Космическая тетушка

Хаецкая Елена Владимировна

Часть первая

 

Моя мать умерла почти сразу после моего рождения, а у моей няньки не было языка. Поэтому в детстве надо мной никогда не сюсюкали – уж не знаю, к добру это или к худу. В огромном доме, где полно закоулков, обитали, кроме отца и нас – пятерых детей – еще дедушка и несколько десятков слуг и приживал, не говоря о многочисленных животных, которые заводились, размножались и умирали, никем не учтенные, в подсобках, кладовках, выгороженных нишах возле кухни, а то и под кроватями в детских и лакейских.

Имелись также безымянные прихлебалы всех мастей, которые бесконтрольно входили, выходили, навещали трапезу и гардеробные и вообще держали себя как члены семьи, пока почему-нибудь вдруг не исчезали, зачастую бесследно.

Наш род – один из старейших на Эльбее, поэтому герб, висящий над входной дверью, очень прост: олень с женским лицом, видным между рогов. Этот олень – дама Анео, наша прародительница. Каждый мужчина в нашей семье рано или поздно встречается с Анео, и это – самый важный день в его жизни. В доме хранится книга, куда вписывают стихи, посвященные таким встречам. Мой старший брат Гатта видел эту книгу и говорит, что там исписано уже семьсот страниц. Во всяком случае, она очень толстая.

Мне было семнадцать лет по эльбейскому счету или четырнадцать по счету Земли Спасения, когда вернулась тетя Бугго, сестра отца.

В тот день шел сильный дождь. Из обширного парка, окружавшего дом, наползал туман – белые волны, густые, как манная каша, улеглись на ступенях входа, словно их туда навалили ложками. Я сидел на окне, что в огромной темной передней, и смотрел в туман. Там виделись мне всякие чудища, красавицы с изменчивыми, зловещими лицами, клубящиеся тела драконов, руки с оружием – и прочее интересное.

Окно располагалось высоко, сбоку от огромной тяжелой двери. Я наловчился забираться туда по паноплии моих предков, которая стояла внизу, прямо под подоконником. Полумрак и вознесенность как бы отделяли меня от общего хода жизни, и неожиданно я начинал слышать и ощущать происходящее в доме совершенно особенным образом: как будто весь я обращался в слух, способный улавливать любое колебание воздуха.

Вот дедушка в своих комнатах перемещает на столе приборы, пишет что-то, царапая бумагу худым пером, а после, швыряя пером в стену, где и без того уже немало клякс, призывает услужающего ему лакея, дряхлого и бестолкового, с которым они неразлучны с незапамятного времени какой-то битвы, где один другому жизнь спас.

Вот отец в шелковом халате со шнурами и бантом тихо бродит из спальни в кабинет, вороша на ходу скучную, спокойную книгу, а за ним, ревниво переглядываясь, гуляют неотступно две собаки.

Я слышал и шум дождя, и быстрые легкие шаги, и цокот собачьих когтей. В лакейской играли в карты и что-то попутно жевали и пили. Кухарка мелко стучала ножом по разделочной доске – готовила овощи.

Но помимо этих звуков, обозначавших присутствие людей и животных в каждом закутке дома, имелись и другие, принадлежащие самому дому: скрипы, гудение, шорохи и даже всхлипывания.

Я рано избавился от детских суеверий, внушенных мне было нянькой, – никто как она не умел корчить физиономии, указывая в пустой угол растопыренными пальцами, и тихо, угрожающе при этом мычать. Мой старший брат Гатта как-то раз сильно выбранил меня, надавал по ушам и неоднократно ткнул носом в образ Ангела-Сохранителя, бывший в его комнате в головах постели.

Я прокрался к нему ночью в поисках утешения, насмерть перепуганный видением, как мне показалось, жуткого призрака. Разбуженный мною Гатта оказался беспощаден. «Люби Ангела да зови Иезуса на троне – вот и не будет страшно», – приговаривал он.

После этого случая я тоже обзавелся образом Ангела, а няньке показал кулак и пригрозил подсыпать ей в пироги булавок, если она не перестанет меня пугать. Нянька в ответ захохотала, но, как ни странно, подчинилась.

Не испытывая больше страха, я научился с удовольствием внимать голосам, обитающим в старом доме, и иногда мне казалось, что вот-вот он расскажет мне какую-нибудь тайну, и все после этого станет еще лучше, еще полнее.

В глубине парка стоял небольшой павильон, вокруг которого все лето и добрую половину осени цветут толстые, пышные розы. Там жили четверо старых кентавров, точнее – кентавров-пони. Их человеческие тела были намного меньше, чем у взрослого мужчины. Когда-то они служили с дедушкой в одном полку и составляли полковой оркестр. Они и теперь обитали у нас на правах приглашенных музыкантов. Дедушка позвал их играть на свадьбе моих родителей. С тех пор они поселились в павильоне. Кстати, буйное цветение наших знаменитых розовых кустов и было как раз вызвано обилием конского навоза.

Кентавры-старички постоянно пребывали в состоянии приятного подпития. В дни больших приемов они подлавливали прогуливающихся дам и говорили им смешные скабрезности в духе минувшего века, почему дамы часто не догадывались, о чем речь, и вежливо смеялись, приводя кентавров в восторг.

В тумане я слышал звучащую в парке нестройную музыку. Она доносилась до меня еле-еле, как шепот ушедшего лета. От этого щемило в животе и чесались руки, а предстоящая мне жизнь казалась волшебным приключением, которого я, несомненно, заслуживаю.

Сейчас, когда прошло уже много лет и многое из смутно угаданного в те туманные дни странным образом сбылось, мир моего детства предстает большой мятой коробкой из золотой бумаги, где сберегаются игрушки, частью сломанные, но оттого не менее любимые. Тогда в мире было полно участников последней войны за Спорные Территории. Все они были как на подбор бодрыми, нахальными стариками, вроде дедушки или кентавров, и почти все – с каким-нибудь увечьем. Это казалось совершенно естественным делом. Поэтому и облик тети Бугго поразил мое воображение куда меньше, чем можно было бы предположить.

Она нарушила мерное колебание тумана, сперва как бы растолкав его клубы, а затем и поправ ногами – уже на ступенях, перед самой дверью. Смуглое лицо Бугго, когда она откинула голову, рассматривая герб над входом, выглядело почти серым, а глаза на нем были очень светлого голубого оттенка, как мне показалось, цвета тумана. Одно плечо она держала намного выше другого и заметно хромала при ходьбе.

Я был уверен, что эта женщина не пришла к нам откуда-то извне, из-за ограды парка, но зародилась прямо здесь, в поглощенной туманом аллее, как некий сгусток всего, что доселе было растворено в здешнем воздухе: воспоминаний, живучести, родовитости, увечий, старости, предчувствий и влаги.

На миг незнакомка скрылась из виду, и тотчас заскрежетала дверь, недовольная тем, что ее потревожили в такую погоду, а затем твердые подпрыгивающие шаги вторглись в сокровенные шорохи дома.

– Эй, – молвила женщина, останавливаясь у лестницы и выжидательно глядя на паноплию. С пришелицы текла вода.

– Я здесь, – сказал я и полез вниз с подоконника.

Она стремительно переместилась к окну – скакнула, как кузнечик, – и протянула мне руку, холодную, мокрую и твердую.

– Ну и ну, – произнесла женщина, – ты кто?

– Теода, – ответил я. – Младший сын.

– А кто старший?

– Гатта.

– Новые имена, – вздохнула она. – А я – Бугго.

– Старое имя, – заметил я, решив быть вежливым.

Она прищурила белые глаза. Ресницы у нее тоже были белые, неестественно длинные и очень пушистые.

– Ты завиваешь ресницы? – спросил я.

– Да, – ответила она.

И мы с ней отправились бродить по дому.

Неожиданно я вспомнил, где слышал имя «Бугго».

– Ты – моя тетя. Ты подписала рекомендацию моей няньке.

Она резко остановилась, прямо посреди скачка, и вздернула плечо еще выше.

– А! – выговорила она. – Ну да! Она у тебя?

– Разумеется. В доме просто орава дармоедов.

– Она тебе нравится?

– Это как посмотреть, – отозвался я, не видя причин не быть вполне откровенным. – Она не может донимать меня нравоучениями – в этом ее несомненное достоинство. С другой стороны, на расправу она скора, и рука у нее тяжелая.

Услышанное ужасно развеселило Бугго, хотя не понимаю, что смешного было в том, что я сказал. Она мелко затряслась в безмолвном хохоте, а затем, поуспокоившись, изъявила желание повидаться с моей нянькой.

– Нет ничего проще.

И я свистнул. Дом вобрал в себя этот звук, некоторое время изучал его, а затем направил ровнехонько в то самое место, для которого он и предназначался: в ухо няньки, спавшей в передней моей комнаты с тарелкой на животе, где дремал в ожидании своей участи большой кусок вишневого пирога. Услыхав свист, нянька мгновенно пробудилась, быстро схватила пирог, сунула его в пасть и так, жуя, поспешила на зов барчонка.

Бугго и я увидели ее в конце галереи, где мы стояли, рассматривая гобелен с вытканной на нем картой Эльбеи. Бугго водила по нему пальцами, показывая, где побывала и каким путем добиралась до дома. Завидев няньку, Бугго сунула руки за пояс и косо откинула голову, а нянька испустила медвежье мычание и поскакала ей навстречу. Миг спустя они обнимались и плакали, причем нянька целовала Бугго руки и плечи, а та щелкала ее по макушке и сильно фыркала носом.

Затем, привлеченный суетливым шарканьем и новыми звуками, явно несущими в себе волнение, в галерею вышел и мой отец. Он остановился между картиной «Смерть Гнеты, убийцы Макетона», написанной в стиле «выспреннего правдоподобия» (любимый стиль дедушки, которому нравится, чтобы все было однозначно), и статуей «Прекрасная Астианакс», изваянной в духе «нового формализма», вследствие чего формы прекрасной Астианакс, которых было куда больше, чем следовало бы анатомически, размещались на ее теле в самых неожиданных местах. Мне эта статуя всегда представлялась древесным столбом, по которому ползают жирные улитки. Искусство «нового формализма» у нас в доме все терпеть не могли, но отец считал нужным создавать у гостей иллюзию, будто мы шагаем в ногу со временем. Кроме того, он избавлялся от сотрудников, которые восхищались этой статуей.

Мой отец руководил крупной корпорацией по производству сельскохозяйственных орудий, предназначенных для обработки почвы самых разных планет. Химико-ботанический институт разрабатывал специфические удобрения и занимался селекцией – не без успеха, потому что мы непрерывно богатели. Я знал об этом из язвительных замечаний дедушки, которые тот нередко делал во время семейных обедов.

Говорили, будто отец правит своими подчиненными железной рукой, – чему, глядя на его фигуру, трепыхающуюся внутри шелковой домашней куртки, невозможно было поверить. Впрочем, рассказу о бойкой девице из отдела химических исследований, выведенной моим отцом из зала заседаний за ухо, я верил вполне.

Сейчас, когда он стоял в конце галереи, казалось, будто убийцы Гнеты занесли мечи прямо над ухом моего отца. Особенно зловеще сверкал нарисованный глаз над шелковым плечом отцовой домашней куртки.

– Иезус на троне! – воскликнул отец. – Бугго! Тебя уже выпустили? Мы ждали только через…

– Ну да! – крикнула Бугго, перебивая его.

– Но почему?.. – промямлил отец.

– А не доказали!

Отец как-то непонятно двинул ртом и зашлепал к сестре навстречу.

Они были похожи – оба носатые, с той характерной зеленовато-бледной смуглостью кожи, которая отличает всех представителей рода Анео, и совершенно белыми волосами. У Бугго они имели желтоватый оттенок – впрочем, я подозревал, что они были просто грязные. Отец нехотя обнял ее, а Бугго хорошенько постучала его кулаком по спине, отчего он утробно крякнул и высвободился поскорее.

– Жить будешь, конечно, здесь? – спросил он.

Она весело кивнула.

Отец вздохнул, пошевелил носом.

– Работать хочешь?

– Нет!

– Если надумаешь, скажи.

– Я уже сказала – нет. Я старая дева. Хочу бездельничать.

– А, – молвил отец. – Я велю, чтобы тебе приготовили комнаты. Прислугу дать?

– Если не жалко.

– Не жалко.

– Я ведь бить буду, – предупредила Бугго.

– А мне не жалко, – повторил отец. – Бей себе на здоровье.

– Скажи, брат, – спросила Бугго, – моя старая комната свободна? Та, детская?

– Не знаю.

А я знал. Там обитали трое или четверо приживал, такие вздорные и пьяные, что невозможно было даже разобрать: мужского или женского они пола. Кажется, один из них приходился племянником (или племянницей) заслуженного сотрудника отцовской корпорации, к тому времени уже умершего, а прочие завелись от первого сами собою, едва он только свил тряпичное гнездо в бывшей теткиной детской. Следует отдать должное подобной породе людей: обычно они ничего не разрушают и не ломают (почему, как установлено было чуть позднее, и все теткины куклы, дневники и веера оказались на прежнем месте, кроме одного перламутрового, проданного приживалами в критическую минуту с целью покупки штофа), но только привносят свое и почти исключительно своим и пользуются. Поэтому после скорбного исхода всей шайки комната почти сразу обрела первоначальный вид. Вместе с приживалами, как казалось, ушел и запах их, и даже весь мусор, кроме прилипшего, но и тот словно бы рвался отлепиться и устремиться вслед за господами, кои некогда призвали его из небытия к бытию.

Таким образом, тетя Бугго водворилась в свои владения почти мгновенно. Принесли чистое белье, набрали платьев – со шнурами, пряжками и металлическими розами на плечах – моды трех последних сезонов; а кроме того, доставили тетрадь в сафьяновом переплете и несколько перьев, поскольку тетя объявила о намерении писать.

Обиталище тети Бугго располагалось между моей комнатой и покойчиками трех моих сестер – Одило, Марцероло и Кнойзо. Все три были уже барышни и со мною почти не водились. В те годы я считал их задаваками и пустыми созданиями; на самом деле они были добры, смешливы и хороши собой, даже Одило, самая старшая, обладательница фамильного носа.

Наш брат Гатта жил чуть в стороне, рядом с кладовкой, чтобы болтовня обитающих по соседству не мешала ему читать, размышлять и молиться. Я помню Гатту задумчивым, немного грустным, а иногда – грозным. Он представлялся мне чем-то вроде Ангела – так я к нему и относился.

К семейному обеду тетя Бугго спустилась, облаченная в просторное платье с множеством свисающих отовсюду длинных золотых и серебряных лент. При каждом причудливом шаге Бугго (а у нее, как я вскоре установил, было пять различных способов хромать) эти ленты извивались, как будто переговаривались между собой или неодобрительно отскакивали друг от друга в разные стороны.

Дед уже сидел за столом, когда она явилась, и с интересом разглядывал соус. Он всегда так делал, пытаясь угадать ингредиенты, поскольку считал себя великим химиком. Завидев Бугго, он сперва замер, а потом вдруг закричал:

– Первенец! Вот так дела!

Бугго запрыгала к нему, дергая плечом. Дед выскочил из-за стола и устремился к ней навстречу.

– Ты что, удрала?

– Нет! За недостатком улик!

Дед остановился, не добежав до дочери два шага, и неудержимо захохотал, а Бугго, налетев на него, так и оплела старика взметнувшимися лентами.

За обедом дед рассказал памятный случай из детства старшей дочери. Эту историю я слышал от него впервые, и она так поразила мое воображение, что той же ночью мне приснилась. Полагаю, за долгое время постепенно смешались и слились воедино подлинное происшествие, то, что пригрезилось мне ночью, и то, что было искажено за годы хранения в дедовой, не вполне твердой, памяти. Однако за неимением лучшей копии предъявляю ту несовершенную, которой располагаю.

При взгляде в прошлое, свое и чужое, назад, в стремительно распахивающуюся анфиладу комнат, я неприметно для себя проскакиваю ту первую, которая может считаться моей по праву, и оказываюсь в других, более ранних, отцовских и дедовых, где и принимаюсь хозяйничать, как в своих собственных, погруженный в иллюзию огромности присвоенных мною воспоминаний.

