ст.крови» – и далее следовала стрелка вверх. Я вбежал вслед за говорящими и поскакал по ступенькам так быстро, словно они обваливались прямо у меня под ногами. Между третьим и четвертым этажами находилось большое растение в кадке – куст с мясистыми листьями. Листья были очень пыльные, а кадка полна комков пожеванной лассы – слабонаркотической жвачки. Под кадкой сидел прямо на полу хмурый человек с длинными волосами и пил из бутылки.

Я спросил:

– Это «Поток»?

Он молча повернул нос в сторону безымянной двери, обитой металлом. Из-под стальных полос торчал раздавленный желтоватый синтепон.

Я потянул дверь – она легко отворилась, и тотчас в ноздри влетел веселый озоновый дух печатного устройства. Я втянул его в себя с радостью, как старого друга. Так пахли детские нестрашные болезни, когда ты делаешься важнее всех в доме, и брат Гатта старательно, с выражением, читает тебе книгу, а нянька, свирепо насупившись, втискивает тебе между губ серебряную ложку с густой сладкой микстурой. По настоянию отца, в моей комнате два раза в день устраивали «озоновое проветривание». Считалось, что это помогает организму одолеть вирусы.

Вообще мне вдруг стало очень весело, в этом «Потоке». Издательство занимало целый этаж. Стен между комнатами не было – легкие ажурные рейки разделяли помещение на множество лабиринтовых отсеков. Повсюду лежали бумаги. Я никогда прежде не видел столько бумаги, собранной в одном месте. У нас в библиотеке, конечно, много бумажных книг, но там листы покрыты строгими переплетами и стоят на полке, надежно закрытые стеклом. А здесь бумага имела совершенно обнаженный, даже какой-то непристойный вид. Любой мог, наклонившись над листком, запросто узнать все его сокровенные тайны. Я понял вдруг, насколько интимно общение человека с написанным словом.

Повсюду кишели люди. Они бесцеремонно хватали бумаги, ворошили их, точно кружева нижнего белья на продажных бедрах, что-то выдергивали из пачки, чиркали поверх написанного карандашами. И все они непрерывно разговаривали.

До меня вдруг дошло, что никто здесь не станет интересоваться каким-то пришельцем. Я могу потрогать рукописи, сунуть пальцы в печатающее устройство, вылить что-нибудь едкое в горшок с цветами – это останется без внимания. Тогда я наудачу тоже стал произносить какие-то слова и вскоре погрузился в общий здешний поток. И, как только я сделался для этих людей видимым, они меня тотчас заметили.

Из-за перегородки выскочил щуплый человечек со строгими пьяноватыми глазами. Они были черными на черном лице, почти без белка, но сверкали так, что иногда казались платиновыми. Мокрые губы закричали на меня:

– Анео?

– Это я, – сказал я и двинулся к нему навстречу.

– Хм… хм… – почмокал он, быстро оглядывая меня со всех сторон. – Значит, старушка того… разродилась…

– Во-первых, она не старушка, – сказал я.

Черные глаза сверкнули.

– Да ладно, какая разница, – он произнес это примирительно и одновременно с легким вызовом, уж не знаю, как у него это получилось. И вдруг он закричал: – Анео принесли!

Тотчас из-за стеллажей, в какие-то щели между полками, из-под вьющихся растений с обкусанными листьями полезли любопытные физиономии. Я увидел совсем близко от себя, среди встрепанных чумазых папок, чей-то одинокий веселый глаз, который мигнул игриво и чуть пьяновато, – и даже подпрыгнул. Глаз прикрылся накрашенным блестяще-зеленым веком, чуть сдвинулся и исчез.

– А вы кто? – бесцеремонно спросил я чмокающего редактора.

– Осса Вио, – произнес он и задрал голову, словно ожидая от меня какой-то предельно острой реакции. – Вио, как планета, – добавил он, криво усмехаясь.

– А, – сказал я.

Рыжеволосая женщина высунулась из-за плеча Вио. Я узнал моргающий глаз с зеленым веком и почему-то смутился. Женщина просунула руку под локоть Вио – как будто у того вместо двух верхних конечностей вследствие счастливой мутации выросло три.

Эта лишняя рука игриво шевелила пальцами, призывая меня к рукопожатию, и я поймал ее прохладные гладкие пальцы с розоватыми подушечками.

– Удо Хеек, – протянула женщина.

Вио с недовольным видом прикрыл ладонью ухо.

– Ну, заблеяла, – фыркнул он.

Удо Хеек выдернула свои пальцы из моих и повисла у Вио на плечах.

– Он притворяется, – сообщила она мне доверительно. – На самом деле он хороший. Любит стихи.

– Только в пьяном виде, – сказал Вио и стряхнул с себя Удо Хеек. Он еще раз посверкал на меня глазами. Его мокроватые губы вытянулись в трубочку. – Идемте. Сейчас все эти куры развопятся, что мы им работать мешаем. Вас как зовут? Анео?

На нас действительно уже поглядывали недовольные сотрудники. Мы и впрямь мешали им работать.

– Теода Анео, – сказал я немного растерянно и больше обращаясь к рыжей Хеек, чем к редактору.

За перегородкой находилось логово Оссы Вио. Даже берлога. Повсюду валялись комки жвачки и стояли одноразовые пластиковые стаканы, заросшие давним ржавым налетом. В банке плескалась мутная чога, подернутая сизоватой пленкой.

Посреди стола лежали измятые листы бумаги, повсюду исчерканные пометками, а сбоку, прижатые пресс-папье, находились прозрачные пластины с какими-то негативными изображениями.

