Космическая тетушка

Хаецкая Елена Владимировна

Поделиться с друзьями:

В далекой-далекой галактике, на планете Эльбия, живет большая, богатая и знатная семья: дедушка – ветеран давней войны, отец – глава крупной корпорации, пятеро детей-подростков, а также множество слуг, собак и дальних родственников. Налаженный быт усадьбы всколыхнуло возвращение домой тетушки. Старшей сестры отца. Мало того, что она капитан космического корабля, на ней еще «висит» дело о контрабанде, а где-то в космосе остались ее многочисленные друзья и недруги…

 

Часть первая

Моя мать умерла почти сразу после моего рождения, а у моей няньки не было языка. Поэтому в детстве надо мной никогда не сюсюкали – уж не знаю, к добру это или к худу. В огромном доме, где полно закоулков, обитали, кроме отца и нас – пятерых детей – еще дедушка и несколько десятков слуг и приживал, не говоря о многочисленных животных, которые заводились, размножались и умирали, никем не учтенные, в подсобках, кладовках, выгороженных нишах возле кухни, а то и под кроватями в детских и лакейских.

Имелись также безымянные прихлебалы всех мастей, которые бесконтрольно входили, выходили, навещали трапезу и гардеробные и вообще держали себя как члены семьи, пока почему-нибудь вдруг не исчезали, зачастую бесследно.

Наш род – один из старейших на Эльбее, поэтому герб, висящий над входной дверью, очень прост: олень с женским лицом, видным между рогов. Этот олень – дама Анео, наша прародительница. Каждый мужчина в нашей семье рано или поздно встречается с Анео, и это – самый важный день в его жизни. В доме хранится книга, куда вписывают стихи, посвященные таким встречам. Мой старший брат Гатта видел эту книгу и говорит, что там исписано уже семьсот страниц. Во всяком случае, она очень толстая.

Мне было семнадцать лет по эльбейскому счету или четырнадцать по счету Земли Спасения, когда вернулась тетя Бугго, сестра отца.

В тот день шел сильный дождь. Из обширного парка, окружавшего дом, наползал туман – белые волны, густые, как манная каша, улеглись на ступенях входа, словно их туда навалили ложками. Я сидел на окне, что в огромной темной передней, и смотрел в туман. Там виделись мне всякие чудища, красавицы с изменчивыми, зловещими лицами, клубящиеся тела драконов, руки с оружием – и прочее интересное.

Окно располагалось высоко, сбоку от огромной тяжелой двери. Я наловчился забираться туда по паноплии моих предков, которая стояла внизу, прямо под подоконником. Полумрак и вознесенность как бы отделяли меня от общего хода жизни, и неожиданно я начинал слышать и ощущать происходящее в доме совершенно особенным образом: как будто весь я обращался в слух, способный улавливать любое колебание воздуха.

Вот дедушка в своих комнатах перемещает на столе приборы, пишет что-то, царапая бумагу худым пером, а после, швыряя пером в стену, где и без того уже немало клякс, призывает услужающего ему лакея, дряхлого и бестолкового, с которым они неразлучны с незапамятного времени какой-то битвы, где один другому жизнь спас.

Вот отец в шелковом халате со шнурами и бантом тихо бродит из спальни в кабинет, вороша на ходу скучную, спокойную книгу, а за ним, ревниво переглядываясь, гуляют неотступно две собаки.

Я слышал и шум дождя, и быстрые легкие шаги, и цокот собачьих когтей. В лакейской играли в карты и что-то попутно жевали и пили. Кухарка мелко стучала ножом по разделочной доске – готовила овощи.

Но помимо этих звуков, обозначавших присутствие людей и животных в каждом закутке дома, имелись и другие, принадлежащие самому дому: скрипы, гудение, шорохи и даже всхлипывания.

Я рано избавился от детских суеверий, внушенных мне было нянькой, – никто как она не умел корчить физиономии, указывая в пустой угол растопыренными пальцами, и тихо, угрожающе при этом мычать. Мой старший брат Гатта как-то раз сильно выбранил меня, надавал по ушам и неоднократно ткнул носом в образ Ангела-Сохранителя, бывший в его комнате в головах постели.

Я прокрался к нему ночью в поисках утешения, насмерть перепуганный видением, как мне показалось, жуткого призрака. Разбуженный мною Гатта оказался беспощаден. «Люби Ангела да зови Иезуса на троне – вот и не будет страшно», – приговаривал он.

После этого случая я тоже обзавелся образом Ангела, а няньке показал кулак и пригрозил подсыпать ей в пироги булавок, если она не перестанет меня пугать. Нянька в ответ захохотала, но, как ни странно, подчинилась.

Не испытывая больше страха, я научился с удовольствием внимать голосам, обитающим в старом доме, и иногда мне казалось, что вот-вот он расскажет мне какую-нибудь тайну, и все после этого станет еще лучше, еще полнее.

В глубине парка стоял небольшой павильон, вокруг которого все лето и добрую половину осени цветут толстые, пышные розы. Там жили четверо старых кентавров, точнее – кентавров-пони. Их человеческие тела были намного меньше, чем у взрослого мужчины. Когда-то они служили с дедушкой в одном полку и составляли полковой оркестр. Они и теперь обитали у нас на правах приглашенных музыкантов. Дедушка позвал их играть на свадьбе моих родителей. С тех пор они поселились в павильоне. Кстати, буйное цветение наших знаменитых розовых кустов и было как раз вызвано обилием конского навоза.

Кентавры-старички постоянно пребывали в состоянии приятного подпития. В дни больших приемов они подлавливали прогуливающихся дам и говорили им смешные скабрезности в духе минувшего века, почему дамы часто не догадывались, о чем речь, и вежливо смеялись, приводя кентавров в восторг.

В тумане я слышал звучащую в парке нестройную музыку. Она доносилась до меня еле-еле, как шепот ушедшего лета. От этого щемило в животе и чесались руки, а предстоящая мне жизнь казалась волшебным приключением, которого я, несомненно, заслуживаю.

Сейчас, когда прошло уже много лет и многое из смутно угаданного в те туманные дни странным образом сбылось, мир моего детства предстает большой мятой коробкой из золотой бумаги, где сберегаются игрушки, частью сломанные, но оттого не менее любимые. Тогда в мире было полно участников последней войны за Спорные Территории. Все они были как на подбор бодрыми, нахальными стариками, вроде дедушки или кентавров, и почти все – с каким-нибудь увечьем. Это казалось совершенно естественным делом. Поэтому и облик тети Бугго поразил мое воображение куда меньше, чем можно было бы предположить.

Она нарушила мерное колебание тумана, сперва как бы растолкав его клубы, а затем и поправ ногами – уже на ступенях, перед самой дверью. Смуглое лицо Бугго, когда она откинула голову, рассматривая герб над входом, выглядело почти серым, а глаза на нем были очень светлого голубого оттенка, как мне показалось, цвета тумана. Одно плечо она держала намного выше другого и заметно хромала при ходьбе.

Я был уверен, что эта женщина не пришла к нам откуда-то извне, из-за ограды парка, но зародилась прямо здесь, в поглощенной туманом аллее, как некий сгусток всего, что доселе было растворено в здешнем воздухе: воспоминаний, живучести, родовитости, увечий, старости, предчувствий и влаги.

На миг незнакомка скрылась из виду, и тотчас заскрежетала дверь, недовольная тем, что ее потревожили в такую погоду, а затем твердые подпрыгивающие шаги вторглись в сокровенные шорохи дома.

– Эй, – молвила женщина, останавливаясь у лестницы и выжидательно глядя на паноплию. С пришелицы текла вода.

– Я здесь, – сказал я и полез вниз с подоконника.

Она стремительно переместилась к окну – скакнула, как кузнечик, – и протянула мне руку, холодную, мокрую и твердую.

– Ну и ну, – произнесла женщина, – ты кто?

– Теода, – ответил я. – Младший сын.

– А кто старший?

– Гатта.

– Новые имена, – вздохнула она. – А я – Бугго.

– Старое имя, – заметил я, решив быть вежливым.

Она прищурила белые глаза. Ресницы у нее тоже были белые, неестественно длинные и очень пушистые.

– Ты завиваешь ресницы? – спросил я.

– Да, – ответила она.

И мы с ней отправились бродить по дому.

Неожиданно я вспомнил, где слышал имя «Бугго».

– Ты – моя тетя. Ты подписала рекомендацию моей няньке.

Она резко остановилась, прямо посреди скачка, и вздернула плечо еще выше.

– А! – выговорила она. – Ну да! Она у тебя?

– Разумеется. В доме просто орава дармоедов.

– Она тебе нравится?

– Это как посмотреть, – отозвался я, не видя причин не быть вполне откровенным. – Она не может донимать меня нравоучениями – в этом ее несомненное достоинство. С другой стороны, на расправу она скора, и рука у нее тяжелая.

Услышанное ужасно развеселило Бугго, хотя не понимаю, что смешного было в том, что я сказал. Она мелко затряслась в безмолвном хохоте, а затем, поуспокоившись, изъявила желание повидаться с моей нянькой.

– Нет ничего проще.

И я свистнул. Дом вобрал в себя этот звук, некоторое время изучал его, а затем направил ровнехонько в то самое место, для которого он и предназначался: в ухо няньки, спавшей в передней моей комнаты с тарелкой на животе, где дремал в ожидании своей участи большой кусок вишневого пирога. Услыхав свист, нянька мгновенно пробудилась, быстро схватила пирог, сунула его в пасть и так, жуя, поспешила на зов барчонка.

Бугго и я увидели ее в конце галереи, где мы стояли, рассматривая гобелен с вытканной на нем картой Эльбеи. Бугго водила по нему пальцами, показывая, где побывала и каким путем добиралась до дома. Завидев няньку, Бугго сунула руки за пояс и косо откинула голову, а нянька испустила медвежье мычание и поскакала ей навстречу. Миг спустя они обнимались и плакали, причем нянька целовала Бугго руки и плечи, а та щелкала ее по макушке и сильно фыркала носом.

Затем, привлеченный суетливым шарканьем и новыми звуками, явно несущими в себе волнение, в галерею вышел и мой отец. Он остановился между картиной «Смерть Гнеты, убийцы Макетона», написанной в стиле «выспреннего правдоподобия» (любимый стиль дедушки, которому нравится, чтобы все было однозначно), и статуей «Прекрасная Астианакс», изваянной в духе «нового формализма», вследствие чего формы прекрасной Астианакс, которых было куда больше, чем следовало бы анатомически, размещались на ее теле в самых неожиданных местах. Мне эта статуя всегда представлялась древесным столбом, по которому ползают жирные улитки. Искусство «нового формализма» у нас в доме все терпеть не могли, но отец считал нужным создавать у гостей иллюзию, будто мы шагаем в ногу со временем. Кроме того, он избавлялся от сотрудников, которые восхищались этой статуей.

Мой отец руководил крупной корпорацией по производству сельскохозяйственных орудий, предназначенных для обработки почвы самых разных планет. Химико-ботанический институт разрабатывал специфические удобрения и занимался селекцией – не без успеха, потому что мы непрерывно богатели. Я знал об этом из язвительных замечаний дедушки, которые тот нередко делал во время семейных обедов.

Говорили, будто отец правит своими подчиненными железной рукой, – чему, глядя на его фигуру, трепыхающуюся внутри шелковой домашней куртки, невозможно было поверить. Впрочем, рассказу о бойкой девице из отдела химических исследований, выведенной моим отцом из зала заседаний за ухо, я верил вполне.

Сейчас, когда он стоял в конце галереи, казалось, будто убийцы Гнеты занесли мечи прямо над ухом моего отца. Особенно зловеще сверкал нарисованный глаз над шелковым плечом отцовой домашней куртки.

– Иезус на троне! – воскликнул отец. – Бугго! Тебя уже выпустили? Мы ждали только через…

– Ну да! – крикнула Бугго, перебивая его.

– Но почему?.. – промямлил отец.

– А не доказали!

Отец как-то непонятно двинул ртом и зашлепал к сестре навстречу.

Они были похожи – оба носатые, с той характерной зеленовато-бледной смуглостью кожи, которая отличает всех представителей рода Анео, и совершенно белыми волосами. У Бугго они имели желтоватый оттенок – впрочем, я подозревал, что они были просто грязные. Отец нехотя обнял ее, а Бугго хорошенько постучала его кулаком по спине, отчего он утробно крякнул и высвободился поскорее.

– Жить будешь, конечно, здесь? – спросил он.

Она весело кивнула.

Отец вздохнул, пошевелил носом.

– Работать хочешь?

– Нет!

– Если надумаешь, скажи.

– Я уже сказала – нет. Я старая дева. Хочу бездельничать.

– А, – молвил отец. – Я велю, чтобы тебе приготовили комнаты. Прислугу дать?

– Если не жалко.

– Не жалко.

– Я ведь бить буду, – предупредила Бугго.

– А мне не жалко, – повторил отец. – Бей себе на здоровье.

– Скажи, брат, – спросила Бугго, – моя старая комната свободна? Та, детская?

– Не знаю.

А я знал. Там обитали трое или четверо приживал, такие вздорные и пьяные, что невозможно было даже разобрать: мужского или женского они пола. Кажется, один из них приходился племянником (или племянницей) заслуженного сотрудника отцовской корпорации, к тому времени уже умершего, а прочие завелись от первого сами собою, едва он только свил тряпичное гнездо в бывшей теткиной детской. Следует отдать должное подобной породе людей: обычно они ничего не разрушают и не ломают (почему, как установлено было чуть позднее, и все теткины куклы, дневники и веера оказались на прежнем месте, кроме одного перламутрового, проданного приживалами в критическую минуту с целью покупки штофа), но только привносят свое и почти исключительно своим и пользуются. Поэтому после скорбного исхода всей шайки комната почти сразу обрела первоначальный вид. Вместе с приживалами, как казалось, ушел и запах их, и даже весь мусор, кроме прилипшего, но и тот словно бы рвался отлепиться и устремиться вслед за господами, кои некогда призвали его из небытия к бытию.

Таким образом, тетя Бугго водворилась в свои владения почти мгновенно. Принесли чистое белье, набрали платьев – со шнурами, пряжками и металлическими розами на плечах – моды трех последних сезонов; а кроме того, доставили тетрадь в сафьяновом переплете и несколько перьев, поскольку тетя объявила о намерении писать.

Обиталище тети Бугго располагалось между моей комнатой и покойчиками трех моих сестер – Одило, Марцероло и Кнойзо. Все три были уже барышни и со мною почти не водились. В те годы я считал их задаваками и пустыми созданиями; на самом деле они были добры, смешливы и хороши собой, даже Одило, самая старшая, обладательница фамильного носа.

Наш брат Гатта жил чуть в стороне, рядом с кладовкой, чтобы болтовня обитающих по соседству не мешала ему читать, размышлять и молиться. Я помню Гатту задумчивым, немного грустным, а иногда – грозным. Он представлялся мне чем-то вроде Ангела – так я к нему и относился.

К семейному обеду тетя Бугго спустилась, облаченная в просторное платье с множеством свисающих отовсюду длинных золотых и серебряных лент. При каждом причудливом шаге Бугго (а у нее, как я вскоре установил, было пять различных способов хромать) эти ленты извивались, как будто переговаривались между собой или неодобрительно отскакивали друг от друга в разные стороны.

Дед уже сидел за столом, когда она явилась, и с интересом разглядывал соус. Он всегда так делал, пытаясь угадать ингредиенты, поскольку считал себя великим химиком. Завидев Бугго, он сперва замер, а потом вдруг закричал:

– Первенец! Вот так дела!

Бугго запрыгала к нему, дергая плечом. Дед выскочил из-за стола и устремился к ней навстречу.

– Ты что, удрала?

– Нет! За недостатком улик!

Дед остановился, не добежав до дочери два шага, и неудержимо захохотал, а Бугго, налетев на него, так и оплела старика взметнувшимися лентами.

За обедом дед рассказал памятный случай из детства старшей дочери. Эту историю я слышал от него впервые, и она так поразила мое воображение, что той же ночью мне приснилась. Полагаю, за долгое время постепенно смешались и слились воедино подлинное происшествие, то, что пригрезилось мне ночью, и то, что было искажено за годы хранения в дедовой, не вполне твердой, памяти. Однако за неимением лучшей копии предъявляю ту несовершенную, которой располагаю.

При взгляде в прошлое, свое и чужое, назад, в стремительно распахивающуюся анфиладу комнат, я неприметно для себя проскакиваю ту первую, которая может считаться моей по праву, и оказываюсь в других, более ранних, отцовских и дедовых, где и принимаюсь хозяйничать, как в своих собственных, погруженный в иллюзию огромности присвоенных мною воспоминаний.

Тот летний бал в саду был на самом деле так давно, что дух захватывает, как пытаешься себе это представить. И все же я вижу его, словно наяву: выстриженные шарами и пирамидами деревья, пушистые от листьев и покрытые искусственными цветами, посыпанные желтым гравием дорожки, шелковые туфельки и беленькие, в мелькающих чулках, женские ножки, легкие светлые платья с надрезами, в которые забирается, пузыря их, ветер, смешные прически, взбитые в форме пирогов и обитателей морского дна… Были еще кавалеры, такие же пышные и легкомысленные, и музыканты. Весь сад представлялся пронизанным солнцем и музыкой.

Все это танцевало и летело по дорожкам и газонам, выпархивало из кустов и томно кружилось по траве. Среди беседок и цветочных галерей была и часовня, готовая, если понадобится, стать первой и самой крепкой свидетельницей любви. Туда и бежало, приплясывая, веселое общество, как рой бабочек, сдуваемый ветром; но вдруг один из кавалеров остановился и вскрикнул:

– Там гроб!

Тотчас сломался радостный бег; все замерли. Действительно, у раскрытых дверей часовни, вынесенный на свежий воздух, находился гроб огромного размера, а в нем, сложив на груди руки, лежал покойник – бородатый верзила. Когда все сгрудились возле, мертвец внезапно распахнул глаза и сел. Отпрянув, онемели от страха и неожиданности все, кроме одной девочки – Бугго было столько же лет, сколько мне в тот день, когда мы с нею встретились. Она подошла к сидящему в гробу и сказала ему:

– Иезус восстал!

Мнимый покойник с хохотом выпрыгнул из гроба и закружился с Бугго в пляске, а бывшие при этом кавалеры предрекали храброй девочке удивительную жизнь.

На голографиях тех лет Бугго – с тройным бантом над левым ухом, с большим воротником, где каждая складка выложена трубочкой, – только по тому и можно ее узнать, что улыбается знакомо: чуть кривенькой улыбкой, выставив с одной стороны кончик клычка.

Такой она была в тот день, когда отец впервые взял ее с собой в космопорт – посмотреть на отбытие «Императрицы Эхео». На «Эхео» вторым помощником летел один из бесчисленных дедовых боевых товарищей, и тот незамедлительно отправился разыскивать его, а дочку оставил возле бара, велев никуда не уходить.

Оказавшись наедине с космопортом, Бугго впала в странное оцепенение. Она как будто не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Из бара, отгороженного от нижнего зала тонкой светящейся сеткой, время от времени доносилось короткое, веселое шипение – автомат выплескивал в поднесенный стакан строго отмеренную порцию выпивки. В большом стеклянном окне стоял космос, черный, без звезд. По глубокой черноте медленно двигались корабли, опоясанные огнями, подгоняемые лучами прожекторов. Их бока вдруг выныривали из-за какого-то угла, и оказывались совсем близко от стекла. Один раз Бугго ясно разглядела выбоину в металле корпуса, и внезапно девочку затопили смутные, почти неоформленные, но несомненные и сильные ощущения: соприкосновение со вселенной и всем тем, что разбросано по ней, не имеющей осознаваемых пределов.

Мимо Бугго проходили самые разные фигуры, мелькали, одуряя, лица, доносились голоса; время от времени кто-нибудь входил в бар, задевая Бугго рукавом, а девочка все стояла, не смея двинуться с места, словно боялась, что от единого ее жеста этот калейдоскопический мир рассыплется на мириады цветных осколков. Ее тело онемело; а после стало казаться, будто у нее и вовсе нет тела, что ее не существует – или же не существует этого мира.

Наконец один человечек прервал очарование, решительно вступив с Бугго в контакт. Это была девочка, намного младше Бугго, откуда-то из Люксео. На ней было красное, до земли, платье, а волосы заплетены в мелкие косички и завязаны в петли, так что девочка уподоблялась сумочке с ручками на макушке. Эта незнакомая малышка смело засунула палец себе в нос, сильно оттопырив тем самым ноздрю, и уставилась на Бугго. «Это все происходит на самом деле, – подумала Бугго в смятении, – это реальность. Она меня видит. Другие, возможно, и нет, а она видит». Девочка вынула палец из носа, покачала головой из стороны в сторону, что-то цвиркнула на своем детском наречии и убежала. Бугго сжала и разжала пальцы, прогоняя оцепенение, потом попробовала сделать шаг.

И тут на нее налетел отец, а с ним – какой-то человек, почти белый (с кожей как у червяка, с содроганием подумала Бугго). Отец обнимал этого незнакомца за плечо и тискал его форменную куртку, а тот хмыкал и предлагал вместе выпить.

– Мой первенец, – представил дед тетю Бугго.

Целый миг темные, зеленовато-коричневые глаза хедеянца смотрели в белые, с прыгающими от волнения зрачками глаза девочки. И хотя перед ней был всего лишь человек, уязвимый и смертный, взгляд этих чужих глаз, из души в душу, напрямую, минуя преграды плоти, показался ей едва ли не ужаснее встречи с открытым космосом.

Незнакомец улыбнулся, моргнул, выговорил какую-то пустую приветливую фразу, и очарование разрушилось, оставив по себе только зарубку в памяти девочки. И все трое вошли в бар.

Там оказалось совсем не так, как представлялось снаружи: уютно и забавно, как если бы все посетители вдруг волшебным образом очутились внутри игрушечного электрокамина. Вокруг тихо мерцали теплые огоньки и все напоминало о том, что здесь-то звездные волки, несомненно и однозначно, дома, среди знакомых предметов, какие найдутся в каждом жилище. Дед взял для всех троих легкое полпиво. Мужчины почти не обращали на Бугго внимания – вполголоса разговаривали между собой о чем-то незначительном. Потом чужак купил девочке конфеты. Бугго любила сладкое. В память о том вечере она сохранила фантики. Один, весь истрепанный, она вложила в тетрадь, где начала свои записки (пользуясь соседством наших комнат, я вскоре сделался первым их читателем).

«Императрица Эхео» бесследно пропала – потерялась среди галактик. Никто так и не выяснил, что с нею случилось. Это придало завершенность первому прямому прикосновению тети Бугго к космосу. Она исследовала, сколько смогла, свою душу и обнаружила там достаточно сил, чтобы выйти навстречу вселенной и встретить там прямой и страшный взгляд незнакомца – то самое, пугающее, обнаженное, не имеющее пределов.

Дед не противился желанию первенца поступить в Звездную Академию – напротив, всячески этому содействовал.

Оказавшись в числе курсантов в основном благодаря протекции (дед, разумеется, и там отыскал двух фронтовых товарищей и несколько дней одурял их воспоминаниями и домашней наливкой), Бугго училась спустя рукава, по нескольку раз пересдавая экзамены, и в конце концов получила назначение на тихоходный грузовой корабль, возивший древесину с Эльбеи в Шестой и Третий сектора, на Хедео и Лагиди, а оттуда – медь и сахарную свеклу.

Корабль назывался «Ласточка» и был когда-то военным, но очень давно. Остались орудийный отсек, оружейный склад (превращенный в обычный грузовой трюм); в рубке сохранилось место боевого штурмана. Имелась даже панель с мониторами наведения и сильно запыленная голограмма красавицы в шляпе с букетом и птицами, принадлежавшая одному из штурманов былого – их имена, процарапанные иглой циркуля, до сих пор читались над столом в маленькой кают-компании.

Летная специальность Бугго значилась в дипломе «навигатор»; однако назначение на «Ласточку» многое меняло. Строго говоря, для старенького сухогруза, который вот уже девятнадцатый год совершал одни и те же рейсы на небольшие расстояния, не требовался даже обычный штурман. Поэтому Бугго, еще не ступив в рубку вверенного ей корабля, уже нацепила капитанские нашивки. Ее обязанности были немногочисленны и однообразны. В начале рейса она должна была сообщать маршрут бортовому компьютеру и распределять вахты, на которых дежурные офицеры будут бессовестно спать.

В подчинении Бугго теперь находились: грузовой помощник Караца, младший навигатор (он же офицер связи) Хугебурка, повар (он же судовой медик) по имени Пассалакава и восемь человек курсантов.

Караца был долговяз и морщинист; во всяком подозревая наклонность к расхитительству, он отличался угрюмым характером и на любое, самое несущественное замечание оскорблялся тяжело и безмолвно. Однако этому человеку не нашлось бы равных в общении с докерами в портах Лагиди и особенно Хедео, где сильны были, помимо обычного воровства и лени, расовые предрассудки.

Пассалакава был северянин из Люксео: жирный, с иссиня-черной кожей, лысый, вечно засаленный и шумный. Он начал знакомство с новым капитаном с того, что уронил на нее масляный пирожок, из которого немедленно высыпалась на новенькую форму Бугго мясная начинка. Пассалакава был никудышный повар, а врачом считался лишь потому, что хранил у себя в каюте медикаменты; однако из торгового флота его не списывали, поскольку замены Пассалакаве на «Ласточку» не находилось.

Младший навигатор Хугебурка встретил Бугго в порту, когда та, хрустя свежей, только что со склада, летной курткой с неразглаженными стрелками, взволнованно шагала в сторону торговых причалов. Когда он выскочил из-за угла и преградил ей дорогу, она испугалась и не сразу смогла взять себя в руки даже после того, как незнакомый офицер отсалютовал и представился. Он сделал это таким грустным, почти безнадежным тоном, что Бугго охватили дурные предчувствия.

– Старший навигатор Бугго Анео, – не без усилия выговорила она наконец. – На должности капитана «Ласточки».

– Значит, это вы, – вздохнул Хугебурка. – Позвольте проводить вас на корабль.

Хугебурка был старше Бугго лет на десять. Худой и невысокий – хоть и выше Бугго почти на полголовы, – с ранними морщинами у глаз и рта, он выглядел пообносившимся, потертым, как вернувшиеся из похода брюки.

Хугебурка был неудачником. Несколько раз его отдавали под суд и понижали в должности.

Впервые это случилось из-за женщины. Тогда Хугебурка – такой же новенький, похрустывающий и полный надежд, как Бугго, – получил свое первое назначение: вторым штурманом на «Гордость Гэтао», прекрасный боевой корабль. Поскольку война закончилась, «Гордости» предстояло блистать на парадах и демонстрировать свои стати и выучку офицеров во время маневров, а ее команде – мирно обрастать чинами.

Хугебурка, закончивший Звездную Академию с отличием, сразу же показал себя с наилучшей стороны. А через полгода у него с одной девицей, мичманом Капито, начался бурный роман. Спустя два месяца этот роман завершился безобразной сценой в офицерской кают-компании. Участниками сцены стали, помимо Хугебурки, двое артиллеристов и старший помощник капитана. Во время суда чести Хугебурка взял всю вину на себя.

Неизвестно, на что он рассчитывал. Во всяком случае, явно не на то, что произошло после. Капито скоропалительно заключила брак с одним из участников скандала и вышла в отставку, а Хугебурка был понижен до боцмана и переведен на «Стремление» – заслуженный боевой корабль, далеко не такой роскошный, как «Гордость Гэтао», но все же довольно престижный. Два года Хугебурка исправно разбивал кулаки о матросские зубы, пока ему наконец не вернули офицерские погоны и не допустили в рубку.