Тот летний бал в саду был на самом деле так давно, что дух захватывает, как пытаешься себе это представить. И все же я вижу его, словно наяву: выстриженные шарами и пирамидами деревья, пушистые от листьев и покрытые искусственными цветами, посыпанные желтым гравием дорожки, шелковые туфельки и беленькие, в мелькающих чулках, женские ножки, легкие светлые платья с надрезами, в которые забирается, пузыря их, ветер, смешные прически, взбитые в форме пирогов и обитателей морского дна… Были еще кавалеры, такие же пышные и легкомысленные, и музыканты. Весь сад представлялся пронизанным солнцем и музыкой.

Все это танцевало и летело по дорожкам и газонам, выпархивало из кустов и томно кружилось по траве. Среди беседок и цветочных галерей была и часовня, готовая, если понадобится, стать первой и самой крепкой свидетельницей любви. Туда и бежало, приплясывая, веселое общество, как рой бабочек, сдуваемый ветром; но вдруг один из кавалеров остановился и вскрикнул:

– Там гроб!

Тотчас сломался радостный бег; все замерли. Действительно, у раскрытых дверей часовни, вынесенный на свежий воздух, находился гроб огромного размера, а в нем, сложив на груди руки, лежал покойник – бородатый верзила. Когда все сгрудились возле, мертвец внезапно распахнул глаза и сел. Отпрянув, онемели от страха и неожиданности все, кроме одной девочки – Бугго было столько же лет, сколько мне в тот день, когда мы с нею встретились. Она подошла к сидящему в гробу и сказала ему:

– Иезус восстал!

Мнимый покойник с хохотом выпрыгнул из гроба и закружился с Бугго в пляске, а бывшие при этом кавалеры предрекали храброй девочке удивительную жизнь.

На голографиях тех лет Бугго – с тройным бантом над левым ухом, с большим воротником, где каждая складка выложена трубочкой, – только по тому и можно ее узнать, что улыбается знакомо: чуть кривенькой улыбкой, выставив с одной стороны кончик клычка.

Такой она была в тот день, когда отец впервые взял ее с собой в космопорт – посмотреть на отбытие «Императрицы Эхео». На «Эхео» вторым помощником летел один из бесчисленных дедовых боевых товарищей, и тот незамедлительно отправился разыскивать его, а дочку оставил возле бара, велев никуда не уходить.

Оказавшись наедине с космопортом, Бугго впала в странное оцепенение. Она как будто не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Из бара, отгороженного от нижнего зала тонкой светящейся сеткой, время от времени доносилось короткое, веселое шипение – автомат выплескивал в поднесенный стакан строго отмеренную порцию выпивки. В большом стеклянном окне стоял космос, черный, без звезд. По глубокой черноте медленно двигались корабли, опоясанные огнями, подгоняемые лучами прожекторов. Их бока вдруг выныривали из-за какого-то угла, и оказывались совсем близко от стекла. Один раз Бугго ясно разглядела выбоину в металле корпуса, и внезапно девочку затопили смутные, почти неоформленные, но несомненные и сильные ощущения: соприкосновение со вселенной и всем тем, что разбросано по ней, не имеющей осознаваемых пределов.

Мимо Бугго проходили самые разные фигуры, мелькали, одуряя, лица, доносились голоса; время от времени кто-нибудь входил в бар, задевая Бугго рукавом, а девочка все стояла, не смея двинуться с места, словно боялась, что от единого ее жеста этот калейдоскопический мир рассыплется на мириады цветных осколков. Ее тело онемело; а после стало казаться, будто у нее и вовсе нет тела, что ее не существует – или же не существует этого мира.

Наконец один человечек прервал очарование, решительно вступив с Бугго в контакт. Это была девочка, намного младше Бугго, откуда-то из Люксео. На ней было красное, до земли, платье, а волосы заплетены в мелкие косички и завязаны в петли, так что девочка уподоблялась сумочке с ручками на макушке. Эта незнакомая малышка смело засунула палец себе в нос, сильно оттопырив тем самым ноздрю, и уставилась на Бугго. «Это все происходит на самом деле, – подумала Бугго в смятении, – это реальность. Она меня видит. Другие, возможно, и нет, а она видит». Девочка вынула палец из носа, покачала головой из стороны в сторону, что-то цвиркнула на своем детском наречии и убежала. Бугго сжала и разжала пальцы, прогоняя оцепенение, потом попробовала сделать шаг.

И тут на нее налетел отец, а с ним – какой-то человек, почти белый (с кожей как у червяка, с содроганием подумала Бугго). Отец обнимал этого незнакомца за плечо и тискал его форменную куртку, а тот хмыкал и предлагал вместе выпить.

– Мой первенец, – представил дед тетю Бугго.

Целый миг темные, зеленовато-коричневые глаза хедеянца смотрели в белые, с прыгающими от волнения зрачками глаза девочки. И хотя перед ней был всего лишь человек, уязвимый и смертный, взгляд этих чужих глаз, из души в душу, напрямую, минуя преграды плоти, показался ей едва ли не ужаснее встречи с открытым космосом.

Незнакомец улыбнулся, моргнул, выговорил какую-то пустую приветливую фразу, и очарование разрушилось, оставив по себе только зарубку в памяти девочки. И все трое вошли в бар.

Там оказалось совсем не так, как представлялось снаружи: уютно и забавно, как если бы все посетители вдруг волшебным образом очутились внутри игрушечного электрокамина. Вокруг тихо мерцали теплые огоньки и все напоминало о том, что здесь-то звездные волки, несомненно и однозначно, дома, среди знакомых предметов, какие найдутся в каждом жилище. Дед взял для всех троих легкое полпиво. Мужчины почти не обращали на Бугго внимания – вполголоса разговаривали между собой о чем-то незначительном. Потом чужак купил девочке конфеты. Бугго любила сладкое. В память о том вечере она сохранила фантики. Один, весь истрепанный, она вложила в тетрадь, где начала свои записки (пользуясь соседством наших комнат, я вскоре сделался первым их читателем).

«Императрица Эхео» бесследно пропала – потерялась среди галактик. Никто так и не выяснил, что с нею случилось. Это придало завершенность первому прямому прикосновению тети Бугго к космосу. Она исследовала, сколько смогла, свою душу и обнаружила там достаточно сил, чтобы выйти навстречу вселенной и встретить там прямой и страшный взгляд незнакомца – то самое, пугающее, обнаженное, не имеющее пределов.

Дед не противился желанию первенца поступить в Звездную Академию – напротив, всячески этому содействовал.

Оказавшись в числе курсантов в основном благодаря протекции (дед, разумеется, и там отыскал двух фронтовых товарищей и несколько дней одурял их воспоминаниями и домашней наливкой), Бугго училась спустя рукава, по нескольку раз пересдавая экзамены, и в конце концов получила назначение на тихоходный грузовой корабль, возивший древесину с Эльбеи в Шестой и Третий сектора, на Хедео и Лагиди, а оттуда – медь и сахарную свеклу.

Корабль назывался «Ласточка» и был когда-то военным, но очень давно. Остались орудийный отсек, оружейный склад (превращенный в обычный грузовой трюм); в рубке сохранилось место боевого штурмана. Имелась даже панель с мониторами наведения и сильно запыленная голограмма красавицы в шляпе с букетом и птицами, принадлежавшая одному из штурманов былого – их имена, процарапанные иглой циркуля, до сих пор читались над столом в маленькой кают-компании.

Летная специальность Бугго значилась в дипломе «навигатор»; однако назначение на «Ласточку» многое меняло. Строго говоря, для старенького сухогруза, который вот уже девятнадцатый год совершал одни и те же рейсы на небольшие расстояния, не требовался даже обычный штурман. Поэтому Бугго, еще не ступив в рубку вверенного ей корабля, уже нацепила капитанские нашивки. Ее обязанности были немногочисленны и однообразны. В начале рейса она должна была сообщать маршрут бортовому компьютеру и распределять вахты, на которых дежурные офицеры будут бессовестно спать.

В подчинении Бугго теперь находились: грузовой помощник Караца, младший навигатор (он же офицер связи) Хугебурка, повар (он же судовой медик) по имени Пассалакава и восемь человек курсантов.

Караца был долговяз и морщинист; во всяком подозревая наклонность к расхитительству, он отличался угрюмым характером и на любое, самое несущественное замечание оскорблялся тяжело и безмолвно. Однако этому человеку не нашлось бы равных в общении с докерами в портах Лагиди и особенно Хедео, где сильны были, помимо обычного воровства и лени, расовые предрассудки.

Пассалакава был северянин из Люксео: жирный, с иссиня-черной кожей, лысый, вечно засаленный и шумный. Он начал знакомство с новым капитаном с того, что уронил на нее масляный пирожок, из которого немедленно высыпалась на новенькую форму Бугго мясная начинка. Пассалакава был никудышный повар, а врачом считался лишь потому, что хранил у себя в каюте медикаменты; однако из торгового флота его не списывали, поскольку замены Пассалакаве на «Ласточку» не находилось.

Младший навигатор Хугебурка встретил Бугго в порту, когда та, хрустя свежей, только что со склада, летной курткой с неразглаженными стрелками, взволнованно шагала в сторону торговых причалов. Когда он выскочил из-за угла и преградил ей дорогу, она испугалась и не сразу смогла взять себя в руки даже после того, как незнакомый офицер отсалютовал и представился. Он сделал это таким грустным, почти безнадежным тоном, что Бугго охватили дурные предчувствия.

– Старший навигатор Бугго Анео, – не без усилия выговорила она наконец. – На должности капитана «Ласточки».

– Значит, это вы, – вздохнул Хугебурка. – Позвольте проводить вас на корабль.

Хугебурка был старше Бугго лет на десять. Худой и невысокий – хоть и выше Бугго почти на полголовы, – с ранними морщинами у глаз и рта, он выглядел пообносившимся, потертым, как вернувшиеся из похода брюки.

Хугебурка был неудачником. Несколько раз его отдавали под суд и понижали в должности.

Впервые это случилось из-за женщины. Тогда Хугебурка – такой же новенький, похрустывающий и полный надежд, как Бугго, – получил свое первое назначение: вторым штурманом на «Гордость Гэтао», прекрасный боевой корабль. Поскольку война закончилась, «Гордости» предстояло блистать на парадах и демонстрировать свои стати и выучку офицеров во время маневров, а ее команде – мирно обрастать чинами.

Хугебурка, закончивший Звездную Академию с отличием, сразу же показал себя с наилучшей стороны. А через полгода у него с одной девицей, мичманом Капито, начался бурный роман. Спустя два месяца этот роман завершился безобразной сценой в офицерской кают-компании. Участниками сцены стали, помимо Хугебурки, двое артиллеристов и старший помощник капитана. Во время суда чести Хугебурка взял всю вину на себя.

Неизвестно, на что он рассчитывал. Во всяком случае, явно не на то, что произошло после. Капито скоропалительно заключила брак с одним из участников скандала и вышла в отставку, а Хугебурка был понижен до боцмана и переведен на «Стремление» – заслуженный боевой корабль, далеко не такой роскошный, как «Гордость Гэтао», но все же довольно престижный. Два года Хугебурка исправно разбивал кулаки о матросские зубы, пока ему наконец не вернули офицерские погоны и не допустили в рубку.

На «Стремлении» о нем кое-что знали. Хугебурка слыл грязным типом, и некоторые отказывались садиться с ним за один стол.

С особенной брезгливостью относился к нему старший лейтенант Сигниц. Принимая у Хугебурки пост, он всегда протирал панель салфеткой, которую затем выбрасывал, а однажды, сдавая ему вахту, не снизошел сообщить о сбое сканера наружного наблюдения. Сбой произошел за два часа до окончания вахты Сигница и вскоре повторился. Вполне доверяя показаниям приборов, Хугебурка не воспользовался ручным визиром, результатом чего стала авария. Погибло несколько человек, в том числе – Сигниц.

Обвиненный в преступной халатности, Хугебурка предстал перед трибуналом. Следующие четыре года, по эльбейскому счету, он вывозил радиоактивные отходы и сбрасывал их в необитаемом секторе одиннадцать. Прошение о помиловании, направленное им в трибунал по прошествии этих лет, неожиданно было удовлетворено, и Хугебурка оказался на торговом флоте, сперва матросом, а затем – младшим навигатором.

Когда капитан «Ласточки» вышел наконец в отставку, кое-кто предлагал предоставить эту должность Хугебурке, но руководство флота решительно воспротивилось. Хугебурка был этому даже рад. На «Ласточке» он рассчитывал дослужить до старости, а потом, получая маленькую пенсию, забиться в какую-нибудь щель и там скрипеть остаток жизни. Тихонько так скрипеть, почти беззвучно.

Сопровождая нового капитана «Ласточки», Хугебурка поглядывал на нее сбоку. Выразительный профиль: большой острый нос, нахальная прядь, взбитая над бровью, кривоватая улыбка, высвечивающая острый клычок с левой стороны. Наверняка любит ссоры и в разгар скандала крушит хрупкие предметы. Хугебурке подумалось: «Хорошо, что не я – ее любовник».

Она о нем ничего не знала. Слухи утихли. Большая часть сплетен осталась на военном флоте. Для Бугго Анео он – всего лишь младший навигатор в должности старпома. И еще, наверное, она поручит ему осуществление связи. Прежний капитан делал это сам.

Бугго вдруг остановилась – перед самыми стеклянными воротами – и тихо, счастливо вздохнула. Какой-то исцарапанный сухогруз как раз заходил на посадку. Это происходило в десятке метров от ворот, совсем близко. Он выглядел старым, истрепанным – и все же «Ласточка» была еще старее, еще истрепаннее. А Бугго словно не замечала этого. Глядела, мечтательно сблизив пушистые белые ресницы, покусывала губу.

– Как красиво! – вымолвила она, как бы помимо воли. И косо поглядев на кислое лицо своего старшего офицера, осведомилась: – Вы не находите?

– Я это уже видел, – отозвался он, осторожничая.

– Я тоже! – вскрикнула она. – Ну и что?

Он промолчал. Бугго засмеялась, взяла его за рукав:

– Думаете, я восторженная, да?

– Почему вас направили на «Ласточку»? – решился спросить Хугебурка.

Бугго подвигала бровями.

– Если говорить честно… Эй, а вы не разболтаете?

– Я труп, – сказал Хугебурка так серьезно, что его слова можно было принять буквально.

– Ладно, – махнула рукой Бугго. – Я плохо училась. Вот почему.

Хугебурка поперхнулся.

– Что?

– Ну да. Что вы так выпучились? Я закончила Академию хуже всех на нашем потоке.

– Ясно, – сказал Хугебурка и замолчал.

Бугго поглядела на него испытующе.

– Только не говорите, что вы были отличником.

– Не скажу, – обещал он. – Идемте.

Они вместе шагнули за ворота, и Бугго впервые оказалась на настоящем летном поле.

«Ласточка», как ни странно, ничуть не разочаровала ее. Конечно, корабль выглядел далеко не так внушительно, как это представлялось в мечтах, особенно на первом курсе, но зато Бугго была его капитаном.

* * *

Груз леса уже разместили в трюмах, когда новый капитан в сопровождении старшего помощника появилась возле корабля. Бригадир докеров беседовал с Карацей о чем-то крайне неприятном, но увлекательном. При виде Бугго оба на миг замолчали, глянули на нее раздосадованно, а после отвернулись и продолжили спор. Хугебурка, не изживший военных повадок, хотел вмешаться, но Бугго остановила его.

– Я подслушиваю, – объяснила она.

– …Конечно, вы предпочитаете грузить фрукты, – язвил Караца. – А еще лучше – бриллианты.

– Накинуть премиальные… – гудел бригадир.

– Бревно ведь не сопрешь, – гнул свое Караца.

– Тыку в тык все уложили, – настаивал бригадир. – Как само выросло. Да и капитан ваш намекал. Если, мол, к сроку…

– Капитан Эба в отставке. Теперь он если что и намекает, то только диванным клопам, а новый – уж не знаю, как решит.

Бугго быстро приблизилась к Караце, отсалютовала, вытянулась, уставилась в его мятое лицо преданным взором.

– Что? – спросил Караца гневно.

– Капитан «Ласточки» старший навигатор Бугго Анео к месту службы прибыла, господин грузовой помощник! – бойко, как комнатная собачка, протявкала Бугго.

– Что? – растерялся Караца.

Впервые за долгие годы Хугебурке захотелось смеяться.

– Дозвольте обратиться к господину бригадиру докеров!