– Новый проект, – чмокнул Вио так вкусно, что я ощутил приступ дикого голода. – Голографическая книга. Стопроцентная голография, полное стерео. С проектором. Читатель как бы погружается в текст. Физически. Буквы, слова – повсюду. Запятые разные. В комнате, на руках, в чашке арака, в плевательнице, на любимом коте. Пока – только эротика.

За столом вдруг обнаружился еще один сотрудник. Доселе он полностью сливался со средой, а тут выделился из нее и стал улыбаться глуповато и кротко.

– Бэлига Вебец, – сказал о нем Вио, коротко мотнув головой в его сторону. – Дурак, каких мало.

В голосе Вио я уловил сердечные, теплые нотки. Улыбка Вебеца стала еще шире. Он глядел на Вио с преданностью, на какую не способны, мне кажется, даже собаки. Разве что старая мебель.

Я положил зеленую тетрадку тети Бугго на стол. Вио бросился на нее с тихим клекотом, выпустив когти, и схватил. Близко поднеся к очень блестящим глазам, принялся перелистывать. Он облизывался и посасывал губы. Несколько раз хохотнул, а затем вдруг устремил на меня почти враждебный взгляд. Одна только мысль о том, что тетрадка пока еще принадлежит не ему, вызывала у Вио острую неприязнь ко мне.

– Госпожа Анео намерена передать текст в вашу собственность, – поскорее сказал я. Мне хотелось, чтобы Вио потеплел ко мне.

– А? – с рассеянностью молвил Вио и исключительно ловко скрыл тетрадь среди бумаг. – Ну да, конечно. У нас тут… э… Бэлига! Сделай нам чогу… Или вам чего-нибудь покрепче? Как вас – Анео?

* * *

Я вернулся домой поздно, пьяный, совершенно очумевший, и сразу заснул. Головная боль пробудила меня спустя часа два; но стоило мне вернуться к реальности, как тотчас уютное теплое ощущение снизошло на меня, как будто совсем недавно мне сделали чудесный подарок и остается только вспомнить, в чем он заключается.

Я нежился среди смятых одеял, думая об Удо Хеек – точнее, об изгибах ее тонкой смуглой кисти. Когда я представлял себе эту линию, такую чистую и легкую, у меня чуть щемило сердце.

Наконец я выбрался из кровати и, завернувшись в колючее, густо расшитое медной ниткой покрывало, отправился искать мою няньку. Очень хотелось, чтобы она дала мне какое-нибудь средство от головной боли. Молока согрела или еще что.

Няньки в комнате не оказалось, и в коридоре тоже. Я побрел дальше наугад. В доме уже почти все спали, а вот у тети Бугго горел свет, и я тихо проник за ее дверь.

Они обе обнаружились там: и тетя, и моя нянька. Они ругались и даже не заметили поначалу моего присутствия. Нянька ужасно сердилась – размахивала руками, топорщила пальцы и угрожающе скребла когтями по воздуху. И лицо у нее было устрашающее. К нянькиным безмолвным выволочкам я давно привык, хотя, надо сказать, сегодня она гримасничала очень уж ожесточенно.

Но самое удивительное было то, что тетя Бугго точно так же молча отмахивалась и скалила зубы в ответ. Так продолжалось некоторое врем, а потом я подошел поближе и спросил:

– Вы чего?

Они застыли, машинально шевеля пальцами, и их смазанные тени, изломанные там, где стена соединяется с потолком, задергались, точно на веревочках. Потом тетя Бугго опустила руки и небрежно пожала плечами:

– Ничего.

Нянька еле слышно зашипела и бросила в мою сторону непонятный взгляд. Не то негодующий, не то умоляющий.

– Как тебе «Поток»? – поинтересовалась тетя Бугго как ни в чем не бывало. И велела няньке, чтоб принесла горячего молока и порошок от головной боли. Нянька хмуро посмотрела на нее, но подчинилась.

– «Поток» – очень… ну, очень хорошо, – вымолвил я, когда нянька вышла.

«Хорошо» было слишком общим словом для описания того невещественного подарка, который я, непонятно как, получил сегодня, но никакое другое определение вообще не подходило.

Тетя Бугго фыркнула с чрезвычайно довольным видом.

Я добавил:

– Они собираются в ближайшее время подготовить для тебя контракт.

– А, – сказала она. – Ну, сходишь за ним, а я подпишу.

– А что нянька сердилась? – спросил я, видя, что тетя помягчела.

Тут дверь открылась, и нянька вошла со стаканом молока.

– Потому что она глупа, – отрезала тетя. – Считает, что не следовало отпускать тебя одного.

– А как я должен ходить по улицам? – удивился я. – С нянюшкой? В четырнадцать-то лет?

Нянька моя зло выдохнула носом и, быстро проведя ладонью по моей шее, исключительно громко булькнула горлом. Затем презрительно дернула плечом и сунула мне стакан.

– Я бы сама пошла, – продолжала тетя Бугго, – но шпионы твоего отца следят за мной днем и ночью.

– У тебя паранойя, тетя Бугго, – сказал я.

– Да? Выгляни в окно.

Я подошел к окну и высунулся наружу. Внизу кто-то тихо дышал.

– По-моему, там опять кто-то лижется, – сказал я, отворачиваясь и опираясь ладонями о подоконник.

– Ха! Это только для виду. На самом деле твой отец осведомлен о каждом моем шаге.

– Зачем ему это? – еще больше удивился я.