На «Стремлении» о нем кое-что знали. Хугебурка слыл грязным типом, и некоторые отказывались садиться с ним за один стол.

С особенной брезгливостью относился к нему старший лейтенант Сигниц. Принимая у Хугебурки пост, он всегда протирал панель салфеткой, которую затем выбрасывал, а однажды, сдавая ему вахту, не снизошел сообщить о сбое сканера наружного наблюдения. Сбой произошел за два часа до окончания вахты Сигница и вскоре повторился. Вполне доверяя показаниям приборов, Хугебурка не воспользовался ручным визиром, результатом чего стала авария. Погибло несколько человек, в том числе – Сигниц.

Обвиненный в преступной халатности, Хугебурка предстал перед трибуналом. Следующие четыре года, по эльбейскому счету, он вывозил радиоактивные отходы и сбрасывал их в необитаемом секторе одиннадцать. Прошение о помиловании, направленное им в трибунал по прошествии этих лет, неожиданно было удовлетворено, и Хугебурка оказался на торговом флоте, сперва матросом, а затем – младшим навигатором.

Когда капитан «Ласточки» вышел наконец в отставку, кое-кто предлагал предоставить эту должность Хугебурке, но руководство флота решительно воспротивилось. Хугебурка был этому даже рад. На «Ласточке» он рассчитывал дослужить до старости, а потом, получая маленькую пенсию, забиться в какую-нибудь щель и там скрипеть остаток жизни. Тихонько так скрипеть, почти беззвучно.

Сопровождая нового капитана «Ласточки», Хугебурка поглядывал на нее сбоку. Выразительный профиль: большой острый нос, нахальная прядь, взбитая над бровью, кривоватая улыбка, высвечивающая острый клычок с левой стороны. Наверняка любит ссоры и в разгар скандала крушит хрупкие предметы. Хугебурке подумалось: «Хорошо, что не я – ее любовник».

Она о нем ничего не знала. Слухи утихли. Большая часть сплетен осталась на военном флоте. Для Бугго Анео он – всего лишь младший навигатор в должности старпома. И еще, наверное, она поручит ему осуществление связи. Прежний капитан делал это сам.

Бугго вдруг остановилась – перед самыми стеклянными воротами – и тихо, счастливо вздохнула. Какой-то исцарапанный сухогруз как раз заходил на посадку. Это происходило в десятке метров от ворот, совсем близко. Он выглядел старым, истрепанным – и все же «Ласточка» была еще старее, еще истрепаннее. А Бугго словно не замечала этого. Глядела, мечтательно сблизив пушистые белые ресницы, покусывала губу.

– Как красиво! – вымолвила она, как бы помимо воли. И косо поглядев на кислое лицо своего старшего офицера, осведомилась: – Вы не находите?

– Я это уже видел, – отозвался он, осторожничая.

– Я тоже! – вскрикнула она. – Ну и что?

Он промолчал. Бугго засмеялась, взяла его за рукав:

– Думаете, я восторженная, да?

– Почему вас направили на «Ласточку»? – решился спросить Хугебурка.

Бугго подвигала бровями.

– Если говорить честно… Эй, а вы не разболтаете?

– Я труп, – сказал Хугебурка так серьезно, что его слова можно было принять буквально.

– Ладно, – махнула рукой Бугго. – Я плохо училась. Вот почему.

Хугебурка поперхнулся.

– Что?

– Ну да. Что вы так выпучились? Я закончила Академию хуже всех на нашем потоке.

– Ясно, – сказал Хугебурка и замолчал.

Бугго поглядела на него испытующе.

– Только не говорите, что вы были отличником.

– Не скажу, – обещал он. – Идемте.

Они вместе шагнули за ворота, и Бугго впервые оказалась на настоящем летном поле.

«Ласточка», как ни странно, ничуть не разочаровала ее. Конечно, корабль выглядел далеко не так внушительно, как это представлялось в мечтах, особенно на первом курсе, но зато Бугго была его капитаном.

* * *

Груз леса уже разместили в трюмах, когда новый капитан в сопровождении старшего помощника появилась возле корабля. Бригадир докеров беседовал с Карацей о чем-то крайне неприятном, но увлекательном. При виде Бугго оба на миг замолчали, глянули на нее раздосадованно, а после отвернулись и продолжили спор. Хугебурка, не изживший военных повадок, хотел вмешаться, но Бугго остановила его.

– Я подслушиваю, – объяснила она.

– …Конечно, вы предпочитаете грузить фрукты, – язвил Караца. – А еще лучше – бриллианты.

– Накинуть премиальные… – гудел бригадир.

– Бревно ведь не сопрешь, – гнул свое Караца.

– Тыку в тык все уложили, – настаивал бригадир. – Как само выросло. Да и капитан ваш намекал. Если, мол, к сроку…

– Капитан Эба в отставке. Теперь он если что и намекает, то только диванным клопам, а новый – уж не знаю, как решит.

Бугго быстро приблизилась к Караце, отсалютовала, вытянулась, уставилась в его мятое лицо преданным взором.

– Что? – спросил Караца гневно.

– Капитан «Ласточки» старший навигатор Бугго Анео к месту службы прибыла, господин грузовой помощник! – бойко, как комнатная собачка, протявкала Бугго.

– Что? – растерялся Караца.

Впервые за долгие годы Хугебурке захотелось смеяться.

– Дозвольте обратиться к господину бригадиру докеров!

Караца залился краской. В глубинах его морщин темно отсвечивало густо-свекольным, почти черным, а скулы и щеки стали серовато-розовыми. Он несколько раз шевельнул рукой, словно собирался взмахнуть ею, а затем передумал, втянул голову в плечи и отошел молча. Бригадир, не понимая происходящего, ждал довольно спокойно, пока Бугго внезапно не перестала тянуться струной и не заговорила непосредственно с ним:

– Вся сумма по контракту выплачена?

– Э… – выдавил бригадир.

– Дайте.

Бугго выхватила лист из его руки, проглядела, поставила подпись.

– Идите.

– Что?

– Вон! – произнесла она почти доброжелательно и повернулась к бригадиру спиной. Караца смотрел на нее странно. – Я правильно поняла – мы можем отправляться? – спросила его Бугго.

– Да, – хмуро сказал Караца.

Бугго бодренько полезла по трапу. Хугебурка и Караца смотрели, как виляет ее тесная форменная юбка. Караца вдруг плюнул и стал подниматься следом.

Внутри «Ласточка» выглядела так же неказисто, как и снаружи. Почти все свободное пространство, превращенное в грузовые отсеки, было забито бревнами и контейнерами. Кроме леса, везли еще частную почту. Ящики громоздились даже в пустующих каютах, где прежде размещались фотонщики и специалисты по торпедам.

Кают-компания представляла собою узкое, как шланг, помещение. Там прочно застоялся запах казенной пищи. С одной стороны имелись четыре иллюминатора, причем два из них были глухо закрыты стальными листами. Под иллюминаторами разместились столы: один офицерский и два для команды. В три ряда горели в потолке лампы, половина из которых вышла из строя и густо запылилась.

Для Бугго предназначалась крошечная каморка, где ничего, кроме узкого жесткого ложа и компьютера, вмонтированного в стену, не было. Под ложем Бугго обнаружила маленький рундук, а в нем – початую бутыль дрянной зляги, колоду мятых игральных кругляшей, иссохшие мужские носки и почти новый мини-тренажер для разработки пальцев рук. Бугго выбросила все эти предметы в мусоросборник и заменила их своими вещами, а потом улеглась и уставилась в близкий потолок.

Им предстояло лететь на Лагиди – это шесть суток. Выгрузить там лес и часть почты. Начальника космопорта «Лагиди-6» зовут господин Мондескар, его подпись должна стоять на контракте. Электронных документов не подписывать, только бумажные, иначе страховая компания откажется иметь с ними дело. В порту «Лагиди-6» взять восемь тонн сахарной свеклы. Получить подтверждение готовности груза на третьи сутки полета.

Бугго подняла руку к устройству внутренней связи и вызвала Хугебурку.

– Объявляйте вылет. Встретимся в рубке.

В рубке было так же темно и тесно, как и везде на корабле. Перед бортовым компьютером втиснулся топчанчик, настолько здесь неуместный, что не сразу воспринимался сознанием. Это была старенькая дачная мебель из дешевого, но очень прочного пластика, с сиденьем, обтянутым пестренькой тканью и набитым синтетической ватой.

Двое курсантов стояли возле топчанчика боком, заслоняя сидящего на нем, и скучно моргали. Голос, который был Бугго уже знаком, говорил так монотонно, что тянуло в сон:

– Еще раз повторяю. Курс на Лагиди. Чему равно угловое расстояние? Господин Халинц, у вас чешется мозг?

Один из курсантов вынул палец из уха и сказал:

– Угловое расстояние равно семи, господин старший помощник капитана.

– Семи чего? – осведомился Хугебурка. И, не дождавшись ответа, прибавил, зевая: – Вероятно, семи столовским пудингам. Убирайтесь к черту.

Курсанты молча удалились. Они двигались так синхронно, что Бугго заподозрила в них андроидов. Заметив теперь капитана, Хугебурка поднялся с диванчика и быстро отсалютовал. Бугго кивнула в ответ.

– Они настоящие? – спросила она, кивая на дверь, за которой скрылись две спины.

– Разумеется, госпожа капитан. Только неподдельные люди бывают так тупы.

– Мы что, должны их обучать? – поинтересовалась Бугго.

– Это предполагается. Их направляют в реальные рейсы для того, чтобы они набирались опыта.

Бугго вздохнула:

– А вот нас не направляли.

Старший помощник уныло глядел на своего капитана. Ему было трудно стоять, и он чувствовал себя ужасно старым.

Бугго сверкнула глазами:

– А давайте их тиранить!

– Что? – растерялся Хугебурка.

– Будем гонять их в столовую – пусть подают нам кофе в постель… Ставить на вахту – охранять бревна! И чуть что – мыть кают-компанию зубной щеткой! Вообще разведем страшный террор… Давайте?

Хугебурка провел ладонями по лицу, зарылся пальцами в волосы. Он чувствовал, что его тормошат, вытряхивают из оцепенения, в которое он погрузился много лет назад, и сам не понимал, нравится ему это или нет. Поглядев на Бугго, он вдруг ухмыльнулся и сразу стал хищным.

– И непременно заведем гауптвахту, – сказал он мечтательно. – Это будет так негуманно! Так нетолерантно!

Бугго прищурилась.

– А теперь покажите мне, как прокладывать курс на Лагиди.

* * *

Не счесть, сколько раз Бугго переживала впоследствии взлет с планеты, но так никогда и не притупилось чувство почти экстатического восторга, которое вспыхивает в тот миг, когда корабль отрывается от почвы, и картинка за иллюминатором стремительно меняет проекцию: только что виделось сбоку, и вот уже здания, деревья и люди – внизу, сперва в стереометрии, а затем и в геометрии. Еще секунда – и все затягивает дымкой, а потом почти сразу возникает живая чернота, полная летучих звезд.

«Ласточка», кряхтя, тащила бревна и почту сквозь пространство, где грезили и бились страстью сотни миров, и сама являла собой малый осмысленный мирок.

Бугго заставила нерадивых курсантов починить и вымыть светильники в кают-компании, и когда это было сделано, выявилась накопившаяся за десятки рейсов грязь. Хугебурка хмуро маячил за левым плечом капитана, пока та, в рабочем комбинезоне (юбка со злополучным пятном от пирожка закисала в пятновыводителе), тускло поблескивая капитанскими нашивками, расхаживала по кают-компании перед строем курсантов. Пассалакава, скрываясь, гремел кастрюлей, которую ему было велено вычистить.

– Господа! – разглагольствовала Бугго. – Вчера перед сном я перечитывала увлекательный устав торгового флота и обнаружила там пункт о допустимости и даже рекомендованности телесных наказаний для младшего состава.

– Не может быть! – вырвалось у одного из курсантов. Это был невысокий, худенький паренек из числа зубрил с плохой памятью, как на глазок определила Бугго. Сама она презирала эту породу, поскольку памятью обладала отменной, и если бы не лень…

– Ваше имя, господин курсант? – обратилась к нему капитан.

Хугебурка тотчас устремил на беднягу змеиный взор.

– Амикета, госпожа капитан, – отрапортовал паренек.

– Угу, – молвила Бугго. – К вашему сожалению, это правда. Пункт о телесных наказаниях был внесен в устав во времена Дикой Торговли, когда правительства пытались найти общий язык и хоть как-то упорядочить обмен товарами. С тех пор не поступило ни одного официального ходатайства о его отмене. Полагаю, господа, о нем попросту забыли. Но это означает также, что вас могут высечь или посадить на хлеб и воду до окончания рейса без всяких последствий для меня. Прошу это учитывать, когда будете оттирать всю здешнюю грязь. А вы, господин Амикета, следуйте за мной.

Амикета оставил своих товарищей наедине с тряпками и мыльным раствором и поплелся следом за Хугебуркой. Он терялся в догадках. Конечно, он ляпнул… но ведь непроизвольно! Не в армии же они, в конце концов…

Хугебурке казалось, что он видит сон. Забавный сон. Жаль, что короткий. Скоро завопит вибробудильник, затрясет подушку – все, Хугебурка, хорош дрыхнуть, пора на вахту.

Они спустились в грузовой трюм и остановились под тусклой лампочкой. Видны были шершавые, будто шелушащиеся стволы, схваченные стальным тросом. Громадные их связки лежали в темноте – впереди, до самой переборки.

– Вот ваш пост, господин курсант, – молвила Бугго строго. – Прошу охранять с надлежащим усердием.

Амикета заморгал.

– Вопросы? – осведомилась Бугго.

– Что охранять?

– Груз! Еще вопросы?

– Зачем?

– Чтоб не сбежал! Я буду вас проверять! В качестве дисциплинирующего упражнения для ума рекомендую декламировать душеполезную таблицу умножения! Я буду подслушивать, учтите!

И Бугго с безмолвным старшим помощником за спиной удалилась.

* * *

Через четыре часа Амикету сменила плотная девица с плоским лицом и густыми рыжими волосами. Ее звали Фадило. Когда она появилась на трапе, Амикета, ошалевший от темноты и одиночества, поначалу даже не поверил собственным глазам.

– Ты здесь? – крикнула девушка. – Амикета!

Их динамика внутренней связи тотчас прозвучал резкий голос Хугебурки:

– Курсант Фадило! Уставное обращение – «курсант Амикета»! Еще одно нарушение – и я выверну лампочку, будете стоять в темноте.

– Пост сдан!

– Пост принят!

А шепотом:

– Ты как тут?

– Есть хочу. И спать. Скука.

– Как, по-твоему, она нормальная?

– По-моему, ей замуж надо, – сказал Амикета чуть громче, чем требовала осторожность, после чего три ночи подряд его поднимали с постели и отправляли мыть отхожее место.

Грузовой помощник Караца отнесся к нововведениям вполне равнодушно. Никаких чувств не вызвало в нем даже то обстоятельство, что волею нового капитана он был избавлен от дежурств в рубке: теперь за курсом исправно следили практиканты. Офицерам оставалось только совершать на них набеги и распекать.

Эпоха гуманотолерантности сделала свое дело: люди в большинстве вырастали терпимыми к любой глупости и более всего опасались за целостность своего тельца. Они питались экологически чистыми продуктами и не возражали резкостью на резкость. На военном космофлоте существовала целая наука по превращению человека гуманотолерантного в человека дееспособного.

А Бугго по природе не была ни гуманной, ни толерантной. Поэтому уже через два дня на «Ласточке» царил полный порядок. Караца играл с Пассалакавой в карты, перечитывал мятый «Вестник торгового флота» за прошлый месяц и ждал часа посадки, чтобы в порту «Лагиди-6» схватиться с достойным противником в лице лукавого, наглого и вороватого бригадира местных докеров.

Пассалакава, которого теперь принуждали ежедневно мыть посуду, в том числе и после супа, страдал глубоко, но втайне.

На четвертые сутки полета курсант Халинц прихватил с собой на вахту маленькую трубку, купленную перед самым вылетом в порту у вертлявой карлицы, одетой в платье из длинных грязных лент. Карлица ласково вилась возле курсантов и предлагала им разную полулегальщину, составляющую атрибутику бывалого космоволка. Ребята охотно брали амулетки в виде инопланетных зверей и раздетых красавиц с вытянутым лбом и заостренными ушами; покупали «порошок воображения» и трубочки для его раскуривания, браслеты с кинжальчиками, пояса, противоречащие уставным, – с вычурными гигантскими пряжками, которые при попытке сесть вонзаются в область подреберья и делают больно.

Бессмысленное стояние под тусклой лампочкой раздражало Халинца, наверное, больше, чем остальных его товарищей. Он был нетерпеливый молодой человек, красивый и крепкий. Надеясь на свое физическое совершенство, учился он плохо. Направление на «Ласточку» для прохождения практики оказалось для него полной неожиданностью. Халинц воспринял это как оскорбление и несколько дней ни с кем не разговаривал. Старый капитан Эба, по крайней мере, не мешал Халинцу испытывать презрение к жалкому корыту, на котором они летали, и это служило парню слабеньким утешением. Бугго отняла у него и эту последнюю отраду. Она упорно заставляла уважать себя и бедную «Ласточку».

Халинц попытался ощутить себя космоволком. Не спеша набил трубку, зажег и стал ждать, жадно вдыхая дым.

Сладко и удушливо обтянуло горло и небо, обжигающе лизнуло язык. Халинц коснулся языком десен – запылали десны.

Стало весело и в то же время странно, потому что Халинц твердо был уверен: это веселье – не его собственное. Чье-то. Оно принадлежало кому-то чужому, кого Халинц не знал, и случайно оказалось у него внутри.

Халинц хихикнул, и голос прозвучал издалека, откуда-то из-за связки бревен. Бревна выглядели теперь маленькими и одновременно с тем угрожающими, как будто на самом деле (и Халинц смутно понимал это) были вовсе не бревнами, а злобными карликами. И там, за ними, прятался голос.

Халинц с трудом добрался до карликов и принялся искать и звать, но чем дольше он звал голос, тем более тот отдалялся, а потом вдруг откликнулся совсем рядом, но приглушенно – его придавило. Халинц наклонился, чтобы помочь ему выбраться. Как раз в этот момент послышался новый звук: как будто совсем близко выпалили из древней бронзовой пушки, и воздух вокруг затрясся, бесконечно вибрируя. Металлический трос лопнул. Невероятно тяжелые и очень твердые карлики набросились на курсанта и смяли его.

Бугго сидела в кают-компании, пила дрянной кофе и читала лоцманское описание космопорта «Лагиди-6», когда вбежала Фадило и бросилась к ней. Рыжие косы девушки, как показалось Бугго, стояли дыбом, подобно коровьим рогам. Лицо Фадило было цвета остывшего очага – грязно-пепельного, а вытаращенные голубые глаза так и подскакивали в орбитах.

Бугго положила на стол навигационные карты и затрепанную книжку.

– Курсант Фадило, вы в своем уме? – осведомилась она.

– Ой, мамочки… – бормотнула Фадило.

Бугго вылила кофе ей в лицо.

– Придите в себя! Что это у вас за пятна на комбинезоне?

Фадила провела пятерней по облитой груди, облизала пальцы, сморщилась.

– Там трос лопнул, – выговорила она. – А Халинца нет. Завалило. Не отзывается.

Бугго окаменела. Обе молча глядели друг на друга. Глаза Фадило постепенно становились обычного размера и уползали обратно в глазные впадины. Слышно было, как за перегородкой, на кухонном столе, шлепают пластиковые кругляшки игральных карт.

– Повторите, – сказала Бугго.

Фадило повторила, а после уронила руки на стол, голову на руки – заплакала.

Бугго рявкнула, обращаясь к перегородке:

– Господин Пассалакава!

В окне раздачи не спеша возникло лицо повара. В силу своей ширины оно умещалось там не все: видны были только круглая блестящая черная щека и веселый, немного сальный глаз.

– Аптечку, – велела Бугго. – Ну, что стоите? Берите аптечку и идемте со мной. А вы, курсант Фадило, – она сильно толкнула безутешную девушку в бок, – немедленно соберите остальных – и в трюм.

Несколько мгновений Фадило смотрела на Бугго сквозь громадные слезы, которые тряслись в ее глазах, как две живые медузы; потом эти медузы оторвались и поползли по сереньким щекам, а когда залили губы, те очнулись и вымолвили:

– А вдруг он умер?

Бугго глянула в свою чашку, но кофе там уже не оставалось. Поэтому она просто повторила приказ. Вскочив, Фадило убежала.

За перегородкой голоса что-то обсуждали. Бугго прикрикнула:

– Господин Пассалакава! Скорее!

А после вызвала по внутренней связи Хугебурку.

Он явился почти мгновенно, грустный и собранный.

– Во втором грузовом курсанта завалило бревнами, – сказала Бугго.

– Имеет смысл выяснить, почему лопнул трос, – спокойно произнес старший помощник. – Особенно я рекомендую это расследование в том случае, если курсант погиб.

– Слушайте, Хугебурка, о чем вы сейчас думаете? – возмутилась она.

– Просто советую, – пояснил Хугебурка. – Не берите на себя чужой вины. Стальные тросы, особенно новые и исправные, сами по себе не лопаются. Груз устанавливали при прежнем капитане, а руководил работами господин Караца. Держите это в уме. Идемте.

Бугго, смущенная предостережением куда больше, чем несчастьем, стремительно зашагала к трапу. Курсанты сбились у входа во второй грузовой, как куры. Среди них грузно переминался Пассалакава. Бугго спрыгнула с последних трех ступенек.

– Фонарики у всех?

Оказалось, только у двоих.

– Идем. Зовите его. Бревна перекладываем осторожно, беритесь только по двое.

– Когда найдете не освобождайте сразу, – добавил Хугебурка. – Позовите меня или господина Пассалакаву.

В темноте бестолково запрыгали лучи фонариков. Куча рассыпанных бревен обнаружилась сразу. Лопнувший трос победоносно задирался над ней, изогнувшись причудливо, как металлический локон в витрине парикмахерской. Хугебурка распорядился, чтобы фонарики установили неподвижно. Сняли три бревна, увидели ногу. Сняли еще. Халинц лежал неподвижно, лицо залито кровью, лоскут кожи надо лбом сорван. Кровь еще текла, и Хугебурка кивнул, чтобы курсанта вытаскивали. Прямо под лампочкой уже ждали носилки.

– Привязывайте, – брезгливо распорядился Пассалакава.

– Повезло, что он жив, – вполголоса сказал Хугебурка капитану. – Но насчет троса все-таки стоит поинтересоваться. Сдается мне, это был очень старый трос. А накладную на новый я подписывал не далее, как месяц назад.

До Лагиди оставалось менее трех суток пути.

* * *

– Странно, что он не приходит в сознание, – сказал Хугебурка, наблюдая за тем, как Пассалакава зашивает рану на голове курсанта.

– Может быть, шок? – предположила Бугго, но старший помощник покачал головой, о чем-то напряженно размышляя.

– У него еще лодыжка повреждена, – предупреждающим тоном произнес Пассалакава. – Трещина – самое малое. Буду делать пока тугую повязку.

Халинц вдруг дернулся и отчетливо произнес:

– Невидимые обезьяны не плачут.

– Истинная правда, – пробормотал Хугебурка и повернулся к дверям каюты, где толпились курсанты. – Ребята, у кого еще есть наркотики?

Мгновенное замешательство сменилось шушуканьем. Бугго быстро сказала:

– Полагаю, ни у кого. Разойдитесь.

Курсанты скрылись.

Халинца забинтовали, укрыли одеялом и оставили, включив устройство внутренней связи у него в каюте на передачу, так что если он вдруг начнет стонать, хрипеть или звать на помощь, это услышит вся «Ласточка».

– А если он умрет молча? – спросила Бугго у своего старшего офицера.

– Значит, судьба его такая, – философски отозвался тот.

Они сидели в кают-компании и пили контрабандную злягу, вонючую, как сапог, и очень крепкую.

– Вы думаете, они прихватили с собой в рейс наркотики? – спросила Бугго.

– А у вас имеются сомнения? – Хугебурка поглядел ей в глаза холодно и пьяно. – Всегда предполагайте худшее, капитан.

Бугго опрокинула вторую стопку. Благодаря резкому запаху зляги Бугго не пьянела. Тело ее тяжелело, прирастало к стулу, а голова делалась все более и более ясной. И все-таки оставалась одна вещь, которая по-прежнему ускользала от понимания. Бугго угадывала ее наличие, но не могла даже предположить, в чем она заключается.

А заключалась она вот в чем. Трубка с раскуренным «порошком воображения» хоронилась под рассыпанными бревнами и там тихо тлела и гаснуть не собиралась. Легкие призраки выбрались из ее красненьких недр и принялись бродить между сухими стволами, тыкаясь то туда, то сюда в поисках выхода. Кора под их прикосновением ежилась и чернела, а потом вдруг что-то выстрелило сразу в нескольких местах, и в темноте протянулся длинный яркий хлыст, который сразу же рассыпался монетами искр.

– На «Ласточке» случались аварии? – спросила Бугго у Хугебурки.

– «Ласточка» бывала даже в сражениях, – отозвался тот.

– А при вас?

– При мне еще нет. Но ведь и я здесь сравнительно недолго.

– Все-таки странно это – с тросом, – продолжала Бугго. – Завтра осмотрим все как следует.

Она с трудом поднялась и сразу упала обратно на стул. Хугебурка подхватил ее под мышки.

– Я провожу вас.

– А? Отлично! – Бугго обвисла у него на руке, и вдвоем они покинули кают-компанию.

А во втором грузовом становилось все светлее, и зарницы бродили уже по низкому потолку, вызывая к жизни подвижные тени.

* * *

Хугебурка разбудил капитана в пятом часу утра.

– В трюме пожар! – объявил он.

Бугго села, тряхнула головой.

– Не поняла ни слова, – проворчала она. – Еще раз.

– Пожар. Груз горит, – повторил старший помощник.

– Какой груз?

– Бревна.

– Слушайте, Хугебурка, вы когда-нибудь спите? – осведомилась Бугго и тут же изумленно ткнулась зубами в стакан с водой. Она сердито посмотрела на стакан, разглядела сквозь стекло пальцы, которые, как ей показалось, плавали прямо в воде, – красновато-коричневые, с обломанными черными ногтями.

– Пейте, – велел Хугебурка.

– Я сама. – Она забрала у него стакан (пальцы исчезли). После третьего глотка до Бугго добрался смысл всего сказанного прежде.

– Груз горит? – вскинулась она. – Погодите… На схеме были обозначены огнетушители… Где план грузовых трюмов?

– Огнетушители пусты, – бесстрастно сказал Хугебурка.

– Что? – не поверила Бугго.

– Пусты, – опять сказал старший помощник. – Я только что проверил.

Первое, что ощутила Бугго, было острое, почти невыносимое чувство идиотизма. Как будто весь мир вдруг бесстыдно явил свою первородную глупость, а главной дурой выставил ее самое, Бугго.

– А где же полные? – спросила она в полном соответствии с этой своей ролью.

– Вероятно, там же, где новый трос, – пояснил старший помощник.

– Что будем делать? Отвернитесь, я оденусь, – велела Бугго.

Хугебурка послушно уткнулся носом в стену и начал перечислять:

– Закроем переборки. Часть груза и почта уцелеют.

– Уцелеют?

– Возможно, – добавил он.

Визгнула «молния» на комбинезоне.

– Готово, – объявила Бугго. – Поднимайте остальных. Я зайду к Халинцу и сразу спущусь.