Караца залился краской. В глубинах его морщин темно отсвечивало густо-свекольным, почти черным, а скулы и щеки стали серовато-розовыми. Он несколько раз шевельнул рукой, словно собирался взмахнуть ею, а затем передумал, втянул голову в плечи и отошел молча. Бригадир, не понимая происходящего, ждал довольно спокойно, пока Бугго внезапно не перестала тянуться струной и не заговорила непосредственно с ним:

– Вся сумма по контракту выплачена?

– Э… – выдавил бригадир.

– Дайте.

Бугго выхватила лист из его руки, проглядела, поставила подпись.

– Идите.

– Что?

– Вон! – произнесла она почти доброжелательно и повернулась к бригадиру спиной. Караца смотрел на нее странно. – Я правильно поняла – мы можем отправляться? – спросила его Бугго.

– Да, – хмуро сказал Караца.

Бугго бодренько полезла по трапу. Хугебурка и Караца смотрели, как виляет ее тесная форменная юбка. Караца вдруг плюнул и стал подниматься следом.

Внутри «Ласточка» выглядела так же неказисто, как и снаружи. Почти все свободное пространство, превращенное в грузовые отсеки, было забито бревнами и контейнерами. Кроме леса, везли еще частную почту. Ящики громоздились даже в пустующих каютах, где прежде размещались фотонщики и специалисты по торпедам.

Кают-компания представляла собою узкое, как шланг, помещение. Там прочно застоялся запах казенной пищи. С одной стороны имелись четыре иллюминатора, причем два из них были глухо закрыты стальными листами. Под иллюминаторами разместились столы: один офицерский и два для команды. В три ряда горели в потолке лампы, половина из которых вышла из строя и густо запылилась.

Для Бугго предназначалась крошечная каморка, где ничего, кроме узкого жесткого ложа и компьютера, вмонтированного в стену, не было. Под ложем Бугго обнаружила маленький рундук, а в нем – початую бутыль дрянной зляги, колоду мятых игральных кругляшей, иссохшие мужские носки и почти новый мини-тренажер для разработки пальцев рук. Бугго выбросила все эти предметы в мусоросборник и заменила их своими вещами, а потом улеглась и уставилась в близкий потолок.

Им предстояло лететь на Лагиди – это шесть суток. Выгрузить там лес и часть почты. Начальника космопорта «Лагиди-6» зовут господин Мондескар, его подпись должна стоять на контракте. Электронных документов не подписывать, только бумажные, иначе страховая компания откажется иметь с ними дело. В порту «Лагиди-6» взять восемь тонн сахарной свеклы. Получить подтверждение готовности груза на третьи сутки полета.

Бугго подняла руку к устройству внутренней связи и вызвала Хугебурку.

– Объявляйте вылет. Встретимся в рубке.

В рубке было так же темно и тесно, как и везде на корабле. Перед бортовым компьютером втиснулся топчанчик, настолько здесь неуместный, что не сразу воспринимался сознанием. Это была старенькая дачная мебель из дешевого, но очень прочного пластика, с сиденьем, обтянутым пестренькой тканью и набитым синтетической ватой.

Двое курсантов стояли возле топчанчика боком, заслоняя сидящего на нем, и скучно моргали. Голос, который был Бугго уже знаком, говорил так монотонно, что тянуло в сон:

– Еще раз повторяю. Курс на Лагиди. Чему равно угловое расстояние? Господин Халинц, у вас чешется мозг?

Один из курсантов вынул палец из уха и сказал:

– Угловое расстояние равно семи, господин старший помощник капитана.

– Семи чего? – осведомился Хугебурка. И, не дождавшись ответа, прибавил, зевая: – Вероятно, семи столовским пудингам. Убирайтесь к черту.

Курсанты молча удалились. Они двигались так синхронно, что Бугго заподозрила в них андроидов. Заметив теперь капитана, Хугебурка поднялся с диванчика и быстро отсалютовал. Бугго кивнула в ответ.

– Они настоящие? – спросила она, кивая на дверь, за которой скрылись две спины.

– Разумеется, госпожа капитан. Только неподдельные люди бывают так тупы.

– Мы что, должны их обучать? – поинтересовалась Бугго.

– Это предполагается. Их направляют в реальные рейсы для того, чтобы они набирались опыта.

Бугго вздохнула:

– А вот нас не направляли.

Старший помощник уныло глядел на своего капитана. Ему было трудно стоять, и он чувствовал себя ужасно старым.

Бугго сверкнула глазами:

– А давайте их тиранить!

– Что? – растерялся Хугебурка.

– Будем гонять их в столовую – пусть подают нам кофе в постель… Ставить на вахту – охранять бревна! И чуть что – мыть кают-компанию зубной щеткой! Вообще разведем страшный террор… Давайте?

Хугебурка провел ладонями по лицу, зарылся пальцами в волосы. Он чувствовал, что его тормошат, вытряхивают из оцепенения, в которое он погрузился много лет назад, и сам не понимал, нравится ему это или нет. Поглядев на Бугго, он вдруг ухмыльнулся и сразу стал хищным.

– И непременно заведем гауптвахту, – сказал он мечтательно. – Это будет так негуманно! Так нетолерантно!

Бугго прищурилась.

– А теперь покажите мне, как прокладывать курс на Лагиди.

* * *

Не счесть, сколько раз Бугго переживала впоследствии взлет с планеты, но так никогда и не притупилось чувство почти экстатического восторга, которое вспыхивает в тот миг, когда корабль отрывается от почвы, и картинка за иллюминатором стремительно меняет проекцию: только что виделось сбоку, и вот уже здания, деревья и люди – внизу, сперва в стереометрии, а затем и в геометрии. Еще секунда – и все затягивает дымкой, а потом почти сразу возникает живая чернота, полная летучих звезд.

«Ласточка», кряхтя, тащила бревна и почту сквозь пространство, где грезили и бились страстью сотни миров, и сама являла собой малый осмысленный мирок.

Бугго заставила нерадивых курсантов починить и вымыть светильники в кают-компании, и когда это было сделано, выявилась накопившаяся за десятки рейсов грязь. Хугебурка хмуро маячил за левым плечом капитана, пока та, в рабочем комбинезоне (юбка со злополучным пятном от пирожка закисала в пятновыводителе), тускло поблескивая капитанскими нашивками, расхаживала по кают-компании перед строем курсантов. Пассалакава, скрываясь, гремел кастрюлей, которую ему было велено вычистить.

– Господа! – разглагольствовала Бугго. – Вчера перед сном я перечитывала увлекательный устав торгового флота и обнаружила там пункт о допустимости и даже рекомендованности телесных наказаний для младшего состава.

– Не может быть! – вырвалось у одного из курсантов. Это был невысокий, худенький паренек из числа зубрил с плохой памятью, как на глазок определила Бугго. Сама она презирала эту породу, поскольку памятью обладала отменной, и если бы не лень…

– Ваше имя, господин курсант? – обратилась к нему капитан.

Хугебурка тотчас устремил на беднягу змеиный взор.

– Амикета, госпожа капитан, – отрапортовал паренек.

– Угу, – молвила Бугго. – К вашему сожалению, это правда. Пункт о телесных наказаниях был внесен в устав во времена Дикой Торговли, когда правительства пытались найти общий язык и хоть как-то упорядочить обмен товарами. С тех пор не поступило ни одного официального ходатайства о его отмене. Полагаю, господа, о нем попросту забыли. Но это означает также, что вас могут высечь или посадить на хлеб и воду до окончания рейса без всяких последствий для меня. Прошу это учитывать, когда будете оттирать всю здешнюю грязь. А вы, господин Амикета, следуйте за мной.

Амикета оставил своих товарищей наедине с тряпками и мыльным раствором и поплелся следом за Хугебуркой. Он терялся в догадках. Конечно, он ляпнул… но ведь непроизвольно! Не в армии же они, в конце концов…

Хугебурке казалось, что он видит сон. Забавный сон. Жаль, что короткий. Скоро завопит вибробудильник, затрясет подушку – все, Хугебурка, хорош дрыхнуть, пора на вахту.

Они спустились в грузовой трюм и остановились под тусклой лампочкой. Видны были шершавые, будто шелушащиеся стволы, схваченные стальным тросом. Громадные их связки лежали в темноте – впереди, до самой переборки.

– Вот ваш пост, господин курсант, – молвила Бугго строго. – Прошу охранять с надлежащим усердием.

Амикета заморгал.

– Вопросы? – осведомилась Бугго.

– Что охранять?

– Груз! Еще вопросы?

– Зачем?

– Чтоб не сбежал! Я буду вас проверять! В качестве дисциплинирующего упражнения для ума рекомендую декламировать душеполезную таблицу умножения! Я буду подслушивать, учтите!

И Бугго с безмолвным старшим помощником за спиной удалилась.

* * *

Через четыре часа Амикету сменила плотная девица с плоским лицом и густыми рыжими волосами. Ее звали Фадило. Когда она появилась на трапе, Амикета, ошалевший от темноты и одиночества, поначалу даже не поверил собственным глазам.

– Ты здесь? – крикнула девушка. – Амикета!

Их динамика внутренней связи тотчас прозвучал резкий голос Хугебурки:

– Курсант Фадило! Уставное обращение – «курсант Амикета»! Еще одно нарушение – и я выверну лампочку, будете стоять в темноте.

– Пост сдан!

– Пост принят!

А шепотом:

– Ты как тут?

– Есть хочу. И спать. Скука.

– Как, по-твоему, она нормальная?

– По-моему, ей замуж надо, – сказал Амикета чуть громче, чем требовала осторожность, после чего три ночи подряд его поднимали с постели и отправляли мыть отхожее место.

Грузовой помощник Караца отнесся к нововведениям вполне равнодушно. Никаких чувств не вызвало в нем даже то обстоятельство, что волею нового капитана он был избавлен от дежурств в рубке: теперь за курсом исправно следили практиканты. Офицерам оставалось только совершать на них набеги и распекать.

Эпоха гуманотолерантности сделала свое дело: люди в большинстве вырастали терпимыми к любой глупости и более всего опасались за целостность своего тельца. Они питались экологически чистыми продуктами и не возражали резкостью на резкость. На военном космофлоте существовала целая наука по превращению человека гуманотолерантного в человека дееспособного.

А Бугго по природе не была ни гуманной, ни толерантной. Поэтому уже через два дня на «Ласточке» царил полный порядок. Караца играл с Пассалакавой в карты, перечитывал мятый «Вестник торгового флота» за прошлый месяц и ждал часа посадки, чтобы в порту «Лагиди-6» схватиться с достойным противником в лице лукавого, наглого и вороватого бригадира местных докеров.

Пассалакава, которого теперь принуждали ежедневно мыть посуду, в том числе и после супа, страдал глубоко, но втайне.

На четвертые сутки полета курсант Халинц прихватил с собой на вахту маленькую трубку, купленную перед самым вылетом в порту у вертлявой карлицы, одетой в платье из длинных грязных лент. Карлица ласково вилась возле курсантов и предлагала им разную полулегальщину, составляющую атрибутику бывалого космоволка. Ребята охотно брали амулетки в виде инопланетных зверей и раздетых красавиц с вытянутым лбом и заостренными ушами; покупали «порошок воображения» и трубочки для его раскуривания, браслеты с кинжальчиками, пояса, противоречащие уставным, – с вычурными гигантскими пряжками, которые при попытке сесть вонзаются в область подреберья и делают больно.

Бессмысленное стояние под тусклой лампочкой раздражало Халинца, наверное, больше, чем остальных его товарищей. Он был нетерпеливый молодой человек, красивый и крепкий. Надеясь на свое физическое совершенство, учился он плохо. Направление на «Ласточку» для прохождения практики оказалось для него полной неожиданностью. Халинц воспринял это как оскорбление и несколько дней ни с кем не разговаривал. Старый капитан Эба, по крайней мере, не мешал Халинцу испытывать презрение к жалкому корыту, на котором они летали, и это служило парню слабеньким утешением. Бугго отняла у него и эту последнюю отраду. Она упорно заставляла уважать себя и бедную «Ласточку».

Халинц попытался ощутить себя космоволком. Не спеша набил трубку, зажег и стал ждать, жадно вдыхая дым.

Сладко и удушливо обтянуло горло и небо, обжигающе лизнуло язык. Халинц коснулся языком десен – запылали десны.

Стало весело и в то же время странно, потому что Халинц твердо был уверен: это веселье – не его собственное. Чье-то. Оно принадлежало кому-то чужому, кого Халинц не знал, и случайно оказалось у него внутри.

Халинц хихикнул, и голос прозвучал издалека, откуда-то из-за связки бревен. Бревна выглядели теперь маленькими и одновременно с тем угрожающими, как будто на самом деле (и Халинц смутно понимал это) были вовсе не бревнами, а злобными карликами. И там, за ними, прятался голос.

Халинц с трудом добрался до карликов и принялся искать и звать, но чем дольше он звал голос, тем более тот отдалялся, а потом вдруг откликнулся совсем рядом, но приглушенно – его придавило. Халинц наклонился, чтобы помочь ему выбраться. Как раз в этот момент послышался новый звук: как будто совсем близко выпалили из древней бронзовой пушки, и воздух вокруг затрясся, бесконечно вибрируя. Металлический трос лопнул. Невероятно тяжелые и очень твердые карлики набросились на курсанта и смяли его.

Бугго сидела в кают-компании, пила дрянной кофе и читала лоцманское описание космопорта «Лагиди-6», когда вбежала Фадило и бросилась к ней. Рыжие косы девушки, как показалось Бугго, стояли дыбом, подобно коровьим рогам. Лицо Фадило было цвета остывшего очага – грязно-пепельного, а вытаращенные голубые глаза так и подскакивали в орбитах.

Бугго положила на стол навигационные карты и затрепанную книжку.

– Курсант Фадило, вы в своем уме? – осведомилась она.

– Ой, мамочки… – бормотнула Фадило.

Бугго вылила кофе ей в лицо.

– Придите в себя! Что это у вас за пятна на комбинезоне?

Фадила провела пятерней по облитой груди, облизала пальцы, сморщилась.

– Там трос лопнул, – выговорила она. – А Халинца нет. Завалило. Не отзывается.

Бугго окаменела. Обе молча глядели друг на друга. Глаза Фадило постепенно становились обычного размера и уползали обратно в глазные впадины. Слышно было, как за перегородкой, на кухонном столе, шлепают пластиковые кругляшки игральных карт.

– Повторите, – сказала Бугго.

Фадило повторила, а после уронила руки на стол, голову на руки – заплакала.

Бугго рявкнула, обращаясь к перегородке:

– Господин Пассалакава!

В окне раздачи не спеша возникло лицо повара. В силу своей ширины оно умещалось там не все: видны были только круглая блестящая черная щека и веселый, немного сальный глаз.

– Аптечку, – велела Бугго. – Ну, что стоите? Берите аптечку и идемте со мной. А вы, курсант Фадило, – она сильно толкнула безутешную девушку в бок, – немедленно соберите остальных – и в трюм.

Несколько мгновений Фадило смотрела на Бугго сквозь громадные слезы, которые тряслись в ее глазах, как две живые медузы; потом эти медузы оторвались и поползли по сереньким щекам, а когда залили губы, те очнулись и вымолвили:

– А вдруг он умер?

Бугго глянула в свою чашку, но кофе там уже не оставалось. Поэтому она просто повторила приказ. Вскочив, Фадило убежала.

За перегородкой голоса что-то обсуждали. Бугго прикрикнула:

– Господин Пассалакава! Скорее!

А после вызвала по внутренней связи Хугебурку.

Он явился почти мгновенно, грустный и собранный.

– Во втором грузовом курсанта завалило бревнами, – сказала Бугго.

– Имеет смысл выяснить, почему лопнул трос, – спокойно произнес старший помощник. – Особенно я рекомендую это расследование в том случае, если курсант погиб.

– Слушайте, Хугебурка, о чем вы сейчас думаете? – возмутилась она.

– Просто советую, – пояснил Хугебурка. – Не берите на себя чужой вины. Стальные тросы, особенно новые и исправные, сами по себе не лопаются. Груз устанавливали при прежнем капитане, а руководил работами господин Караца. Держите это в уме. Идемте.

Бугго, смущенная предостережением куда больше, чем несчастьем, стремительно зашагала к трапу. Курсанты сбились у входа во второй грузовой, как куры. Среди них грузно переминался Пассалакава. Бугго спрыгнула с последних трех ступенек.

– Фонарики у всех?

Оказалось, только у двоих.

– Идем. Зовите его. Бревна перекладываем осторожно, беритесь только по двое.