– Боится, как бы я не попала в очередной громкий скандал, – пояснила тетя Бугго. – А публикация мемуаров – еще какой скандал! Порядочные женщины не пишут книг. Тем более – о себе самой.

Ее глаза весело блестели.

Нянька опять вмешалась. Ей не нравилось, что я брожу по улицам допоздна и возвращаюсь пьяный. Она однозначно выразила свое отношение к этому. Я даже ужаснулся: неужели я так выглядел?

Меня спасла тетя Бугго. Несколько новых, быстрых взмахов руки и стремительно скакнувшая по ее губам стремительная улыбка возымели почти волшебное действие. Нянька моя вдруг затихла, опустила голову и больше никак себя не проявляла.

Я простился с тетей на ночь. Нянька поцеловала Бугго в плечо, нахмурилась и ушла вместе со мной, шаркая пушистыми мятыми тапочками.

* * *

Теткины мемуары появились в продаже в рекордно короткий срок после сдачи рукописи в издательство. Перед этим я, правда, еще несколько раз побывал в «Потоке». Меня там встретили уже совершенно как родного, да и мне вдруг начало казаться, будто с этими почти незнакомыми людьми я чуть ли не вырос. Как-то моментально мы сделались очень близки, и это доставляло мне огромное удовольствие. Тетя Бугго объяснила, когда я рассказал ей об этом, что именно с таких ощущений и начинается юность. Так что с теткиной подачи я вступил в новую пору жизни.

Папа узнал о публикации «Избранных полетов» из вечерних новостей. По стерео показывали Оссу Вио, очень важного и не такого засаленного, как обычно. Осса чмокал, многозначительно перебирал пальцами по столу, закатывал глаза и намекал на грандиозные планы «Потока». Тетину книгу он называл бестселлером, поскольку продал уже шесть экземпляров и еще один принес подарить ведущей стереопрограммы.

Подняв на лакея страдальческие глаза, папа тихо попросил:

– Приведи ко мне мою сестру.

Тетка получила распоряжение явиться к господину Анео и, в свою очередь, заглянула ко мне:

– Твой отец зовет. Пойдем со мной, ладно?

– Ты что, боишься? – удивился я.

– При тебе он не станет наносить себе увечья, – сказала тетя. – Все Анео, впадая в бешенство, имеют привычку резать себе лицо ножом. Один даже откусил себе палец. Твое присутствие должно оказывать сдерживающее воздействие.

– Тогда конечно, – сказал я.

Папа ждал нас, стоя посреди комнаты. Бугго втолкнула меня первым, протиснулась сама и замерла возле двери.

Отец указал пальцем на экран стереовизора, по которому теперь показывали наводнение в какой-то отдаленной мокрой провинции.

– Это правда? – вопросил он.

– Если по стерео сообщили, значит, правда, – ответила Бугго.

Он медленно перевел на нее глаза.

– Ты действительно опубликовала свои записки в этом «Потоке»?

– Очень незначительный фрагмент… Нужны же мне карманные деньги! Ты ведь сам говорил, что я должна работать…

Папа посмотрел на меня. Я сразу сделал строгое лицо, чтобы папа помнил: при детях необходимо избегать припадков неконтролируемой ярости.

Отец сказал:

– Что ты морщишься, Теода, будто реветь наладился? Думаешь, я не знаю, что вы с Бугго заодно? И когда только вы оба оставите свои детские игры… Пора бы уж остепениться, Бугго.

Тетя Бугго подскочила к нему и поцеловала.

– Ты самый лучший младший братик на свете.

– Зато ты – самая ужасная сестра.

– Да ну вас, – сказал я разочарованно. – Взрослые, а лижутся, как маленькие.

Зато дедушка, как и предсказывала Бугго, пришел от тетиной выходки в полнейший восторг. Он отправил в «Поток» заказ на десять экземпляров, раздарил книги приживалам и своим друзьям-ветеранам, а одну лично послал в Фундаментальный Театр, сопроводив письмом, в котором настоятельно рекомендовал текст к постановке.

– Первенец! – возгласил дедушка во время семейного обеда. – Я ознакомился с твоей книгой. Скажу просто: из ныне живущих писателей ты – лучшая. Великолепный слог. Все персонажи – как живые.

– Они и есть живые, отец, – сказал мой папа. – И в этом заключается основная проблема.

– В чем? – не понял дедушка и, нахмурив брови, стал сосредоточенно жевать.

– В том, что люди, описанные Бугго, по большей части живы и здравствуют по сию пору, – пояснил папа. – Возможно, кое-кому из них сильно не понравится быть персонажем книги.

– Так ведь книга рукописная, – сказала Бугго успокоительно. – Она не будет распространяться по Сети.

– Как? – разволновался дедушка. – А какой у нее тираж? Я хочу, чтобы вся Галактика ознакомилась с творением моей дочери! В конце концов, я – отец и имею полное право гордиться моими детьми…

Они поговорили об этом еще некоторое время. В конце концов, дедушка успокоился и с довольным видом нацепил клецку на двузубую вилку. С клецки капнул соус, дед всполошился, забегали лакеи, и книга тети Бугго была на время забыта.

Реакция отца и деда на публикацию «Избранных полетов» была вполне предсказуема. Меня удивляло другое: сама Бугго как будто не слишком радовалась всему этому семейному шуму. Я решил наблюдать, не задавая вопросов, как часто делал, когда поведение других людей становилось непонятным.

Бугго не соглашалась на интервью, хотя несколько журналистов послали ей слезные мольбы из своих редакций.

– Храбрые люди, – заметила как-то раз тетя Бугго, подписывая стандартный отказ. – История с «Сердцами в океане», кажется, их не запугала.