Халинц лежал у себя в каюте тихо. На бинтах выступили коричневые пятна, губы во сне оттопырились и влажно поблескивали. Бугго потрогала его руку, посчитала пульс. Халинц сладко, от души вздохнул и повернул голову на щеку.

– Болван! – сказала Бугго, сухо плюнула ему на одеяло и вышла.

Во втором грузовом трюме бушевал разъяренный дракон. Он ревел и рвался на волю. Хугебурка с уже обгоревшими бровями хлопал асбестовыми рукавицами и надсаженно орал курсантам:

– Ты, рыжая! Навалишься всей массой, когда скажу! Так. Ты… Как тебя? Вурц? На второй рычаг. Руки оберни.

Бугго остановилась на нижней ступеньке трапа.

– Взяли! – захрипел старший помощник.

Переборка захлопнулась, и дракона заперли. Хугебурка повернул к капитану ощеренное лицо.

– Доступ кислорода все равно остался. Герметично не закроется. Там выбоина есть сверху, видели?

– Угу, – сказала Бугго, посмотрев на выбоину. И распорядилась: – Господин Хугебурка, вас прошу в рубку. Господа курсанты – в кают-компанию. И ждать! Ясно?

Им было ясно.

Компьютер воспринял приказ увеличить скорость несколько даже оскорбленно. Появилась надпись: «Программа ЛАГИДИ-ОСНОВНАЯ. Вы уверены, что хотите внести изменения?». А затем: «Программа ЛАГИДИ-ОСНОВНАЯ-ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ. Сохранить изменения?».

– Как скоро мы будем в порту? – спросила Бугго своего старшего офицера.

– При этой скорости – через восемнадцать с половиной часов, – ответил он и посмотрел на нее немного странно.

– Что вы хотели сказать? Говорите! – нетерпеливо приказала Бугго.

– Температура будет повышаться, – сказал Хугебурка. – Сильно. И давление, соответственно, тоже.

– Насколько сильно?

Хугебурка опустил голову, подергал себя за челку.

– Не знаю, – ответил он, глядя на свои колени. – Намного. Корпус может не выдержать. – Он метнул на Бугго быстрый взгляд. – Я рекомендую воспользоваться спасательными шаттлами.

Шаттлов было два. Раньше их полагалось три, но в нынешних условиях и двух вполне хватало, чтобы забрать с корабля весь экипаж и часть почты.

– Сообщим в порт приписки и в порт назначения, – решила Бугго.

Курсанты в кают-компании глядели взволнованно. Еще две-три аварии, а лучше – бой, и все, готова хорошая команда.

– Фадило и Вурц, возьмете носилки, заберете Халинца. Амикета, Фэйно – в грузовой-три. Всю частную почту, какая влезет, упихайте в два контейнера. Только письма и маленькие бандероли. Свое барахло оставьте здесь. Вопросы есть?

Она обвела их глазами. Вопросов у них не было.

– Встречаемся в транспортном.

Ребята быстро переглянулись.

– Живо! – сипло заревел Хугебурка, и они так и брызнули в разные стороны.

– Господин Караца, – продолжала Бугго, – вас я попрошу внимательнейшим образом собрать всю документацию. Эвакуируйте, пожалуйста, все бумаги и записи бортового компьютера.

– Записей нет, – сказал Хугебурка. – Компьютер не делает копий. Можно забрать сам компьютер.

Последнюю фразу Бугго пропустила мимо ушей.

– Значит, обойдемся без записей. Господин Пассалакава, вы не берете с собой ничего. Это все.

Бугго отвернулась.

В порту приписки на сообщение о пожаре отреагировали стоически: «Известие внесено во временную базу данных. Ждем уточнений». Иначе отнесся порт назначения. Из «Лагиди-6» с малыми интервалами пришли несколько панических воплей: «Только бревна?», «Какая компания страхует ваши грузы?», «Капитан Эба, вы сошли с ума!», «Сообщите точный список погибших».

Бугго отправила туда единый ответ: «Список погибших бревен уточняется. Страховая компания – ЛИЛИЯ ЛАГИДИ. Капитан Эба на пенсии. Подпись: капитан Бугго Анео».

Затем она отключила связь и побежала в транспортный отсек.

Тревожные юные лица обратились к ней, едва она показалась на пороге.

– Ребята, кто сумеет посадить шаттл? – заговорила Бугго на ходу.

Они снова запереглядывались.

– Да ладно вам, не все же вы тупые идиоты, – успокоительно произнесла она.

Вызвалась Фадило.

– Отлично. Вы, господин Хугебурка, поведете другой. Идите первым, чтобы курсант Фадило лучше ориентировалась.

Бугго смотрела, как втаскивают на борт контейнеры с почтой. Черное лицо Пассалакавы уже беспокойно маячило в иллюминаторе. Караца скрывался в недрах второго шаттла. Один за другим курсанты исчезали в люке. Бугго кивала каждому вслед.

Хугебурка поднялся предпоследним и тотчас выглянул опять.

– Капитан! – позвал он.

– Я остаюсь на «Ласточке», – сказала Бугго.

Хугебурка беззвучно пошевелил губами, а потом спрыгнул на пол рядом с ней.

– Курсант Амикета, садитесь за пульт, – крикнул он перед тем, как закрыть люк.

Шаттлы, чуть помедлив, ожили и двинулись к шлюзу.

Бугго зашагала прочь – в рубку. Хугебурка догнал ее и пошел рядом.

– Спасибо, – сказала ему Бугго.

– За что на сей раз?

– За то, что не стали устраивать при курсантах борьбу благородств.

– Просто ребят жалко, – буркнул он. – Я ведь неудачник. «Ласточка» в любом случае развалится, а шаттлы еще могут долететь.

– При чем тут вы? – осведомилась Бугго.

– При том. Со мной на борту у них шансов не будет.

– Да? – фыркнула Бугго. – Между прочим, я рассчитала динамику роста давления и умножила на восемнадцать часов. Мы с вами прекрасненько долетим до Лагиди.

Хугебурка несколько раз двинул бровями в разных направлениях.

– А стоило ли вообще так рисковать? – спросил он наконец. – «Ласточка» свое отлетала.

– Нет уж, – отрезала Бугго. – Что мое, то мое. Странный вы какой-то, господин Хугебурка. Принесите лучше из кухни ведро чаю и конфет. У Пассалакавы был там целый мешок, я видела. Он его под столом прятал.

Запасы Пассалакавы представляли собой большой пластиковый пакет, в каких обычно возят бумажные письма, набитый ломаными конфетами и раскрошенным печеньем. Все смялось и перемешалось, превратившись в липкую массу.

– Ужас, как вкусно, – сказала Бугго, предвкушающе созерцая содержимое пакета.

В животе «Ласточки» тихо ворочался, раскаляясь, пленный дракон.

* * *

Они разговаривали уже шесть часов кряду. Жара медленно ползла вверх. Хугебурка в насквозь мокром, почерневшем комбинезоне, с шелковым шарфом на лбу, стоически варился внутри одежды. Бугго сидела на топчане в одной маечке. Пот стекал по ее смуглой коже, обозначая под серенькой тканькой скупые, но выразительные девичьи формы. Хугебурка глядел на ключицы своего капитана, на ее чуть угловатое плечо, с которого все время падала лямка, и рассказывал:

– Контрабанды в космосе всегда навалом. Наркотики! Это, конечно, чаще всего. На Эгиттео был такой случай. Некая женщина решила заработать перевозкой порошка, для чего прибегла к весьма сложному способу транспортировки: она родила ребенка, убила его, выпотрошила, а трупик набила наркотиком.

– И что? – спросила Бугго, жуя.

– Полицейская собака в космопорту сразу учуяла одновременно и наркотики, и мертвечину, и преступницу схватили. По законам Эгиттео ее подвергли казни, аналогичной совершенному убийству. Как вы понимаете, для того, чтобы нафаршировать тело взрослой женщины, требуется куда больше порошка, чем вытащили из несчастного младенца. Поэтому осужденная на смерть, она ожидала несколько месяцев, пока проводились ударные облавы на наркодельцов по всей Эгиттео. Был послан даже запрос о содействии коллегам на Эльбею и в другие сектора.

– Ну! – Бугго покачала головой и засунула в рот сладкий ком печенья и мятой карамели. – Неужели никто не протестовал?

– Гуманотолерантные организации, конечно, возмущались, – подтвердил Хугебурка. – Особенно «Женщины за право распоряжаться детьми». Да только казнь все равно совершилась, и в течение месяца телом можно было любоваться в космопорту Эгиттео. Туристы валом валили.

– Ну и правильно, – сказала Бугго. – А я слышала, что ребята с Лагиди возят наркотики в собственном желудке. Набивают капсулу, глотают… и если по какой-либо причине рейс задерживается, желудочный сок успевает разъесть оболочку капсулы, и курьер умирает в страшных мучениях.

– Тяжела и полна скорбей жизнь наркодилеров, – согласился Хугебурка. – Прямо жаль их становится.

– Ничего вам их не жаль, – сказала Бугго.

Хугебурка пожал плечами.

– Ладно, – решила Бугго. – Давайте говорить о чем-нибудь более жизнеутверждающем.

– Давайте.

– Вам случалось убивать людей?

– Да, – сказал Хугебурка. – Расскажите лучше что-нибудь страшное.

– Знаете, – заметила Бугго, – вот сейчас мне почему-то совсем не страшно.

– Вы же рассчитали динамику повышения давления и умножили ее на восемнадцать, – напомнил Хугебурка.

– В том-то и дело. Я ведь плохо училась. Забыли?

– Да, это жуткое дело, – сказал Хугебурка.

Бугго допила чай и стала рассказывать:

– Когда мы с братом были маленькими, я затащила его гулять на кладбище, и мы заблудились. Он был совсем малыш и даже не понял, что я не знаю дороги. А вот я тогда перепугалась. Мы шли и шли, а надгробия вокруг становились все более старыми и ветхими, многие наполовину разрушились… В семейных склепах гробы провалились, и земля над ними как будто шевелилась… Там росли цветы. Белые и синие, на длинных стеблях. Боже мой, они закрывали меня почти с головой, а как они пахли!..

А потом я увидела черного монаха. Он стоял в цветах по пояс. С черным лицом, в черной одежде, с большой черной книгой. Вообще-то монах был каменный, но выглядел совсем живым. Не знаю, какой святой человек там похоронен. Много лет спустя я искала эту могилу, но найти ее не сумела. Брат блуждал в цветах и увлеченно общался с какими-то жучками, а я пробралась к монаху и стала трогать ледяные складки его одежды, потом залезла на постамент, уцепилась за черный-черный локоть и заглянула в книгу, которую он держал раскрытой.

– И что? – спросил Хугебурка. Подошло то места рассказа – он почувствовал это, – когда следовало спросить.

– Черными-черными буквами там было написано: «Не бойся – Я с тобой вовеки», – сказала Бугго. – Вот с тех пор я ничего не боюсь. – Она улыбнулась почти виновато. – Иной раз нарочно хочу испугаться, но не получается.

Она доела сладости и с сожалением заглянула в пакет.

– А ведь капитан Эба – вор, – сказала она. – Вор из воров.

Хугебурка послушно следовал всем скачкам и извивам девичьей мысли.

– Еще какой вор, – отозвался он. – За десяток лет он раздел «Ласточку» почти догола. Продал, кажется, все. Знаете, ведь он даже третий шаттл сплавил – кстати, контрабандистам. Из Люксео. Приходил один парень, года три назад. Они с капитаном долго толковали, а потом шаттл – тю-тю. Я сам подписывал – правда, после Эбы, внизу – одну бумажонку об аварии в нештатной ситуации.

– А огнетушители? – ужаснулась Бугго.

– Про огнетушители я ничего не подписывал. Даже не знал.

– Но почему вы не сдали Эбу властям, если он такой вор?

– Почему, почему. Потому. Начнут копаться в моем досье, – нехотя сказал Хугебурка. – Согласно моей предшествующей биографии, я ненадежный свидетель. Я запросто мог вылететь с флота, а Эба – отделаться выговором. Еще и свалил бы все на меня… – Хугебурка скорчил неприятное лицо, скривив на сторону рот.

– Сколько теперь часов до Лагиди? – спросила Бугго, поглядывая на стрелку давления. Стрелка вздрагивала, как будто страдала мигренью.

– Три с половиной.

– Пить хочется, – вздохнула Бугго.

– Еще бы! – не выдержал Хугебурка. – Вы уж простите, госпожа капитан, но глядеть страшно, как вы лопаете сладкое.

Бугго поскребла чашкой по дну ведра, зачерпнула, сколько удалось.

– А вам жалко? – упрекнула она своего старшего помощника. – Что вы тут расселись в вицмундире? Вас хватит тепловой удар!

– Не хватит, – сказал Хугебурка.

Бугго встала и босиком прошлась по рубке. Ноги у нее кривоватые, заметил Хугебурка. Коленки выпирают и чуть изгибаются. Впервые в жизни он видел женщину, которую загадочным образом не портили неровные ноги.

– Как я посажу «Ласточку»? – вскричала вдруг Бугго, резко поворачиваясь. – Я ведь не умею!

– А я покажу вам ручное управление, – успокоительно произнес Хугебурка. – Ничего сложного.

– Нет уж. Вы у нас многоопытный – вы и сажайте.

– Нет уж, – в тон капитану возразил старший офицер. – Все равно лучше вам научиться делать все самостоятельно.

Бугго обтерла пот с лица.

– Вы не думайте, шаттл я бы посадила. Я умею.

– Уверен.

– Но большой корабль…

– Возьмите перчатки. Через три часа приборная доска станет горячей. Это старый пластик, он греется. Перед самой посадкой оденьтесь в плотное и замотайте чем-нибудь голову и лицо.

– Зачем еще?

– Затем, что именно в этот момент «Ласточка» вероятнее всего развалится. Если этого не произойдет раньше.

Очень светлые глаза Бугго застыли на лице Хугебурки. Ему не понравилось их выражение.

– А может, и не развалится, – добавил он.

– Знаете, что бы я хотела выяснить в этот критический момент моей жизни? – проговорила она медленно. – Все ли кислородные баллоны вы с Эбой сперли?

* * *

Кислородный баллон нашелся один. При виде опустошенного склада, где он лежал, такой сиротка, Хугебурка застонал сквозь зубы. Кажется, только сейчас ему во всей полноте стало внятно, насколько он махнул рукой на себя, свое достоинство и жизнь. А он еще строил какие-то иллюзии: держал осанку, шипел на курсантов, не позволял себе играть в карты. Вместо этого одиноко и героически пил у себя в каюте.

Хугебурка наклонился, поднял баллон. Бугго наблюдала за ним с интересом.

– Я на самом деле не знал, – сказал он глупо.

– А хоть бы и знали… Давайте его сюда. Не стану я из-за вас губить мою молодую жизнь.

– Пожалуйста, – молвил Хугебурка, подавая ей баллон.

Бугго повертела в руках маску, стала натискивать на лицо.

– Модель какая-то странная.

– Устаревшая, – пояснил Хугебурка, помогая ей справиться. – Удобно?

Бугго вынырнула из маски, потемневшая.

– Фу! Теперь прыщи пойдут… Хорошо хоть кислород на месте.

Они вернулись в рубку и вступили в переговоры с диспетчером порта «Лагиди-6», затребовав изолированную полосу, пожарно-аварийную бригаду и передвижную медицинскую станцию.

– Сделать нового человека дешевле и проще, чем починить старого, – сказал Хугебурка, когда Бугго получила подтверждение исполнения своего запроса и выключила связь.

Бугго тотчас набросилась на него:

– Непременно нужно что-нибудь сказать! Какую-нибудь пошлость!

– Прошу меня извинить, – произнес Хугебурка с усталым достоинством.

Бугго моргнула длинными белыми ресницами.

– А? Ну ладно. Пойду оденусь. Сколько осталось?

– Час.

* * *

При первом соприкосновении с землей «Ласточка» закричала. Она кричала всем своим натруженным, больным корпусом, и двум людям, разделяющим с нею страдание, некуда было деться от этого крика. Бугго на миг потеряла сознание, и Хугебурка поймал ее, когда она уже падала лицом на приборную доску.

При втором толчке отвалился правый кормовой двигатель, и «Ласточка» пошла по полосе юзом, а двигатель улетел в густую траву за край летного поля и там ужасно взорвался. Затем корабль начал останавливаться. Поднялся визг – такой бесконечный и густой, как будто некая пила яростно распиливала твердь Лагиди до самой ее раскаленной сердцевины.

– Бросайте все! – крикнул Хугебурка, уловив не ухом, а утробой нужное мгновение. – Бежим!

Они кинулись к аварийному выходу, который находился сразу за рубкой.

Пожарная бригада уже избивала корпус длинными струями. Стояло адское шипение. Несколько металлических пластин внизу корпуса отвалилось, и вслед за тем из дыры странными твердыми кишками посыпались обгоревшие бревна. Лужа под брюхом «Ласточки» кипела.

Навстречу Бугго и Хугебурке быстро ехала, мигая, санитарная машина, белая и кругленькая. Оттуда почти до середины туловища высовывались двое: справа – врач, слева – какой-то космопортовский чин. Последний, приближаясь, кричал:

– Где остальные? Сколько? Кто остался?

Врач глядел на бегущих молча. Потом они все остановились. Дверца машины распахнулась, едва не приложив Бугго по лбу. Хугебурка сильно толкнул ее сзади, загоняя в машину. Она плюхнулась на сиденье, охнув от прикосновения к телу раскаленной ткани комбинезона. Хугебурка полез следом.

– Где остальные? – набросился на них космопортовский чин.

– Летят в спасательных шаттлах, – сказала Бугго. – Будут через несколько часов.

Чин обтер потное волосатое лицо бумажной салфеткой, пропитанной сильным ароматическим раствором, и поглядел на Бугго очень сердито.

– Я спрашивал капитана. Что вы лезете, девушка?

– Я капитан, – сказала Бугго. – Дайте салфетку.

Он вытащил из кармана целую упаковку, сунул ей, сказал: «Черт знает что!» и отвернулся к окну.

Хугебурка стоял в машине, сильно согнувшись, – ему не хватило места на сиденье. Водитель развернулся и остановился на краю поля.

Врач сказал:

– Выходите.

А на свежем воздухе:

– Жалобы?

– Нет, – ответила Бугго за обоих.

– Посидите пока здесь, – сказал врач. – Передохните. Походите по земле. Через час капитана ждут в администрации порта. Хватит вам часа?

– Вода есть? – спросил Хугебурка. – Оставьте нам.

Маленькая пузатая машинка медицинской службы стремительно развернулась и укатила. Бугго улеглась на траву.

– Ребята прибудут хорошо если сегодня ночью…

– Завтра под утро, – уточнил Хугебурка.

Бугго вдруг захохотала. Она смеялась и смеялась, подпрыгивая на земле и стукаясь об нее всем телом.

– А ведь мы сели! – выкрикивала она. – А баллон-то я забыла!

– Зато прыщей не будет, – серьезно сказал Хугебурка, и Бугго развеселилась еще пуще.

– Ого-го! – вопила она. – Я ее посадила!

В этот момент «Ласточка» аккуратно развалилась на две части.

* * *

Бугго застряла в Лагиди надолго. Последнее приятное известие она получила наутро после посадки, в шесть часов, когда в аэропорту «Лагиди-6» появились ее курсанты и Пассалакава (Караца сразу бросился в профсоюз местных докеров). Фадило пыталась рассказывать, в изобилии употребляя разные технические термины, как она вела шаттл и как они садились. Халинц улыбался с носилок кокетливо-виновато, однако при виде Бугго закатил глаза и притворился, будто потерял сознание.

Насчет Халинца у Бугго состоялся предварительный разговор с Хугебуркой. Старший помощник сперва убедился в том, что капитана действительно интересует его мнение, и только после этого сказал:

– Иногда человек совершает в молодости роковую ошибку и потом до конца жизни живет с ее последствиями.

– Вот именно, – буркнула Бугго.

– Никто ведь не погиб, – напомнил Хугебурка.

– Убедили, – сказала Бугго.

Поэтому во время разбирательства следователь страховой компании так ничего и не узнал о маленькой курительной трубке. Причина возгорания осталась неустановленной. Предположительно – перегрев проводки. Тем не менее капитану «Ласточки» было предписано выплатить из своего жалованья (либо иным способом) сумму, равную трети ущерба, причиненного грузу.

Опрос свидетелей, изучение корабля, десятки экспертиз, многочасовые диски показаний, которые требовалось прослушать и прокомментировать, бумажные копии, которые надлежало заверить подписью, перепроверка технической и летной документации «Ласточки» и последнего груза – все это медленно пережевывало Бугго жесткими костяными деснами.

Она с Хугебуркой поселилась в дешевой гостинице, а вечерами они вместе ходили в разные бары, кольцом расположенные вокруг космопорта, и там пили злягу, медянку и рисовый арак. Хугебурка пьянствовал осторожно, Бугго – безудержно. Курсанты давно отбыли пассажирским транспортом – в Академии у них начинался новый учебный год. Бугго странным образом задело, что Халинц даже не пожелал проститься с нею и поблагодарить.

– Может быть, он стесняется, – предположил Хугебурка.

– Просто привык, что все ему обязаны, – фыркнула Бугго. – Он ведь такой красавчик.

– Если это так, то рано или поздно ему придется дорого за это заплатить, – сказал Хугебурка.

– Ну, вы совершенно меня утешили, – заметила Бугго, проглатывая содержимое маленькой белой стопочки и морщась.

Исследование израненного корабля близилось к завершению. Каждый день приносил новые списки недостач. Бугго шла на корабль вместе с ремонтниками и убеждалась в их правоте, после чего подписывала списки. В конце концов распорядитель работ, пухлый человечек с рыженькими волосиками по всему лицу, сказал Бугго – с совершенно искренним сочувствием:

– Голубушка, дорогая, что же это вы со всем соглашаетесь! Тут до вас десять лет воровали, не меньше, а вам, согласно контракта, придется оплачивать из своего кармана.

– Знаю, – зло ответила Бугго.

По условию договора с «Лилией Лагиди», все, что имелось на корабле в наличии, но пострадало во время аварии, оплачивает страховая компания; однако в том случае, если удается доказать изначальное отсутствие на борту необходимого оборудования и деталей, оплата их ложится на заинтересованное лицо – в данном случае, на капитана.

– Вызовем прежнего капитана, – продолжал ворковать распорядитель работ. – Его же под суд надо!

– Какое «под суд»! – закричала Бугго. – Это моя «Ласточка», ясно вам? Моя! А он – старый, он скоро помрет!

– Вы не… так агрессивно, – человечек чуть отступил. – Я ведь по-хорошему, советую…

– Простите. – Бугго вздохнула. – Пусть уж лучше я за все отвечу, только…

– Что, дорогуня, что? – участливо поддержал Бугго распорядитель, чуть касаясь ее локтя лохматенькими пальцами.

– Только заканчивайте тут все поскорее!

– Конечно, конечно. Мы постараемся, – и он подсунул ей новый список, после чего полез вместе с Бугго в недра искалеченного корабля.

* * *

Бугго отправила своему отцу длинное письмо, в котором настоятельно просила денег. Деньги прибыли к концу второго месяца разбирательств, вместе с письмом и пачкой телеграмм и стереосообщений.

Сообщения Бугго просмотрела в тот же вечер. Репортеры со знанием дела говорили о нападении пиратов, о контрабандной взрывчатке, которая якобы самовоспламенилась в трюме; приводили технические данные «Ласточки» и даже откопали где-то древнего канонира, который летал на ней в далекие военные времена. Канонир охотно прошамкал несколько боевых анекдотов и показал на схеме, где раньше стояли пушки. Затем старикан сменился озабоченной журналисткой, которая подчеркнула изношенность корпуса «Ласточки».

В одном из выпусков мелькнула фраза о пьянстве и безответственности офицеров. Затем ее опровергли ровно восемь раз. Наконец идеи и предположения иссякли, и стали показывать взволнованных домохозяек. Кроша салат на кухне уютного дома или отпаривая утюгом младенческие распашонки, домохозяйки Люксео, Арбео, Хедео и других миров высказывали различные мнения касательно аварии на «Ласточке». Заставка к этой передаче выглядела так: под медленную музыку показывали бездны космоса, в которых одна за другой исчезают голографии курсантов и самой Бугго в курсантской форме. Иногда снимки как бы погружались в черноту, а иногда – таяли на фоне звезд.

Телеграммы, адресованные семье Бугго, были однообразны: «Скорбим вместе», «Возложите от нас венок».

Письмо гласило:

«Первенец!

Внимательно перечитай контракт. Там должен быть такой пункт: «В случае, если объективные затраты по ремонту, выплаченные заинтересованным лицом, превосходят 1/2 заявленной стоимости корабля, то последний переходит в собственность заинтересованного лица, при условии погашения долга». Заявленная стоимость «Ласточки» – приблизительно миллион экю. Присылаю тебе ровно половину этой суммы. Один экю добавишь сама. Постарайся, чтобы объективные затраты соответствовали этой сумме. За деньги не благодари – я продал твои акции.

Твой любящий отец».

Бугго вломилась к своему старшему офицеру в два часа ночи с пачкой бумаг и бутылкой местной сивухи. Хугебурка не спал: сидел в продавленном кресле и смотрел по стереовизору местный порнографический канал. Комната с засаленными обоями была полна красавиц с неестественным цветом кожи. За окном переливались дешевые яркие огни и неблагозвучно орала эгиттейская музыка.

– Выключите, – велела Бугго, и стереокрасавицы послушно исчезли.

Бугго поставила бутыль на низенький липкий столик, бросила рядом растрепанные бумаги, взяла второе кресло – с отломанной ножкой – и пристроила его возле стены, после чего осторожно уселась.

Хугебурка чуть поднял брови. Он был пьяноват и не понимал, хочет он спать или же нет.

– Разливайте, – распорядилась Бугго. – Где у вас счетная машинка?

– Продал, – ответил Хугебурка, принимаясь за стаканы.

– Фу ты, – сказала Бугго и сунула ему для начала отцовское письмо. – Ознакомьтесь пока.

Всю ночь они подсчитывали суммы, указанные в документации по проведению восстановительных работ, и под утро, когда огни увеселительных заведений утомленно погасли, а музыка выдохлась, оказалось, что до полумиллиона недостает приблизительно полторы тысячи.

– Оценивать ущерб они будут еще день или два, – сказала Бугго, покусывая себя за палец. – Нельзя рисковать. Насколько я понимаю, страховая компания сделает все, чтобы я максимально оплатила ремонт, но не допустит перехода корабля в мою собственность.

– Вы предлагаете, пока не завершилось составление официального списка, спереть из «Ласточки» нечто на сумму в полторы тысячи? – уточнил Хугебурка.

– Вот именно, – подтвердила Бугго. – Всю моральную ответственность свалим на капитана Эбу. Все равно он виноват, старый хапуга.

– Вы желаете, чтобы кражу совершил я? – осведомился Хугебурка, глядя на своего капитана сквозь грязный стакан.

Бугго сладко зевнула.

– Это не обязательно. Для начала давайте решим, что будем переть. Дорогостоящее, компактное и необходимое в космическом полете.

– Эхолот, – почти тотчас сказал Хугебурка. – Завтра, во время очередного визита на корабль, суньте его в комбинезон. Только возьмите с собой платок – обернуть, эта штука колючая.

* * *

Старенький топчанчик, в незапамятные времена бывший чьей-то дачной отрадой, уцелел посреди катастрофы, постигшей «Ласточку», и по-прежнему неуместно пестрел ситцами в разоренной рубке. Ручной прибор наружного сканирования, традиционно именуемый эхолотом, помещался непосредственно над топчаном, а данные с него выводились на общий экран, рядом с лобовым иллюминатором. Обычно эхолот не был подсоединен к источнику питания, поскольку в штатной ситуации не использовался. Однако устав требовал дублирования навигационных приборов. Хугебурка уверял, что на борту того гроба, в котором он вывозил радиоактивные отходы, имелась астролябия, чему Бугго безусловно верила.