– Когда найдете не освобождайте сразу, – добавил Хугебурка. – Позовите меня или господина Пассалакаву.

В темноте бестолково запрыгали лучи фонариков. Куча рассыпанных бревен обнаружилась сразу. Лопнувший трос победоносно задирался над ней, изогнувшись причудливо, как металлический локон в витрине парикмахерской. Хугебурка распорядился, чтобы фонарики установили неподвижно. Сняли три бревна, увидели ногу. Сняли еще. Халинц лежал неподвижно, лицо залито кровью, лоскут кожи надо лбом сорван. Кровь еще текла, и Хугебурка кивнул, чтобы курсанта вытаскивали. Прямо под лампочкой уже ждали носилки.

– Привязывайте, – брезгливо распорядился Пассалакава.

– Повезло, что он жив, – вполголоса сказал Хугебурка капитану. – Но насчет троса все-таки стоит поинтересоваться. Сдается мне, это был очень старый трос. А накладную на новый я подписывал не далее, как месяц назад.

До Лагиди оставалось менее трех суток пути.

* * *

– Странно, что он не приходит в сознание, – сказал Хугебурка, наблюдая за тем, как Пассалакава зашивает рану на голове курсанта.

– Может быть, шок? – предположила Бугго, но старший помощник покачал головой, о чем-то напряженно размышляя.

– У него еще лодыжка повреждена, – предупреждающим тоном произнес Пассалакава. – Трещина – самое малое. Буду делать пока тугую повязку.

Халинц вдруг дернулся и отчетливо произнес:

– Невидимые обезьяны не плачут.

– Истинная правда, – пробормотал Хугебурка и повернулся к дверям каюты, где толпились курсанты. – Ребята, у кого еще есть наркотики?

Мгновенное замешательство сменилось шушуканьем. Бугго быстро сказала:

– Полагаю, ни у кого. Разойдитесь.

Курсанты скрылись.

Халинца забинтовали, укрыли одеялом и оставили, включив устройство внутренней связи у него в каюте на передачу, так что если он вдруг начнет стонать, хрипеть или звать на помощь, это услышит вся «Ласточка».

– А если он умрет молча? – спросила Бугго у своего старшего офицера.

– Значит, судьба его такая, – философски отозвался тот.

Они сидели в кают-компании и пили контрабандную злягу, вонючую, как сапог, и очень крепкую.

– Вы думаете, они прихватили с собой в рейс наркотики? – спросила Бугго.

– А у вас имеются сомнения? – Хугебурка поглядел ей в глаза холодно и пьяно. – Всегда предполагайте худшее, капитан.

Бугго опрокинула вторую стопку. Благодаря резкому запаху зляги Бугго не пьянела. Тело ее тяжелело, прирастало к стулу, а голова делалась все более и более ясной. И все-таки оставалась одна вещь, которая по-прежнему ускользала от понимания. Бугго угадывала ее наличие, но не могла даже предположить, в чем она заключается.

А заключалась она вот в чем. Трубка с раскуренным «порошком воображения» хоронилась под рассыпанными бревнами и там тихо тлела и гаснуть не собиралась. Легкие призраки выбрались из ее красненьких недр и принялись бродить между сухими стволами, тыкаясь то туда, то сюда в поисках выхода. Кора под их прикосновением ежилась и чернела, а потом вдруг что-то выстрелило сразу в нескольких местах, и в темноте протянулся длинный яркий хлыст, который сразу же рассыпался монетами искр.

– На «Ласточке» случались аварии? – спросила Бугго у Хугебурки.

– «Ласточка» бывала даже в сражениях, – отозвался тот.

– А при вас?

– При мне еще нет. Но ведь и я здесь сравнительно недолго.

– Все-таки странно это – с тросом, – продолжала Бугго. – Завтра осмотрим все как следует.

Она с трудом поднялась и сразу упала обратно на стул. Хугебурка подхватил ее под мышки.

– Я провожу вас.

– А? Отлично! – Бугго обвисла у него на руке, и вдвоем они покинули кают-компанию.

А во втором грузовом становилось все светлее, и зарницы бродили уже по низкому потолку, вызывая к жизни подвижные тени.

* * *

Хугебурка разбудил капитана в пятом часу утра.

– В трюме пожар! – объявил он.

Бугго села, тряхнула головой.

– Не поняла ни слова, – проворчала она. – Еще раз.

– Пожар. Груз горит, – повторил старший помощник.

– Какой груз?

– Бревна.

– Слушайте, Хугебурка, вы когда-нибудь спите? – осведомилась Бугго и тут же изумленно ткнулась зубами в стакан с водой. Она сердито посмотрела на стакан, разглядела сквозь стекло пальцы, которые, как ей показалось, плавали прямо в воде, – красновато-коричневые, с обломанными черными ногтями.

– Пейте, – велел Хугебурка.

– Я сама. – Она забрала у него стакан (пальцы исчезли). После третьего глотка до Бугго добрался смысл всего сказанного прежде.

– Груз горит? – вскинулась она. – Погодите… На схеме были обозначены огнетушители… Где план грузовых трюмов?

– Огнетушители пусты, – бесстрастно сказал Хугебурка.

– Что? – не поверила Бугго.

– Пусты, – опять сказал старший помощник. – Я только что проверил.

Первое, что ощутила Бугго, было острое, почти невыносимое чувство идиотизма. Как будто весь мир вдруг бесстыдно явил свою первородную глупость, а главной дурой выставил ее самое, Бугго.

– А где же полные? – спросила она в полном соответствии с этой своей ролью.

– Вероятно, там же, где новый трос, – пояснил старший помощник.

– Что будем делать? Отвернитесь, я оденусь, – велела Бугго.

Хугебурка послушно уткнулся носом в стену и начал перечислять:

– Закроем переборки. Часть груза и почта уцелеют.

– Уцелеют?

– Возможно, – добавил он.

Визгнула «молния» на комбинезоне.

– Готово, – объявила Бугго. – Поднимайте остальных. Я зайду к Халинцу и сразу спущусь.

Халинц лежал у себя в каюте тихо. На бинтах выступили коричневые пятна, губы во сне оттопырились и влажно поблескивали. Бугго потрогала его руку, посчитала пульс. Халинц сладко, от души вздохнул и повернул голову на щеку.

– Болван! – сказала Бугго, сухо плюнула ему на одеяло и вышла.

Во втором грузовом трюме бушевал разъяренный дракон. Он ревел и рвался на волю. Хугебурка с уже обгоревшими бровями хлопал асбестовыми рукавицами и надсаженно орал курсантам:

– Ты, рыжая! Навалишься всей массой, когда скажу! Так. Ты… Как тебя? Вурц? На второй рычаг. Руки оберни.

Бугго остановилась на нижней ступеньке трапа.

– Взяли! – захрипел старший помощник.

Переборка захлопнулась, и дракона заперли. Хугебурка повернул к капитану ощеренное лицо.

– Доступ кислорода все равно остался. Герметично не закроется. Там выбоина есть сверху, видели?

– Угу, – сказала Бугго, посмотрев на выбоину. И распорядилась: – Господин Хугебурка, вас прошу в рубку. Господа курсанты – в кают-компанию. И ждать! Ясно?

Им было ясно.

Компьютер воспринял приказ увеличить скорость несколько даже оскорбленно. Появилась надпись: «Программа ЛАГИДИ-ОСНОВНАЯ. Вы уверены, что хотите внести изменения?». А затем: «Программа ЛАГИДИ-ОСНОВНАЯ-ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ. Сохранить изменения?».

– Как скоро мы будем в порту? – спросила Бугго своего старшего офицера.

– При этой скорости – через восемнадцать с половиной часов, – ответил он и посмотрел на нее немного странно.

– Что вы хотели сказать? Говорите! – нетерпеливо приказала Бугго.

– Температура будет повышаться, – сказал Хугебурка. – Сильно. И давление, соответственно, тоже.

– Насколько сильно?

Хугебурка опустил голову, подергал себя за челку.

– Не знаю, – ответил он, глядя на свои колени. – Намного. Корпус может не выдержать. – Он метнул на Бугго быстрый взгляд. – Я рекомендую воспользоваться спасательными шаттлами.

Шаттлов было два. Раньше их полагалось три, но в нынешних условиях и двух вполне хватало, чтобы забрать с корабля весь экипаж и часть почты.

– Сообщим в порт приписки и в порт назначения, – решила Бугго.

Курсанты в кают-компании глядели взволнованно. Еще две-три аварии, а лучше – бой, и все, готова хорошая команда.

– Фадило и Вурц, возьмете носилки, заберете Халинца. Амикета, Фэйно – в грузовой-три. Всю частную почту, какая влезет, упихайте в два контейнера. Только письма и маленькие бандероли. Свое барахло оставьте здесь. Вопросы есть?

Она обвела их глазами. Вопросов у них не было.

– Встречаемся в транспортном.

Ребята быстро переглянулись.

– Живо! – сипло заревел Хугебурка, и они так и брызнули в разные стороны.

– Господин Караца, – продолжала Бугго, – вас я попрошу внимательнейшим образом собрать всю документацию. Эвакуируйте, пожалуйста, все бумаги и записи бортового компьютера.

– Записей нет, – сказал Хугебурка. – Компьютер не делает копий. Можно забрать сам компьютер.

Последнюю фразу Бугго пропустила мимо ушей.

– Значит, обойдемся без записей. Господин Пассалакава, вы не берете с собой ничего. Это все.

Бугго отвернулась.

В порту приписки на сообщение о пожаре отреагировали стоически: «Известие внесено во временную базу данных. Ждем уточнений». Иначе отнесся порт назначения. Из «Лагиди-6» с малыми интервалами пришли несколько панических воплей: «Только бревна?», «Какая компания страхует ваши грузы?», «Капитан Эба, вы сошли с ума!», «Сообщите точный список погибших».

Бугго отправила туда единый ответ: «Список погибших бревен уточняется. Страховая компания – ЛИЛИЯ ЛАГИДИ. Капитан Эба на пенсии. Подпись: капитан Бугго Анео».

Затем она отключила связь и побежала в транспортный отсек.

Тревожные юные лица обратились к ней, едва она показалась на пороге.

– Ребята, кто сумеет посадить шаттл? – заговорила Бугго на ходу.

Они снова запереглядывались.

– Да ладно вам, не все же вы тупые идиоты, – успокоительно произнесла она.

Вызвалась Фадило.

– Отлично. Вы, господин Хугебурка, поведете другой. Идите первым, чтобы курсант Фадило лучше ориентировалась.

Бугго смотрела, как втаскивают на борт контейнеры с почтой. Черное лицо Пассалакавы уже беспокойно маячило в иллюминаторе. Караца скрывался в недрах второго шаттла. Один за другим курсанты исчезали в люке. Бугго кивала каждому вслед.

Хугебурка поднялся предпоследним и тотчас выглянул опять.

– Капитан! – позвал он.

– Я остаюсь на «Ласточке», – сказала Бугго.

Хугебурка беззвучно пошевелил губами, а потом спрыгнул на пол рядом с ней.

– Курсант Амикета, садитесь за пульт, – крикнул он перед тем, как закрыть люк.

Шаттлы, чуть помедлив, ожили и двинулись к шлюзу.

Бугго зашагала прочь – в рубку. Хугебурка догнал ее и пошел рядом.

– Спасибо, – сказала ему Бугго.

– За что на сей раз?

– За то, что не стали устраивать при курсантах борьбу благородств.

– Просто ребят жалко, – буркнул он. – Я ведь неудачник. «Ласточка» в любом случае развалится, а шаттлы еще могут долететь.

– При чем тут вы? – осведомилась Бугго.

– При том. Со мной на борту у них шансов не будет.

– Да? – фыркнула Бугго. – Между прочим, я рассчитала динамику роста давления и умножила на восемнадцать часов. Мы с вами прекрасненько долетим до Лагиди.

Хугебурка несколько раз двинул бровями в разных направлениях.

– А стоило ли вообще так рисковать? – спросил он наконец. – «Ласточка» свое отлетала.

– Нет уж, – отрезала Бугго. – Что мое, то мое. Странный вы какой-то, господин Хугебурка. Принесите лучше из кухни ведро чаю и конфет. У Пассалакавы был там целый мешок, я видела. Он его под столом прятал.

Запасы Пассалакавы представляли собой большой пластиковый пакет, в каких обычно возят бумажные письма, набитый ломаными конфетами и раскрошенным печеньем. Все смялось и перемешалось, превратившись в липкую массу.

– Ужас, как вкусно, – сказала Бугго, предвкушающе созерцая содержимое пакета.

В животе «Ласточки» тихо ворочался, раскаляясь, пленный дракон.

* * *

Они разговаривали уже шесть часов кряду. Жара медленно ползла вверх. Хугебурка в насквозь мокром, почерневшем комбинезоне, с шелковым шарфом на лбу, стоически варился внутри одежды. Бугго сидела на топчане в одной маечке. Пот стекал по ее смуглой коже, обозначая под серенькой тканькой скупые, но выразительные девичьи формы. Хугебурка глядел на ключицы своего капитана, на ее чуть угловатое плечо, с которого все время падала лямка, и рассказывал:

– Контрабанды в космосе всегда навалом. Наркотики! Это, конечно, чаще всего. На Эгиттео был такой случай. Некая женщина решила заработать перевозкой порошка, для чего прибегла к весьма сложному способу транспортировки: она родила ребенка, убила его, выпотрошила, а трупик набила наркотиком.

– И что? – спросила Бугго, жуя.

– Полицейская собака в космопорту сразу учуяла одновременно и наркотики, и мертвечину, и преступницу схватили. По законам Эгиттео ее подвергли казни, аналогичной совершенному убийству. Как вы понимаете, для того, чтобы нафаршировать тело взрослой женщины, требуется куда больше порошка, чем вытащили из несчастного младенца. Поэтому осужденная на смерть, она ожидала несколько месяцев, пока проводились ударные облавы на наркодельцов по всей Эгиттео. Был послан даже запрос о содействии коллегам на Эльбею и в другие сектора.

– Ну! – Бугго покачала головой и засунула в рот сладкий ком печенья и мятой карамели. – Неужели никто не протестовал?

– Гуманотолерантные организации, конечно, возмущались, – подтвердил Хугебурка. – Особенно «Женщины за право распоряжаться детьми». Да только казнь все равно совершилась, и в течение месяца телом можно было любоваться в космопорту Эгиттео. Туристы валом валили.

– Ну и правильно, – сказала Бугго. – А я слышала, что ребята с Лагиди возят наркотики в собственном желудке. Набивают капсулу, глотают… и если по какой-либо причине рейс задерживается, желудочный сок успевает разъесть оболочку капсулы, и курьер умирает в страшных мучениях.

– Тяжела и полна скорбей жизнь наркодилеров, – согласился Хугебурка. – Прямо жаль их становится.

– Ничего вам их не жаль, – сказала Бугго.

Хугебурка пожал плечами.

– Ладно, – решила Бугго. – Давайте говорить о чем-нибудь более жизнеутверждающем.

– Давайте.

– Вам случалось убивать людей?

– Да, – сказал Хугебурка. – Расскажите лучше что-нибудь страшное.

– Знаете, – заметила Бугго, – вот сейчас мне почему-то совсем не страшно.

– Вы же рассчитали динамику повышения давления и умножили ее на восемнадцать, – напомнил Хугебурка.

– В том-то и дело. Я ведь плохо училась. Забыли?

– Да, это жуткое дело, – сказал Хугебурка.

Бугго допила чай и стала рассказывать:

– Когда мы с братом были маленькими, я затащила его гулять на кладбище, и мы заблудились. Он был совсем малыш и даже не понял, что я не знаю дороги. А вот я тогда перепугалась. Мы шли и шли, а надгробия вокруг становились все более старыми и ветхими, многие наполовину разрушились… В семейных склепах гробы провалились, и земля над ними как будто шевелилась… Там росли цветы. Белые и синие, на длинных стеблях. Боже мой, они закрывали меня почти с головой, а как они пахли!..

А потом я увидела черного монаха. Он стоял в цветах по пояс. С черным лицом, в черной одежде, с большой черной книгой. Вообще-то монах был каменный, но выглядел совсем живым. Не знаю, какой святой человек там похоронен. Много лет спустя я искала эту могилу, но найти ее не сумела. Брат блуждал в цветах и увлеченно общался с какими-то жучками, а я пробралась к монаху и стала трогать ледяные складки его одежды, потом залезла на постамент, уцепилась за черный-черный локоть и заглянула в книгу, которую он держал раскрытой.