– Может быть, они читали Абелу Меноэса, – предположил я.

– Может быть… – рассеянно отвечала Бугго.

На третий день после выступления по стерео Оссы Вио, когда я уже начал думать, что больше ничего интересного не случится, тетя Бугго получила некое письмо – судя по теткиной реакции, долгожданное. Из комнаты тети Бугго донесся дикий вопль. Приживалка, ковылявшая в этот момент по коридору мимо наших дверей, выронила тарелку с краденой ветчиной и осела на пол, хватаясь за сердце, а две собаки, случившиеся неподалеку, воспользовались ситуацией и скрылись.

Я зашел к тете Бугго и спросил:

– А что случилось, тетя?

Она быстро повернулась в мою сторону, закрывая плечом экран компьютера, и уставилась на меня светящимися в полумраке бледно-голубыми глазами.

– Теода, Теода… Теода… – говорила она на разные лады, то шепча, то выпевая мое имя. – Ох, Теода!

Она ткнула кнопку и погасила экран. Потом вскочила, метнулась к окну, снова вернулась за стол.

– Ты меня любишь? – спросила она, словно полководец, собирающийся вести солдат на верную смерть.

Я молча кивнул.

Она сверкнула зубами.

– Сегодня вечером мне нужно выйти из дома так, чтобы об этом не знал твой отец.

– Я помогу, – обещал я. – Только скажи, что делать.

– Выгляни в окно.

Я подчинился.

– Ну? – спросила тетка.

– Сидит, – сказал я.

Под окном действительно дежурил бессменный соглядатай. Папа продолжал держать тетю под наблюдением. Полагаю, после публикации «Избранных полетов» он приставил такого же шпиона и ко мне.

– Какие соображения, рядовой? – спросила тетя.

– А давай их супом обольем, – предложил я. – Облитый супом человек на улицу не пойдет. Сперва переоденется. Или сменщика разыщет. А мы тем временем смоемся.

– Гениально! – сказала тетя Бугго. – Ты произведен в сержанты. Иди, ковыряй в мундире дырочки для новых нашивок.

Я так понял, что планируется совместная вылазка, и потому спросил:

– А куда мы отправляемся?

– В порт, – сказала Бугго. – Начало операции – по свистку. – У нее в зубах как будто сам собой вырос боцманский свисток, и она дунула в него легонько несколько раз. – Понял? Суп доставит Тагле. Скажешь ей, хорошо?

– А она с нами?

– Нет, останется дома. Будет готовить наше возвращение. То есть, вовремя откроет калитку сада.

– Хорошо, – сказал я.

Весь день у меня весело щекотало под ребрами – я с нетерпением ждал вечера. Когда стемнело, нянька притащила кастрюлю жирного супа. Вид у нее был сосредоточенный и важный, как всегда, когда речь шла о распоряжениях тети Бугго – капитана Анео.

Вдвоем с нянькой мы разлили суп из кастрюли по двум глубоким мискам, и няня удалилась, унося теткину порцию на вытянутых руках.

Я сунул голову в окно. Соглядатай был там. Лежал в траве, ковырял в зубах веточкой. Рядом валялись разбросанные кругляши. Должно быть, ждал приятеля, чтобы перекинуться.

Я взял миску и, едва не поскользнувшись на жирном пятне, которое осталось на полу после дележки супа, занял позицию возле подоконника. Затем прозвучал долгожданный боцманский свисток.

Резким движением я вывернул миску. Снизу донесся гневный вопль. Почти сразу к нему присоединился второй. Швырнув напоследок миску, я выскочил из своей комнаты и побежал по коридорам. В холле, возле паноплии, никого не было, но я не стал задерживаться, проскочил ступеньки и понесся по саду. Мы должны были встретиться с тетей у калитки.

Меня немного смущало ее отсутствие, однако я решил не рассуждать. Велено бежать к калитке – побегу к калитке. Если операция сорвется, то не по моей вине.

Оказавшись в глубине сада и поняв, что никакой погони за мной нет, я немного замедлил шаг. Деревья и кусты обступали меня со всех сторон: я находился в «дикой» части усадьбы, куда редко забредал человек с садовыми ножницами. Однако тропинки имелись и здесь, и я пробирался по ним, бережно разводя ветки в стороны. Они не хлестали меня, а напротив – как будто норовили погладить, и я преисполнился к ним любви.

И тут я увидел ее.

Я увидел Даму Анео.

Она стояла возле ствола старого дерева с коричнево-серой корой, прорезанной глубокими благородными морщинами. На этом фоне победительная юность Дамы Анео выглядела просто ослепительной. Матовая смуглая кожа ее лица и рук была безупречно нежной, светлые глаза нечеловеческого, оленьего разреза косили по сторонам пугливо и вместе с тем очаровательно. Ее волосы скрывало воздушное покрывало, прихваченное у висков тонкими заколками. Ниже талии начинались оленьи ножки, наполовину закутанные попоной из той же легкой ткани, что и покрывало. Ножки нетерпеливо перебирали на месте, постукивая копытцем. Над головой у Дамы покачивались величественные рога.

Я замер. Мне хотелось опуститься перед ней на колени – просто из благодарности за то, что она явила мне себя и подарила лучший, самый важный день в моей жизни. День, о котором я должен буду сочинить стихи и записать их в особенную книгу, посвященную встречам мужчин дома Анео с этой волшебной Дамой.

Я схватился рукой за ствол какой-то тоненькой осинки, и она затрещала всеми своими перепуганными листьями. Я закрыл глаза, чтобы не выпустить наружу слезы, и перестал дышать.