В утро кражи на «Ласточке» скучно копошились трое исполнителей из страховой компании. Основные работы по производству описи уже завершились; предстояло нанести несколько завершающих штрихов на богатую картину поломок и недостач, больше для формальности. Сумма замерла возле отметки «полмиллиона экю», и существенных отклонений больше не предвиделось.

– …А я не люблю, чтоб у женщины на лице был волос густой, – доносились голоса из развороченной кают-компании. – На теле – пожалуйста, а личико чтоб гладкое.

– А мне нравятся пушистенькие, – говорил второй исполнитель. – Терпеть не могу, когда физиономия лысая.

К кислому духу мокрого пепелища прибавилась вонь оплавленного пластика. В те дни запах пожара пропитывал для Бугго весь мир. Так же пахло от ее волос и одежды; но благодаря зляге она быстро перестала это замечать.

Завидев капитана, оба чиновника замолчали. Один сделал приветственный жест, второй посерьезнел и уткнулся в показания на электронной планшетке, которую держал перед глазами.

Распорядитель работ, господин Низа, обнаружился в рубке – на топчанчике. Умом Бугго понимала, что они – по разные стороны боевого строя, что ему нужно во что бы то ни стало переложить основные расходы по ремонту корабля на капитана, иначе плакали премиальные от страховой компании… Но господин Низа был таким обходительным, сочувственным и плюшевым, что Бугго приходилось постоянно напоминать себе: это – враг, алчный и хитрый.

– Закрываем последний лист, – закивал он, когда Бугго вошла в рубку. – Завтра подаем документы на утверждение. Я сделаю вам копию для отчета конторе порта приписки.

– Хорошо, – сказала Бугго, лихорадочно прикидывая, как бы ловчее выманить его отсюда. – Э… Вы уже составили опись имущества рубки?

– Пока проверяю вчерашние данные. – Пушистый округлый палец погладил чуть выпуклый экран планшетки, и под ним мягко засветились зеленые буквы.

Бугго посмотрела с тоской. Господин Низа устроился на топчанчике чрезвычайно удобно, обложившись планшетками, вычислительными машинками, сканирующими устройствами и плоскими мисочками с густым зеленоватым напитком, на вкус вяжущим и сладковато-кислым. Местные называли его чога.

– Оставьте-ка мне вашу планшетку, дорогая, – обратился господин Низа к Бугго. – Погуляйте. Возле космодрома есть лесополоса для релаксации. У вас усталый вид. Вы, наверное, много пьете?

– Ужасно много, – призналась Бугго.

– Ну, ну, – проворковал чиновник и провел ладошкой по своей шелковистой щеке. – Я знаю ваш народ, голокожих. И запах характерный. У нас ведь многие думают, что от голокожих всегда такой запах, но я-то знаю ваш народ. Это у вас только от сивухи. Ах, ах. Вот беда! Погуляйте, дорогая, отдохните немного. Завтра уж закончим, потерпите. Ничего. Космос велик, жизнь длинная, кораблей много.

Бугго молча вышла из рубки. Ремонтный док помещался на самом краю летного поля. Отсюда до баров было почти три парасанга, если по прямой, а в обход – так все пять. «Какие бары?» – в ужасе подумала Бугго. Времени почти не оставалось. Еще час или около того господин Низа будет сверять список штатной комплектации «Ласточки» с результатами вчерашней описи, а потом примется за рубку. Если эхолот не исчезнет до внесения в поставарийный инвентаризационный список – все…

Загребая на ходу ногами, как полупараличная, Бугго побрела дальше, в сторону узкой лесной полосы, за которой уж начинались жилые зоны с огородами и птичниками. «Иезус на троне! – думала Бугго, представляя в мыслях Иезуса с горящим крестом над головой, как Он сидит в рубке космического корабля на капитанском месте. – Что же мне делать?»

Смятение мешало ей соображать, все мельтешили в уме маленькие, назойливые мыслишки. То одно выскакивало, то другое, и начинало бегать: пушистеньких женщин он предпочитает… дополнительное соглашение к страховому договору – там красивый бордюр на бумажной копии сделан… полбутылки зляги вчера в баре забыла…

«Почему один человек создан храбрым, а другой – умным?» – думала Бугго в печали.

В лесной полосе было совсем не так, как в космопорту. Все там было иначе – и запахи, и звуки, и само состояние воздуха, более тягучего и густого. Бугго пробовала петь, но голос увязал, как будто лесное безмолвие перекрикивало и властно требовало от человека молчания. Тогда она просто села на землю и стала смотреть перед собой.

И увидела почти сразу.

Поначалу она обратила на это внимание просто потому, что оно до странности напоминало космопорт, существующий как бы в ином измерении. К высокому, до середины древесного ствола, конусовидному сооружению то и дело подлетали насекомые, садились, складывали крылья и вползали в ангары, а оттуда, им навстречу, выбегали другие и суетились вокруг, подталкивая и словно помогая освободиться от груза. Бугго не знала, как называются эти насекомые, – у нас такие не водятся. Про себя она стала именовать их «мурашками», хотя на самом деле это не муравьи.

Она нашла в кармане смятую конфету и положила рядом с собой. Ох, как набежали мурашки, как облепили! Как трудились они, пытаясь переправить конфету к себе в грузовые отсеки! Бугго забавлялась недолго – ее укусили за палец, и тотчас пелена упал с глаз, решение пришло мгновенно, исцелив больной, натруженный ум. Бугго сняла маечку и забрала в узел всю ватагу мурашек, вместе со сладким, а летную куртку застегнула прямо на голом теле. Гладкие женщины им, видите ли, не нравятся. Почти бегом она припустила к своему кораблю.

На «Ласточке» за это время мало что переменилось. Двое бубнили теперь в трюме: «Вентиль сорван… три троса исправные, общей длиной… да не разворачивай, ну их! Пиши: четверть парасанга». В рубке покойно, еле слышно пощелкивали клавиши счетной машинки. Бугго вошла, стараясь не шуметь, и присела за топчаном, выпуская мурашек.

Господин Низа повернулся, уловив слабый звук, и тут Бугго выпрямилась и встретилась с ним глазами.

– А! – молвил он. – Я как раз заканчиваю. Хотите посмотреть? Вы непременно должны внимательно читать всю документацию, дорогая, иначе вас облапошат. Садитесь и читайте! Будете пить чогу?

Бугго посмотрела на плоскую мисочку, где плескалось то, зелененькое, и отважно согласилась.

– Вот и умница, – похвалил господин Низа. – Теперь смотрите. – Он быстро пробежал пальцами по кнопкам. – Файл 871. Исследование грузового трюма номер четыре. Остатки крепежа для контейнеров – шестнадцать; при этом микромолекулярное сканирование выявило: в семи случаях крепеж выломан вместе с тяжелым предметом, предположительно контейнером, насильственно; в пяти случаях – выпадение крепежа произошло естественно, вследствие усталости (изношенности) металла… Вы успеваете следить?

– Да, – сказала Бугго. – За семь крепежей плачу я, за пять – вы. То есть, страховая компания. А что с остальными?

– В каком смысле?

– Пять и семь – одиннадцать. Осталось еще пять крепежей. С ними-то что?

– Пять и семь – двенадцать, так что остается четыре, – поправил господин Низа. – В случае с этими четырьмя… молекулярный анализ не выявил… Слишком давно. Я в затруднении.

– Да ладно вам, – развязно произнесла Бугго. – Давайте поделим расходы пополам. Два – на мне, два – на вас.

– Мне необходимы веские аргументы, подтвержденные объективными данными, в противном случае…

– Хорошо, все четыре – мои, – легко согласилась Бугго.

Мурашки уже расползлись по рубке. Одного Бугго краем глаза видела на топчанчике – он упорно карабкался к сиденью.

Господин Низа внес несколько цифр в свою планшетку и показал Бугго.

– После того, как мы с вами пришли к окончательному соглашению по вопросу крепежа в грузовом-четыре, картина приобретает такой вид…

Мурашка приподнял усики над краем сиденья и пошевелил ими, исследуя воздух. Помогая ему принять верное решение, Бугго украдкой обмакнула палец в чашку с чогой и оставила несколько сладких капель рядом с собой. Отринув сомнения, мурашка пополз вперед, а там, где он только что был, тотчас появился еще один.

Бугго взяла планшетку в руки и погрузилась в изучение цифр. Господин Низа поглядывал на нее сбоку, доброжелательно и чуть снисходительно. И вдруг в мгновение ока все изменилось. Круглое лицо распорядителя работ вытянулось, каждая шерстинка на нем встала дыбом, и он, подскочив противоестественно высоко над сиденьем, заверещал тонким и резким голосом, как бы разрывающим гортань и совершенно невыносимым для слуха:

– Дэрису! Дэрису! Дэрису!

С этим он сорвался с места и вылетел из рубки.

Бугго даже не посмотрела ему вслед. Она полулежала на топчанчике, среди опрокинутых мисочек с чогой и разбросанных планшеток, и скучно наблюдала за тем, как деловитые дэрису запускают хоботки в обшивку и вытягивают сладкое. Она совершенно ничего не чувствовала. Ни злорадства, ни даже удовлетворения. И в голове опять сгустился туман.

Она напомнила себе об их с Хугебуркой плане, встала ногами на сиденье и вытащила эхолот из гнезда в стене.

Хугебурка ждал ее в гостинице. Он валялся в смятой, засаленной постели и читал журнал, заимствованный у портье, – очень старый, с заляпанным экраном. Завидев Бугго, Хугебурка выключил журнал и встал.

Бугго бросила на кровать эхолот и потянулась к бутылке, стоявшей на стереовизоре. Хугебурка поглядел на эхолот, потом взял в руки, повертел.

– Молекулярный анализ покажет, что его украли совсем недавно, – сказала Бугго. – Но вряд ли выявит вора.

– Когда суммарные результаты экспертизы станут известны, господин Низа, вероятно, заподозрит вас, – сказал Хугебурка мрачно.

– Да? – отозвалась Бугго. – Между прочим, он считает меня глупой.

– Когда речь заходит о деньгах, людям свойственно резко менять мнение на противоположное.

Бугго плюхнулась на кровать с бутылкой в руке.

– Они ничего не докажут. – Она подняла голову и пьяно поглядела в глаза своему старшему офицеру. – Ничего. Ясно?

– Если только не найдут эхолот.

Бугго фыркнула.

– Не найдут! У вас деньги остались?

Хугебурка промолчал и не двинулся с места.

– Я спросила, есть ли у вас деньги, господин Хугебурка.

– Немного.

– Купите мне конфет. Липких. Дешевых. Каких-нибудь карамелек. Нужно штук двадцать. Только не задерживайтесь в баре, времени мало.

Хугебурка накинул куртку и вышел, а Бугго включила журнал и прочитала местный анекдот, которого не поняла.

Следующие полчаса они сосали карамельки и оплевывали сладкой слюной злополучный эхолот. Хугебурку затошнило после третьей, а капитану, похоже, все нипочем. Наконец карамельки иссякли. Последнюю Бугго проглотила. Эхолот поместили в бумажный пакет и вдвоем покинули гостиницу.

– Местные называют их дэрису, – объясняла Бугго по дороге. – По мне – обычные мурашки. Эти пушистики их смерть как боятся. Если мы закопаем эхолот в муравейнике, там даже искать не станут.

Все прошло как по маслу. Прибор засунули в середину муравьиной кучи, и вокруг тотчас закипело строительство: спешно латались дыры, возводились новые стены, сладкое покрытие перерабатывалось и шло в дело.

– Идемте-ка отсюда, – сказала Бугго своему офицеру, который сомнамбулически глядел на эту бурную коллективную деятельность. – Завтра и следа не останется.

* * *

Ближе к вечеру начался дождь. Холодный, встревоженный порывистым ветром, он то брызгал во все стороны, то, на мгновение успокаиваясь, слабо шелестел в листве и под ногами. Желтые и синие лучи уличных фонарей растекались разноцветной жижей и плавали по плохо замощенным тротуарам. В лужах вздувались крупные пузыри, но лопались прежде, чем Бугго наступала на них.

Впереди мигал бар, похожий на опрокинутый шаттл. Ветер приносил оттуда музыку, но по дороге рвал ее на кусочки, и до Бугго с Хугебуркой долетали только хрупкие обломки, из которых никак не складывалась мелодия. А потом теплое, влажное нутро бара поглотило их.

Битые зеркала, в беспорядке прилепленные повсюду на стенах, дробили посетителей. Эхо скакало под потолком, путаясь в искусственных металлических сталактитах и круглых пестрых лампах, а музыка по-прежнему оставалась неуловимой, существующей только в воображении трех музыкантов с мятыми лицами и свалявшейся шерстью на щеках. Один из них натужно дул в длинный оранжевый шланг, оживляя музыкальный инструмент, похожий на плоский младенческий гробик; а двое других то попеременно, то оба разом дергали толстые струны, натянутые на гигантскую бочку.

С бутылкой и двумя стаканами Хугебурка направлялся к столику, где сидела Бугго. Ему нечасто доводилось смотреть на нее с расстояния – обычно обстоятельства тесно притискивали их друг к другу; и сейчас он остановился, чтобы получше разглядеть своего капитана. Бугго сильно пообносилась, лоск недавней выпускницы сполз, как дешевая позолота, и осталось только то, чем она была на самом деле. А что это – Хугебурка определить не успел, поскольку был вырван из созерцания.

– У! – проговорил сипловатый, но вполне дружеский голос над самым ухом Хугебурки. – Как статус?

Шершавая теплая рука скользнула по ладони Хугебурки, желтые глаза на смуглом лице близоруко прищурились.

– Стабильно, – сказал Хугебурка. – Глотнешь?

Незнакомый космоволк хлебнул из бутыли, обтер губы, еще раз глотнул и вернул злягу Хугебурке.

– Антиквара не видел? – спросил он, озабоченно озираясь.

– Кого?

– Калмине Антиквара. Купили с Уфели слайдборд за семь сотен с полбочкой экю, давно мечтали… Звали покататься – я отказался, представляешь? – на сорок втором парасанге в сторону Орясины отказал правый тормозной – Уфели всмятку – Антиквар с костылями…

И, бормоча на ходу, куда-то ушел, растворяясь в разноцветной мешанине лиц, звуков, бликов, мелькающих световых пятен…

– Кто это? – спросила Бугго, когда Хугебурка приблизился к ней и поставил стаканы на столик.

– Понятия не имею.

Они молча разлили злягу. Вечер для них начался и все длился и длился, принося в бар все новых и новых людей, которые входили, обтирая дождь с мокрой шерсти и встряхиваясь, и сразу же вплетали свои голоса в тугое вязание здешнего воздуха, и все пестрее становилось вокруг, и наконец настало то мгновение, когда из замысловатой пестроты потянулась единственная нить, простая и чистая, и вот эта-то нить и была истиной, а названия у нее не было.

* * *

В самый глухой час ночи, когда все огни погасли и ненадолго возникла усталая тишина, Бугго поскреблась в номер к Хугебурке. Плохо соображая, он накинул на плечи одеяло и поплелся к двери.

– Господин Хугебурка… – расслышал он глухой голос своего капитана. – Я умираю.

Хугебурка распахнул дверь, и Бугго повалилась прямо на его руки.

– Что?.. – невнятно спросил он, втаскивая ее в комнату и на ходу задевая локтем панель освещения.

Бугго вся тряслась, лицо у нее распухло – из вздутых зеленовато-белых подушек щек торчал только кончик носа, да еще высовывались краешки белых тонких ресниц.

Хугебурка положил ее на кровать, чуть отошел и уставился изучающе. Потом приблизился, тронул распухшую щеку пальцем. Ненадолго осталось углубление в тугой подушечке, потом оно медленно исчезло, выправилось.

– Больно? – спросил Хугебурка.

– Ничего не чувствую, – плачуще сказала Бугго.

Из-под реснички с трудом выбралась раздавленная слезинка. Хугебурка машинально вытер ее ладонью. Бугго всхлипнула.

– Ну, – сказал Хугебурка, проводя рукой по ее волосам. – Ну, ну.

– Может, это от зляги?

– Нет, – твердо ответил он. – Мы ведь пили из одной бутылки.

– Все равно. Я женщина. Женщины чувствительнее.

– Тогда вас бы разнесло еще месяц назад, – резонно возразил Хугебурка.

– А если накопилось в организме?

– Нет, госпожа капитан, – повторил Хугебурка. – От зляги еще ни одного космоволка не раздуло. Так не бывает.

Она чуть выпятила губы, и Хугебурка понял: обиделась. Он еще раз погладил ее, как маленькую, и вдруг нащупал за ухом странный бугорок, похожий на бородавку. На краткий миг ситуация показалась чересчур деликатной. Что, если у Бугго там на самом деле бородавка, которой она стесняется?

– У вас там бородавка? – с нарочитой грубостью спросил Хугебурка.

– Что? – жалобно удивилась Бугго.

– Сидите тихо, я лучше сам посмотрю. – С этим он отогнул ее ухо и повернул к свету. Ему открылся красноватый, чуть светящийся шарик величиной с люксейскую горошину. Этот шарик, несомненно, был живой – он пульсировал и иногда странно шевелился, как бы переступая на месте.

– Дэрису, – молвил Хугебурка.

Бугго застонала и, откинувшись назад, поперек кровати, зашаркала по полу босыми ногами.

– Противно! Противно! – забормотала она.

– Их бы лазерным излучателем, – сказал Хугебурка задумчиво и снова потрогал за ухом у капитана.

– Ну так жгите! Чего ждать? У меня будет отек легких! – выпалила Бугго.

– Чума под хвост! – высказался Хугебурка так неожиданно, что Бугго даже раздвинула мускульным усилием раздутые щеки и чуть обнажила удивленные глаза: обычно Хугебурка никогда не ругался. – Излучателя нет, – пояснил старший офицер. – Я его продал.

Бугго обреченно расслабилась и снова уронила голову на покрывало.

Хугебурка несколько раз дернул себя за волосы. Затем спросил:

– Госпожа капитан, вы боитесь боли?

– Нет, – ответила Бугго сонным голосом. Точнее, обморочным.

– Хорошо.

Хугебурка сдернул с нее майку. Бугго вздрогнула, но тут же опять успокоилась. Хугебурка разрезал майку на полоски, свернул фитильки и поджег. Первый дэрису, ощутив поблизости огонь, засуетился, попытался уйти глубже под кожу, а потом зашипел и обмяк. Хугебурка вытащил его ногтями, а круглую мясную ранку прижег. В комнате сразу завоняло, как в летней шашлычной: горелой плотью и потом.

Второй дэрису обнаружился на спине, еще два – у сгиба локтя, трое сидели на пояснице, один – на бедре. Когда Хугебурка переворачивал стонущую голую Бугго на спину, чтобы посмотреть, нет ли врага на животе и под мышками, в комнату вломился портье.

Хугебурка, закопченный и зверский, поднял лицо. Факел из тряпки в его руке источал зловоние.

Портье смотрел на него молча. Потом бесстрастно осведомился:

– Кто эта госпожа?

– Мой капитан, – чуть задыхаясь, ответил Хугебурка.

Портье подошел поближе, поглядел на Бугго с легкой опаской.

– Дэрису, – пояснил Хугебурка, предупреждая другие вопросы.

Портье подскочил и испустил хриплый вопль.

– Тихо ты, – сказал ему Хугебурка, – люди же спят.

– Люди уже проснулись, – ненавидяще проговорил портье. – Я им скажу, что у вас загорелась постель, а вы оба пьяны – едва не сгорели заживо. На самом деле вы сейчас же уберетесь отсюда!

– Погоди ты, да погоди же, она умирает.

– Ничего не умирает. С голокожей бабенки их легко выбрать. Чем ты их? Тряпкой? Дурак. Кожу ей зазря испортил.

– Лазерника нет.

– Ладно, – сказал портье. – Будет теперь в пятнышку. Голокожей – все равно. Была бы лохматенькая – тогда уродство, а так… Жалко только, что молодая.

– Чем ее лечить?

– А ничем. Само пройдет. Главное – от этой пакости избавиться… Придется постель на самом деле сжечь. И тряпки ваши – тоже. С вас, кстати, штраф.

– Со штрафом подожди.

– Сегодня к середине дня – чтоб выложили. Десять экю, понял?

– Дрянь, – сказал ему Хугебурка.

– Сам ты дрянь, – обиделся портье. – Расскажу вот всей Лагиди, что вы оба порченые, вас вообще никто больше на порог не пустит.

Бугго недовольно замычала, когда Хугебурка взвалил ее на плечо и потащил прочь. Дождь все еще шел и приятно студил воспаленную кожу. Серенький рассвет неумело пробивался сквозь тучи. Когда Хугебурка с капитаном выбрались из района гостиниц и баров, в окнах уже заморгали первые огоньки – там начали готовить завтрак. Летное поле, сверкающее мокрыми полосами и словно бы заплаканными фонарями, было пустым. Хугебурка сел на корточки возле фонаря, положил Бугго себе на колени (ее ноги бессильно болтались в луже) и завершил осмотр, убив последнего кровососа у нее на шее. После этого буквально на глазах Бугго стала оживать, отек пошел на спад с быстротой почти сверхъестественной. Она задышала глубоко и ровно, а потом открыла глаза и уставилась на своего старшего офицера с негодованием.

– Ну? – вопросила она.

– Нас вышибли из гостиницы. У вас на теле приблизительно двадцать ожогов. Да, еще вы голая.

Она метнула взгляд на себя, но не сделала ни малейшей попытки прикрыться.

– Что еще?

– Это основное.

– Мурашки?

– Да. Сильнейший аллерген. Местные жители боятся их куда сильнее, чем вы предполагали. Зараженным приходится снимать с тела и лица все волосы, а это больно и постыдно.

– На «Ласточке» их сотни, – задумчиво проговорила Бугго.

– Кстати, жить придется на корабле, – добавил Хугебурка. – Ни одна здешняя гостиница нас теперь и близко не подпустит.

Бугго дернула ртом.

– Слушайте, Хугебурка, дайте же мне свою куртку, что ли. Холодно.

Хугебурка закутал ее плечи. Она села рядом с ним на корточки и покачалась с носка на пятку.

– У меня в банке полмиллиона экю, а нам тут ни поесть, ни задницу прикрыть.

Хугебурка промолчал. Она толкнула его так неожиданно и сильно, что он потерял равновесие и упал в лужу.

– Ой, простите, – тотчас сказала Бугго, раскаиваясь. – Это я от разных… противоречивых чувств.

– Надо бы подать прошение администрации порта, чтобы «Ласточку» подвергли глобальной дезинсекции, – сказал Хугебурка, неловко выбираясь из лужи и обтирая грязь.

– Вы, кстати, поаккуратнее, – заметила Бугго. – У нас с вами теперь одни штаны на двоих, а мне завтра идти на слушания в «Лилию Лагиди».

Наступающий день принес две новости. Во-первых, заявку на дезинсекцию «Ласточки» уже подали, и корабль оказался весь залит остропахнущей жидкостью, от которой слезились глаза. Во-вторых, составление окончательного акта по «Ласточке» отложилось на неопределенный срок, поскольку господин Низа взял отпуск, прошел полное медицинское обследование и сейчас находится в закрытом пансионате, где его наблюдают специалисты по дэрисупаническим состояниям.

Об этом поведал служащий страховой компании, придя к месту разлома «Ласточки» и покричав внутрь корабля, чтоб к нему вышли. Бугго, закутанная в одеяло, с густо-красными от холода босыми ногами, показалась на трапе, а затем спустилась на землю и выслушала сообщение.

Когда служащий удалился, Бугго призвала своего старшего офицера и, лязгая зубами от внезапного озноба, изложила ему свое видение ситуации.

– Господин Низа в истерике и теперь лечится, а поручить составление заключительного акта кому-либо другому, с их точки зрения, неэтично. По-моему, они просто боятся сюда входить.

Хугебурка, выслушав это, помрачнел.

– Что? – вцепилась Бугго. – Вам что-то известно?

– Ничего мне не известно. Просто одно соображение. – Он хмуро поглядел на нее. – Сегодня же и проверю.

– Говорите! – велела капитан.

– Они уже все подсчитали. Сейчас будут тянуть время.

– Зачем? – поразилась Бугго. – Сколько бы времени ни прошло, общий баланс материального ущерба на «Ласточке» не изменится.

– Они будут вынуждать вас потратить деньги, чтобы после слушаний вы не смогли внести выкуп за корабль.

– Чушь! – отрезала Бугго.

– Если мне сегодня дадут работу – хотя бы по уборке ватерклозетов – я с вами соглашусь, – сказал Хугебурка.

– Какие ватерклозеты? Мы запросто можем устроиться техниками… Вы-то уж – точно.

Хугебурка задвигал бровями вопросительно. Бугго плотнее закуталась в одеяло, подняв неожиданную волну инсектицидного запаха, отчего оба закашлялись. С аэродрома накатывали желтоватые облака тумана. Солнце, похоже, оставило всякие попытки пробиться сегодня к людям.

– Почему я точно могу устроиться техником? – осведомился Хугебурка, так как Бугго не реагировала на взгляды и гримасы и явно не намеревалась ничего объяснять.

– Да потому, что вы были отличником, – сказала она. – Что, неправда? Отрицать станете? Я вашу породу насквозь вижу. У вас, небось, золотой диплом…

– Чтобы быть техником, золотого диплома не надо.

– Я вам свою тайну открыла, – обиделась Бугго. – Вы про меня знаете.

– Ну так и вы про меня знаете, – примирительно сказал Хугебурка. – Отдыхайте пока, а я схожу в порт. Может быть, что-то и найдется.

Он забрал у Бугго куртку, кое-как очистил штаны пучком травы и, убедившись в том, что она действительно легла спать на груде одеял под трапом возле разлома (там, по крайней мере, имелся доступ свежего воздуха), зашагал в сторону космопорта.

Худшие подозрения подтвердились немедленно. Кое-какие гостиницы нуждались в уборщике и даже соглашались взять Хугебурку – но только после обязательного медицинского освидетельствования (пятнадцать экю). Первая выплата, как принято, – через две недели после начала работы. Другие владельцы, едва завидев его, просто захлопывали дверь.

Технические службы космопорта относились к Хугебурке более сочувственно – по крайней мере, на словах; но там не было мест и никого не требовалось временно подменить.

В конце концов он набрал в рабочей столовой объедков и черствых булок и вернулся на «Ласточку».

– Сволочи, – сказала Бугго, уплетая. – Почему вы всегда оказываетесь правы?

– Потому что они сволочи.

Она поглядела на него искоса.

– А вы остроумец, да? Как насчет здешних сельских жителей? Раз вы все так точно угадали, нам нужно будет продержаться довольно долго.

– Я уже спрашивал. Крестьяне не берут к себе чужих. Близко не подпускают. Особенно – другой расы.

– Отчасти они правы, – вздохнула Бугго.

Хугебурка смотрел на нее затуманенно и думал, как в полусне, сразу о нескольких вещах. Например, о том, что она ни разу не предложила ему оставить ее, «идти своей дорогой». Ему нравились люди, обделенные патетикой.

– Интересно, – жуя проговорила Бугго, – кто у них свой человек в банке?

– Какая разница? Какой-нибудь мелкий упырек.

– Информация о вкладах считается конфиденциальной… Когда «Ласточка» будет нашей, я хотела бы привлечь его к суду.

– А вот в тюрьме я еще не был! – спохватился Хугебурка. – Может, там возьмут охранником.