– И что? – спросил Хугебурка. Подошло то места рассказа – он почувствовал это, – когда следовало спросить.

– Черными-черными буквами там было написано: «Не бойся – Я с тобой вовеки», – сказала Бугго. – Вот с тех пор я ничего не боюсь. – Она улыбнулась почти виновато. – Иной раз нарочно хочу испугаться, но не получается.

Она доела сладости и с сожалением заглянула в пакет.

– А ведь капитан Эба – вор, – сказала она. – Вор из воров.

Хугебурка послушно следовал всем скачкам и извивам девичьей мысли.

– Еще какой вор, – отозвался он. – За десяток лет он раздел «Ласточку» почти догола. Продал, кажется, все. Знаете, ведь он даже третий шаттл сплавил – кстати, контрабандистам. Из Люксео. Приходил один парень, года три назад. Они с капитаном долго толковали, а потом шаттл – тю-тю. Я сам подписывал – правда, после Эбы, внизу – одну бумажонку об аварии в нештатной ситуации.

– А огнетушители? – ужаснулась Бугго.

– Про огнетушители я ничего не подписывал. Даже не знал.

– Но почему вы не сдали Эбу властям, если он такой вор?

– Почему, почему. Потому. Начнут копаться в моем досье, – нехотя сказал Хугебурка. – Согласно моей предшествующей биографии, я ненадежный свидетель. Я запросто мог вылететь с флота, а Эба – отделаться выговором. Еще и свалил бы все на меня… – Хугебурка скорчил неприятное лицо, скривив на сторону рот.

– Сколько теперь часов до Лагиди? – спросила Бугго, поглядывая на стрелку давления. Стрелка вздрагивала, как будто страдала мигренью.

– Три с половиной.

– Пить хочется, – вздохнула Бугго.

– Еще бы! – не выдержал Хугебурка. – Вы уж простите, госпожа капитан, но глядеть страшно, как вы лопаете сладкое.

Бугго поскребла чашкой по дну ведра, зачерпнула, сколько удалось.

– А вам жалко? – упрекнула она своего старшего помощника. – Что вы тут расселись в вицмундире? Вас хватит тепловой удар!

– Не хватит, – сказал Хугебурка.

Бугго встала и босиком прошлась по рубке. Ноги у нее кривоватые, заметил Хугебурка. Коленки выпирают и чуть изгибаются. Впервые в жизни он видел женщину, которую загадочным образом не портили неровные ноги.

– Как я посажу «Ласточку»? – вскричала вдруг Бугго, резко поворачиваясь. – Я ведь не умею!

– А я покажу вам ручное управление, – успокоительно произнес Хугебурка. – Ничего сложного.

– Нет уж. Вы у нас многоопытный – вы и сажайте.

– Нет уж, – в тон капитану возразил старший офицер. – Все равно лучше вам научиться делать все самостоятельно.

Бугго обтерла пот с лица.

– Вы не думайте, шаттл я бы посадила. Я умею.

– Уверен.

– Но большой корабль…

– Возьмите перчатки. Через три часа приборная доска станет горячей. Это старый пластик, он греется. Перед самой посадкой оденьтесь в плотное и замотайте чем-нибудь голову и лицо.

– Зачем еще?

– Затем, что именно в этот момент «Ласточка» вероятнее всего развалится. Если этого не произойдет раньше.

Очень светлые глаза Бугго застыли на лице Хугебурки. Ему не понравилось их выражение.

– А может, и не развалится, – добавил он.

– Знаете, что бы я хотела выяснить в этот критический момент моей жизни? – проговорила она медленно. – Все ли кислородные баллоны вы с Эбой сперли?

* * *

Кислородный баллон нашелся один. При виде опустошенного склада, где он лежал, такой сиротка, Хугебурка застонал сквозь зубы. Кажется, только сейчас ему во всей полноте стало внятно, насколько он махнул рукой на себя, свое достоинство и жизнь. А он еще строил какие-то иллюзии: держал осанку, шипел на курсантов, не позволял себе играть в карты. Вместо этого одиноко и героически пил у себя в каюте.

Хугебурка наклонился, поднял баллон. Бугго наблюдала за ним с интересом.

– Я на самом деле не знал, – сказал он глупо.

– А хоть бы и знали… Давайте его сюда. Не стану я из-за вас губить мою молодую жизнь.

– Пожалуйста, – молвил Хугебурка, подавая ей баллон.

Бугго повертела в руках маску, стала натискивать на лицо.

– Модель какая-то странная.

– Устаревшая, – пояснил Хугебурка, помогая ей справиться. – Удобно?

Бугго вынырнула из маски, потемневшая.

– Фу! Теперь прыщи пойдут… Хорошо хоть кислород на месте.

Они вернулись в рубку и вступили в переговоры с диспетчером порта «Лагиди-6», затребовав изолированную полосу, пожарно-аварийную бригаду и передвижную медицинскую станцию.

– Сделать нового человека дешевле и проще, чем починить старого, – сказал Хугебурка, когда Бугго получила подтверждение исполнения своего запроса и выключила связь.

Бугго тотчас набросилась на него:

– Непременно нужно что-нибудь сказать! Какую-нибудь пошлость!

– Прошу меня извинить, – произнес Хугебурка с усталым достоинством.

Бугго моргнула длинными белыми ресницами.

– А? Ну ладно. Пойду оденусь. Сколько осталось?

– Час.

* * *

При первом соприкосновении с землей «Ласточка» закричала. Она кричала всем своим натруженным, больным корпусом, и двум людям, разделяющим с нею страдание, некуда было деться от этого крика. Бугго на миг потеряла сознание, и Хугебурка поймал ее, когда она уже падала лицом на приборную доску.

При втором толчке отвалился правый кормовой двигатель, и «Ласточка» пошла по полосе юзом, а двигатель улетел в густую траву за край летного поля и там ужасно взорвался. Затем корабль начал останавливаться. Поднялся визг – такой бесконечный и густой, как будто некая пила яростно распиливала твердь Лагиди до самой ее раскаленной сердцевины.

– Бросайте все! – крикнул Хугебурка, уловив не ухом, а утробой нужное мгновение. – Бежим!

Они кинулись к аварийному выходу, который находился сразу за рубкой.

Пожарная бригада уже избивала корпус длинными струями. Стояло адское шипение. Несколько металлических пластин внизу корпуса отвалилось, и вслед за тем из дыры странными твердыми кишками посыпались обгоревшие бревна. Лужа под брюхом «Ласточки» кипела.

Навстречу Бугго и Хугебурке быстро ехала, мигая, санитарная машина, белая и кругленькая. Оттуда почти до середины туловища высовывались двое: справа – врач, слева – какой-то космопортовский чин. Последний, приближаясь, кричал:

– Где остальные? Сколько? Кто остался?

Врач глядел на бегущих молча. Потом они все остановились. Дверца машины распахнулась, едва не приложив Бугго по лбу. Хугебурка сильно толкнул ее сзади, загоняя в машину. Она плюхнулась на сиденье, охнув от прикосновения к телу раскаленной ткани комбинезона. Хугебурка полез следом.

– Где остальные? – набросился на них космопортовский чин.

– Летят в спасательных шаттлах, – сказала Бугго. – Будут через несколько часов.

Чин обтер потное волосатое лицо бумажной салфеткой, пропитанной сильным ароматическим раствором, и поглядел на Бугго очень сердито.

– Я спрашивал капитана. Что вы лезете, девушка?

– Я капитан, – сказала Бугго. – Дайте салфетку.

Он вытащил из кармана целую упаковку, сунул ей, сказал: «Черт знает что!» и отвернулся к окну.

Хугебурка стоял в машине, сильно согнувшись, – ему не хватило места на сиденье. Водитель развернулся и остановился на краю поля.

Врач сказал:

– Выходите.

А на свежем воздухе:

– Жалобы?

– Нет, – ответила Бугго за обоих.

– Посидите пока здесь, – сказал врач. – Передохните. Походите по земле. Через час капитана ждут в администрации порта. Хватит вам часа?

– Вода есть? – спросил Хугебурка. – Оставьте нам.

Маленькая пузатая машинка медицинской службы стремительно развернулась и укатила. Бугго улеглась на траву.

– Ребята прибудут хорошо если сегодня ночью…

– Завтра под утро, – уточнил Хугебурка.

Бугго вдруг захохотала. Она смеялась и смеялась, подпрыгивая на земле и стукаясь об нее всем телом.

– А ведь мы сели! – выкрикивала она. – А баллон-то я забыла!

– Зато прыщей не будет, – серьезно сказал Хугебурка, и Бугго развеселилась еще пуще.

– Ого-го! – вопила она. – Я ее посадила!

В этот момент «Ласточка» аккуратно развалилась на две части.

* * *

Бугго застряла в Лагиди надолго. Последнее приятное известие она получила наутро после посадки, в шесть часов, когда в аэропорту «Лагиди-6» появились ее курсанты и Пассалакава (Караца сразу бросился в профсоюз местных докеров). Фадило пыталась рассказывать, в изобилии употребляя разные технические термины, как она вела шаттл и как они садились. Халинц улыбался с носилок кокетливо-виновато, однако при виде Бугго закатил глаза и притворился, будто потерял сознание.

Насчет Халинца у Бугго состоялся предварительный разговор с Хугебуркой. Старший помощник сперва убедился в том, что капитана действительно интересует его мнение, и только после этого сказал:

– Иногда человек совершает в молодости роковую ошибку и потом до конца жизни живет с ее последствиями.

– Вот именно, – буркнула Бугго.

– Никто ведь не погиб, – напомнил Хугебурка.

– Убедили, – сказала Бугго.

Поэтому во время разбирательства следователь страховой компании так ничего и не узнал о маленькой курительной трубке. Причина возгорания осталась неустановленной. Предположительно – перегрев проводки. Тем не менее капитану «Ласточки» было предписано выплатить из своего жалованья (либо иным способом) сумму, равную трети ущерба, причиненного грузу.

Опрос свидетелей, изучение корабля, десятки экспертиз, многочасовые диски показаний, которые требовалось прослушать и прокомментировать, бумажные копии, которые надлежало заверить подписью, перепроверка технической и летной документации «Ласточки» и последнего груза – все это медленно пережевывало Бугго жесткими костяными деснами.

Она с Хугебуркой поселилась в дешевой гостинице, а вечерами они вместе ходили в разные бары, кольцом расположенные вокруг космопорта, и там пили злягу, медянку и рисовый арак. Хугебурка пьянствовал осторожно, Бугго – безудержно. Курсанты давно отбыли пассажирским транспортом – в Академии у них начинался новый учебный год. Бугго странным образом задело, что Халинц даже не пожелал проститься с нею и поблагодарить.

– Может быть, он стесняется, – предположил Хугебурка.

– Просто привык, что все ему обязаны, – фыркнула Бугго. – Он ведь такой красавчик.

– Если это так, то рано или поздно ему придется дорого за это заплатить, – сказал Хугебурка.

– Ну, вы совершенно меня утешили, – заметила Бугго, проглатывая содержимое маленькой белой стопочки и морщась.

Исследование израненного корабля близилось к завершению. Каждый день приносил новые списки недостач. Бугго шла на корабль вместе с ремонтниками и убеждалась в их правоте, после чего подписывала списки. В конце концов распорядитель работ, пухлый человечек с рыженькими волосиками по всему лицу, сказал Бугго – с совершенно искренним сочувствием:

– Голубушка, дорогая, что же это вы со всем соглашаетесь! Тут до вас десять лет воровали, не меньше, а вам, согласно контракта, придется оплачивать из своего кармана.

– Знаю, – зло ответила Бугго.

По условию договора с «Лилией Лагиди», все, что имелось на корабле в наличии, но пострадало во время аварии, оплачивает страховая компания; однако в том случае, если удается доказать изначальное отсутствие на борту необходимого оборудования и деталей, оплата их ложится на заинтересованное лицо – в данном случае, на капитана.

– Вызовем прежнего капитана, – продолжал ворковать распорядитель работ. – Его же под суд надо!

– Какое «под суд»! – закричала Бугго. – Это моя «Ласточка», ясно вам? Моя! А он – старый, он скоро помрет!

– Вы не… так агрессивно, – человечек чуть отступил. – Я ведь по-хорошему, советую…

– Простите. – Бугго вздохнула. – Пусть уж лучше я за все отвечу, только…

– Что, дорогуня, что? – участливо поддержал Бугго распорядитель, чуть касаясь ее локтя лохматенькими пальцами.

– Только заканчивайте тут все поскорее!

– Конечно, конечно. Мы постараемся, – и он подсунул ей новый список, после чего полез вместе с Бугго в недра искалеченного корабля.

* * *

Бугго отправила своему отцу длинное письмо, в котором настоятельно просила денег. Деньги прибыли к концу второго месяца разбирательств, вместе с письмом и пачкой телеграмм и стереосообщений.

Сообщения Бугго просмотрела в тот же вечер. Репортеры со знанием дела говорили о нападении пиратов, о контрабандной взрывчатке, которая якобы самовоспламенилась в трюме; приводили технические данные «Ласточки» и даже откопали где-то древнего канонира, который летал на ней в далекие военные времена. Канонир охотно прошамкал несколько боевых анекдотов и показал на схеме, где раньше стояли пушки. Затем старикан сменился озабоченной журналисткой, которая подчеркнула изношенность корпуса «Ласточки».

В одном из выпусков мелькнула фраза о пьянстве и безответственности офицеров. Затем ее опровергли ровно восемь раз. Наконец идеи и предположения иссякли, и стали показывать взволнованных домохозяек. Кроша салат на кухне уютного дома или отпаривая утюгом младенческие распашонки, домохозяйки Люксео, Арбео, Хедео и других миров высказывали различные мнения касательно аварии на «Ласточке». Заставка к этой передаче выглядела так: под медленную музыку показывали бездны космоса, в которых одна за другой исчезают голографии курсантов и самой Бугго в курсантской форме. Иногда снимки как бы погружались в черноту, а иногда – таяли на фоне звезд.

Телеграммы, адресованные семье Бугго, были однообразны: «Скорбим вместе», «Возложите от нас венок».

Письмо гласило:

«Первенец!

Внимательно перечитай контракт. Там должен быть такой пункт: «В случае, если объективные затраты по ремонту, выплаченные заинтересованным лицом, превосходят 1/2 заявленной стоимости корабля, то последний переходит в собственность заинтересованного лица, при условии погашения долга». Заявленная стоимость «Ласточки» – приблизительно миллион экю. Присылаю тебе ровно половину этой суммы. Один экю добавишь сама. Постарайся, чтобы объективные затраты соответствовали этой сумме. За деньги не благодари – я продал твои акции.

Твой любящий отец».

Бугго вломилась к своему старшему офицеру в два часа ночи с пачкой бумаг и бутылкой местной сивухи. Хугебурка не спал: сидел в продавленном кресле и смотрел по стереовизору местный порнографический канал. Комната с засаленными обоями была полна красавиц с неестественным цветом кожи. За окном переливались дешевые яркие огни и неблагозвучно орала эгиттейская музыка.

– Выключите, – велела Бугго, и стереокрасавицы послушно исчезли.

Бугго поставила бутыль на низенький липкий столик, бросила рядом растрепанные бумаги, взяла второе кресло – с отломанной ножкой – и пристроила его возле стены, после чего осторожно уселась.

Хугебурка чуть поднял брови. Он был пьяноват и не понимал, хочет он спать или же нет.

– Разливайте, – распорядилась Бугго. – Где у вас счетная машинка?

– Продал, – ответил Хугебурка, принимаясь за стаканы.

– Фу ты, – сказала Бугго и сунула ему для начала отцовское письмо. – Ознакомьтесь пока.

Всю ночь они подсчитывали суммы, указанные в документации по проведению восстановительных работ, и под утро, когда огни увеселительных заведений утомленно погасли, а музыка выдохлась, оказалось, что до полумиллиона недостает приблизительно полторы тысячи.

– Оценивать ущерб они будут еще день или два, – сказала Бугго, покусывая себя за палец. – Нельзя рисковать. Насколько я понимаю, страховая компания сделает все, чтобы я максимально оплатила ремонт, но не допустит перехода корабля в мою собственность.

– Вы предлагаете, пока не завершилось составление официального списка, спереть из «Ласточки» нечто на сумму в полторы тысячи? – уточнил Хугебурка.