– Теода! – сказала тетя Бугго. – Наконец-то!

Все еще ослепший, я выпустил осинку и шагнул на голос. Потом открыл глаза.

Дама Анео исчезла. Возле старого дерева топтался один из старичков-кентавров. Он чуть придерживал Бугго за талию, чего она не то в самом деле не замечала, не то просто не хотела замечать. На Бугго был светло-серый плащ с капюшоном. Тень Дамы еще призрачно переливалась в пустом пространстве, рядом со стволом, под сухой веткой, похожей на оленьи рога.

– Идем, – сказала мне Бугго. – Прости, что не предупредила. Я слишком поздно сообразила: бегаю-то я теперь далеко не так прытко, как некоторые юнцы.

– Я за вами закрою, – сказал кентавр. – Давайте скорее.

И мы быстро пошли по дорожке к калитке, ведущей из сада.

– Наймем слайдборд, – распорядилась Бугго.

Деньги у нее теперь водились собственные. Те, о которых не знал мой отец, – небольшой гонорар, полученный от Оссы Вио.

Я сразу узнал тот самый бар, о котором Бугго писала в своих записках. Маленький закуток, отгороженный от суеты космического порта. Барчик мерцал разноцветными огнями, по нему струилась музыка, в стеклянных шкафах были выставлены пестрые бутылки с напитками, в пластиковых коробках грошовой роскошью сверкали конфеты в блестящих фантиках. А за стенками этого бара, в огромных окнах порта, проплывали борта кораблей, и можно было приложить руку к стеклу и словно бы ощущать дыхание космоса самым чутким местом ладони, тем, где сходятся все линии.

Бугго устроилась возле стойки бара, заплатила за присутствие трех человек и заказала нам одинаковые слабоалкогольные коктейли.

Я молчал. Она как будто забыла о моем присутствии. Оглядывалась по сторонам, ежилась, блаженно улыбалась, то и дело принималась качать ногой под столом. Напиток был прохладным, я вытянул через соломинку весь и, прежде чем осознал, что в голове у меня шумит, попросил еще один.

Посетителей в баре было совсем немного, и у всех, казалось, было одно и то же задумчивое настроение. Я не заметил, когда там появился тот самый человек. Пожилой человек с серой, выгоревшей от лекарственных препаратов кожей. Он сразу узнал Бугго и подсел за наш столик. Он сделал это так ловко и тихо, что я совершенно не уловил последовательности событий: просто вдруг картинка перед глазами поменялась, и теперь на соседнем стуле сидит незнакомый старик и молча смотрит на Бугго поверх моего пустого стакана.

– А! – сказала она и протянула ему руку, повернув ее ладонью вниз.

Он прихлопнул эту ладонь, точно бабочку, легонько придавив к столешнице.

– Здравствуйте, капитан.

– Здравствуйте… Будете пить?

Он чуть обернулся к стойке, шевельнул поднятыми пальцами, и снова картинка сделалась немного другой: теперь в руку чужака был вложен длинный бокал.

– Быстро вы меня нашли, – сказала Бугго.

– Ваше послание было однозначным, – отозвался он. – Разумеется, я прочел его. Она у вас? Где вы ее спрятали?

– Ее? По-вашему, после всех этих арестов у меня была возможность где-то прятать вашу плату?

Старый человек смотрел на Бугго с легкой улыбкой, как будто хотел сказать: «От вас, дорогая, можно ожидать решительно всего».

– Нет, – заключила Бугго. – Саму плату я выбросила в реактор. Вместе с маячком.

– Кстати, вы неправильно запомнили ее серийный номер, – заметил он с улыбкой. – Но я все равно догадался.

– Информация судового журнала «Императрицы» – в моем личном Ящике, – сказала Бугго. – Я передам вам все коды и пароли.

Он отпил сразу половину стакана. Снова поднял на Бугго спокойные глаза.

– Расскажите подробно, чем я могу вам помочь. Вероятно, вас волнует предстоящая конфискация «Ласточки»?

– Ну уж нет, – фыркнула Бугго. – Не стоит меня недооценивать. «Ласточка» не подлежит конфискации, поскольку уже давно принадлежит моему племяннику, Гатте Анео. Так что в данном вопросе я рассчитываю отделаться штрафом. Да и то в том случае, если Гатта выдвинет против меня обвинение в злоупотреблении при эксплуатации принадлежащего ему корабля.

– А Гатта Анео этого, разумеется, не сделает, – молвил старый человек. – Вы умница. Продолжайте. Я все еще готов помогать вам.

Бугго чуть сморщила нос.

– Мои офицеры. Галлга Хугебурка и Исиодор Калмине. Десять лет и четыре года принудительных работ.

– Да, об этом я тоже слышал, – кивнул ее собеседник. – Неприятно.

– Неприятно? Не просто неприятно, а с конфискацией! Знаете, сколько денег у Калмине на счету? Он собирался открыть собственный модный дом! Собрал грандиозную коллекцию. Вы представить себе не можете, какие у него есть материалы, какие модели…

– Я так понял, вас в основном беспокоит судьба младшего офицера, Исиодора Калмине, – сказал незнакомец, явно провоцируя Бугго.

Но она не обратила на провокацию ни малейшего внимания, потому что была поглощена одной-единственной мыслью. Я даже удивился – как же я прежде не заметил, что ее гложет!

– Десять лет, – проговорила она и прикусила край стакана. – А он и года не проживет после такого приговора. И опять он всю вину взял на себя. Когда я уходила из зала суда – он ведь решил, что я оставила его. Как тогда, тысячу лет назад. Все повторилось в точности, до мелочей. Вы не знали?