Бугго вдруг подпрыгнула на одеялах, окатив себя и собеседника острой вонью химикатов, прокашлялась и быстро заговорила:

– Все, дружище, все – они попались. Еще несколько дней лопаем огрызки. Завтра я с вами пойду. Сошью из одеял халат, что ли. Нужно побольше бедствовать – так, чтобы все видели. Денег в долг просить не будем.

– Лучше так просить, чтобы не дали, – предложил Хугебурка.

– О! – обрадовалась Бугго. – Вы и это умеете?

Хугебурка вздохнул. Бугго беспечно махнула рукой. Ее глаза сияли, длинные белые ресницы плавно извивались, когда она быстро, восторженно моргала.

– Дней через пять, не раньше, мне понадобятся нелегальные деньги. Такие, чтоб никто не знал. Украдите, только так, чтобы не попасться, или еще как-нибудь. Ясно?

– Яснее устава строевой службы.

– Все! – вскрикнула она. – Еще неделя, самое малое, – и «Ласточка» наша, наша!

Она поцеловала трап, возле которого сидела, счастливо вздохнула, закинула руки за голову.

– Терпеть не могу шить, – пробормотала она. – А ножницы на корабле есть?

* * *

За следующую неделю бывший капитан «Ласточки», облаченная в фантастический халат с прорехами, босая, с язвами от ожогов на обнаженных руках, успела побывать повсюду в космопорту «Лагиди-6». Видели, как она скандалит в барах, где ей отказывались наливать в долг. Замечали ее, копающуюся в мусоре возле рестораций. Спотыкались об нее, спящую на пороге гостиницы или в переулке. Она выглядела то ли хронически пьяной, то ли обезумевшей. Иногда садилась на корточки посреди тротуара и принималась раскачиваться из стороны в сторону, монотонно напевая какую-нибудь слезливую песню и прерываясь только затем, чтобы схватить прохожего за ногу и грубо потребовать денег, а после отказа залиться хохотом.

Говорили о ней разное. Что она убила своего старшего помощника (его действительно в последние дни не встречали) и на этой почве утратила рассудок. Что это – последствия укусов дэрису. Что она попросту спилась.

«Каждое утро я опасаюсь найти бедняжку мертвой, – делилась откровениями на местном канале стереовидения кастелянша гостиницы «Кольцо». – Конечно, меня пугает эта женщина, но, по-моему, она не так агрессивна, как представляют многие. Во всяком случае, два раза я выносила ей хлебные корки».

«Женщины опускаются на самое дно жизни быстрее мужчин, – авторитетно комментировали специалисты. – И это падение, в силу женской физиологии, является безвозвратным. Толчком может послужить любое потрясение, и если имелась изначальная предрасположенность психики…»

Все это было увлекательно и страшно щекотало нервы. Иногда Бугго настолько возбуждалась, что все тело у нее начинало чесаться от предвкушения. Со дня на день она ждала теперь появления Хугебурки с деньгами.

* * *

Хугебурка побирался совершенно другим способом. Преимущественно он околачивался возле баров, высматривая кого-нибудь подходящего из прежних собутыльников, но все они, к несчастью, слышали о дэрису и старались поскорее отделаться от знакомца – вдруг он все еще заразный? Требовался некто совершенно неожиданный.

Повезло на третью ночь, когда из «Подзарядись!» шатаясь выбрался человек на костылях. Он сделал несколько шагов, невнятно выругался и упал бы, если бы Хугебурка его не подхватил.

– Эй! – воскликнул Хугебурка, осененный догадкой (точнее сказать, это было озарение). – Калмине Антиквар! Как статус? Я слыхал, ты погиб.

– Уфели – в лепешку, – сказал Антиквар. – Все, приземлился.

– Вечная память, – строго молвил Хугебурка, подавая Антиквару упавший костыль.

– Тьфу! – вскричал Антиквар. – Говноног! Говорил ему… А теперь – все, приземлился.

И он заплакал. Хугебурка обнял его за плечи, и так, хромая и рыдая, они добрались до пансиона, где Антиквар снимал комнату. Там и заснули.

Утро потребовало объяснений, хотя бы минимальных. Хугебурка назвался приятелем покойного Уфели и посетовал на зря выброшенные семь сотен с полбочкой экю.

– Тьфу! – сказал Антиквар и больше ни о чем не спрашивал.

Они опохмелились и съели приготовленные Антикваром тушеные овощи. После трапезы, включив по стереовизору «Утренних бабочек», Антиквар некоторое время сыто молчал и о чем-то содержательном думал, после чего заговорил так:

– Слушай, Хуга. Есть одно дело. Мы с покойным Уфели… Тьфу! Ладно. Слушай. Слыхал про ланалго?

– Работорговцы? – уточнил Хугебурка.

Калмине Антиквар сильно сморщился.

– Никогда так не говори, понял? Ланалго. Все просто. Есть тюрьма.

– Ну, – сказал Хугебурка, потому что Калмине выжидающе замолчал.

– Ну, ну. Есть тюрьма. Понял? У меня друг.

– Охранник?

– А, понял! – Антиквар встал, налил себе немного выпить, поболтал стаканом перед глазами у собеседника. – Хочешь? Ладно. Все просто. Четырех человек завтра списывают.

– В смысле?

– В смысле – инъекция. Смертная казнь.

– Ненавижу смертную казнь, – сказал Хугебурка. – Одно дело, я понимаю, в драке – а так…

Калмине Антиквар сильно хлопнул его по спине и закричал:

– Именно! Мы их того. И продадим. Ланалго знают. Ждали еще на той неделе, а тут петиции, кассации, то, се…

– Бюрократы, – сказал Хугебурка.

– Ну. Ты понял. Акт подмахнут, а мы их – в транспорт и к ланалго.

– Почем работа?

– По двадцать пять за голову. Сто экю. Пополам. Поможешь?

– Да ладно тебе, – сказал Хугебурка. – Слишком хорошо.

Антиквар вдруг выкатил глаза, разом налившиеся кровью, и смертельно оскорбился.

– Не веришь? Мне?

– Плевок! – сказал Хугебурка. – Верю.

– А, – расслабился Антиквар. – Сходи, договорись насчет транспорта.

– Адрес, – сказал Хугебурка. – С кем договариваться?

Все нашлось – и адрес, и транспорт, и те, с кем обо всем договорились: внешне весьма приличные люди, даже симпатичные. Они сразу вручили деньги для охранника и дали слайдборд, старенький, но исправный – такой не бросается в глаза. Антиквар погрузился туда со своими костылями, Хугебурка сел за пульт – тронулись.

– Скажем, эти ребята убили кого-то, – рассуждал Антиквар сквозь шум двигателя. – Может, причины были?

– Может, – соглашался Хугебурка.

– А им – инъекцию, как не людям!

– Гадство.

– Там хоть жизнь, верно?

– Где там-то? – спросил Хугебурка. – Куда мы их продаем?

– Дальняя колония. Но ведь жизнь, правда?

– Это точно, – сказал Хугебурка.

У ворот большого металлического здания их ждал маленький щуплый человечек. У него было усталое от пьянства лицо.

– А, – вяло приветствовал он приехавших и махнул лазерным пистолетом, после чего повернулся к кому-то в темноте. – Ребята, за вами. Бывайте.

Он потянул трос, и из мрака выкатилась тележка, на которой лежали, один поверх другого, закованные люди. Их одежда была изрезана на полосы.

– Грузите, – несколько иронически произнес охранник.

В слайдборде загремел костылями Антиквар.

– Не будь гадом, – глухо закричал он, обращаясь к охраннику, – помоги ему!

– Где мои полста? – осведомился тот, не двигаясь.

Хугебурка передал ему деньги, и вдвоем они вкатили тележку в заднюю дверцу слайдборда. Арестантов свалили вместе с цепями. Спустя минуту все исчезло: тележка, охранник, металлическое здание. Слайдборд несся по ночному городу. Антиквар, вцепившись в костыли, глядел сквозь мутноватое стекло застывшим, мечтательным взором.

Хугебурка появился в космопорту перед рассветом и отыскал Бугго спящую на очень грязном крыльце питейной. Рядом с нею прикорнул какой-то пьяный с разбитым лицом – он то сладко посапывал во сне, то вдруг вскакивал и отмахивался окровавленными кулаками от невидимых противников.

Бугго открыла глаза прежде, чем Хугебурка успел ее окликнуть. Сна в них как не бывало – капитан глядела ясно и весело.

– Принесли?

– Пятьдесят экю, – объявил он.

– Украли?

– Честно заработал работорговлей.

– Отлично. – Бугго потянулась, мало заботясь о том, что халат на ней распахнулся. – Пора!

* * *

В банке она появилась ближе к полудню, когда там больше всего посетителей, – отчаявшаяся, больная, дурно пахнущая. Служащие и клиенты шарахались в стороны, едва до них докатывали волны этого запаха, невозможного в благополучном пространстве банка, – запаха страдающего человеческого тела. Бугго пошатывалась, и Хугебурка поддерживал ее под локти. То и дело она останавливалась, непонимающе озираясь. Наконец перед нею возник служащий, и Бугго пролепетала:

– Я хочу снять деньги.

– Превосходное намерение! – произнес он, старательно выдерживая расстояние между собой и сумасшедшей капитаншей. – Для этого приложите пальцы к идентификатору, а потом наберите желаемую сумму на пульте. Какую сумму вы желаете?

– Сто экю, – подсказал Хугебурка.

– Сто экю, – послушно повторила Бугго и качнулась так сильно, что Хугебурка с трудом удержал ее.

– Превосходно, – деревянным тоном возгласил служащий, а затем объявил, оборачиваясь к посетителям: – Идентификатор будет обработан спецраствором. Это распоряжение руководства банка. Мы заботимся о безопасности наших клиентов.

«Ждали, – подумала Бугго, улыбаясь расслабленно, по-сумасшедшему. – Сволочи. Заранее все подготовили, даже спецраствор».

Она выполнила все требуемые операции, забрала деньги и выволокла свое бренное тело из банка.

Затем ее видели возле разных магазинов. Внутрь ее, разумеется не пускали. С черного хода опасливо выбирался подсобный рабочий, и слышно было, как хозяин кричит из глубины кладовых: «Спроси, чего ей нужно, и заломи двойную! Она все равно ничего не соображает!» Бугго охотно закатывала глаза и пускала слюни, переплачивая за ветчину и караваи хлеба вдвое и втрое. Хугебурки с нею не было – он через Антиквара и еще одного друга, которого звали Абела, добывал женскую одежду. Ребята ни о чем не спросили, кроме размеров и цвета кожи дамы – «чтоб все в гармонии, ты понял» – и к вечеру доставили к «Ласточке» несколько запаянных пластиковых пакетов.

Бугго высунулась к ним из разлома, помахала бутылкой наливки. Антиквар с Абелой переглянулись.

– Ну ты, это самое, даешь! – сказал Абела Хугебурке. – Для нее?

– Госпожа капитан! – заговорил Хугебурка. – Костюм доставлен.

– Отлично. Эти господа?..

– Мои друзья.

– Отлично! Братцы, пить будете?

Братцы переглянулись, и у них нашлись неотложные дела. Бугго засмеялась, глядя, как поспешно они уходят. Хугебурка взял у нее бутылку, попробовал – наливка была сладкой и теплой.

– Жаль, что нельзя сразу переодеться, – сказала Бугго, глядя на пакеты с одеждой. – Сколько потратили?

– Девятнадцать экю.

Бугго потрогала пакеты, поскребла ногтями в волосах.

– Воду натаскаем заранее. Точнее, этим займетесь вы. Завтра я весь день буду, пьяная и с жирной физиономией, чавкать по перекресткам. Хорошо бы обо мне еще один репортажик сняли…

Репортажик сняли.

«Доведенная от отчаяния, впавшая из-за болезни в полубезумное состояние, но юридически дееспособная, капитан «Ласточки» Бугго Анео вспомнила о своих сбережениях и посетила банк.

– Мы не можем отказать в выдаче денег клиенту, кем бы он ни являлся, – подчеркнул заместитель общего руководителя банка. – Хотя мне, честно говоря, всегда бывает до смерти жаль напрасно растраченного капитала. Это профессиональное.

Сейчас женщина, которая вызывает столь живое сочувствие у обитателей «Лагиди-6», пропивает и проедает огромные суммы, пытаясь забыть о днях голода».

Минул еще день, и вот вечером возле «Ласточки» опять появился представитель страховой компании. Бугго высунула к нему лохматую голову и весело замычала. Чиновник положил на землю возле корабля бумажку – официальную повестку о вызове в офис для слушаний по страховому случаю «Ласточки» – после чего быстро сбежал.

Бугго схватила листок и испустила неистовый вопль. Хугебурка, замученный тасканием воды – ходить пришлось далеко, в лес, где был маленький ручей, – спал в рубке, на топчане.

– Повестка! – ликовала Бугго, приплясывая с листком.

Хугебурка поднял голову. Запах инсектицида выветрился уже совсем, только от топчана еще попахивало кислым.

– Завтра вы мне нужны свежим и бодрым! – распорядилась Бугго.

– В таком случае, я буду спать, – сказал Хугебурка.

Весь остаток вечера и еще, наверное, половину ночи Бугго мылась и вычесывала колтуны из волос, но и потом, когда грязная вода была вылита, а засаленный халат, сшитый из одеяла, отправился в мусоросборник, Бугго не могла утихомириться и все бродила по разоренному кораблю, трогая переборки, гладя пальцами бедные треснувшие иллюминаторы, касаясь оплавленных панелей. «Красиво», – шептала она, уже видя «Ласточку» отремонтированной и вычищенной до блеска.

Разумеется, репортеры были наготове и ждали, но Бугго сумела их перехитрить. «Ласточку» она покинула сразу после рассвета, так что несколько журналистов, догадавшихся заглянуть к кораблю, обнаружили там только сонного Хугебурку. Возле офиса страховой компании тоже собралось полно любопытствующих, но никто из них Бугго не узнал. Когда при начале слушаний ее вызвали, из зала вышла холеная молодая дама в строгом платье. Ее белые волосы были стянуты узлом – ни волосинки растрепанной; руки в коротеньких кружевных перчатках (последнее особенно тронуло Бугго, когда она распечатала пакеты: Калмине Антиквар и Абела на самом деле любили и уважали вещи, а не просто пользовались ими – она поняла это, едва завидев перчатки).

– Э… – произнес председательствующий, ведущий специалист страховой компании. – Вы… э… госпожа…

– Бугго Анео, – закончила за него Бугго. – Да.

Тотчас невысокий, чуть жеваный человечек выскочил неизвестно откуда, быстренько согнулся над ухом председателя и что-то зашептал, а потом присел, нырнул под стол и как будто провалился. Бугго с презрением посмотрела на то место, где он только что находился.

– Ваш шпион, да? – осведомилась она, поводя плечом в облегающем шелке. – Ему-то вы доверяете? Впрочем, можно принести идентификатор.

– Госпожа Бугго Анео, займите свое место, – велел председатель, указывая ей на кресло.

Бугго уселась, положила ногу на ногу, показывая темно-зеленые чулки с золотой нитью, пущенной справа и слева, которая подчеркивала обводы икр. Ноги у Бугго были не блеск, но все равно выглядели эффектно. В зале меленько мигали стереокамеры, торопясь растащить Бугго Анео на множество объемных карточек.

Огласили заключительный акт. Объявленная страховая стоимость «Ласточки» составляла один миллион экю; сумма объективных затрат на восстановление корабля – пятьсот тысяч двадцать один экю. Желающие могут ознакомиться с полной росписью стоимостей по списку – файлы открыты для копирования. Бугго заметила в зале несколько человек, которые напряглись при этом сообщении, и сощурилась пренебрежительно: так, хапуги среднего разбора. Чуть покачала ногой в чулочке (Хугебурка в ужасе заметил на этом чулочке крошечную дырочку – ах, Бугго!).

– По традиции, от которой мы не намерены отступать, – торжественно, сытым голосом произнес председатель, – приоритетное право выкупа застрахованного корабля в собственность принадлежит капитану.

Он подождал, пока эти слова будут записаны и надлежаще переданы в стереоэкраны, а затем повернулся к Бугго:

– Госпожа Бугго Анео, слово за вами. Вы должны покрыть эту сумму с избытком, хотя бы небольшим – скажем, в один экю. После этого, согласно закону, корабль перейдет в вашу полную и безраздельную собственность. В противном случае «Ласточка» будет выставлена на аукцион.

Бугго лениво потянулась в кресле.

– Прошу выступить кого-нибудь от банка «Звезды Лагиди», где хранятся мои сбережения, и сделать достоянием общественной информированности сумму, которой я распоряжаюсь.

Тотчас возник человек в консервативном костюме, с блестящей, выхоленной шерсткой.

– Вы действительно желаете обнародовать свое имущественное состояние? – спросил он, как полагается.

– Да.

На свет явилась планшетка, и человек из «Звезд Лагиди» прочитал раздельно и внятно:

– Состояние госпожи Бугго Анео, хранящееся на счету в нашем банке составляет четыреста тысяч девятьсот экю. Сто экю она сняла со счета три дня назад, совершив эту операцию с соблюдением всех необходимых формальностей, о чем существует специальный акт.

– Переведите мои деньги на счет страховой компании, – распорядилась Бугго. – Остальное я доплачу наличными.

Она полезла за вырез своего платья и извлекла оттуда невероятную – если учесть, что грудь у нее почти детская – пачку мятых банкнот достоинством в один экю.

По залу пронесся легкий, быстрый ветерок паники. Хапуги с ненавистью запереглядывались, двое из них уже устремились к выходу. Вспышечки стереокамер покусывали воздух. Какая-то женщина смеялась, прикрыв рот ладонями и вытаращив глаза, в которых скакали, как диафильме, изумление и восторг. Некто, багрово-черный, что-то бормотал, оправдываясь, в маленький телефон-секретку. Он так сильно прижимал трубку, что после на щеке осталась темная вмятина.

Бугго брала банкноты пальцами в перчатках и кидала их на стол:

– Сто двадцать… Сто двадцать один… Господин Хугебурка, займите мне один экю!

Хугебурка встал. Тотчас щупальца камер и взглядов устремились к нему. Они впивались ему в затылок, когда он шел к креслу Бугго, обшаривали спину – несомненно, запечатлевая изрядно мятую куртку и плохо вымытые волосы.

Экю явился на свет из кармана и был подан Бугго.

Она вскочила с кресла, улыбаясь, – солнечная.

– Ну вот и все, господа! – воскликнула Бугго. – «Ласточка» – моя. И если достойная фирма «Лилия Лагиди» вздумает тянуть с ее ремонтом, у меня возникнут разные вопросы… Например, откуда страховая компания знала, сколько денег у меня на счету, если эта информация является конфиденциальной?

Теперь в зале было уже несколько по-нехорошему багровых человек.

– Предлагаю завершить заседание, – вмешался председатель. Он выглядел невозмутимым, но Хугебурка видел, что у него почернели губы, и он близок к обмороку. – Документ, удостоверяющий право госпожи Бугго Анео на полное и безраздельное владение кораблем «Ласточка», готов и сейчас будет подписан всеми заинтересованными сторонами.

* * *

Бар «Шары» представлялся Хугебурке заколдованным местом: здесь всегда кого-нибудь били или арестовывали; однако и то, и другое происходило незлобиво, без скандала. Бугго – до того, как «утратила рассудок», – любила здесь бывать. После слушаний весь мир как будто ахнул, обнаружив, что несколько недель стоял на голове, и с облегчением перевернулся обратно на ноги. И вот уже Бугго сидит бочком на стойке бара, узкая юбка поддернута почти до середины бедра, и в чулках зияют дерзкие дырки, а одна туфля качается на кончике пальцев. В руке у Бугго пляшет развеселый стакан, а вокруг хохочут космоволки, и какого-то неудачника всовывают в кандалы за попытку кражи, а он, прежде чем уйти с блюстителями, успевает еще подмигнуть Бугго Анео, капитану и владельцу «Ласточки», и музыка скачет и дробится. Бугго взмахивает ногой – туфля спрыгивает, как жаба, и улетает в толпу. Неожиданно для себя Хугебурка успевает поймать ее. Каблук, еще утром новехонький, сбит и стоптан. В толпе каждое лицо кажется знакомым. Это и есть счастье, подумал Хугебурка, водружая сбежавшую туфлю на ногу своего капитана. Это и есть счастье.

 

Часть вторая

Поначалу Бугго от радости не могла даже спать. Так было ей весело, что целыми днями лазила по кораблю, где все жужжало, визжало, сыпало искрами, испускало запахи озона, припоя и пыли. Она надоедала ремонтникам вопросами, придирками и восторгами и так, в конце концов, вывела их из себя, что они решили подсыпать ей слоновью дозу снотворного, которым обычно пользуются работорговцы (разумеется, нелегальные), желая перед транспортировкой утихомирить беспокойный груз. Для этого один из сварщиков, доселе вполне законопослушный и многобоязненный, отправился в такое место, которое прежде обходил за парасанг, и там приобрел контрабандное зелье, заплатив деньгами, собранными вскладчину.

Погрузить Бугго в мертвый сон, как предполагалось, будет просто: капитан пила и ела, не разбирая, любое, что ей подавали. Могла зайти в помещение и машинально допить чей-нибудь чай.

В «решительный» день, едва Бугго появилась на «Ласточке», встрепанная, с голодными, лихорадочно блестящими глазами, ее уже ждала чашка заботливо приготовленной чоги. Бугго действительно тотчас схватила чашку и принялась расхаживать с нею по помещениям, нависая над занятыми людьми и непрерывно им мешая. То она подозревала их в неаккуратности, то вдруг совала палец в деталь, к которой миг спустя должен прикоснуться раскаленный паяльник, – одному Богу известно, как она до сих пор еще оставалась со всеми пальцами и не ослепла! Затаив дыхание, все ждали, пока Бугго свалится, пораженная сном, как дубиной, однако этого не происходило. Пару раз она действительно зевнула, но потом забыла чашку на сварочном аппарате «Микротрон», и ее содержимое по ошибке попало к микротронщику. Тот храпел трое суток, и Бугго пригрозила подать на него жалобу. О покушении она не догадалась.

Окончательной проверкой приведенного в порядок оборудования занимался Хугебурка. Неожиданно для всех он сделался неподкупным трезвенником и дважды не узнал ребят из отдела точной оптики, хотя не далее как месяц назад, в самых жалобных и самоуничижительных выражениях, просил у них на бутылку рисового арака.

Страховая компания позволила себе против Бугго Анео только одну диверсию – настолько мизерную, что ее и диверсией-то не назовешь: обустройством интерьеров было предложено заняться капитану самостоятельно, согласно собственного вкуса; однако суммы, выделенные на эти цели, имели смехотворный вид.

Вручая Бугго наличные, младший секретарь компании заранее морщил пушистое личико, задирая недоуменно кустики бровей. А ну как раскричится сейчас Бугго Анео, начнет говорить и то, и это, доказывать и требовать! На сей счет имелась фраза (глядеть при этом вниз, в выдвинутый ящик кассы): «Сумма согласована в совете директоров и признана достаточной».

Однако Бугго схватила деньги, не считая, расцеловала жидкую пачку и убежала, грохоча стоптанными до пластика каблуками. Секретарь молча поглядел ей вслед и вдруг понял, что эта женщина нешуточно его пугает.

В десятке парасангов от космопорта, на городской окраине, имелась грандиозная барахолка. По выходным дням на плоский берег равнинной реки Саца выплескивались старые, истрепанные вещи, и с ними, как с пожилыми собаками, на прогулку приходили хозяева. Люди – продавцы, покупатели и праздношатающиеся – были разной степени изношенности: от новеньких молодоженов до дряхлых инвалидов; а вещи все приблизительно одной эпохи, которую называли «позавчера». Низко наклонялось над мутной Сацей небо, как будто оно страдало близорукостью и тщилось рассмотреть получше все эти груды старья, наваленные, как кучи мертвых водорослей.

На дереве – будь оно человеком, то непременно бы хромало и держалось за простуженный бок – кашляло музыкой радио, а рекламные голоса в нем звучали так, словно у ведущих началась предсмертная икота. С верным Хугебуркой Бугго бродила, увязая в песке, и закупала, закупала…

Рулоны синтеситца из забракованных партий с немодным узором «кринолиновая сетка», псевдомухояровые коричневые чехлы для кресел; сами кресла – из гибкого белого, выгнутого пластика, какого сейчас и в сторожке-то не увидишь; кухонное оборудование на ручной тяге, посуду из металлического ложнодерева, какая не употреблялась уже лет шестьдесят по счету Земли Спасения (стало быть, по эльбейскому – почти век). Стаканы, сделанные в форме бутонов, очень пузатых, с узким донышком, полагалось вставлять в проволочные треножки, иначе они опрокидывались. Бугго долго разыскивала эти треножки и в конце концов обрела двенадцать, из разных комплектов.

Вся эта груда полезных вещей обошлась Бугго в пятьдесят три экю, а еще пять пришлось заплатить слайдбордеру, чтобы довез до доков. Всю дорогу Бугго, оживленная, только о том и говорила, что о предстоящей покупке светильников – ей непременно хотелось в стиле «ярыжка», то есть похожие по форме на пивные бочонки, – чтобы гармонировали с посудой и узором на скатертях и постельном белье.

Говорила, непрерывно крутя головой, чтобы ни одной заоконной картинки не упустить – милые дома! милые деревья! – а в мыслях подпрыгивало: «Скоро! Скоро!». Скоро ремонт закончится, и наберет Бугго людей – много ведь не нужно, человека три от силы, – и начнет возить лес, и сахарную свеклу, и разные товары, вертясь все в том же треугольнике: Эльбея – Лагиди – Хедео, и как же будет интересна и полна жизнь…

Вечером того же дня, сидя впотьмах, при свете старого, погнутого фонарика, в разоренной ремонтом кают-компании, среди тюков и разбросанных кресел, Бугго ужинала со своим старшим офицером. То и дело возбужденными светляками вспыхивали ее глаза. Хрустя галетой, она восхищалась своей «Ласточкой» и строила планы.

Хугебурка не выдержал:

– Капитан, но ведь это все та же несчастная «Ласточка», на которой будут делать все те же скучные рейсы!

– Зато она моя! – сказала Бугго.

Хугебурка промолчал. Бугго надвинулась на него, обдав запахом свежего печенья, и добавила:

– Личностью в миру может быть только собственник.

Хугебурка поперхнулся чогой.

– А! – восторжествовала Бугго. – Значит, правда!

– Где вы это взяли – насчет «личности»? – кашляя, спросил Хугебурка.

– В одной богословской книге, – обиделась Бугго. – Вы что, думаете, я книг не читаю? Бог сказал людям: вот вам земли и планеты для обладания. Для об-ла-дания! Так? (Хугебурка кивнул). Человек утверждает себя в качестве личности именно правом владения.

– Вы – поразительное существо, – сказал Хугебурка. – Кстати, я связался тут с Калмине Антикваром, и он недоумевает, почему вы не обратились к нему раньше. Будут и лампы «ярыжка», и кое-что еще, по совершенно бросовым ценам.

– Когда? – спросила Бугго жадно.

В темноте Хугебурка пожал плечами.

– Завтра, послезавтра. Ребята, кстати, интересовались, нужны ли вам механики.

– Какие ребята?

– Антиквар и еще один. Охта Малек.

– А вы как считаете, нужны мне эти ребята?

– Подойдут.

– Решено, – сказала Бугго, зевая. – Господи, как я счастлива…

И вот уже лампы установлены и исправно освещают мягким, чуть приглушенным желтоватым светом свежеокрашенные переборки, пластиковые стулья приварены к полу и при сильной вибрации трясутся, как желе, а неряшливое царство Пассалакавы хрустит скатертями и стрекочет посудой из ложнодуба.