– Вот именно, – подтвердила Бугго. – Всю моральную ответственность свалим на капитана Эбу. Все равно он виноват, старый хапуга.

– Вы желаете, чтобы кражу совершил я? – осведомился Хугебурка, глядя на своего капитана сквозь грязный стакан.

Бугго сладко зевнула.

– Это не обязательно. Для начала давайте решим, что будем переть. Дорогостоящее, компактное и необходимое в космическом полете.

– Эхолот, – почти тотчас сказал Хугебурка. – Завтра, во время очередного визита на корабль, суньте его в комбинезон. Только возьмите с собой платок – обернуть, эта штука колючая.

* * *

Старенький топчанчик, в незапамятные времена бывший чьей-то дачной отрадой, уцелел посреди катастрофы, постигшей «Ласточку», и по-прежнему неуместно пестрел ситцами в разоренной рубке. Ручной прибор наружного сканирования, традиционно именуемый эхолотом, помещался непосредственно над топчаном, а данные с него выводились на общий экран, рядом с лобовым иллюминатором. Обычно эхолот не был подсоединен к источнику питания, поскольку в штатной ситуации не использовался. Однако устав требовал дублирования навигационных приборов. Хугебурка уверял, что на борту того гроба, в котором он вывозил радиоактивные отходы, имелась астролябия, чему Бугго безусловно верила.

В утро кражи на «Ласточке» скучно копошились трое исполнителей из страховой компании. Основные работы по производству описи уже завершились; предстояло нанести несколько завершающих штрихов на богатую картину поломок и недостач, больше для формальности. Сумма замерла возле отметки «полмиллиона экю», и существенных отклонений больше не предвиделось.

– …А я не люблю, чтоб у женщины на лице был волос густой, – доносились голоса из развороченной кают-компании. – На теле – пожалуйста, а личико чтоб гладкое.

– А мне нравятся пушистенькие, – говорил второй исполнитель. – Терпеть не могу, когда физиономия лысая.

К кислому духу мокрого пепелища прибавилась вонь оплавленного пластика. В те дни запах пожара пропитывал для Бугго весь мир. Так же пахло от ее волос и одежды; но благодаря зляге она быстро перестала это замечать.

Завидев капитана, оба чиновника замолчали. Один сделал приветственный жест, второй посерьезнел и уткнулся в показания на электронной планшетке, которую держал перед глазами.

Распорядитель работ, господин Низа, обнаружился в рубке – на топчанчике. Умом Бугго понимала, что они – по разные стороны боевого строя, что ему нужно во что бы то ни стало переложить основные расходы по ремонту корабля на капитана, иначе плакали премиальные от страховой компании… Но господин Низа был таким обходительным, сочувственным и плюшевым, что Бугго приходилось постоянно напоминать себе: это – враг, алчный и хитрый.

– Закрываем последний лист, – закивал он, когда Бугго вошла в рубку. – Завтра подаем документы на утверждение. Я сделаю вам копию для отчета конторе порта приписки.

– Хорошо, – сказала Бугго, лихорадочно прикидывая, как бы ловчее выманить его отсюда. – Э… Вы уже составили опись имущества рубки?

– Пока проверяю вчерашние данные. – Пушистый округлый палец погладил чуть выпуклый экран планшетки, и под ним мягко засветились зеленые буквы.

Бугго посмотрела с тоской. Господин Низа устроился на топчанчике чрезвычайно удобно, обложившись планшетками, вычислительными машинками, сканирующими устройствами и плоскими мисочками с густым зеленоватым напитком, на вкус вяжущим и сладковато-кислым. Местные называли его чога.

– Оставьте-ка мне вашу планшетку, дорогая, – обратился господин Низа к Бугго. – Погуляйте. Возле космодрома есть лесополоса для релаксации. У вас усталый вид. Вы, наверное, много пьете?

– Ужасно много, – призналась Бугго.

– Ну, ну, – проворковал чиновник и провел ладошкой по своей шелковистой щеке. – Я знаю ваш народ, голокожих. И запах характерный. У нас ведь многие думают, что от голокожих всегда такой запах, но я-то знаю ваш народ. Это у вас только от сивухи. Ах, ах. Вот беда! Погуляйте, дорогая, отдохните немного. Завтра уж закончим, потерпите. Ничего. Космос велик, жизнь длинная, кораблей много.

Бугго молча вышла из рубки. Ремонтный док помещался на самом краю летного поля. Отсюда до баров было почти три парасанга, если по прямой, а в обход – так все пять. «Какие бары?» – в ужасе подумала Бугго. Времени почти не оставалось. Еще час или около того господин Низа будет сверять список штатной комплектации «Ласточки» с результатами вчерашней описи, а потом примется за рубку. Если эхолот не исчезнет до внесения в поставарийный инвентаризационный список – все…

Загребая на ходу ногами, как полупараличная, Бугго побрела дальше, в сторону узкой лесной полосы, за которой уж начинались жилые зоны с огородами и птичниками. «Иезус на троне! – думала Бугго, представляя в мыслях Иезуса с горящим крестом над головой, как Он сидит в рубке космического корабля на капитанском месте. – Что же мне делать?»

Смятение мешало ей соображать, все мельтешили в уме маленькие, назойливые мыслишки. То одно выскакивало, то другое, и начинало бегать: пушистеньких женщин он предпочитает… дополнительное соглашение к страховому договору – там красивый бордюр на бумажной копии сделан… полбутылки зляги вчера в баре забыла…

«Почему один человек создан храбрым, а другой – умным?» – думала Бугго в печали.

В лесной полосе было совсем не так, как в космопорту. Все там было иначе – и запахи, и звуки, и само состояние воздуха, более тягучего и густого. Бугго пробовала петь, но голос увязал, как будто лесное безмолвие перекрикивало и властно требовало от человека молчания. Тогда она просто села на землю и стала смотреть перед собой.

И увидела почти сразу.

Поначалу она обратила на это внимание просто потому, что оно до странности напоминало космопорт, существующий как бы в ином измерении. К высокому, до середины древесного ствола, конусовидному сооружению то и дело подлетали насекомые, садились, складывали крылья и вползали в ангары, а оттуда, им навстречу, выбегали другие и суетились вокруг, подталкивая и словно помогая освободиться от груза. Бугго не знала, как называются эти насекомые, – у нас такие не водятся. Про себя она стала именовать их «мурашками», хотя на самом деле это не муравьи.

Она нашла в кармане смятую конфету и положила рядом с собой. Ох, как набежали мурашки, как облепили! Как трудились они, пытаясь переправить конфету к себе в грузовые отсеки! Бугго забавлялась недолго – ее укусили за палец, и тотчас пелена упал с глаз, решение пришло мгновенно, исцелив больной, натруженный ум. Бугго сняла маечку и забрала в узел всю ватагу мурашек, вместе со сладким, а летную куртку застегнула прямо на голом теле. Гладкие женщины им, видите ли, не нравятся. Почти бегом она припустила к своему кораблю.

На «Ласточке» за это время мало что переменилось. Двое бубнили теперь в трюме: «Вентиль сорван… три троса исправные, общей длиной… да не разворачивай, ну их! Пиши: четверть парасанга». В рубке покойно, еле слышно пощелкивали клавиши счетной машинки. Бугго вошла, стараясь не шуметь, и присела за топчаном, выпуская мурашек.

Господин Низа повернулся, уловив слабый звук, и тут Бугго выпрямилась и встретилась с ним глазами.

– А! – молвил он. – Я как раз заканчиваю. Хотите посмотреть? Вы непременно должны внимательно читать всю документацию, дорогая, иначе вас облапошат. Садитесь и читайте! Будете пить чогу?

Бугго посмотрела на плоскую мисочку, где плескалось то, зелененькое, и отважно согласилась.

– Вот и умница, – похвалил господин Низа. – Теперь смотрите. – Он быстро пробежал пальцами по кнопкам. – Файл 871. Исследование грузового трюма номер четыре. Остатки крепежа для контейнеров – шестнадцать; при этом микромолекулярное сканирование выявило: в семи случаях крепеж выломан вместе с тяжелым предметом, предположительно контейнером, насильственно; в пяти случаях – выпадение крепежа произошло естественно, вследствие усталости (изношенности) металла… Вы успеваете следить?

– Да, – сказала Бугго. – За семь крепежей плачу я, за пять – вы. То есть, страховая компания. А что с остальными?

– В каком смысле?

– Пять и семь – одиннадцать. Осталось еще пять крепежей. С ними-то что?

– Пять и семь – двенадцать, так что остается четыре, – поправил господин Низа. – В случае с этими четырьмя… молекулярный анализ не выявил… Слишком давно. Я в затруднении.

– Да ладно вам, – развязно произнесла Бугго. – Давайте поделим расходы пополам. Два – на мне, два – на вас.

– Мне необходимы веские аргументы, подтвержденные объективными данными, в противном случае…

– Хорошо, все четыре – мои, – легко согласилась Бугго.

Мурашки уже расползлись по рубке. Одного Бугго краем глаза видела на топчанчике – он упорно карабкался к сиденью.

Господин Низа внес несколько цифр в свою планшетку и показал Бугго.

– После того, как мы с вами пришли к окончательному соглашению по вопросу крепежа в грузовом-четыре, картина приобретает такой вид…

Мурашка приподнял усики над краем сиденья и пошевелил ими, исследуя воздух. Помогая ему принять верное решение, Бугго украдкой обмакнула палец в чашку с чогой и оставила несколько сладких капель рядом с собой. Отринув сомнения, мурашка пополз вперед, а там, где он только что был, тотчас появился еще один.

Бугго взяла планшетку в руки и погрузилась в изучение цифр. Господин Низа поглядывал на нее сбоку, доброжелательно и чуть снисходительно. И вдруг в мгновение ока все изменилось. Круглое лицо распорядителя работ вытянулось, каждая шерстинка на нем встала дыбом, и он, подскочив противоестественно высоко над сиденьем, заверещал тонким и резким голосом, как бы разрывающим гортань и совершенно невыносимым для слуха:

– Дэрису! Дэрису! Дэрису!

С этим он сорвался с места и вылетел из рубки.

Бугго даже не посмотрела ему вслед. Она полулежала на топчанчике, среди опрокинутых мисочек с чогой и разбросанных планшеток, и скучно наблюдала за тем, как деловитые дэрису запускают хоботки в обшивку и вытягивают сладкое. Она совершенно ничего не чувствовала. Ни злорадства, ни даже удовлетворения. И в голове опять сгустился туман.

Она напомнила себе об их с Хугебуркой плане, встала ногами на сиденье и вытащила эхолот из гнезда в стене.

Хугебурка ждал ее в гостинице. Он валялся в смятой, засаленной постели и читал журнал, заимствованный у портье, – очень старый, с заляпанным экраном. Завидев Бугго, Хугебурка выключил журнал и встал.

Бугго бросила на кровать эхолот и потянулась к бутылке, стоявшей на стереовизоре. Хугебурка поглядел на эхолот, потом взял в руки, повертел.

– Молекулярный анализ покажет, что его украли совсем недавно, – сказала Бугго. – Но вряд ли выявит вора.

– Когда суммарные результаты экспертизы станут известны, господин Низа, вероятно, заподозрит вас, – сказал Хугебурка мрачно.

– Да? – отозвалась Бугго. – Между прочим, он считает меня глупой.

– Когда речь заходит о деньгах, людям свойственно резко менять мнение на противоположное.

Бугго плюхнулась на кровать с бутылкой в руке.

– Они ничего не докажут. – Она подняла голову и пьяно поглядела в глаза своему старшему офицеру. – Ничего. Ясно?

– Если только не найдут эхолот.

Бугго фыркнула.

– Не найдут! У вас деньги остались?

Хугебурка промолчал и не двинулся с места.

– Я спросила, есть ли у вас деньги, господин Хугебурка.

– Немного.

– Купите мне конфет. Липких. Дешевых. Каких-нибудь карамелек. Нужно штук двадцать. Только не задерживайтесь в баре, времени мало.

Хугебурка накинул куртку и вышел, а Бугго включила журнал и прочитала местный анекдот, которого не поняла.

Следующие полчаса они сосали карамельки и оплевывали сладкой слюной злополучный эхолот. Хугебурку затошнило после третьей, а капитану, похоже, все нипочем. Наконец карамельки иссякли. Последнюю Бугго проглотила. Эхолот поместили в бумажный пакет и вдвоем покинули гостиницу.

– Местные называют их дэрису, – объясняла Бугго по дороге. – По мне – обычные мурашки. Эти пушистики их смерть как боятся. Если мы закопаем эхолот в муравейнике, там даже искать не станут.

Все прошло как по маслу. Прибор засунули в середину муравьиной кучи, и вокруг тотчас закипело строительство: спешно латались дыры, возводились новые стены, сладкое покрытие перерабатывалось и шло в дело.

– Идемте-ка отсюда, – сказала Бугго своему офицеру, который сомнамбулически глядел на эту бурную коллективную деятельность. – Завтра и следа не останется.

* * *

Ближе к вечеру начался дождь. Холодный, встревоженный порывистым ветром, он то брызгал во все стороны, то, на мгновение успокаиваясь, слабо шелестел в листве и под ногами. Желтые и синие лучи уличных фонарей растекались разноцветной жижей и плавали по плохо замощенным тротуарам. В лужах вздувались крупные пузыри, но лопались прежде, чем Бугго наступала на них.

Впереди мигал бар, похожий на опрокинутый шаттл. Ветер приносил оттуда музыку, но по дороге рвал ее на кусочки, и до Бугго с Хугебуркой долетали только хрупкие обломки, из которых никак не складывалась мелодия. А потом теплое, влажное нутро бара поглотило их.

Битые зеркала, в беспорядке прилепленные повсюду на стенах, дробили посетителей. Эхо скакало под потолком, путаясь в искусственных металлических сталактитах и круглых пестрых лампах, а музыка по-прежнему оставалась неуловимой, существующей только в воображении трех музыкантов с мятыми лицами и свалявшейся шерстью на щеках. Один из них натужно дул в длинный оранжевый шланг, оживляя музыкальный инструмент, похожий на плоский младенческий гробик; а двое других то попеременно, то оба разом дергали толстые струны, натянутые на гигантскую бочку.

С бутылкой и двумя стаканами Хугебурка направлялся к столику, где сидела Бугго. Ему нечасто доводилось смотреть на нее с расстояния – обычно обстоятельства тесно притискивали их друг к другу; и сейчас он остановился, чтобы получше разглядеть своего капитана. Бугго сильно пообносилась, лоск недавней выпускницы сполз, как дешевая позолота, и осталось только то, чем она была на самом деле. А что это – Хугебурка определить не успел, поскольку был вырван из созерцания.

– У! – проговорил сипловатый, но вполне дружеский голос над самым ухом Хугебурки. – Как статус?

Шершавая теплая рука скользнула по ладони Хугебурки, желтые глаза на смуглом лице близоруко прищурились.

– Стабильно, – сказал Хугебурка. – Глотнешь?

Незнакомый космоволк хлебнул из бутыли, обтер губы, еще раз глотнул и вернул злягу Хугебурке.

– Антиквара не видел? – спросил он, озабоченно озираясь.

– Кого?

– Калмине Антиквара. Купили с Уфели слайдборд за семь сотен с полбочкой экю, давно мечтали… Звали покататься – я отказался, представляешь? – на сорок втором парасанге в сторону Орясины отказал правый тормозной – Уфели всмятку – Антиквар с костылями…

И, бормоча на ходу, куда-то ушел, растворяясь в разноцветной мешанине лиц, звуков, бликов, мелькающих световых пятен…

– Кто это? – спросила Бугго, когда Хугебурка приблизился к ней и поставил стаканы на столик.

– Понятия не имею.

Они молча разлили злягу. Вечер для них начался и все длился и длился, принося в бар все новых и новых людей, которые входили, обтирая дождь с мокрой шерсти и встряхиваясь, и сразу же вплетали свои голоса в тугое вязание здешнего воздуха, и все пестрее становилось вокруг, и наконец настало то мгновение, когда из замысловатой пестроты потянулась единственная нить, простая и чистая, и вот эта-то нить и была истиной, а названия у нее не было.

* * *

В самый глухой час ночи, когда все огни погасли и ненадолго возникла усталая тишина, Бугго поскреблась в номер к Хугебурке. Плохо соображая, он накинул на плечи одеяло и поплелся к двери.

– Господин Хугебурка… – расслышал он глухой голос своего капитана. – Я умираю.

Хугебурка распахнул дверь, и Бугго повалилась прямо на его руки.