– Дорогая, я знаю много, но не все…

– Тогда тоже была женщина. Он хотел, чтобы она не пострадала.

– Вы говорите о первой судимости своего старшего помощника?

Бугго кивнула.

– Я отдам вам всю информацию по «Императрице Эхео» в обмен на документы, которые полностью оправдают офицеров моей команды. Вы сумеете это устроить?

Незнакомый старик допил коктейль и поставил стакан на стол.

– Думаю, да.

Затем он вдруг посмотрел прямо мне в глаза.

– А вы, господин Анео?..

– Что? – вдруг испугался я.

– Вы – Гатта Анео?

– Нет, Теода…

– А, – сказал незнакомец. – Вот и еще одно заблуждение рассеялось. Сколько всего у вас племянников?

– Еще три девочки, – сказала Бугго. И вздохнула, разом обмякнув.

Хозяин бара принес еще два коктейля. Мне он подал холодной воды с кусочками кислых фруктов. Я был благодарен ему за то, что не пришлось делать этот заказ самому. Мне хотелось выглядеть старше.

Незнакомец неожиданно проговорил, повеселев:

– А знаете что, госпожа Анео, – берите-ка место до Вио и отправляйтесь прямо сейчас! Молодой человек составит вам компанию. Полагаю, в течение трех дней дело решится.

Бугго уставилась на него, и прямо у меня на глазах лицо ее стало меняться: из-под завивающихся белых ресниц полился голубоватый свет, по смуглым щекам побежал румянец, губы стали влажными и приоткрылись, как для поцелуя. Должно быть, пребывание в образе Дамы Анео – пусть даже на несколько секунд – не прошло для нее даром, подумал я.

– Хорошо, – тихо проговорила Бугго. Она полезла под плащ, вытащила листок бумаги с заранее написанным кодом и протянула старику. – Это вам. Если случайно не откроется, свяжитесь со мной. Попробуем вместе. Но я думаю, все будет в порядке.

Он улыбнулся так просто и естественно, что я тоже ему поверил.

– Идем, – обратилась ко мне Бугго. – Я хочу найти транспорт до Вио, пока твой отец не нашел меня.

– А что ты ему скажешь?

– Отправлю большое покаянное письмо. Теода, он ведь мой брат! Он не сможет сердиться на нас долго.

Мы вышли из бара, и я жадно смотрел по сторонам, стараясь впитать в себя каждое мгновение этого вечера, и думал о том, что после нашего возвращения на Эльбею я встречусь с поэтессой Удо Хеек и попрошу ее написать для меня стихи о встрече с Дамой Анео. Мысль об этой встрече волновала меня даже больше, чем предстоящий полет на Вио и участие в самом знаменитом из процессов скандально известного капитана Бугго Анео.

* * *

«Дорогой братик, ты уже, конечно, обо всем догадался… Прости, прости, прости! Пишу это письмо на борту «Попрыгуньи», рейс 18-03-Акка – Эльбея-Вио (можешь проверить). Почтенная «Попрыгунья» – надежная старушка, недавно прошла очередной (должно быть, сотый на своем веку) технический осмотр. Я видела бумаги. Корабль вполне приличный и в космосе не развалится.

По окончании процесса против моих офицеров я намерена совершить еще один коротенький перелетик, совсем-совсем крохотный, до Эхео. Поскольку бумаги по «Императрице» уже должны быть готовы, я хочу забрать их лично. Да и Теода должен увидеть этот корабль, поскольку рано или поздно «Императрица» перейдет в его собственность. Думаю, это случится еще до моей смерти. Я переделаю завещание в дарственную. Видишь сам, как необходимо мое присутствие!

До встречи, милый братик. Не сердись. Целую 100 000 000 0 000 000 раз. Твоя любящая сестричка – Бугго Анео, капитан «Ласточки».

* * *

Должно быть, папа видел эту стереопередачу. Он никак об этом не высказывался – впоследствии, – но, думаю, пропустить наше с Бугго появление во Дворцах Правосудия Вио он не мог.

Бугго, в темно-красном облегающем платье, узком и прямом, с единственным дерзким вторжением в строгий силуэт – встопорщенными жесткими бантами на плечах, – уверенно, чуть вихляясь, шла мимо гигантских скамей, заполненных народом, мимо колонн, под галереями. Я плелся следом, стараясь лишь о том, чтобы не сутулиться. По настоянию Бугго, я был одет очень строго, в черное. «Это старит», – уверяла тетя.

Спустя вечность этот зал привел нас к столам, за которыми заседала комиссия. Сбоку стояла, устремив неподвижное рыло на стол, большая, похожая на древнюю пушку, камера государственной стереокомпании.

Бугго глянула на нее небрежно.

– Пора? – спросила она в воздух. И приступила: – По непроверенным данным, в деле против офицеров «Ласточки» должны были появиться новые документы. Я прилетела на Вио лично, дабы удостовериться в правдивости или недостоверности моей информации.

Один из сидевших за столом чуть кашлянул и заговорил хмуро:

– Действительно, в деле о нарушении законов галактического сообщества при совершении торговой сделки относительно оружия появились новые, доселе не известные обстоятельства. Бумага об оплате Галлгой Хугебуркой – от имени капитана «Ласточки» – всех таможенных и государственных сборов была обнаружена в папках бумажной документации таможенной службы Пятого сектора. Это произошло позавчера. Означенная бумага будет доставлена сегодня специальным транспортом и приобщена к документам, связанным с данным процессом.