Вместо Пассалакавы в кухне функционирует Антиквар – то жует, зачерпнув горстью из коробки, корицу, то вертит ручку крошителя, чтобы полюбоваться мельканием причудливых ножей в прозрачной колбе.

Охта Малек, очень маленький, очень лохматый – так что за бурой шерстью почти не видно черт лица – с быстрыми глазками, скользит и вьется среди механизмов, не столько изучая, сколько впитывая в себя устройство «Ласточки».

Охта был не то подкидыш, не то найденыш; с детства он плохо питался и много пил, отчего физически и нравственно застрял в подростковом состоянии. Он любил механизмы, двигатели, электронные устройства – исступленно, физиологически, и являл звериную, нерассуждающую преданность тому, кто дозволял ему погружаться в эту стихию.

Бугго подписала последний акт приемки со служащими страховой компании.

И стала ждать.

«Ласточка» была готова к полету.

Несколько дней Бугго провела в порту, выясняя, нет ли фрахта на Хедео, Эльбею или куда-нибудь в шестой сектор; однако для «Ласточки» подходящего заказа не находилось. Поначалу Бугго не усматривала в этом ничего подозрительного и пребывала в неизменно веселом расположении духа. Денег у нее не осталось вовсе, и она жила в долг у своих подчиненных. С каждым днем Хугебурка все более мрачнел и старел. Бугго ни о чем его не спрашивала.

Однажды в порту она углядела господина Карацу. Тот беседовал с каким-то человеком – судя по хорошему, мало уместному на фоне складов костюму и озабоченному лицу, это был клиент. Никакого сомнения: они обсуждали условия погрузо-разгрузочных работ. Ничто другое не могло увлечь Карацу настолько, чтобы он не заметил своего бывшего капитана. Бугго подкралась к нему и ухватила за рукав. Караца увидел ее, наконец, и покрылся болотно-зеленой бледностью.

– Позвольте, – сказала Бугго бесцеремонно, – а у вас ведь тут заговор, да?

– Пустите! – дернулся Караца.

Клиент зачем-то обернулся, словно искал кого-то, но среди контейнеров никого больше не оказалось.

– Сознавайтесь уж, сознавайтесь! – напирала Бугго. – Вы же все тут сговорились, а? Решили меня задушить. Ну?

– Во-первых, здравствуйте, – сказал Караца недовольно морщась. – Что это вам пришло в голову, госпожа Анео? Впрочем, я слышал, что вы, кажется, не совсем в уме…

– А, так я не в своем уме! – захохотала Бугго. – Ну да, конечно! Признавайтесь лучше – вы здесь решили не давать мне контракта! Ну, облегчите душеньку! Вам-то что? Родные они вам, что ли? Просто кивните, вот так, – она медленно опустила голову, – да, да, да.

Караца молчал. Бугго отступила на шаг, поглядела на него чуть со стороны, а после отвернулась и быстро зашагала прочь.

Заговор, конечно, существовал, и Бугго знала о нем не хуже, чем Хугебурка. Никто на Лагиди не даст ей работы. Она заполучила «Ласточку», и на этом ее удача закончилась: корабль останется в порту – и так будет до тех пор, пока Бугго Анео не признает себя побежденной и не продаст свою собственность по той цене, которую ей назначат победители. Думая об этом, Бугго скрежетала зубами на всем пути домой.

– Раз они так, то и я – так, – объявила она Хугебурке тем же вечером. – «Ласточки» им не видать. Составлю-ка я завещание. В случае моей смерти «Ласточка» переходит к моему младшему брату. Если они уморят меня голодом – им же хуже. А будут издеваться – так и вообще покончу с собой.

Хугебурка слушал, двигал бровями.

– Они могут возбудить дело и признать вас недееспособной, – сказал он наконец.

Бугго отмахнулась.

– Какая разница! Брат в любом случае – мой наследник…

– Для чего же тогда завещание?

– Для напоминания! Пусть знают, что «Ласточка» останется в семье Анео. У них ведь есть свои люди в нотариальной конторе, как вы думаете?

– Наверняка, – кивнул Хугебурка.

– Кстати, кто такие – «они»? – задумчиво сказала Бугго. – Посмотреть бы на «них» хоть одним глазком.

– «Они» – некая масса респектабельных господ, – сказал Хугебурка. – Конкретные персонажи то являются «ими», то отходят. Но какое-то постоянное ядро, несомненно, существует. И мы никогда его не увидим.

Бугго написала письмо своему младшему брату – моему отцу, а после составила завещание и наутро отнесла его к нотариусу. Никаких явных последствий это не имело, но Бугго нравилось представлять себе некоего господина из числа «их»: как ему звонит с новостью нотариус, и как этот господин плюется утренней чогой и швыряет об стену электронный журнал.

На «Ласточке», как ни странно, все это время царило райское спокойствие. Антиквар частенько пропадал по своим таинственным делам. Он ходил теперь с палочкой, при том – довольно бойко. Охта Малек, несмотря на голодный и беспризорный вид, также был вполне удовлетворен жизнью, о чем несколько раз заговаривал в кают-компании, изъясняясь хоть и невнятно, но искренне. Руки у него всегда были в шрамах и ожогах, а шерсть на тыльной стороне кистей слиплась от машинного масла. Он выстригал теперь растительность вокруг глаз и рта.

Истекло два месяца после окончания ремонта, а «Ласточка» все не могла покинуть Лагиди. Хугебурка по возможности избегал встреч со своим капитаном. Он снова начал пить. Его раздражала восторженность Бугго. Временами он попросту считал ее дурой. А она валялась в каюте, по нескольку раз перечитывая роман «Звездный бастард», который отобрала у Охты. Издание было дешевым, планшетка не обладала защитным экраном и в полутьме страницы светились зловещим голубоватым огнем. Хугебурка не понимал, как вообще можно читать «Бастарда», но своим мнением предпочел ни с кем не делиться.

* * *

Этот человек явился на корабль перед рассветом и сразу наступил на Охту, который заснул возле трапа с полуразобранным движком от пневматического люка в руке. Почувствовав под ногой содрогание живого, посетитель подскочил и отлетел к переборке. Хватаясь за сердце, он расширенными глазами следил, как нечто косматое вскакивает и с обиженным тонким визгом удирает.

Затем, спустя минут пять, по трапу, царственная, в пижаме, спустилась Бугго. В руке у нее был стакан воды. Посетитель молча схватил стакан и проглотил его содержимое.

– Уф! Благодарю вас, девушка… Что это было?

– Мой механик, – невозмутимо ответила Бугго. – А что это вы вламываетесь на мой корабль ни свет ни заря?

– Простите. Простите. Что-то мне нехорошо, – пролепетал гость.

– Да ладно вам! – воскликнула Бугго и слегка хлопнула его ладонями по одутловатым щекам. – Говорите, зачем пришли.

– Вы капитан, да?

– Да, да. Ну?

– Мой хозяин… Уф. У вас тут есть стул?

– Можете сесть на пол. Он чистый. Видите, какие покрытия? Да вы пощупайте, пощупайте!

Посетитель сполз по стене и устроился на полу, вытянув ноги. Зачем-то действительно пощупал пружинистое покрытие пола.

– Гигиенично, – одобрил он. – Мой хозяин купил виллу на Хедео. Знаете – виллу. На берегу Аталянского моря. Очень красивую. Песок розовый. Особенно на рассвете. Там водятся разные смешные зверьки. В траве и на деревьях. Ласковые и глупые. А бывают и умные.

– А! – сказала Бугго. – Интересно.

– И деревья, кругом кусты и деревья. Никаких хвойных. Только мягкая листва. Мясистые листья, листья тонкие, некоторые – шелковистые, но все без колючек.

– Ну надо же, – сказала Бугго.

– Я все-таки встану, – пробормотал гость и забарахтался. Бугго помогла ему, протянув руку. – А как вы догадались сразу принести воды? – спросил гость.

– Встретила своего механика.

Помолчав, визитер сказал:

– Мой хозяин просит вас зайти к нему сегодня утром. Для обсуждения условий.

– Условий чего? – напряглась Бугго.

– Он хочет зафрахтовать ваш корабль для перелета на Хедео, – пояснил посланец.

От волнения Бугго даже заплясала на месте, переступая босыми ногами.

– Хорошо, – быстро сказала она. – Приду.

– Госпожа капитан, – проговорил гость, отводя глаза, – еще одно. Пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы ваш визит был… не слишком заметным. Мой хозяин восхищен тем, как умело вы манипулировали стереовизионщиками, но в данном случае их надлежит оставить в полном неведении. Дело конфиденциальное.

– Об чем бум-бум! – сказала Бугго. – Сляпаем.

Еще и предрассветные сумерки, смазывающие контуры предметов, не стали прозрачными, чтобы впустить солнечный свет, а Бугго уже стояла у большого розового особняка с тяжелыми воротами и коваными решетками. В окне мелькнуло лицо, затем дверь неслышно отворилась, и Бугго скользнула в дом. Чья-то осторожная рука взяла ее за локоть и повела, повела – ступенями, коврами, анфиладами, а затем остановила возле тяжелой портьеры.

– Входите, – вежливо шепнули ей на ухо и тотчас отступили.

Бугго отодвинула портьеру. Тяжелые складки, смыкаясь у нее за спиной, втолкнули ее в помещение, освещенное яркой оранжевой лампой, – на Лагиди считалось, что такой свет полезнее для глаз, чем белый. Это был кабинет очень богатого человека. Множество планшеток помещались в ячейках высокого стеллажа, а в металлическом шкафу, украшенном по углам витыми колонками с эмалью, стояло несколько бумажных томов.

Хозяин кабинета восседал в большом, очень тяжелом кресле с объяринной обивкой в ярких цветах. Впервые Бугго видела по-настоящему родовитого и ухоженного уроженца Лагиди. Он был очень красив – рослый, крупный, с мясистым носом и губами. Растительность на его лице была недлинной, светлой и даже на вид очень шелковистой; большие темные глаза полны янтарного света. Руки – сильные, изящной формы, тщательно вымытые, начесанные и смазанные ароматическим гелем для укладки волос на руках.

Бугго была так очарована увиденным, что сделала книксен.

– Госпожа Бугго Анео? – осведомился лагидьянец.

– Капитан «Ласточки», к вашим услугам, – ответила Бугго пребойко.

– Что у вас там за баньши водятся, на вашей «Ласточке»? – добродушно засмеялся знатный лагидьянец. – Вы до полусмерти перепугали моего лакея. Он до сих пор лежит в людской и пьет капли моей покойной жены, которая страдала истерией.

– А! – сказала Бугго. – Да это мой механик. Я же ему говорила.

– Вероятно, бедняга так огорчился, что ничего вам толком не объяснил. Мое имя – Кат Гоцвеген. Я приобрел виллу на Хедео и хочу для переезда зафрахтовать ваш корабль.

– Могу вас заверить, что вы сделали превосходный выбор, – заявила Бугго.

– Я видел репортажи о вашем перелете на Лагиди, – сказал Кат Гоцвеген. – Впечатляюще. Это ведь первый ваш рейс?

– Да.

– Вы – самый решительный капитан из всех, что приземлялись в нашем порту! Говорю это без всякой лести.

Бугго вскинула голову.

– Обсудим условия, – предложила она.

Гоцвеген кивнул ей на стул, она подсела к столу, и вскоре цифры так и сыпались вокруг собеседников, словно искры из костра, когда в нем ворочают корягу.

Гоцвеген собирался перевезти на виллу часть мебели из своего особняка, почти всю библиотеку, а также небольшую коллекцию фарфоровых статуэток, весьма ценных, и несколько животных из личного зверинца, сущие пустяки – пару птиц в клетках, трех ящерок в стеклянном ящике и забавного ручного зверя инопланетного происхождения. «Он вроде собаки, – пояснил Гоцвеген. – Привязан ко мне. Да и я без него буду скучать». Животные могли создать кое-какие проблемы – в принципе, перевозить представителей фауны с планеты на планету без надлежащей регистрации в ветеринарной таможне запрещалось. Специально это никто не отслеживал, но если по какой-то причине на борту обнаружат животных без документов… могут возникнуть неприятности.

«Вывез-то я его запросто, – заверил Гоцвеген. – А наши таможенники, знаю я их, непременно привяжутся, начнут требовать справок, прививок, выкачают из меня кучу денег и задержат вылет еще на месяц».

Едва только представив себе такую возможность, Бугго энергично замотала головой.

– Нет уж, лично я не намерена торчать здесь ни часу лишнего! Грузимся и летим.

Гоцвеген хлопнул ладонями по столу.

– Договорились. Мои лакеи приступят к погрузке нынче же вечером. Вы готовьте корабль. Сумеете закупить топливо таким образом, чтобы не вся Лагиди об этом знала?

Бугго еле заметно раздвинула уголки рта.

– Я так и думал, – удовлетворенно молвил Гоцвеген, вручая ей пакет с деньгами.

* * *

Антиквар, воодушевленный, поскакал в город – разговаривать с нужными, неболтливыми людьми. Малек оглаживал двигатель, словно желая убедиться в том, что приручил его в достаточной мере, и он не начнет брыкаться посреди представления, позоря дрессировщика на глазах у почтеннейшей публики.

Бугго у себя в каюте вела неприятный, какой-то колючий разговор с Хугебуркой.

– Что вас не устраивает? – Бугго раздражалась все больше и больше. – Знаете, господин Хугебурка, вы непрерывно меня изумляете! Вы ведь хотели получить контракт?

– Да, – сказал он.

– Ну вот, я и достала контракт. Чем вы теперь недовольны?

Он посмотрел прямо ей в лицо.

– Ответьте на один вопрос, госпожа капитан. Вы доверяете этому Гоцвегену?

Бугго моргнула длинными белыми ресницами.

– В каком смысле – доверяю? Почему я вообще должна ему доверять или не доверять? Некий человек покупает виллу на Хедео. Он богач. Хочет перебраться туда поскорее. Может быть, уносит ноги от любовницы. Какая нам разница? Никаких других контрактов мы здесь не получим, а Гоцвеген платит щедро и быстро.

Она взяла со стола стакан и сердито допила арак, который там еще оставался.

Хугебурка сказал:

– Кожей чувствую: прячется во всем этом везении какая-то потаенная мерзость.

– У вас есть оружие? – спросила Бугго и, не дожидаясь ответа, выложила на стол десять экю. – Купите. Вечером будьте готовы. Вылет сразу после полуночи. И больше не пьем.

Они сбросили бутылку в мусоросборник и разошлись – каждый по своим делам.

* * *

Лакеи господина Гоцвегена, расторопные, хорошо кормленные, внесли на борт полтора десятка контейнеров и разместили их в трюмах. Трюмы запечатали. После ремонта переборки закрывались герметично, любо-дорого посмотреть. Одну каюту из бывших курсантских приспособили под зверинец. Там поставили большой прозрачный ящик с ящерицами и клетку с птичками, которую сразу закрыли платком. Ящерки скрывались среди комка зеленых веток, смятых и затолканных в ящик, но то и дело можно было разглядеть мелькание синих спинок с желтыми точечками.

Никто из личных слуг Ката Гоцвегена не летел с ним на Хедео. Закончив работу, они раскланялись и под мрачным взглядом Хугебурки удалились.

За несколько минут до предполагаемого времени отлета появился сам Кат Гоцвеген. Он прибыл на слайдборде, который предполагалось бросить в порту. Бугго торжествовала: внушительный вид лагидьянского аристократа произвел впечатление даже на Хугебурку.

Кат Гоцвеген в облегающем блестящем черном комбинезоне, высоких серых сапогах, с тонкими длинными серебряными цепочками, свисающими с плеч и падающими на спину, по восемь с каждой стороны, поднялся по трапу и с улыбкой на блестящем светлом лице приветствовал капитана и старшего офицера. На короткой цепи он вел свое домашнее животное, такое же ухоженное и благополучное, как он сам.

Зверь был крупный, с длинными лапами и почти бесшерстный. Видимо, теплолюбивый, потому что хозяин заботливо облачил его в плотную попону с толстой подкладкой на синтепоне. По спине, вдоль хребта зверя, шла застежка, отделанная блестящими заклепками. Такие же украшали и широкий мягкий ошейник. Там, где можно было разглядеть, шкура зверя оказалась складчатой, шелушащейся, как бы в чешуйках желтовато-серого цвета. Мягкие круглые большие уши забавно болтались, когда зверь встряхивал головой.

– Славный, – улыбнулась Бугго. В семье Анео традиционно любят животных, ведь мы происходим от оленя. – Как его зовут?

– Доккэ, – ответил Гоцвеген, чуть натягивая цепь.

Заслышав свое имя, зверь повернулся и вопросительно глянул хозяину в глаза. И, предупреждая следующий вопрос Бугго, уже готовой потрепать эти мягкие уши, Кат Гоцвеген быстро добавил:

– Он не агрессивен, но все же трогать его не стоит.

– Договорились.

– Полагаю, он не будет разгуливать по всему кораблю? – подал голос Хугебурка.

Вместо ответа Кат Гоцвеген приложил руку к груди.

Спустя почти полгода после аварии «Ласточка» покинула Лагиди.

* * *

Корабль прошел сквозь орбитальную автотаможню через час после полуночи. Сканеры не выявили ни оружия сверх дозволенной нормы, ни наркотиков, ни запрещенного к вывозу с Лагиди лития. Бугго была свободна.

Свободна! Свободна! От избытка чувств она обхватила Хугебурку обеими руками, поперек туловища, подивившись его деревянности, и чмокнула в плохо выбритую щеку.

– Как вы мне надоели, Бугго Анео, – сказал он. – Ужас.

Она не поверила, хотя он говорил правду. Хугебурка отправился спать, бросив Бугго в рубке наедине с ее наслаждением.

Не спалось в ту ночь и Гоцвегену. Вскоре после ухода Хугебурки он поскребся к Бугго.

– Дозвольте, госпожа капитан.

Она обернулась на голос, и он подивился сиянию ее глаз. От лица капитана словно бы исходил свет.

– Я приготовил вам кофе с чогой и молоком лагидьянских овчих, как варят только у нас дома, – сказал аристократ. – Знаете, это фамильный рецепт.

– О! – выговорила Бугго и тихо вздохнула.

Гоцвеген устроился в чуть качающемся кресле, напротив нее, сидящей на топчанчике. На тщательно умащенном, блестящем и ароматном лице лагидьянца играла улыбка, быстро превращаясь из вежливой, отрепетированной, в совершенно искреннюю. Две чашечки курились паром на подносике, который он держал в руке.

Взяв себе по чашечке, некоторое время они безмолвно любовались звездами. Потом Гоцвеген заговорил:

– Как я уже имел удовольствие вам признаваться, я пристально наблюдал за вашей карьерой на Лагиди, госпожа капитан.

Бугго чуть сморщила нос и промолчала.

– Да, поначалу я даже не поверил, что женщина может быть такой решительной, – продолжал Гоцвеген.

– Если женщина может быть капитаном, то почему бы ей не быть решительной, – возразила Бугго.

– Знаете, я ведь втайне – мужской шовинист, – очаровательно сознался Гоцвеген.

– Зато нас с вами роднит любовь к животным, – сказала Бугго.

* * *

С первого дня полета повелось так, что Кат Гоцвеген обедал вместе с капитаном и Хугебуркой за офицерским столом, а остальное время проводил у себя в каюте. Вечерами он иной раз появлялся снова и играл с Хугебуркой в карты – по очень маленькой.

Присутствие на борту аристократа, веселого, любезного, изящного, внесло в будни «Ласточки» праздник. Что-то такое – с фейерверками и переодеваниями. И Бугго чуть переменилась – как будто немного сместилось для нее время, и она снова в родительском доме, старинном, полном закоулков, секретиков, надушенных или кровавых (водились, конечно, и такие), в доме, где в любом углу найдутся выпивка, фрукты, смешной зверек, готовый поиграть, папироска, говорливый подвыпивший бывший фронтовик, почтовая бумага – словом, все необходимое для интересной жизни.

Все это незримо, таинственным образом, переместилось на «Ласточку» и подмаргивало из рубки, оно ворочалось в трюмах и вздыхало в пустых каютах. А Бугго порхала и щебетала, жизнерадостная, как никогда в жизни.

Калмине Антиквар, встречаясь с блистательным пассажиром лишь от случая к случаю, подавая обед в кают-компании, всякий раз оглядывал его роскошные туалеты прищуренным оком, словно оценивал стоимость увиденного по курсу известных ему барахолок и черных рынков.

Охта Малек хоронился где-то в дебрях машинного отделения. И хоть на «Ласточке» эти дебри были совсем маленькими, все же их хватало, чтобы прятать механика от посторонних.

Однажды – это случилось на третьи сутки полета – Бугго вызвала его в рубку. Охта явился, очень всклокоченный, с глазами сонными и перепуганными.

– Доложите состояние двигателя, – велела Бугго.

Охта Малек преобразился, тотчас стал оживлен и даже выше ростом. Приблизительно полчаса он подробно живописал каждую микросхему и каждую шестеренку, он раскрывал перед капитаном их тайные пороки, превозносил их добродетели и подчеркивал их склонности к тому, либо другому типу поведения в различных условиях. То и дело Охта Малек прибегал к выразительным, изящным жестам, так что, слушая его, Бугго проникалась еще большей любовью к своему кораблю. Наконец она не без сожаления оборвала эту поэму:

– В общем и целом, по вашей оценке, состояние удовлетворительное?

Мгновенно маленькие глазки как будто подернулись сизоватой пленкой.

– Ну… да.

– Вы лично всем довольны?

Клочковатая шерсть на лице механика задвигалась – он гримасничал, готовясь высказаться решительно:

– Смазка «Лапа-687», по большому счету, дрянь, но «Лапа-800» – слишком дорого, хотя с другой стороны…

– Нет, я спрашиваю лично о вас, – перебила Бугго. – Про смазку я уже и сама думала. Как только средства позволят, закупим на Хедео.

Услышав это, Охта посмотрел на своего капитана так, словно вот-вот бросится целовать ей руки. Потом вспомнил о вопросе и стал над ним думать. Наконец он сказал:

– Да.

Бугго отпустила его, и Охта, счастливый, скрылся.

Хугебурка, наблюдавший это, заметил:

– Он боится.

Бугго удивилась:

– Чего? Полет идет прекрасно, с таможней проблем не возникло. Малек – механик от Бога, и уж конечно я оставлю его на корабле. А что, у него темное прошлое?

– Скорее, мутное, – ответил Хугебурка.

– Убил кого-нибудь на Лагиди?

– Если и убил, то не помнит. Нет, он боится пассажира.

Бугго фыркнула и демонстративно подпрыгнула на топчане.

– Чушь!

– Антиквар тоже говорит, что этот Гоцвеген скользкий тип, – продолжал Хугебурка. – И я склонен с ним согласиться.

– Просто Гоцвеген – богатый, – ответила Бугго. – Для вас любой, кто следит за своей внешностью и разговаривает литературным языком, – скользкий тип. Вам волю дай – вы их начнете скрести против шерсти и чумазить, чтоб все дыбом и грязное, – вот тогда человек, по-вашему, хорош, вот тогда он свой. Что, не так?

Брови Хугебурки заплясали на хмуром лбу. Бугго окончательно разозлилась.

– Вам что-нибудь известно конкретное, господин Хугебурка? Говорите!

– Ничего мне не известно. Отстаньте!

Он вскочил и выбежал из рубки.

Бугго Анео поглядела ему вслед и покачала головой.

Вскоре настало время обеда, и она, смеясь и болтая с неотразимым Катом Гоцвегеном, вообще выбросила из мыслей весь этот дурацкий разговор. Да и Хугебурка при виде пассажира невольно подпадал под его обаяние и как-то забывал все свои подозрения.

А Кат Гоцвеген, как будто догадываясь о неоформленных подозрениях старшего офицера «Ласточки», был тем вечером особенно обаятелен и произносил «скафандры козыри» и «в картишки нет братишки» с таким обезоруживающим добродушием, что Хугебурка в конце концов счел все это дешевым актерством.

– Вот скажите, господин Гоцвеген, какую пакость вы затеяли? – спросил Хугебурка между делом, покрывая красный кругляш синим с соответственно вырезанными зубчиками.

– Э… а старшую красненькую? Хило? О чем вы, простите, какую пакость? Госпожа Анео, разумеется, очень привлекательная дама, но, уверяю вас, между нами ничего нет, кроме обычной любезности.

– При чем тут госпожа Анео? – фыркнул Хугебурка. – Беру. Вы сегодня в ударе. И толстый скаф наверняка у вас… Не стану же я вмешиваться в интимную жизнь капитана, если у нее, помимо «Ласточки», вообще может быть интимная какая-то жизнь…

Гоцвеген тонко улыбнулся.

– Если не госпожа Анео, то что же вас беспокоит?

Хугебурка, пряча свои кругляши под ладонью, нагнулся к нему через стол.

– Вы.

Мгновение они смотрели друг другу в глаза, тем редким прямым взглядом, в котором только и есть, что правда. И этот взгляд понравился обоим, что обоих несказанно удивило. Первым опустил веки Гоцвеген. И откинулся к стене. Сегодня на нем был обтягивающий серебристый комбинезон с выпуклыми круглыми цветами, синими и красными, с золотой вышивкой по контуру. Изнутри эти узоры были подбиты синтепоном, чтобы выглядеть еще рельефнее.

Отдуваясь, Гоцвеген молвил:

– Вы ведь бывший военный, господин Хугебурка, не так ли?

– А что, это очень заметно? – вопросом на вопрос ответил Хугебурка.

Гоцвеген засмеялся:

– Не сомневайтесь! Вы настоящий офицер по безопасности. Фактически, вы – параноик.

Хугебурка молчал. Снова и снова он вызывал в памяти то, что на мгновение приоткрылось ему в странном пассажире, и пытался найти увиденному точное определение. Слово стучало в виски, требуя, чтобы его произнесли вслух. И Хугебурка еле слышно шепнул: «Тайна».

Это была тайна. Честная и опасная тайна, которую Гоцвеген оберегал так старательно, что даже у Хугебурки не возникало никаких конкретных предположений относительно ее смысла. Он просто понял: тайна есть. И это обстоятельство, в конце концов, странным образом его успокоило.

– Вы так и будете сидеть тут весь вечер? – осведомился Хугебурка грубовато. – Ваш ход, между прочим. И опять вы меня расколошматите!

* * *

Именно это и случилось. Кат Гоцвеген выиграл у Хугебурки в карты – и в тот раз, и в следующий. Компьютер умиротворенно моргал: «Курс ХЕДЕО-ОСНОВНАЯ. Сбоев системы нет». Калмине Антиквар изучал инструкции по технологии приготовления растворимых блюд из синтетических концентратов, а в свободное время делал какие-то таинственные упражнения для разработки больной ноги. Бугго царила на корабле, вроде бы ничем не управляя, но как будто освящая «Ласточку» своей светлейшей персоной и своим суверенным правом. Для полноты картины феодального благоденствия не доставало только комаров тихими задумчивыми вечерами.

Корабль шел на Хедео через десятый сектор; затем предстояло свернуть и, в обход Содружества, с которым у Эльбеи не установлены дипломатические отношения, двигаться прямо к цели. Границу десятого пересекли на восьмые сутки полета в середине дня, и тут у Гоцвегена сделалась мигрень. Он остался у себя в каюте, попросив, чтобы Антиквар принес ему туда чаю и немного сладкого, а обеда не нужно вовсе.