– Что?.. – невнятно спросил он, втаскивая ее в комнату и на ходу задевая локтем панель освещения.

Бугго вся тряслась, лицо у нее распухло – из вздутых зеленовато-белых подушек щек торчал только кончик носа, да еще высовывались краешки белых тонких ресниц.

Хугебурка положил ее на кровать, чуть отошел и уставился изучающе. Потом приблизился, тронул распухшую щеку пальцем. Ненадолго осталось углубление в тугой подушечке, потом оно медленно исчезло, выправилось.

– Больно? – спросил Хугебурка.

– Ничего не чувствую, – плачуще сказала Бугго.

Из-под реснички с трудом выбралась раздавленная слезинка. Хугебурка машинально вытер ее ладонью. Бугго всхлипнула.

– Ну, – сказал Хугебурка, проводя рукой по ее волосам. – Ну, ну.

– Может, это от зляги?

– Нет, – твердо ответил он. – Мы ведь пили из одной бутылки.

– Все равно. Я женщина. Женщины чувствительнее.

– Тогда вас бы разнесло еще месяц назад, – резонно возразил Хугебурка.

– А если накопилось в организме?

– Нет, госпожа капитан, – повторил Хугебурка. – От зляги еще ни одного космоволка не раздуло. Так не бывает.

Она чуть выпятила губы, и Хугебурка понял: обиделась. Он еще раз погладил ее, как маленькую, и вдруг нащупал за ухом странный бугорок, похожий на бородавку. На краткий миг ситуация показалась чересчур деликатной. Что, если у Бугго там на самом деле бородавка, которой она стесняется?

– У вас там бородавка? – с нарочитой грубостью спросил Хугебурка.

– Что? – жалобно удивилась Бугго.

– Сидите тихо, я лучше сам посмотрю. – С этим он отогнул ее ухо и повернул к свету. Ему открылся красноватый, чуть светящийся шарик величиной с люксейскую горошину. Этот шарик, несомненно, был живой – он пульсировал и иногда странно шевелился, как бы переступая на месте.

– Дэрису, – молвил Хугебурка.

Бугго застонала и, откинувшись назад, поперек кровати, зашаркала по полу босыми ногами.

– Противно! Противно! – забормотала она.

– Их бы лазерным излучателем, – сказал Хугебурка задумчиво и снова потрогал за ухом у капитана.

– Ну так жгите! Чего ждать? У меня будет отек легких! – выпалила Бугго.

– Чума под хвост! – высказался Хугебурка так неожиданно, что Бугго даже раздвинула мускульным усилием раздутые щеки и чуть обнажила удивленные глаза: обычно Хугебурка никогда не ругался. – Излучателя нет, – пояснил старший офицер. – Я его продал.

Бугго обреченно расслабилась и снова уронила голову на покрывало.

Хугебурка несколько раз дернул себя за волосы. Затем спросил:

– Госпожа капитан, вы боитесь боли?

– Нет, – ответила Бугго сонным голосом. Точнее, обморочным.

– Хорошо.

Хугебурка сдернул с нее майку. Бугго вздрогнула, но тут же опять успокоилась. Хугебурка разрезал майку на полоски, свернул фитильки и поджег. Первый дэрису, ощутив поблизости огонь, засуетился, попытался уйти глубже под кожу, а потом зашипел и обмяк. Хугебурка вытащил его ногтями, а круглую мясную ранку прижег. В комнате сразу завоняло, как в летней шашлычной: горелой плотью и потом.

Второй дэрису обнаружился на спине, еще два – у сгиба локтя, трое сидели на пояснице, один – на бедре. Когда Хугебурка переворачивал стонущую голую Бугго на спину, чтобы посмотреть, нет ли врага на животе и под мышками, в комнату вломился портье.

Хугебурка, закопченный и зверский, поднял лицо. Факел из тряпки в его руке источал зловоние.

Портье смотрел на него молча. Потом бесстрастно осведомился:

– Кто эта госпожа?

– Мой капитан, – чуть задыхаясь, ответил Хугебурка.

Портье подошел поближе, поглядел на Бугго с легкой опаской.

– Дэрису, – пояснил Хугебурка, предупреждая другие вопросы.

Портье подскочил и испустил хриплый вопль.

– Тихо ты, – сказал ему Хугебурка, – люди же спят.

– Люди уже проснулись, – ненавидяще проговорил портье. – Я им скажу, что у вас загорелась постель, а вы оба пьяны – едва не сгорели заживо. На самом деле вы сейчас же уберетесь отсюда!

– Погоди ты, да погоди же, она умирает.

– Ничего не умирает. С голокожей бабенки их легко выбрать. Чем ты их? Тряпкой? Дурак. Кожу ей зазря испортил.

– Лазерника нет.

– Ладно, – сказал портье. – Будет теперь в пятнышку. Голокожей – все равно. Была бы лохматенькая – тогда уродство, а так… Жалко только, что молодая.

– Чем ее лечить?

– А ничем. Само пройдет. Главное – от этой пакости избавиться… Придется постель на самом деле сжечь. И тряпки ваши – тоже. С вас, кстати, штраф.

– Со штрафом подожди.

– Сегодня к середине дня – чтоб выложили. Десять экю, понял?

– Дрянь, – сказал ему Хугебурка.

– Сам ты дрянь, – обиделся портье. – Расскажу вот всей Лагиди, что вы оба порченые, вас вообще никто больше на порог не пустит.

Бугго недовольно замычала, когда Хугебурка взвалил ее на плечо и потащил прочь. Дождь все еще шел и приятно студил воспаленную кожу. Серенький рассвет неумело пробивался сквозь тучи. Когда Хугебурка с капитаном выбрались из района гостиниц и баров, в окнах уже заморгали первые огоньки – там начали готовить завтрак. Летное поле, сверкающее мокрыми полосами и словно бы заплаканными фонарями, было пустым. Хугебурка сел на корточки возле фонаря, положил Бугго себе на колени (ее ноги бессильно болтались в луже) и завершил осмотр, убив последнего кровососа у нее на шее. После этого буквально на глазах Бугго стала оживать, отек пошел на спад с быстротой почти сверхъестественной. Она задышала глубоко и ровно, а потом открыла глаза и уставилась на своего старшего офицера с негодованием.

– Ну? – вопросила она.

– Нас вышибли из гостиницы. У вас на теле приблизительно двадцать ожогов. Да, еще вы голая.

Она метнула взгляд на себя, но не сделала ни малейшей попытки прикрыться.

– Что еще?

– Это основное.

– Мурашки?

– Да. Сильнейший аллерген. Местные жители боятся их куда сильнее, чем вы предполагали. Зараженным приходится снимать с тела и лица все волосы, а это больно и постыдно.

– На «Ласточке» их сотни, – задумчиво проговорила Бугго.

– Кстати, жить придется на корабле, – добавил Хугебурка. – Ни одна здешняя гостиница нас теперь и близко не подпустит.

Бугго дернула ртом.

– Слушайте, Хугебурка, дайте же мне свою куртку, что ли. Холодно.

Хугебурка закутал ее плечи. Она села рядом с ним на корточки и покачалась с носка на пятку.

– У меня в банке полмиллиона экю, а нам тут ни поесть, ни задницу прикрыть.

Хугебурка промолчал. Она толкнула его так неожиданно и сильно, что он потерял равновесие и упал в лужу.

– Ой, простите, – тотчас сказала Бугго, раскаиваясь. – Это я от разных… противоречивых чувств.

– Надо бы подать прошение администрации порта, чтобы «Ласточку» подвергли глобальной дезинсекции, – сказал Хугебурка, неловко выбираясь из лужи и обтирая грязь.

– Вы, кстати, поаккуратнее, – заметила Бугго. – У нас с вами теперь одни штаны на двоих, а мне завтра идти на слушания в «Лилию Лагиди».

Наступающий день принес две новости. Во-первых, заявку на дезинсекцию «Ласточки» уже подали, и корабль оказался весь залит остропахнущей жидкостью, от которой слезились глаза. Во-вторых, составление окончательного акта по «Ласточке» отложилось на неопределенный срок, поскольку господин Низа взял отпуск, прошел полное медицинское обследование и сейчас находится в закрытом пансионате, где его наблюдают специалисты по дэрисупаническим состояниям.

Об этом поведал служащий страховой компании, придя к месту разлома «Ласточки» и покричав внутрь корабля, чтоб к нему вышли. Бугго, закутанная в одеяло, с густо-красными от холода босыми ногами, показалась на трапе, а затем спустилась на землю и выслушала сообщение.

Когда служащий удалился, Бугго призвала своего старшего офицера и, лязгая зубами от внезапного озноба, изложила ему свое видение ситуации.

– Господин Низа в истерике и теперь лечится, а поручить составление заключительного акта кому-либо другому, с их точки зрения, неэтично. По-моему, они просто боятся сюда входить.

Хугебурка, выслушав это, помрачнел.

– Что? – вцепилась Бугго. – Вам что-то известно?

– Ничего мне не известно. Просто одно соображение. – Он хмуро поглядел на нее. – Сегодня же и проверю.

– Говорите! – велела капитан.

– Они уже все подсчитали. Сейчас будут тянуть время.

– Зачем? – поразилась Бугго. – Сколько бы времени ни прошло, общий баланс материального ущерба на «Ласточке» не изменится.

– Они будут вынуждать вас потратить деньги, чтобы после слушаний вы не смогли внести выкуп за корабль.

– Чушь! – отрезала Бугго.

– Если мне сегодня дадут работу – хотя бы по уборке ватерклозетов – я с вами соглашусь, – сказал Хугебурка.

– Какие ватерклозеты? Мы запросто можем устроиться техниками… Вы-то уж – точно.

Хугебурка задвигал бровями вопросительно. Бугго плотнее закуталась в одеяло, подняв неожиданную волну инсектицидного запаха, отчего оба закашлялись. С аэродрома накатывали желтоватые облака тумана. Солнце, похоже, оставило всякие попытки пробиться сегодня к людям.

– Почему я точно могу устроиться техником? – осведомился Хугебурка, так как Бугго не реагировала на взгляды и гримасы и явно не намеревалась ничего объяснять.

– Да потому, что вы были отличником, – сказала она. – Что, неправда? Отрицать станете? Я вашу породу насквозь вижу. У вас, небось, золотой диплом…

– Чтобы быть техником, золотого диплома не надо.

– Я вам свою тайну открыла, – обиделась Бугго. – Вы про меня знаете.

– Ну так и вы про меня знаете, – примирительно сказал Хугебурка. – Отдыхайте пока, а я схожу в порт. Может быть, что-то и найдется.

Он забрал у Бугго куртку, кое-как очистил штаны пучком травы и, убедившись в том, что она действительно легла спать на груде одеял под трапом возле разлома (там, по крайней мере, имелся доступ свежего воздуха), зашагал в сторону космопорта.

Худшие подозрения подтвердились немедленно. Кое-какие гостиницы нуждались в уборщике и даже соглашались взять Хугебурку – но только после обязательного медицинского освидетельствования (пятнадцать экю). Первая выплата, как принято, – через две недели после начала работы. Другие владельцы, едва завидев его, просто захлопывали дверь.

Технические службы космопорта относились к Хугебурке более сочувственно – по крайней мере, на словах; но там не было мест и никого не требовалось временно подменить.

В конце концов он набрал в рабочей столовой объедков и черствых булок и вернулся на «Ласточку».

– Сволочи, – сказала Бугго, уплетая. – Почему вы всегда оказываетесь правы?

– Потому что они сволочи.

Она поглядела на него искоса.

– А вы остроумец, да? Как насчет здешних сельских жителей? Раз вы все так точно угадали, нам нужно будет продержаться довольно долго.

– Я уже спрашивал. Крестьяне не берут к себе чужих. Близко не подпускают. Особенно – другой расы.

– Отчасти они правы, – вздохнула Бугго.

Хугебурка смотрел на нее затуманенно и думал, как в полусне, сразу о нескольких вещах. Например, о том, что она ни разу не предложила ему оставить ее, «идти своей дорогой». Ему нравились люди, обделенные патетикой.

– Интересно, – жуя проговорила Бугго, – кто у них свой человек в банке?

– Какая разница? Какой-нибудь мелкий упырек.

– Информация о вкладах считается конфиденциальной… Когда «Ласточка» будет нашей, я хотела бы привлечь его к суду.

– А вот в тюрьме я еще не был! – спохватился Хугебурка. – Может, там возьмут охранником.

Бугго вдруг подпрыгнула на одеялах, окатив себя и собеседника острой вонью химикатов, прокашлялась и быстро заговорила:

– Все, дружище, все – они попались. Еще несколько дней лопаем огрызки. Завтра я с вами пойду. Сошью из одеял халат, что ли. Нужно побольше бедствовать – так, чтобы все видели. Денег в долг просить не будем.

– Лучше так просить, чтобы не дали, – предложил Хугебурка.

– О! – обрадовалась Бугго. – Вы и это умеете?

Хугебурка вздохнул. Бугго беспечно махнула рукой. Ее глаза сияли, длинные белые ресницы плавно извивались, когда она быстро, восторженно моргала.

– Дней через пять, не раньше, мне понадобятся нелегальные деньги. Такие, чтоб никто не знал. Украдите, только так, чтобы не попасться, или еще как-нибудь. Ясно?

– Яснее устава строевой службы.

– Все! – вскрикнула она. – Еще неделя, самое малое, – и «Ласточка» наша, наша!

Она поцеловала трап, возле которого сидела, счастливо вздохнула, закинула руки за голову.

– Терпеть не могу шить, – пробормотала она. – А ножницы на корабле есть?

* * *

За следующую неделю бывший капитан «Ласточки», облаченная в фантастический халат с прорехами, босая, с язвами от ожогов на обнаженных руках, успела побывать повсюду в космопорту «Лагиди-6». Видели, как она скандалит в барах, где ей отказывались наливать в долг. Замечали ее, копающуюся в мусоре возле рестораций. Спотыкались об нее, спящую на пороге гостиницы или в переулке. Она выглядела то ли хронически пьяной, то ли обезумевшей. Иногда садилась на корточки посреди тротуара и принималась раскачиваться из стороны в сторону, монотонно напевая какую-нибудь слезливую песню и прерываясь только затем, чтобы схватить прохожего за ногу и грубо потребовать денег, а после отказа залиться хохотом.

Говорили о ней разное. Что она убила своего старшего помощника (его действительно в последние дни не встречали) и на этой почве утратила рассудок. Что это – последствия укусов дэрису. Что она попросту спилась.

«Каждое утро я опасаюсь найти бедняжку мертвой, – делилась откровениями на местном канале стереовидения кастелянша гостиницы «Кольцо». – Конечно, меня пугает эта женщина, но, по-моему, она не так агрессивна, как представляют многие. Во всяком случае, два раза я выносила ей хлебные корки».

«Женщины опускаются на самое дно жизни быстрее мужчин, – авторитетно комментировали специалисты. – И это падение, в силу женской физиологии, является безвозвратным. Толчком может послужить любое потрясение, и если имелась изначальная предрасположенность психики…»

Все это было увлекательно и страшно щекотало нервы. Иногда Бугго настолько возбуждалась, что все тело у нее начинало чесаться от предвкушения. Со дня на день она ждала теперь появления Хугебурки с деньгами.

* * *

Хугебурка побирался совершенно другим способом. Преимущественно он околачивался возле баров, высматривая кого-нибудь подходящего из прежних собутыльников, но все они, к несчастью, слышали о дэрису и старались поскорее отделаться от знакомца – вдруг он все еще заразный? Требовался некто совершенно неожиданный.

Повезло на третью ночь, когда из «Подзарядись!» шатаясь выбрался человек на костылях. Он сделал несколько шагов, невнятно выругался и упал бы, если бы Хугебурка его не подхватил.

– Эй! – воскликнул Хугебурка, осененный догадкой (точнее сказать, это было озарение). – Калмине Антиквар! Как статус? Я слыхал, ты погиб.

– Уфели – в лепешку, – сказал Антиквар. – Все, приземлился.

– Вечная память, – строго молвил Хугебурка, подавая Антиквару упавший костыль.

– Тьфу! – вскричал Антиквар. – Говноног! Говорил ему… А теперь – все, приземлился.

И он заплакал. Хугебурка обнял его за плечи, и так, хромая и рыдая, они добрались до пансиона, где Антиквар снимал комнату. Там и заснули.