– Иными словами, документ, полностью оправдывающий моих офицеров, был наконец выявлен и представлен на рассмотрение? – уточнила Бугго, косясь в камеру. Она боялась, что речь судейского будет плохо понята галактической общественностью.

– Вы абсолютно точно обрисовали существо случившегося, – сказал, приподнявшись, другой судейский. – Именно так все и обстоит, госпожа Анео. Чиновник, по вине которого документ затерялся, уже подвергнут административному взысканию.

– Как таможенная служба Пятого сектора объясняет столь долгое отсутствие такой важной бумаги? – спросил судейский, сидевший с краю.

– Очень просто, – ответил тот, который начал доклад. – Главным обвинением против экипажа «Ласточки» долгое время оставалось государственное преступление. Поэтому дело о контрабанде вообще никак не рассматривалось. Однако впоследствии, когда правительство Овелэ отозвало свои претензии, в силу вступило второе обвинение. После этого сразу же начался сбор всех необходимых документов по данному делу. Таким образом, был извлечен протокол об оплате таможенных сборов и прочие важнейшие элементы документации.

– Когда вы намерены освободить моих офицеров? – важно спросила Бугго. – Я хочу выдвинуть иск против капитана Халинца… то есть, против бывшего капитана Халинца…

– В чем вы намерены его обвинить?

– В клевете на мою команду и меня лично. В нанесении ущерба моей репутации. В причинении серьезного вреда физическому и психическому здоровью моих офицеров. Я буду добиваться полного осуждения клеветника и запрета для него не только командовать кораблем, но и вообще иметь доступ к квалифицированной работе.

– Как насчет конфискации? – елейным тоном осведомился доселе молчавший судейский.

Бугго наморщила нос.

– Я порекомендую поднять вопрос о возмещении всех убытков, связанных с потерей «Канахи». Компания «Керкион и Синид» вполне в состоянии вытрясти из бывшего капитана Халинца круглую сумму. Но это уже не мое дело… Я не имею привычки считать чужие деньги. Мне довольно моих.

Из-за толстой камеры высунулся человек и подал голос:

– Госпожа Анео, представьте нам молодого человека – вашего спутника. Наши зрители, несомненно, уже теряются в догадках: кто он такой?

– Охотно, – проговорила Бугго с таким видом, словно этот вопрос был частью заранее обдуманного ею сценария. – Это – мой племянник Теода Анео, будущий владелец корабля «Императрица Эхео», который я намерена вручить ему сразу же по достижении им совершеннолетия.

Судейские лениво похлопали в ладоши. Эта вялая овация была предназначена мне и решению Бугго осчастливить меня кораблем.

Мне стало неприятно – ни один из них не стоил и мизинца на ноге Бугго Анео. Они были какие-то дохлые. Я подошел поближе к тете и поцеловал ее в щеку.

* * *

Прибыв на Вио вместе с капитаном, Охта Малек пользовался гостеприимством судейских всего сутки. Никаких обвинений против механика «Ласточки» выдвинуто не было, поэтому его сразу выдворили за пределы обширной усадьбы Дворцов Правосудия. Оказавшись в одиночестве, наедине с огромным миром, Малек немного растерялся. Ему объяснили, что вернуться на «Ласточку» он уже не сможет. Объясняли также – почему, но это осталось для Малька за пределами понимания.

Несколько дней он бродяжничал, слоняясь вокруг величественной ограды Дворцов Правосудия. Он боялся отходить от них далеко, чтобы не утратить связи с капитаном и экипажем. В глубине души Малек смутно надеялся, что Бугго вот-вот начнет его разыскивать, как делала всегда, если он терялся где-нибудь в чужом порту, застревал в незнакомой ремонтной мастерской, пропадал на гигантской свалке сломанных деталей или засыпал в пивной. Бугго всегда за ним приходила. Охте не хотелось, чтобы капитану пришлось рыскать по всей Вио.

В конце концов он приткнулся к маленькой мастерской по ремонту слайдбордов. Просто чтоб было чем руки занять. Никакой платы за свою работу Охта не просил. По вечерам он неизменно уходил и мыкался у ворот Дворцов Правосудия, так что в конце концов охранники уже стали его узнавать и прекратили отгонять, обзывая «назойливым бродягой».

Охта был назойлив, но бродягой никак не являлся! Он так им и объяснял:

– Мне бы… это самое… ну, там ведь, известное дело… с капитаном бы перевидаться…

Они уже знали, что Охта рвется повидать Бугго Анео, что он – механик с ее корабля, что он не понимает, почему ее так долго нет. Даже пробовали рассказывать о процессе, но Охта только головой мотал.

– Ну, самое… Она не может… Она! Бугго… Ну, я бы хоть глазком… И покушать! Она любит, чтобы послаще…

Охранники добродушно смеялись и не отгоняли Охту.

А потом все изменилось. Государственное преступление и смертная казнь отменились, Бугго улетела с Вио, и маленького механика пропустили на территорию Дворцов, чтобы он мог навестить своих товарищей. «Теперь можно», – объяснили ему.

Охта страшно разволновался и убежал.

На следующий день он прибежал к воротам, тиская в кулачках завязки большого пакета.

– Ну, я того… – сказал он охраннику, засматривая тому в глаза. – Собрал, значит, чтоб повкуснее…

– Подождите, посетитель, – важно обратился к нему охранник. – Я вызову для вас сопровождающего. Ваше ходатайство по посещению тюрьмы удовлетворено.