С подносом к пассажиру вошел, однако, не Антиквар, а Хугебурка. Он впервые был у Ката Гоцвегена и огляделся не без любопытства. Двухместная каюта, где прежде обитали курсанты Фадило и… – как ее звали? Хугебурка забыл – была завалена мягкими подголовными валиками самых разных расцветок и планшетками. Круг чтения Гоцвегена оказался обширный: от классических и духовных произведений до трактатов по геополитике и промышленной геологии.

Доккэ, любимец пассажира, при виде вошедшего чуть поднял голову от лап, утробно вздохнул и отвернулся.

Гоцвеген лежал, простертый на койке, полуприкрыв лицо платком. Под голову, под локти, под колени у него были подсунуты валики. Их гродафриксовая обивка по краям красиво драпировалась в складки, перетянутые шнуром. Валики выглядели как конфеты в пестрой обертке.

– А, – слабо сказал Гоцвеген из-под платка. – Господин Хугебурка! Пришли удостовериться, что я болен, а не изготавливаю втайне бомбы?

– Что-то в этом роде, – не стал отпираться Хугебурка.

– Нет, мне в самом деле нехорошо. – Гоцвеген отбросил платок, и Хугебурка подивился его виду: шерсть на лице пассажира потускнела, в темных глазах скакал подпаленным чертом… страх? боль?

– Фу ты, – выговорил Хугебурка искренне, – да вы, дружище, просто угасаете. Думайте-ка лучше о своей вилле. Через пару дней – все, полет окончен, и отныне – только розовый песок. И никаких хвойных деревьев, только лиственные.

Доккэ тихо скребнул лапой в своем углу и снова замер. Хугебурка поставил поднос на стол возле койки, сам налил для Гоцвегена чаю, еще раз поглядел на него встревоженно и вышел из каюты. Постоял у двери, размышляя и слушая, как ворочается больной и как ворчит его животное.

– Господин Хугебурка! – резко прозвучало по внутренней связи. Динамик оказался прямо у Хугебурки над ухом, так что он даже подскочил. – Зайдите в рубку, будьте любезны! – В голосе Бугго Хугебурка безошибочно распознал ярость.

Он почти побежал по коридору.

В экранчике переговорного устройства помещался молодой, чрезвычайно строгий офицерик в форме таможенных войск десятого сектора. Точнее, помещались его голова и верхняя часть плеч. Офицерик был белокожий – должно быть, хедеянец. Бугго смотрела на него, тщательно скрывая отвращение. Краем глаза заметив вошедшего Хугебурку, она указала ему на место рядом с собой. И вот они уже сидят рядком на дачном топчанчике, как дети, уличенные нянькой в злодейском умерщвлении пирога.

Офицерик говорил:

– Итак, госпожа Анео, вы продолжаете решительно утверждать, что все находящиеся у вас на борту грузы и пассажиры имеют вполне легальное происхождение?

– Да, – зло ответила Бугго. – Не вижу смысла подвергать мои слова сомнению. Уверяю, каждая гайка моего корабля снабжена соответствующим сертификатом, со всеми надлежащими подписями и печатями.

– Нас интересуют не гайки, – холодным тоном молвил хедеянец.

– Здесь мой старший офицер, – представила Бугго Хугебурку. – Прошу вас теперь переходить к сути ваших требований. Не сомневаюсь, что они вполне законны. Господин Хугебурка – более опытный человек, чем я. Он окажет всяческое содействие тому, чтобы я приняла правильное решение.

Офицерик перевел взгляд на Хугебурку и отсалютовал ему.

– По просьбе дружественного нам Одиннадцатого сектора мы производим досмотр всех кораблей, оказавшихся в нашем подъюрисдикционном пространстве. Должно быть, у вас отсутствует информация о происходящем в Одиннадцатом.

– Точно так, – высокомерно сказала Бугго.

– Ну разумеется… – Офицерик вздохнул совершенно по-человечески. – Одна из самых богатых планет Одиннадцатого – Арзао. Медь, никель. Залежи естественных удобрений. Народы Арзао процветают преимущественно благодаря экспорту специально культивированных почв.

Бугго мгновенно ощутила жгучий интерес к судьбам этой планеты, поскольку наше семейное дело – производство сельскохозяйственной техники, удобрений, минеральных добавок для почвы и т.д.

– Последние сто лет политическая ситуация на этой планете, к сожалению, крайне нестабильна, – продолжал молодой офицер. – Правительства часто сменяли друг друга; эти перемены сопровождались репрессиями и расправами… Полную информацию о так называемом «пожирании министров» вы найдете на сайте «Арзао. Политика. Перевороты».

– Очень хорошо, – сказала Бугго и сделала пометку у себя в планшетке.

– Шесть лет назад путем очередного кровавого переворота к власти на Арзао пришел Тоа Гираха, бывший доселе преподавателем в Военной Академии Арзао.

– А что он преподавал? – полюбопытствовала Бугго, не замечая, как морщится Хугебурка.

– Вся информация на сайте. У нас мало времени. Я рассказываю только основное.

– Что вам, жалко слово сказать?

– Стратегию организации тыла, – нехотя сообщил офицерик. – Прошу не отвлекаться на детали. Гираха вел очень жесткую внешнюю политику. В частности, он отменил все инопланетные концессии на разработку меди и селитры, а концессионеры попросту исчезли, и на запросы об их судьбе ответа так и не последовало. – Офицерик замолчал.

– Остальная информация на сайте, – негромко подсказал Хугебурка. – Да, мы поняли. Спасибо.

– Полгода назад Гираха был свергнут и бежал. По просьбе дружественного нам нового правительства Арзао мы помогаем в поисках диктатора, дабы он предстал перед международным судом по обвинению в преступлениях против человечности.

– Ясно, – сказала Бугго. – Чем можем служить?

Таможенный офицер помялся.

– По непроверенным данным… Госпожа капитан, прошу вас обратить особое внимание на слово «непроверенные». Это означает некоторую конфиденциальность нашего разговора.

– Угу, – сказала Бугго.

– Наши союзники с Арзао получили сведения о том, что бывший диктатор Гираха скрывается на Лагиди и что именно оттуда он попытается совершить перелет в секторы, приближенные к Одиннадцатому, где и затаится, выжидая, пока сможет вернуться и организовать новый переворот.

– Но ведь это только слухи? – уточнила Бугго.

– Ну… да. Мы имеем право таможенного досмотра вашего корабля, – офицерик показал бумагу. – С нашей стороны любезность – сразу сообщить вам цель наших поисков. С вашей же стороны будет крайне разумно сразу сообщить нам, не брали ли вы с Лагиди пассажиров. Этот акт доброй воли аннулирует самую возможность возникновения неприятностей.

– Я посоветуюсь со своим старшим офицером, – сказала Бугго. – Подождите.

И она отключила связь.

Хугебурка смотрел на нее выжидательно.

Бугго помолчала несколько мгновений, а потом взорвалась. Она вскочила с топчана и заметалась по рубке, скрежеща зубами и размахивая тонкими руками. Хугебурка безмолвно смотрел на ее острые локти, которые складывались то в тридцать, то в сорок пять, а то в двадцать градусов, и мучительно соображал.

С одной стороны, Кат Гоцвеген – точнее, Тоа Гираха, как полагает этот розовощекий таможенник, – кровавый диктатор (надо все-таки действительно посмотреть, что там на этом сайте!). Он обманул доверие Бугго, подверг «Ласточку» опасности быть конфискованной… И разве Хугебурка с самого начала не знал, что с этим холеным, щедрым пассажиром обстоит неладно?

Но с другой стороны, тот взгляд, которым они обменялись за карточной игрой, говорил Хугебурке о чем-то совсем другом. Гоцвеген убегал и таился не потому, что спасал свою шкуру. Имелась какая-то другая причина, еще более потаенная.

– Меня подставили! – закричала наконец Бугго. – Разве непонятно? Эти господа до сих пор не расстались с идеей отобрать у меня «Ласточку»! Гениально! Меня обвинят в сотрудничестве с каким-то там кровавым монстром, которого я знать не знаю, – и все, «прощайте, милые друзья, уходите вы в космос без меня»!

Хугебурка изогнул левую бровь, а правой немного пошевелил по-разному и в конце концов утвердил ее опущенной низко на глаз.

– Почему вы так волнуетесь? – осведомился он. – Если они и рассчитывали на то, что вы проявите неуместное юношеское великодушие и подвергнете себя риску ради незнакомого вам человека, к тому же – преступника, то ведь они жестоко ошиблись. Выдайте им их дорогого диктатора. Вы не обязаны жертвовать «Ласточкой» из-за Гоцвегена, будь он даже втрое более обаятельным.

– Что значит – «обаятельным»? – с подозрением прищурилась Бугго. – На что вы намекаете?

– Я не намекаю. Кат Гоцвеген – очень обаятельная личность, вот и все. Мы поддались его чарам, стоит это признать. Но он поступил с нами нечестно. Сказал бы правду с самого начала… а то – «вилла на Хедео»!

– Вилла, кстати, скорее всего, действительно существует, – пробормотала Бугго и снова вспыхнула: – Ну, я им покажу!

И она потянулась, чтобы включить связь. Хугебурка остановил ее, взяв за руку:

– Вы уверены?

Она вперила в него негодующий взор.

– Галлга Хугебурка, милостивый государь, вы полагаете, что я потратила полмиллиона экю и полгода жизни для того, чтобы остаток дней существовать на нелегальном положении? Я выдам Тоа Гираху, и пусть они хоть ломтями его нарежут.

Она решительно надавила кнопку. Офицерик замерцал и проявился.

– Позвольте ваше имя и номер подразделения, – сказала Бугго. – Мы будем сотрудничать.

– Младший командир таможенных войск Амести, подразделение «Акка-08», – представился он.

– Господин Амести, «Акка-08», – официальным тоном произнесла Бугго, – сообщаю вам о том, что на борту «Ласточки» находится пассажир, которого мы взяли на Лагиди с целью отвезти на Хедео. Он зафрахтовал наш корабль при соблюдении всех формальностей. Я готова предоставить для копирования все соответствующие файлы, а также могу предъявить бумажный подлинник. Полагаю, наша готовность к сотрудничеству должна служить для вас достаточным основанием поверить, что этот человек злостно ввел нас в заблуждение.

– Разумеется, – кивнул Амести.

– Пассажир будет немедленно арестован и передан вам. Готовьте шаттл.

Амести, разрумянившись еще больше, кивнул и отключился. Бугго повернулась к Хугебурке.

– Произведите арест, господин Хугебурка, – велела она.

Он хмуро поглядел на нее, чуть помедлил и вышел.

Кат Гоцвеген лежал у себя все в той же позе. Чая в чашке не было, печенье, раскрошенное, валялось по всей каюте.

– Кат Гоцвеген, – проговорил Хугебурка.

Пассажир чуть шевельнулся.

– Кат Гоцвеген, – повторил Хугебурка, – с этой минуты вы находитесь под арестом. Шаттл таможенных войск одиннадцатого сектора вот-вот пристыкуется к нам. Вы будете переданы властям Арзао.

Гоцвеген сел, потирая виски.

Хугебурка продолжал, не глядя на него:

– Если бы вы с самого начала рассказали правду вместо того, чтобы морочить нам голову и подвергать госпожу Анео опасности… У вас было время понять, что значит для нее этот корабль!

– Да, – глухо отозвался Гоцвеген, – но она была единственным капитаном в порту «Лагиди-6», кто так рвался улететь с планеты, что даже не стал бы наводить справки о пассажире. Поверьте, будь у меня выбор, я поступил бы иначе. Госпожа Анео – исключительная женщина.

– Вставайте! – приказал Хугебурка. – За вами наверное уже прибыли. Идемте.

Кат Гоцвеген, покачиваясь, поднялся на ноги и вдруг обхватил руку Хугебурки мягкими атласными ладонями, сразу обеими, и буквально повис на нем.

– Господин Хугебурка! – умоляюще заговорил арестованный. Его странные, тревожащие глаза так и впивались, как будто ласкали, сильно и настойчиво. – Господин Хугебурка! Одна только просьба.

– Ну, – сказал Хугебурка.

– Мои животные. Доккэ.

– Госпожа Анео любит живность. Она возьмет Доккэ себе, если сумеет его приручить.

Кат Гоцвеген быстро взглянул на своего любимца и поплелся следом за Хугебуркой.

Разгневанная Бугго даже не повернулась к арестованному, когда Хугебурка привел его в рубку и водрузил на кресле, которое тихо закачалось под грузным телом лагидьянца.

Лагидьянца, как же! Сразу надо было догадаться, что не бывает от природы такой шелковистой растительности, таких нежных оттенков. Камуфляж и обман – решительно все, от приятной внешности до сладких разговоров.

Бугго держала руки за спиной, то и дело нетерпеливо похлопывая ладонью о ладонь. Наконец в рубке появились Калмине и с ним младший командир Амести. Откланявшись несколько шутовским образом, Калмине сразу исчез.

Амести оказался куда менее внушительным, чем выглядел на экране: невысокий, бледненький, с точками взволнованного румянца на скулах. Едва очутившись в рубке, он стремительно обвел глазами помещение, примечая и запоминая расположение приборов, экранов, мебели, – видимо, этому его учили. И неплохо натренировали, подумал Хугебурка. Затем юноша быстро склонил голову перед Бугго.

– Еще раз здравствуйте, господин Амести, «Акка-08», – злым тоном приветствовала его Бугго. – С чего начнем?

– С документации, – ответил он.

Мановением руки Бугго сделала его обладателем микроносителя. Молодой офицер вдвинул носитель в свою планшетку, нажал кнопку копирования, а затем несколько минут, все так же стоя, пробегал глазами по строчкам.

– Все контракты в полном порядке, – сказал он наконец, поднимая взгляд на Бугго и сильно краснея. – И лицензия безупречна.

Бугго фыркнула:

– Естественно! Я не меньше вашего возмущена попыткой господина Гирахи втянуть меня и мой корабль в грязную нелегальщину. Забирайте арестованного и делайте с ним все, что сочтете нужным. Надеюсь прочитать полный отчет об этом на вашем сайте. Кроме того, я готова дать письменные показания. Прошу, в свою очередь, об ответном жесте: составьте для меня официальный акт об аресте и экстрадиции моего пассажира.

– Разумеется. Это входит в процедуру.

На миг вернулся Калмине – чтобы спросить, не желает ли господин таможенник чоги. Господин таможенник не ответил – он был занят. Наконец Бугго заполучила две копии желаемого акта и сразу их припрятала.

– Ну, забирайте, – радушно молвила она.

Таможенник огляделся в рубке, равнодушно скользнув взглядом по расползшейся в кресле фигуре Ката Гоцвегена.

– Кого забирать? – недоуменно спросил Амести.

Бугго сощурилась, белые завивающиеся ресницы встопорщились, особенно заметные на темном лице.

– Ну, я полагаю, вы явились сюда за господином Тоа Гирахой. И теперь, после того, как мы с вами вволю покатали взад-вперед возок с любезностями, пора и расставаться. Мне – официальный акт, а вам – ваш дорогой преступник.

– Но… его здесь нет, – все больше терялся Амести.

Бугго подошла к нему вплотную, встала, расставив ноги и туго растянув на коленях узкую юбку.

– Вас интересовал пассажир, которого мы взяли на Лагиди?

– Да.

– Вот он. – Бугго широким жестом указала на Гоцвегена. – Собственной персоной. Наш пассажир. Теперь он ваш, господин Амести. Можете сварить из него суп, если это поможет вашему продвижению по службе. Лично я буду только рада.

В третий раз всунулся Калмине – с кипящим чайником на подносе.

– А вот и чога, – объявил он.

Бугго тихо, горлом зашипела. Калмине невозмутимо пожал плечами, поставил поднос и вышел.

– Вернемся к делу, – сказал Амести. – Нам нужен ваш пассажир с Лагиди.

– Да вот же он! – закричала Бугго. – Перед вами!

И тут молодой офицер страшно побледнел. Приблизив лицо прямо к лицу капитана, так что они едва не соприкоснулись носами, он зашипел не хуже самой Бугго:

– Вы издеваетесь?

– Увы!

– Кого вы хотите мне подсунуть?

– А кого вам надо?

– Вы хоть знаете, как выглядят представители их расы?

– Откуда? Откуда мне это знать? Я летала в Шестом секторе! Я не летала в Одиннадцатом!

– Ну хоть на картинке, а? Ни разу?

– Я не изучаю то, что не относится к моей работе!

– А зря!

– Может быть!

– Это не он!

– Почему? У вас есть его портрет? Покажите!

– Я вам без всякого портрета говорю – это не он. – Офицерик опустился на кресло и закрыл лицо руками. Потискав пальцами себе виски и щеки, он собрался с мыслями и закончил: – На Арзао живут люди без всякой растительности на теле. Лысые. У них грубая светлая кожа, хорошо приспособленная к местным условиям. В частности, к спектру тамошнего светила. И ростом они куда меньше. Можно провести экспертизу, но простой визуальный осмотр позволяет утверждать: ваш пассажир принадлежит к совершенно другой расе.

– Так, – зловеще протянула Бугго и снова посмотрела на Гоцвегена. – Очень плохо, правда? Ужасно. Давайте его пытать. Пусть скажет, где диктатор Гираха. Вдруг он знает?

Гоцвеген чуть приподнял верхнюю губу. Не то усмехался, не то собирался заплакать.

– И так все ясно, – вмешался Хугебурка.

Все трое повернулись к нему.

– Если и существует нелегальный пассажир, то он прячется в багаже, – пояснил свою мысль старший офицер «Ласточки». – Больше негде. Забыли, какие контейнеры он внес на борт? Не то что человек, там мамонт поместится.

– А погрузкой занимались исключительно его лакеи, – вспомнила Бугго. – Моим людям он и пальцем не позволил к своим вещам притронуться. Что, не так все было, господин Гоцвеген?

Арестованный отвернулся и промолчал.

Хугебурка дал Бугго купленный перед вылетом лучевик.

– Посторожите его и попейте пока чаю, а я провожу господина Амести в грузовые трюмы.

Гоцвеген проводил уходящих тоскливым взглядом, а потом закрыл глаза и провалился в молитву. Бугго молча сидела перед ним и ощущала кипение своей ярости. Ей безразлично, насколько кровавым был диктатор Гираха; но он воспользовался ею, Бугго Анео, как предметом, как безмозглым орудием, обвел ее вокруг пальца, словно она – глупая девчонка, никчемная дура, а не самый ловкий и решительный капитан из всех, кто только приземлялся в порту «Лагиди-6»… При воспоминании о комплиментах, которые расточал ей Кат Гоцвеген, она скрипела зубами.

Не поднимая век, Гоцвеген вдруг сказал:

– Простите.

* * *

Тем временем Хугебурка спускался с Амести в трюм и вел по дороге весьма извилистую беседу.

– Госпожа Анео, как вы уже имели случай видеть, весьма щепетильна во всем, что касается документации… Но случаются обстоятельства…

Молодой офицер остановился на несколько ступенек ниже своего собеседника. Лампа освещала его неприятно-розовое лицо сбоку.

– Вы хотите сообщить мне о каких-то обстоятельствах конфиденциально?

– Именно, – подтвердил Хугебурка. – Буду полностью откровенен. Финансовая ситуация на «Ласточке» перед нашим вылетом сложилась таким образом, что у нас не было времени оформить кое-какие второстепенные документы.

– Вот как?

– Да. Это не имеет отношения к вашему делу. Я ставлю вас в известность просто для того, чтобы вы представляли себе картину наиболее полно.

– Вот как?

– Да. Мы были на грани разорения. Капитан Анео торопилась. По-своему она была совершенно права, хотя со стороны это, конечно, выглядит довольно опрометчивым шагом…

– Значит, вы ее оправдываете?

– Да. Я поддержал ее, когда она принимала решение.

– Послушайте, господин Хугебурка, о каких документах вы все время говорите? Я ничего не понимаю.

– Я еще не сказал? Несколько животных. Что-то вроде собаки, пара птичек и ящерки. Все в клетках, либо на цепи. Вполне здоровые животные, и нет никаких предпосылок к тому, что они начнут бесконтрольно размножаться.

Молодой офицер вдруг ощутил сильное головокружение и вместе с тем усталость.

– При чем тут животные?

– Я уже сказал, что не при чем, – невозмутимо подхватил Хугебурка. – Так, несколько домашних питомцев. Но мы не успели оформить на них всю необходимую документацию в ветеринарной таможне.

– Это все? – спросил Амести, не веря своим ушам. – Вы издеваетесь, да?

– Нет, – ответил Хугебурка. – Но я постоянно держу в уме то, что вы – таможенник. Ваш долг – знать о нашем грузе все. Все детали и обстоятельства. Это поможет вам быть объективным.

– А вы, значит, способствуете? – выговорил Амести, как он надеялся, насмешливым тоном.

Хугебурка не позволил себя смутить:

– Именно.

Несколько часов они ходили среди контейнеров. Амести лично проверял каждый ручным сканером и некоторые даже распорядился вскрыть. Ни намека на то, что там прячется или когда-либо прятался живой человек.

Проведя в душном трюме достаточно времени, чтобы полностью одуреть, оба выбрались наверх и направились к жилым каютам. Почти все они стояли запертыми. По требованию таможенника Хугебурка отворял их по очереди. Они были пусты. В одной находились животные. Крупный зверь в попоне, привязанный в углу, за птичьей клеткой, вылизывал себе заднюю лапу. При появлении визитеров он не прекратил своего занятия и только испустил негромкое горловое рычание.

В соседней каюте они обозрели логово Калмине и уличили того в тайном хранении двух бутылей арака.

– Вот вам и контрабанда, – сказал таможенный офицер и вытер лицо рукавом. – Досматриваю уже шестой корабль. Как сквозь землю провалился этот Тоа Гираха.

– Может, он давно умер?

– Такие, как он, умирают с очень большим грохотом, – убежденно молвил юноша. – Вы почитайте сайт, почитайте. Посмотрите картинки. Поймете. Нет, он жив и где-то прячется.

– Непременно посмотрю картинки, – заверил Хугебурка. – А теперь давайте подумаем, как будем извиняться перед госпожой Анео и господином Гоцвегеном. Он-то, бедный, вообще пострадал безвинно.

– Кстати, почему он не возмущался, когда его арестовали? – спохватился офицерик.

Хугебурка захихикал, некрасиво растянув длинный рот.

– Он всю дорогу трясся из-за ветеринарных справок. На некоторых планетах очень серьезные законы насчет нелегального провоза фауны.

– Вот до чего ящерки могут довести, – сказал Амести, и оба рассмеялись.

Чем ближе подходили они к рубке, тем менее хотелось им входить и объявлять об ошибке. Хугебурке-то что, а вот таможеннику Амести придется еще и извиняться. Он покраснел так, что глядеть было боязно.

– Господин Гоцвеген, – произнес юноша отчетливо и громко, – от лица таможенных войск Десятого сектора приношу вам глубочайшие извинения. Нас оправдывает только ваше молчание. Если бы вы сразу сказали, что дело в животных…

Кат Гоцвеген вдруг сместился в кресле на сторону и тяжело рухнул на пол. Он потерял сознание.

В суете Бугго и Амести обменивались аннулирующими документами (попросту сделать вид, что ничего не произошло, они не могли, согласно устава таможенной службы), жали друг другу руки и торопились расстаться. Хугебурка с Антикваром брызгали на пассажира конфискованным араком и тащили тяжелое тело Гоцвегена в каюту, где обкладывали валиками и вообще устраивали как можно комфортнее.

Наконец все завершилось. Шаттл унес сконфуженного таможенника, а «Ласточка» продолжила полет.

Бугго чувствовала себя ужасно. Зная об этом, Хугебурка принес ей стакан с араком.

Бугго напилась с первых же трех глотков и готова была разрыдаться.

– Почему я так поступила? Ну почему?

– Как?

– Ведь мне нравился Кат Гоцвеген! Но стоило кому-то предположить, что он негодяй, как я тут же поверила. Даже не сказала: не может быть, это ошибка, недоразумение… Нет, я поверила какому-то таможеннику и сразу согласилась выдать пассажира!

– Не понимаю, что вас огорчает, – сказал Хугебурка невозмутимо. – Вы имели все основания чувствовать себя оскорбленной. В конце концов, Кат Гоцвеген злоупотребил вашим доверием.

– Но ведь оказалось, что это не так! – всхлипнула Бугго.

– Вы уверены?

Бугго подняла распухшие глаза.

– В чем я уверена или не уверена?

– В том, что Кат Гоцвеген не провозит на вашем корабле какую-то злостную контрабанду, не поставив вас в известность?

Бугго быстро, жадно допила, трезвея с каждым глотком. Хугебурка налил ей еще полстакана.

– Например: почему он грохнулся в обморок? – сказал Хугебурка.

– Понервничал.

– Ну да. Он спокойно сидел, пока мы производили обыск. Он и глазом не моргнул, когда его арестовали по обвинению в преступлениях против человечности. А потом упал без чувств.

– Послушайте, господин Хугебурка, чего вы от меня добиваетесь? Психоанализа? Если вы что-то знаете, то говорите. Я все равно не догадаюсь.

– Просто я хочу сказать, что наш пассажир не настолько невинен, как, по простоте душевной, решил милейший господин Амести.

Бугго вскочила.

– Идемте к нему. Идем! Сразу все и выясним.

В каюте у Гоцвегена все было по-старому: разбросанные книги, пуфики, сам Гоцвеген – на койке, верный Доккэ – на полу, у постели хозяина.

– Простите, что не встаю, – слабым голосом проговорил Гоцвеген. – Мне дурно.

– Лежите, – милостиво позволила Бугго. – Мы разместимся на полу, с вашего позволения.

– Возьмите пуфики, – посоветовал Гоцвеген чуть тверже.

– А я на верхнюю койку, если не возражаете, – бодренько сказал Хугебурка и почти сразу улегся, свесив вниз голову, чтобы видеть своих собеседников.

– Таможня нас пропустила, – сказала Бугго. Она катала ладонью пружинистый валик и рассеянно любовалась узорчатой тканью обивки. – Но кое-что осталось невыясненным. Так, между нами. Неофициально.

– Вы подумали, что я действую заодно с теми типами из «Лилии Лагиди», которые хотели отобрать у вас корабль, – сказал Гоцвеген. – Поверьте, я не осуждаю вас.

– Капитан больше так не думает, – вставил Хугебурка. – Она знает, что к «Лилии Лагиди», вы не имеете никакого отношения.

– Слава Богу, – вздохнул Гоцвеген.

Доккэ заворчал и устроился удобнее, зарывая голову между лап.

– Расскажите о диктаторе Тоа Гирахе, – сказал Хугебурка. – Чем так дорог вам этот человек, что вы готовы были отдать властям себя вместо него?

Бугго замерла – окаменела. Как будто все мышцы у нее парализовало. Она не могла пошевелить даже пальцем.

А Хугебурка продолжал невозмутимо:

– Говорю же вам, опасность миновала. Можете рассказывать.

– Но я не смею… неловко, – отозвался Гоцвеген, странно кося глазами. – Он мой близкий друг. Я восхищался тем, что он делал для своей планеты…

– А как же кровавые расправы? – спросил Хугебурка.

– Действительно, были беспорядки в провинциях… Но это долго рассказывать.

– Ничего, теперь у нас есть время, – настаивал Хугебурка.

– Слушайте, но я же не могу… – прошептал Гоцвеген.

– Ладно, – согласился Хугебурка. – Поговорим о другом.

– О чем?

– О сверхъестественных способностях вашей собаки. – Хугебурка подался вперед и свесился почти до середины туловища. Гоцвеген неотрывно смотрел в его перевернутое лицо.

– Это не собака, – сказал Гоцвеген.