Утро потребовало объяснений, хотя бы минимальных. Хугебурка назвался приятелем покойного Уфели и посетовал на зря выброшенные семь сотен с полбочкой экю.

– Тьфу! – сказал Антиквар и больше ни о чем не спрашивал.

Они опохмелились и съели приготовленные Антикваром тушеные овощи. После трапезы, включив по стереовизору «Утренних бабочек», Антиквар некоторое время сыто молчал и о чем-то содержательном думал, после чего заговорил так:

– Слушай, Хуга. Есть одно дело. Мы с покойным Уфели… Тьфу! Ладно. Слушай. Слыхал про ланалго?

– Работорговцы? – уточнил Хугебурка.

Калмине Антиквар сильно сморщился.

– Никогда так не говори, понял? Ланалго. Все просто. Есть тюрьма.

– Ну, – сказал Хугебурка, потому что Калмине выжидающе замолчал.

– Ну, ну. Есть тюрьма. Понял? У меня друг.

– Охранник?

– А, понял! – Антиквар встал, налил себе немного выпить, поболтал стаканом перед глазами у собеседника. – Хочешь? Ладно. Все просто. Четырех человек завтра списывают.

– В смысле?

– В смысле – инъекция. Смертная казнь.

– Ненавижу смертную казнь, – сказал Хугебурка. – Одно дело, я понимаю, в драке – а так…

Калмине Антиквар сильно хлопнул его по спине и закричал:

– Именно! Мы их того. И продадим. Ланалго знают. Ждали еще на той неделе, а тут петиции, кассации, то, се…

– Бюрократы, – сказал Хугебурка.

– Ну. Ты понял. Акт подмахнут, а мы их – в транспорт и к ланалго.

– Почем работа?

– По двадцать пять за голову. Сто экю. Пополам. Поможешь?

– Да ладно тебе, – сказал Хугебурка. – Слишком хорошо.

Антиквар вдруг выкатил глаза, разом налившиеся кровью, и смертельно оскорбился.

– Не веришь? Мне?

– Плевок! – сказал Хугебурка. – Верю.

– А, – расслабился Антиквар. – Сходи, договорись насчет транспорта.

– Адрес, – сказал Хугебурка. – С кем договариваться?

Все нашлось – и адрес, и транспорт, и те, с кем обо всем договорились: внешне весьма приличные люди, даже симпатичные. Они сразу вручили деньги для охранника и дали слайдборд, старенький, но исправный – такой не бросается в глаза. Антиквар погрузился туда со своими костылями, Хугебурка сел за пульт – тронулись.

– Скажем, эти ребята убили кого-то, – рассуждал Антиквар сквозь шум двигателя. – Может, причины были?

– Может, – соглашался Хугебурка.

– А им – инъекцию, как не людям!

– Гадство.

– Там хоть жизнь, верно?

– Где там-то? – спросил Хугебурка. – Куда мы их продаем?

– Дальняя колония. Но ведь жизнь, правда?

– Это точно, – сказал Хугебурка.

У ворот большого металлического здания их ждал маленький щуплый человечек. У него было усталое от пьянства лицо.

– А, – вяло приветствовал он приехавших и махнул лазерным пистолетом, после чего повернулся к кому-то в темноте. – Ребята, за вами. Бывайте.

Он потянул трос, и из мрака выкатилась тележка, на которой лежали, один поверх другого, закованные люди. Их одежда была изрезана на полосы.

– Грузите, – несколько иронически произнес охранник.

В слайдборде загремел костылями Антиквар.

– Не будь гадом, – глухо закричал он, обращаясь к охраннику, – помоги ему!

– Где мои полста? – осведомился тот, не двигаясь.

Хугебурка передал ему деньги, и вдвоем они вкатили тележку в заднюю дверцу слайдборда. Арестантов свалили вместе с цепями. Спустя минуту все исчезло: тележка, охранник, металлическое здание. Слайдборд несся по ночному городу. Антиквар, вцепившись в костыли, глядел сквозь мутноватое стекло застывшим, мечтательным взором.

Хугебурка появился в космопорту перед рассветом и отыскал Бугго спящую на очень грязном крыльце питейной. Рядом с нею прикорнул какой-то пьяный с разбитым лицом – он то сладко посапывал во сне, то вдруг вскакивал и отмахивался окровавленными кулаками от невидимых противников.

Бугго открыла глаза прежде, чем Хугебурка успел ее окликнуть. Сна в них как не бывало – капитан глядела ясно и весело.

– Принесли?

– Пятьдесят экю, – объявил он.

– Украли?

– Честно заработал работорговлей.

– Отлично. – Бугго потянулась, мало заботясь о том, что халат на ней распахнулся. – Пора!

* * *

В банке она появилась ближе к полудню, когда там больше всего посетителей, – отчаявшаяся, больная, дурно пахнущая. Служащие и клиенты шарахались в стороны, едва до них докатывали волны этого запаха, невозможного в благополучном пространстве банка, – запаха страдающего человеческого тела. Бугго пошатывалась, и Хугебурка поддерживал ее под локти. То и дело она останавливалась, непонимающе озираясь. Наконец перед нею возник служащий, и Бугго пролепетала:

– Я хочу снять деньги.

– Превосходное намерение! – произнес он, старательно выдерживая расстояние между собой и сумасшедшей капитаншей. – Для этого приложите пальцы к идентификатору, а потом наберите желаемую сумму на пульте. Какую сумму вы желаете?

– Сто экю, – подсказал Хугебурка.

– Сто экю, – послушно повторила Бугго и качнулась так сильно, что Хугебурка с трудом удержал ее.

– Превосходно, – деревянным тоном возгласил служащий, а затем объявил, оборачиваясь к посетителям: – Идентификатор будет обработан спецраствором. Это распоряжение руководства банка. Мы заботимся о безопасности наших клиентов.

«Ждали, – подумала Бугго, улыбаясь расслабленно, по-сумасшедшему. – Сволочи. Заранее все подготовили, даже спецраствор».

Она выполнила все требуемые операции, забрала деньги и выволокла свое бренное тело из банка.

Затем ее видели возле разных магазинов. Внутрь ее, разумеется не пускали. С черного хода опасливо выбирался подсобный рабочий, и слышно было, как хозяин кричит из глубины кладовых: «Спроси, чего ей нужно, и заломи двойную! Она все равно ничего не соображает!» Бугго охотно закатывала глаза и пускала слюни, переплачивая за ветчину и караваи хлеба вдвое и втрое. Хугебурки с нею не было – он через Антиквара и еще одного друга, которого звали Абела, добывал женскую одежду. Ребята ни о чем не спросили, кроме размеров и цвета кожи дамы – «чтоб все в гармонии, ты понял» – и к вечеру доставили к «Ласточке» несколько запаянных пластиковых пакетов.

Бугго высунулась к ним из разлома, помахала бутылкой наливки. Антиквар с Абелой переглянулись.

– Ну ты, это самое, даешь! – сказал Абела Хугебурке. – Для нее?

– Госпожа капитан! – заговорил Хугебурка. – Костюм доставлен.

– Отлично. Эти господа?..

– Мои друзья.

– Отлично! Братцы, пить будете?

Братцы переглянулись, и у них нашлись неотложные дела. Бугго засмеялась, глядя, как поспешно они уходят. Хугебурка взял у нее бутылку, попробовал – наливка была сладкой и теплой.

– Жаль, что нельзя сразу переодеться, – сказала Бугго, глядя на пакеты с одеждой. – Сколько потратили?

– Девятнадцать экю.

Бугго потрогала пакеты, поскребла ногтями в волосах.

– Воду натаскаем заранее. Точнее, этим займетесь вы. Завтра я весь день буду, пьяная и с жирной физиономией, чавкать по перекресткам. Хорошо бы обо мне еще один репортажик сняли…

Репортажик сняли.

«Доведенная от отчаяния, впавшая из-за болезни в полубезумное состояние, но юридически дееспособная, капитан «Ласточки» Бугго Анео вспомнила о своих сбережениях и посетила банк.

– Мы не можем отказать в выдаче денег клиенту, кем бы он ни являлся, – подчеркнул заместитель общего руководителя банка. – Хотя мне, честно говоря, всегда бывает до смерти жаль напрасно растраченного капитала. Это профессиональное.

Сейчас женщина, которая вызывает столь живое сочувствие у обитателей «Лагиди-6», пропивает и проедает огромные суммы, пытаясь забыть о днях голода».

Минул еще день, и вот вечером возле «Ласточки» опять появился представитель страховой компании. Бугго высунула к нему лохматую голову и весело замычала. Чиновник положил на землю возле корабля бумажку – официальную повестку о вызове в офис для слушаний по страховому случаю «Ласточки» – после чего быстро сбежал.

Бугго схватила листок и испустила неистовый вопль. Хугебурка, замученный тасканием воды – ходить пришлось далеко, в лес, где был маленький ручей, – спал в рубке, на топчане.

– Повестка! – ликовала Бугго, приплясывая с листком.

Хугебурка поднял голову. Запах инсектицида выветрился уже совсем, только от топчана еще попахивало кислым.

– Завтра вы мне нужны свежим и бодрым! – распорядилась Бугго.

– В таком случае, я буду спать, – сказал Хугебурка.

Весь остаток вечера и еще, наверное, половину ночи Бугго мылась и вычесывала колтуны из волос, но и потом, когда грязная вода была вылита, а засаленный халат, сшитый из одеяла, отправился в мусоросборник, Бугго не могла утихомириться и все бродила по разоренному кораблю, трогая переборки, гладя пальцами бедные треснувшие иллюминаторы, касаясь оплавленных панелей. «Красиво», – шептала она, уже видя «Ласточку» отремонтированной и вычищенной до блеска.

Разумеется, репортеры были наготове и ждали, но Бугго сумела их перехитрить. «Ласточку» она покинула сразу после рассвета, так что несколько журналистов, догадавшихся заглянуть к кораблю, обнаружили там только сонного Хугебурку. Возле офиса страховой компании тоже собралось полно любопытствующих, но никто из них Бугго не узнал. Когда при начале слушаний ее вызвали, из зала вышла холеная молодая дама в строгом платье. Ее белые волосы были стянуты узлом – ни волосинки растрепанной; руки в коротеньких кружевных перчатках (последнее особенно тронуло Бугго, когда она распечатала пакеты: Калмине Антиквар и Абела на самом деле любили и уважали вещи, а не просто пользовались ими – она поняла это, едва завидев перчатки).

– Э… – произнес председательствующий, ведущий специалист страховой компании. – Вы… э… госпожа…

– Бугго Анео, – закончила за него Бугго. – Да.

Тотчас невысокий, чуть жеваный человечек выскочил неизвестно откуда, быстренько согнулся над ухом председателя и что-то зашептал, а потом присел, нырнул под стол и как будто провалился. Бугго с презрением посмотрела на то место, где он только что находился.

– Ваш шпион, да? – осведомилась она, поводя плечом в облегающем шелке. – Ему-то вы доверяете? Впрочем, можно принести идентификатор.

– Госпожа Бугго Анео, займите свое место, – велел председатель, указывая ей на кресло.

Бугго уселась, положила ногу на ногу, показывая темно-зеленые чулки с золотой нитью, пущенной справа и слева, которая подчеркивала обводы икр. Ноги у Бугго были не блеск, но все равно выглядели эффектно. В зале меленько мигали стереокамеры, торопясь растащить Бугго Анео на множество объемных карточек.

Огласили заключительный акт. Объявленная страховая стоимость «Ласточки» составляла один миллион экю; сумма объективных затрат на восстановление корабля – пятьсот тысяч двадцать один экю. Желающие могут ознакомиться с полной росписью стоимостей по списку – файлы открыты для копирования. Бугго заметила в зале несколько человек, которые напряглись при этом сообщении, и сощурилась пренебрежительно: так, хапуги среднего разбора. Чуть покачала ногой в чулочке (Хугебурка в ужасе заметил на этом чулочке крошечную дырочку – ах, Бугго!).

– По традиции, от которой мы не намерены отступать, – торжественно, сытым голосом произнес председатель, – приоритетное право выкупа застрахованного корабля в собственность принадлежит капитану.

Он подождал, пока эти слова будут записаны и надлежаще переданы в стереоэкраны, а затем повернулся к Бугго:

– Госпожа Бугго Анео, слово за вами. Вы должны покрыть эту сумму с избытком, хотя бы небольшим – скажем, в один экю. После этого, согласно закону, корабль перейдет в вашу полную и безраздельную собственность. В противном случае «Ласточка» будет выставлена на аукцион.

Бугго лениво потянулась в кресле.

– Прошу выступить кого-нибудь от банка «Звезды Лагиди», где хранятся мои сбережения, и сделать достоянием общественной информированности сумму, которой я распоряжаюсь.

Тотчас возник человек в консервативном костюме, с блестящей, выхоленной шерсткой.

– Вы действительно желаете обнародовать свое имущественное состояние? – спросил он, как полагается.

– Да.

На свет явилась планшетка, и человек из «Звезд Лагиди» прочитал раздельно и внятно:

– Состояние госпожи Бугго Анео, хранящееся на счету в нашем банке составляет четыреста тысяч девятьсот экю. Сто экю она сняла со счета три дня назад, совершив эту операцию с соблюдением всех необходимых формальностей, о чем существует специальный акт.

– Переведите мои деньги на счет страховой компании, – распорядилась Бугго. – Остальное я доплачу наличными.

Она полезла за вырез своего платья и извлекла оттуда невероятную – если учесть, что грудь у нее почти детская – пачку мятых банкнот достоинством в один экю.

По залу пронесся легкий, быстрый ветерок паники. Хапуги с ненавистью запереглядывались, двое из них уже устремились к выходу. Вспышечки стереокамер покусывали воздух. Какая-то женщина смеялась, прикрыв рот ладонями и вытаращив глаза, в которых скакали, как диафильме, изумление и восторг. Некто, багрово-черный, что-то бормотал, оправдываясь, в маленький телефон-секретку. Он так сильно прижимал трубку, что после на щеке осталась темная вмятина.

Бугго брала банкноты пальцами в перчатках и кидала их на стол:

– Сто двадцать… Сто двадцать один… Господин Хугебурка, займите мне один экю!

Хугебурка встал. Тотчас щупальца камер и взглядов устремились к нему. Они впивались ему в затылок, когда он шел к креслу Бугго, обшаривали спину – несомненно, запечатлевая изрядно мятую куртку и плохо вымытые волосы.

Экю явился на свет из кармана и был подан Бугго.

Она вскочила с кресла, улыбаясь, – солнечная.

– Ну вот и все, господа! – воскликнула Бугго. – «Ласточка» – моя. И если достойная фирма «Лилия Лагиди» вздумает тянуть с ее ремонтом, у меня возникнут разные вопросы… Например, откуда страховая компания знала, сколько денег у меня на счету, если эта информация является конфиденциальной?

Теперь в зале было уже несколько по-нехорошему багровых человек.

– Предлагаю завершить заседание, – вмешался председатель. Он выглядел невозмутимым, но Хугебурка видел, что у него почернели губы, и он близок к обмороку. – Документ, удостоверяющий право госпожи Бугго Анео на полное и безраздельное владение кораблем «Ласточка», готов и сейчас будет подписан всеми заинтересованными сторонами.

* * *

Бар «Шары» представлялся Хугебурке заколдованным местом: здесь всегда кого-нибудь били или арестовывали; однако и то, и другое происходило незлобиво, без скандала. Бугго – до того, как «утратила рассудок», – любила здесь бывать. После слушаний весь мир как будто ахнул, обнаружив, что несколько недель стоял на голове, и с облегчением перевернулся обратно на ноги. И вот уже Бугго сидит бочком на стойке бара, узкая юбка поддернута почти до середины бедра, и в чулках зияют дерзкие дырки, а одна туфля качается на кончике пальцев. В руке у Бугго пляшет развеселый стакан, а вокруг хохочут космоволки, и какого-то неудачника всовывают в кандалы за попытку кражи, а он, прежде чем уйти с блюстителями, успевает еще подмигнуть Бугго Анео, капитану и владельцу «Ласточки», и музыка скачет и дробится. Бугго взмахивает ногой – туфля спрыгивает, как жаба, и улетает в толпу. Неожиданно для себя Хугебурка успевает поймать ее. Каблук, еще утром новехонький, сбит и стоптан. В толпе каждое лицо кажется знакомым. Это и есть счастье, подумал Хугебурка, водружая сбежавшую туфлю на ногу своего капитана. Это и есть счастье.