Охта Малек и смешил их, и странно трогал. К тому же, слухи о том, что этот человечек в состоянии воскресить из мертвых любую машину, дошли и до тюремных охранников. Охранники – тоже люди. И слайдборды разбиваются у них так же часто, как и у всех прочих.

Явился гигантский сопровождающий, чернокожий, с синими глазами и губами. Охта совершенно потерялся на его фоне.

– Прошу, – басом сказал сопровождающий.

И Охта засеменил за ним следом. Он очень быстро перебирал ножками и потому почти не отставал.

Бугго Анео в тюрьме уже не было, а Хугебурка никого не хотел видеть, поэтому Охта наладился навещать Калмине Антиквара. Угощал его сладостями и болтал, рассказывая разные истории из жизни сломанных слайдбордов. Антиквар сидел возле силового экрана, кивал, под журчание знакомого голоса думал о своем.

Потом, как-то раз, сказал:

– А мы ведь с тобой, Охта, скоро совсем расстанемся.

– Как? – всполошился Охта. – Почему?

– Как объявят окончательное место отбывания принудительных работ, так и расстанемся.

– Не, – успокоился Охта. – Я с вами.

– Так нас, должно быть, по разным местам разошлют. У Хугебурки – у него совсем плохо. Вторая судимость, да и оружие толкнул он.

– Ну? – Малек сел на полу, начал чесаться. – Ну тебя! У меня от тебя зуд.

– Это ты огорчился, – сказал Калмине.

– Ну да! – сказал Малек.

– Я тоже, – признался Антиквар. – А капитан Анео… Знаешь, Охта, она ведь уехала.

– Ну, да, – протянул Малек. – По важным делам.

– Как же! – Антиквар фыркнул. – А что она носу к нам не кажет? Может, просто бросила нас? Ты как считаешь?

– Не, – сказал Малек. – Она вернется.

– Куда она вернется-то? – закричал Антиквар. – Ты что, совсем глупый? Говорю тебе, ее оправдали – она и уехала… И Хугебурка так думает. Мне кажется, он умрет скоро, – добавил Калмине.

Малек встал, надул губы. Глазки забегали на его лохматом личике. Он заскреб ноготками по своим косматым плечам – вверх-вниз – и суетливо заплясал на месте.

– Ты что? – испугался Калмине.

– Нет! Нет! Нет! – выкрикнул Малек и бросился бежать.

* * *

Важный толстый глянцевый листок с множеством личных печатей красного и фиолетового цвета – подплывал к глазам охранника. Справа и слева этот листок придерживали пальцы, а над его верхним краем горели глаза – бледно-голубые, как огоньки газовой горелки.

Охранник оказался знакомый.

– Никак сама капитан Анео пожаловала? – обрадовался он. – А это у вас что?

Бугго протянула ему листок – приказ о немедленном освобождении из-под стражи обоих офицеров «Ласточки» в связи с прекращением дела. Охранник взял бумагу, уткнулся взглядом, потом перевел глаза на Бугго.

– Хотите сами их забрать?

– А вы бы на моем месте не хотели? – отозвалась она.

– Ну вы даете, дамочка! – развязно сказал знакомый охранник. – Сперва одно, потом другое. Платье-то на вас какое важное!

Бугго повернулась кругом.

– Нравится?

– А в робе-то было лучше, – сказал он. – Как-то трогательней.

– Я тут не для того, чтоб ты меня трогал! – сказала ему Бугго и подмигнула.

Он не выдержал – расхохотался.

– Ну хоть разок!

– Ладно, – милостиво позволила Бугго и, поднявшись на цыпочки, коснулась губами его виска.

Он зажмурился.

– Убедили, убедили. Может, оно к лучшему… – Охранник вдруг сделался озабоченным. – Этот ваш, старший, которому десять лет хотели дать…

– Что? – Бугго насторожилась.

– Не знаю. Плохой стал. Ко второму приятель ходит, смешной такой – похожий на клабаутерманна… Все сладкое носит. А этот ни с кем не разговаривает.

– Давно? – Бугго делалась все более мрачной.

– Почти месяц.

– Он хоть ест? – спросила Бугго.

– Откуда я знаю? – Охранник пожал плечами. – Я что, следить обязан?

Они подошли к камере. Через прозрачную стену Бугго видела Хугебурку – он лежал на койке, отвернувшись и натянув ворот робы на голову, как будто ему было холодно.

– Видали? – кивнул на него охранник.

Бугго несколько мгновений рассматривала Хугебурку, потом повернулась к своему спутнику.

– Дайте шест! Ну, ту штуку, которой в меня тыкали!

Он протянул ей шест. Бугго приблизилась к силовому экрану и просунула сквозь него длинный, изгибающийся в руке шест. Несколько раз она промахивалась, а потом попала. Хугебурка дернулся всем телом и от неожиданности свалился с койки. Неловко закопошился на полу, встряхнул головой, сел. Вытаскивая шест наружу, из камеры, Бугго снова задела его – теперь уже случайно. Он метнулся в сторону и слепо закричал в сторону силового экрана:

– Ты что, рехнулся, сволочь? Что я сделал?

Бугго стояла, выпрямившись, и смотрела прямо на него. Бугго в темно-красном блестящем платье, с неподвижными бантами на плечах, Бугго в туфлях на высоченном каблуке.

Хугебурка встал. Он был похож на тощего подростка с мятым старческим лицом.

– Ну что, не ожидали? – сказала ему Бугго. – Думали, я всех бросила и смылась, да? Сами вы сволочь, господин Хугебурка. Собирайтесь. – Она помахала в воздухе бумагой. – Собирайтесь, мы едем домой.

29 июня 2005