– Естественно! – воскликнул Хугебурка, блеснув зубами. – Какая собака сумела бы отвязать цепь, отпереть дверь, войти в каюту с клетками для птиц, запереть там дверь – заметьте, на ключ – а потом привязаться в самом темном углу! И вот, пожалуйста, стоило таможеннику улететь, как верный пес – тут как тут, снова проделал трюк с дверью и вернулся к больному хозяину.

Завершив тираду, Хугебурка с облегчением хлопнулся на спину на своей койке. Глядя в потолок, он заключил:

– И труды по геополитике, вероятно, тоже ваша собака читает.

И тут Доккэ сел, потер передними конечностями уши и проговорил низким, глуховатым голосом:

– Вот именно.

Бугго взвизгнула и отскочила к стене. Ее как будто швырнуло внезапным, резким порывом очень сильного ветра: мгновение назад она сидела у койки Гоцвегена – и вот уже жмется в углу, едва переводя дыхание.

Хугебурка захохотал. Гоцвеген закрыл глаза, а Доккэ повернул голову к Бугго и сказал:

– Простите.

Хугебурка помахал сверху бутылкой, и Бугго пошла на этот призыв, как на маяк.

– Я, пожалуй, переоденусь, – заметил Доккэ.

– Ваши вещи в контейнере, – сказал Гоцвеген. – В красном. На дне. В них завернута посуда, так что они, наверное, немного помялись.

– Вы даже это предусмотрели! – восхитился Хугебурка.

– Да. В крайнем случае я сказал бы, что взял в качестве ветоши кое-какие тряпки своих лакеев, – пояснил Гоцвеген.

Завладев ключами, Доккэ вышел из каюты. Странно было видеть его в собачьей попоне и ошейнике, идущим выпрямившись, на двух ногах.

Едва за ним закрылась дверь, как Гоцвеген повернулся набок и заговорил:

– Выслушайте меня, госпожа капитан! Ну да, я обманул вас. Я воспользовался вашим положением. Мне необходимо было спасти Тоа, а вы почти ничем не рисковали. В крайнем случае вы бы нас выдали, но к этому мы были готовы.

Бугго молча глотала арак, пока Хугебурка не отобрал у нее бутылку. Затем она снова устроилась на полу среди валиков.

– Кому принадлежала идея с домашними животными? – поинтересовался Хугебурка.

– Мне, – скромно ответил Кат Гоцвеген.

В каюту вернулся Тоа Гираха. Он был невысоким, коренастым и казался почти квадратным из-за покроя одежды: и брюки, и сюртук, с пышными сборками, были разрезаны на десяток лент, схваченных снизу широкими манжетами; в разрезы выглядывало нижнее белье из плотного белого шелка, также пышное, собранное в складки. Широкий твердый пояс охватывал плотную талию бывшего диктатора. У него было сероватое, грубое лицо с узкими темными губами и совсем короткие, жесткие серые волосы на голове. В облике Гирахи Бугго не усмотрела ничего забавного или милого, в противоположность зверю Доккэ; напротив, с первого взгляда он внушал желание держать строгую дистанцию.

Бывший диктатор без улыбки кивнул всем находящимся в каюте и занял место у двери. Он не стал садиться.

– Могу я спросить о цели нашего полета? – осведомилась Бугго. – О настоящей цели?

– Как и было сказано, Хедео, – ответил Тоа Гираха. – У меня там вилла на берегу Аталянского моря. Неужели Гоцвеген вам не рассказывал?

* * *

Теперь за офицерским столом обедали четверо. Калмине Антиквар, жулик опытный, но без размаха, вопросов не задавал, щурился с понимающим видом и строил предположения насчет того, как новый пассажир мог очутиться на «Ласточке». Как-то раз Бугго, встретив Антиквара в коридоре, остановила его, сжала ему руку чуть ниже локтя и многозначительным тоном поблагодарила за понимание. Калмине, хоть ничего и не понимал, покивал серьезно и с тех пор еще больше уважал своего капитана.

Тоа Гираха был собеседник интересный и, как правило, немногословный. Бугго говорила с ним о селитре и культивированных почвах, которые вывозились с Арзао. Ее интересовали технологии, состав удобрений, планеты-покупатели. Она являла такую заинтересованность и осведомленность, что Гираха становился в своих ответах все лаконичнее и в конце концов спросил:

– Вероятно, вы планируете какие-то выгодные для вас деловые контакты с Арзао в том случае, если я вернусь к власти?

– Разумеется! – сказала Бугго.

– Вы не смотрели сайт «Арзао. Перевороты»? – с тихим фырканьем, от которого раздулись ноздри, полюбопытствовал Гираха.

Бугго пожала плечами.

– Как-то все некогда.

Гираха выдохнул:

– Может, это и к лучшему. Там много неправды, хотя кое-что соответствует действительности.

– Например?

– Например, инопланетные концессионеры. Мои предшественники раздавали акции богатейших рудников за взятки и политическую поддержку, благодаря чему прослыли борцами за демократию. Я – другое дело.

– А кто вас поддерживал? – поинтересовался Хугебурка, тасуя колоду.

– Отчасти – военные. Во всяком случае, почти весь высший комсостав. Несколько крупных промышленников. И, как ни странно это прозвучит, привилегированные учебные заведения. Я обещал молодым людям работу по специальности.

– И как? – Хугебурка стал раздавать кругляши.

– Довольно успешно. У меня почти не было безработицы. После национализации рудников потребовалось много автохтонных химиков, биотехнологов, геологов, бурильщиков… Мне пришлось отправить в забой сотен семь, может быть, восемь свободомыслящих хрипунов, которым не нравилось, что в правительстве многие носят военную форму. Не знаю, чем так плоха военная форма. На Арзао она очень красивая. Я расстрелял министра тяжелой промышленности Арзао, повесил премьера…

– А почему премьера повесили, а не расстреляли? – заинтересовалась Бугго.

– Во-первых, предателей вешают, а не расстреливают, – сказал Гираха невозмутимо. – А во-вторых, премьером была женщина… – И после короткой паузы продолжил прежним, повествовательным тоном: – Кроме того, я распорядился публично пытать шефа общепланетной безопасности. И до сих пор не жалею об этом.

– В каком смысле – публично? – удивилась Бугго.

– В том, что велась прямая трансляция по всепланетному стереовидению. Этот гаденыш рассказал много поучительного. Я полагал, что гражданам Арзао нелишне узнать, как и почем их продавали.

– Похвально, – сказал Хугебурка, морщась в свои кругляши. Ему чудовищно не везло в игре.

Твердое лицо бывшего диктатора повернулось к нему. Никаких эмоций не отражалось в резких, грубых чертах.

– Вас не очень огорчит, господин Хугебурка, если я начну ход с черной «короны»? У вас ведь есть «секировидка»?

– Чтоб вам лопнуть, ваше превосходительство! – Хугебурка впал в ритуальное отчаяние проигрывающего.

– Я так и думал, – невозмутимо сказал Гираха. – Я это предвидел.

И пока Хугебурка шевелил губами, подсчитывая среди своих кругляшей проигрышные очки, Гираха выложил перед Бугго два «скафа», оставшись, несомненно, с красной «лапкой». Гоцвеген, не сделавший еще ни одного хода, рассеянно прикидывал, стоит ли вообще вступать или лучше сразу бросить кругляши в корзинку.

– А эти ваши, хрипуны, – сказала Бугго, созерцая «скафов», – что они делали?

– До того, как угодили в забой? Выступали на митингах, выпускали газеты… Преимущественно это были средние держатели акций тех рудников, что я национализировал. В основном – образованные и неглупые люди. Из тех, кого в университетах обучили грамотно потреблять достижения культуры. Им хотелось регулярно получать небольшую прибыль и ходить в театр.

– А вам их не жаль? – Бугго пустилась на провокацию. – В конце концов, их желание по-человечески вполне понятно.

– Знаете, в какую разъяренную, брызжущую слюной гадину превращается мирный интеллигент, стоит погнать его на работу? Что вы уставились на «скафы», госпожа капитан, – нечем крыть?

– Может быть, – сказала Бугго, забирая кругляши. – Вы и в самом деле кровавый зверь. Ну, рассказывайте.

– Они пытались сколотить оппозицию. Искали поддержки у младшего комсостава, склонили на свою сторону декана университета почв и семян, развесили листовки с дурацкими обещаниями. В одной провинции им поверили и подняли мятеж. Меня вынудили отправить туда войска. После этого я счел себя оскорбленным и арестовал всю оппозицию. Все было проделано за одну ночь. Эти господа получили бесчеловечные железные кандалы на ноги и замечательное кайло в нежные ручки. И больше – никакой оппозиции… Я выиграл.

И он открыл свои кругляши. У него действительно была красная «лапка».

– А инопланетные концессионеры – куда они исчезли? – спросила Бугго. – Вы откроете нам тайну века?

– Ни за что, – сказал Тоа Гираха. – Пусть хоть что-то останется в неприкосновенности.

Бугго махнула рукой:

– Еще по одной?

Сдавал на этот раз Гоцвеген. Пока все изучали новую конфигурацию, Тоа Гираха сложил свои кругляши в корзину.

– Пас, – сказал он. – Не повезло.

– Вы считаете, что делали все правильно? – заговорил Хугебурка. – И когда вернетесь, то все повторите в точности как было?

Гираха встал из-за стола, выпрямился. Было очень заметно, что он имеет привычку стоять так подолгу.

– Я благодарю вас за то, что верите в меня, – произнес он. – И в то, что я вернусь на Арзао. Да, я делал все правильно. Да, я попирал великие принципы гуманотолерантности. Почему-то прекраснодушные рыхлозадые господа полагают, будто возможна сильная держава – держава, которую не разворовывают, не смеют разворовывать! – без преследования инакомыслящих, без оппозиции, отправленной на бессрочную каторгу, без высланных с планеты или пропавших без вести пришельцев, которые никогда не устают вынюхивать, нет ли дармовой поживы! Не говоря о закрытых стереостанциях, где вечно болтают разную чушь. Я даже не требовал, чтобы они меня восхваляли. Я добивался, чтобы они хотя бы ездили в те места, откуда вели свои бойкие репортажи, а не лепили пейзаж с помощью компьютерной стереомультипликации… На сайте, кстати, есть снимок, где я лично прикладом разбиваю камеры на станции «Свободная Арзао», – так вот, это не монтаж, а чистая правда.

Он откланялся и вышел.

– О Боже! – восхищенно сказала Бугго и повернулась к Гоцвегену: – А где вы с ним познакомились?

– На Арзао, – ответил Гоцвеген. – Я там учился. Моя специальность – «сравнительное межпланетарное литературоведение». А он изучал экономические аспекты военного дела. На Арзао очень сильные университеты. – Он подался вперед и стиснул руки, не замечая, как твердые кругляши врезаются в ладони. – Вы даже не представляете себе, что это за человек! Понимаете, это личность. А на него посягает свора разозленных ничтожеств, у которых он поотнимал сладкие конфетки. Вы думаете, они, эти демократы, не расправляются со своими противниками? Ого! Аварии, обвинения в торговле наркотиками, несчастные случаи. Кое-кого просто вышвырнули с работы, а потом арестовали за нищенство и мелкие кражи. По крайней мере, если Гираха отправлял кое-кого под суд, то прямо говорил – за что и для чего.

– Думаете, он вернется к власти? – спросила Бугго.

– Почти уверен, – отозвался Гоцвеген.

Бугго хлопнула ладонями по столу, рассыпав кругляши.

– Ладно, – сказала она, – так и быть. Прощаю вас за то, что надули меня, сволочи. Только не рассказывайте никому всей правды о том, как капитан «Ласточки» Бугго Анео спасла бывшего диктатора Арзао Тоа Гираху!

 

Часть третья

И это действительно осталось тайной на многие годы. Гираха, проклинаемый и неуловимый, скрывался на хедеянской вилле несколько лет, дожидаясь, пока демократическое правительство доведет его родную планету до состояния полного экономического хаоса, чтобы затем внезапно оказаться там, прямо в эпицентре событий, и взять власть голыми руками. В день, когда стало известно о высадке Гирахи, с Арзао панически взлетели сотни шаттлов – как мухи с тухлятины, которую вдруг пнул энергический сапог. Кое-какие шаттлы были сбиты и сгорели в околопланетном пространстве, но те, кто хорошо знал Гираху, понимали: это так, слабенькая акция устрашения.

Бугго держала у себя в каюте снимок: Тоа Гираха разбивает камеры и экраны стереовизионщиков. Оказавшись в родительском доме, она извлекла этот снимок из материалов сайта «Арзао. Исторический архив» и водрузила на стену бывшей детской, где теперь обитала. Скажу не без гордости: я был первым после Хугебурки и Гоцвегена, кто узнал подлинную историю спасения диктатора Гирахи. Тетя Бугго подробно описала ее в своем «ретродневнике», как она называла тетрадь, куда заносила воспоминания.

Случалось, я просиживал у тети Бугго по целым дням. Моя немая нянька неизменно таскалась в таких случаях за мной и устраивалась сидеть на полу у двери, пока мы с теткой читали записи и разговаривали. Не знаю, какие мысли бродили тогда в нянькиной голове. Она была преданной и свирепой, а лицо у нее было неподвижное и грубое. Почему-то мне всегда казалось, что она, потеряв язык, долго отучала себя улыбаться.

Тетя Бугго учила меня играть в кругляши и длинные кости, показывала, как выглядят жульнические костяшки и как передергивать пачку при сдаче кругляшей, так что со временем я стал изрядный шулер и даже побивал в этом искусстве свою тетушку.

В детские годы я практически не встречался с людьми вне нашего дома и сада и потому впоследствии многие внешние мнения нашел более чем странными. С другой стороны, детство и ранняя юность совершенно не подготовили меня к тому, чтобы вести легкие беседы на общепринятые темы. У нас, как выяснилось потом, обсуждалось что угодно, кроме «общепринятого», – отсюда понятно, как легко можно прослыть человеком со странностями.

С сестрами я, правда, почти не разговаривал и воспринимал их, скорее, как красивую антуражную подробность; но прочие – дед, отец, старший брат Гатта, тетя Бугго, моя нянька и несколько избранных приживалов – постоянно находились в фокусе моего детского внимания. Иногда я сам себе казался эдаким составным человечком, у которого нет ничего своего: это у меня от брата, то я позаимствовал у тетушки, а иное унаследовал от деда (в частности, дурное обыкновение во время чтения, замечтавшись, открутить пальцами от уголка книжного листа кусочек, скатать его в шарик и сжевать – если книга попадалась волнительная).

Иногда я думаю вот о чем: не превращается ли порой счастливое детство в своего рода ловушку? Слишком уж мы привыкаем к этому даровому празднику, когда довольно только бывает открыть глаза, чтобы все тебе было в готовности, ожидая лишь твоего пробуждения: и стол с подарками, и цветы на окнах, и музыка в саду, и ласковые люди вокруг. Оказавшись во внешнем мире, не сразу и поймешь, что отныне ради праздника придется долго и тяжко работать, и не кому-то, а тебе самому. Поначалу чувствуешь себя обманутым: открыл глаза – а вокруг все те же крашеные стены казармы Космической Академии, все та же вторая койка с храпящим на ней соседом, все та же недописанная курсовая в чиненом-перечиненном компьютере – и никому нет дела до того, что у тебя именины.

Потом к этому привыкаешь, конечно. Гатта сказал мне как-то, что с ним было все то же самое. Ощущение огромного надувательства прошло только после того, как у него появились собственные дети. Только тогда он вполне научился творить обстановку, в которой возможно чудо. А я до сих пор умею только вспоминать.

Это было то невозвратное и кажущееся огромным – а на самом деле довольно короткое – время, когда отец и тетка были сравнительно молоды, дедушка – жив, а мои сестры и брат – юны и прекрасны, не тронуты ни обидами, ни шрамами.

Праздновали именины Одило, старшей сестры, самой носатой из всех отпрысков нашего отца; она устрашающе походила на тетю Бугго. Собрались в саду, таком же огромном, беспорядочном и старом, как и дом; этот сад был необходимой принадлежностью нашей жизни. Явилось множество гостей: какие-то служащие отцовской компании с семьями, подруги Одило по учебному заведению, также с семьями, некоторые отдаленные наши родственники, смутно вспоминаемые дедушкой, а также разные безымянные личности, которых никто не приглашал, – эти сунулись к нам запросто, из любопытства, желания «повращаться», а может, и что-нибудь спереть из посуды, поскольку мы никогда не пользовались тонкими пластиковыми тарелками и подавали только на стеклофаянсе с настоящим глазуревым покрытием.

Но кем бы ни были все эти гости, дом и сад поглощали их, навязывая, пусть на короткий срок, наши мнения и представления. И потому ничего чуждого, внешнего они с собою вносить не смели, но безропотно и даже как будто охотно подчинялись нашим правилам и образу мыслей. Полагая, что это в порядке вещей, я ничуть не удивлялся, видя совершенно незнакомых людей беседующими о райской природе деревьев или свойствах тотемного животного (насколько, скажем, потомки оленя могли унаследовать черты предка, и родится ли среди нас женщина, способная становиться оленем). Сами они весьма удивлялись увлечению, с которым обсуждали подобные вопросы. Окружающее как будто выхватывало их из повседневности и насильно вносило в иной мир, отъединенный от обыденного надежными оградами.

Наш сад располагал не столько к созерцанию, сколько к действию и осмыслению. За ним не то чтобы не ухаживали – но это происходило крайне нерегулярно, причем каждый новый садовник чудил и самовыражался по-своему, пытаясь уничтожить труды своего предшественника, что далеко не всегда ему удавалось. Один требовал, чтобы природа подчинилась искусству, выстригал везде фигурные кусты и высаживал узорчатые клумбы; второй давал растениям полную свободу, но уснащал при этом садовые дорожки и кусты разными ловушками, вроде гротов в виде огромной каменной головы с разинутой пастью, готовой проглотить неосторожного, или романтических прудов и колодцев, куда запросто можно провалиться и переломать себе ноги. Постепенно эти западни оплетались вьюнками и плющом, зарастали ряской и осокой, отчего становились все менее заметными и, следовательно, более опасными.

Некоторые фонтаны били вверх довольно энергичными струями, но имелись и такие, что давно засорились, зацвели и сделались приютом потешных пестрых тритончиков. Там удушающе пахло тиной, но, если притерпеться к запаху, то можно проводить, наблюдая, целые часы, и никогда не надоест.

Настоящими знатоками нашего сада были увечные кентавры-музыканты, те самые, что обитали в павильоне. В пору праздников они немного внимания уделяли разговорам и прогулкам, поскольку преимущественно развлекали гостей духовой музыкой.

Мы с Гаттой сидели на каменной лавке, куда вынесли из дома подушки. Сотни их валялись на холодных замшелых скамьях и сыроватой траве. Несколько таких шелковых подушек, скользких и упругих, как желе, все время норовили из-под меня выползти, потому что я непрерывно ерзал. Гатта с достоинством ел фрукты из вазочки, а я любовался его профилем и весь перемазался сладостями. Музыка плескалась в другой части сада. В зависимости от прихотей ветра, она то обдавала нас душистой волной, то как будто иссякала.

С нами были еще две девушки – подруги Одило, и мужчина средних лет, очень черный и с рыжими волосами. Мы так и не поняли, приходился он кем-нибудь одной из девушек или оказался рядом с ними случайно. Они тоже что-то жевали и пили. Мужчина вежливо похвалил наш сад.

– Очень большой участок. Замечательно, что ваш дед оставил здесь живые растения. Любой другой на его месте построил бы здесь второй дом. Но ваш дед – вообще исключительная личность.

Что-то в этом человеке дребезжало неприятным диссонансом, но я был совершенно спокоен, зная, что Гатта устранит нежелательное. Мой старший брат умел ставить людей на место, если в этом возникала необходимость, и гармония тотчас восстанавливалась.

– Для чего бы нам понадобился второй дом? – спросил Гатта.

– Продать, сдавать внаем. Устроить отель, наконец, – ответил рыжий. – Это огромные деньги.

Всем стало неловко. Гатта чуть покривил рот и сказал:

– Человек не должен жить без деревьев, потому что деревья напоминают ему о Боге.

– Разве только деревья? – удивилась одна из девушек. Сейчас я предполагаю, что она была очень красива и что Гатта ей нравился.

– Деревья никогда не были изгнаны из рая, – пояснил Гатта. – В отличие от прочих живых существ, они безгрешны и до сих пор находятся в раю. Кроме одного дерева, которое было проклято Иезусом.

Хорошенькая девушка продолжала удивляться, и Гатта добавил:

– Деревья безответны. Дерево не может ни возразить, ни укусить, ни убежать. Говорят, диктатор Тоа Гираха казнил двух землевладельцев за массовые вырубки.

– А это правда, что ваша тетя была его любовницей? – спросил рыжий.

Гатта сказал:

– В любом другом месте я бы вас пристрелил.

Девушки тихо засмеялись, но я знал, что Гатта не шутит.

– Как можно одновременно находиться и здесь, и в раю? – заговорила вторая девушка. Она тоже была симпатичная. Из таких, что любят читать и ведут записи в толстых тетрадях.

– Это таинственно, – сказал Гатта. – Сад есть отражение рая, его подобие, пусть даже многократно искаженное. Рассуждать о подобии рая как о банальной недвижимости, подсчитывать прибыль от его эксплуатации и продажи – пошло и непристойно.

После этих слов Гатта строго доел фрукты и отставил вазочку. Красивая девушка смотрела на него с восхищением.

Рай, его местонахождение, способы его явления людям, малейшие намеки на него, – все это было любимой темой для размышлений моего брата, и я уже предвкушал, что сейчас он расскажет что-нибудь новое, до чего додумался или что вычитал из книг, но Гатта вдруг вскочил, схватил обеих подруг за ручки в тонких, скользких перчаточках и помчал туда, откуда доносилась музыка, а я побежал за ними следом, дважды споткнувшись о подушки и налетев лбом на дерево.

Маленькой стаей юных зверьков с горячими телами мы миновали высаженные тремя нефами лорнские деревья с их золотыми стволами и широкими, почти черными листьями, похожими по форме на карнавальные маски с удлиненными резными висками, и выскочили на поляну.

Она была неровной и чуть задиралась вверх, к холму, где белел павильон. Трое кентавров, расположившись на склоне в живописных позах, с заплетенными хвостами и раскрашенными копытами, лирически дули в старые полковые трубы, которые чуть дребезжали, вызывая в душе щемящее сладкое сожаление о чьих-то чужих, несбыточных грезах.

Гости танцевали на краю, но больше из вежливости, потому что главное происходило перед самым павильоном и требовало для своего осуществления почти всей поляны целиком: наша тетя Бугго, в немыслимо широком разрезном платье с тройной нижней юбкой и десятком искусственных серебряных роз, прыгающих на спине и груди, подскакивая на хромой ноге и целясь острым выпирающим плечом партнеру в подбородок, вальсировала с колченогим старым кентавром. Юбки и ленты, взлетая при каждом шаге, открывали теткины туфли на опасном тонком каблуке и оплетали косматые ноги и раззолоченные копыта; длинный распущенный хвост хлестал лошадиный круп и попутно оглаживал спину женщины. Волосатые темные пальцы мужчины тискали асимметричные, выступающие лопатки тети Бугго. Оба хромали и подпрыгивали. Проносились мимо зрителей то откинутое назад лицо Бугго – с застывшей танцевальной улыбкой, то физиономия кентавра со стариковски-похотливой гримасой.

Я остановился на краю поляны вместе со всеми, а Гатта, ни на мгновение не замедлив бега, ворвался в этот танец с обеими своими партнершами и, соединив кончики пальцев, они закружились возле тетки с полузверем, легкокрылые и юные.

Узкие коленки девушек, туго облепленные наэлектризованным шелком, шевелясь, соприкасались с ногами моего брата. Гатта вертелся между ними, успевая подхватить за талию то одну, то другую подругу и преградить ей путь к притворному бегству, так что ножки в атласных туфельках неизменно задевали вовремя подставленное бедро, скользили по нему и оказывались плененными. Все трое были серьезны, даже мрачны, как будто не танцевали, а затевали убийство. Одна девушка даже прикусила губу.

– Эгей! – гаркнул вдруг кентавр, хватая тетю Бугго мощными ручищами поперек туловища. Одним лихим движением он перебросил ее через свою спину. Тяжелые юбки загремели в воздухе, туфли мелькнули над головами и вонзились каблуками в землю.

Не знаю, что произошло со мной тогда, но я вдруг схватился ладонями за лицо, упал на примятую траву и громко, в голос, заплакал.

* * *

Взрыв. Еще один. Небо над нашим садом засветилось бледно-зеленым, мертвенным светом. Тихий этот свет показался мне насмешкой над предшествовавшим грохотом. Я лежал у себя в комнате, смотрел в окно и не пытался заснуть – напротив, я пытался понять, хочу ли я сейчас встать и выскочить в сад. Меня никогда не отправляли спать насильно и не препятствовали бродить по ночам. В нашей семье почти у всех время от времени возникали странные желания.

Моя нянька следила только за тем, чтобы я вовремя питался и был не слишком оборван и грязен. Сейчас она храпела на полу, возле двери в мою комнату. Храпя, она чуть улыбалась, и я видел железные зубы у нее во рту. В детстве (да и потом) я ничуть не сомневался в том, что она в состоянии перекусить туловище взрослого мужчины – если понадобится.

Ба-бах! Я даже подскочил, так громко и шумно прозвучало на этот раз.

Возвращение тети Бугго совпало с тем безумным периодом нашей жизни, когда внезапно началась бесконечная череда праздников. Поводы отыскивались самые ничтожные, гости не переводились, и, как выразился однажды дедушка, «парк приживал претерпел значительное обновление». Объекты воздыханий моих сестер и их подруг непрерывно перемещались по дому и кочевали из одного девичьего сердца в другое. Некоторые были противные, другие – не очень. Впоследствии многие измельчали и осели в людской, подтверждая таким образом дедушкину правоту. Вместо неряшливых старичков повсюду теперь кишели какие-то развязные троюродные братья с приятелями, томные кузины и вовсе уж непонятные девицы, которые и сами вследствие этого выглядели растерянно.

Я выглянул в окно и сразу увидел внизу две макушки – не то шептались, не то целовались. Над ними, над нашим домом и садом, над всем, казалось, миром бесновались и трещали разноцветные огни. Они скакали в небесной черноте и лопались, наполняя воздух дымным запахом и делая почти зримым то чувственное дрожание, от которого домашние и гости впадали в блаженное безумие и дурели.

Спать больше не хотелось. Я растолкал няньку и спросил, не хочет ли она прогуляться, после чего мы вместе выбрались из спальни и отправились бродить.

Возле павильона, молодецки ухая, топотали неутомимые кентавры. В адском багровом свете огромного костра кривлялись их старческие, полные морщин, круглые личики, рты то округлялись, то растягивались, вокруг глаз гримасничали складки, кудрявые седые волосы стояли торчком. Двое хлопотали возле медной полковой пушки, закладывая в нее петарды и шутихи и обильно посыпая порохом все вокруг, включая собственные руки и копыта; один фальшиво дул в трубу, а еще один поливал из кувшина каких-то хохочущих людей.

Когда мы с нянькой подходили ближе, новый рой огоньков взлетел в воздух и принялся паясничать там. Няньке моей тотчас поднесли большой стакан самогона, а пока она пила, тот кентавр, что разносил вино, подогнул ноги, улегся и принялся обозревать то, что ненадежно скрывал подол нянькиного пеньюара. Я видел, как пышный лошадиный хвост бьет по земле и вздрагивает лоснящаяся шкура на ляжке.

Порыв ветра метнул языки огня, которые чуть не подпалили хвост кентавра. Нянька переступила с ноги на ногу, задвигав круглыми коленками, отчего кентавр громко застонал.

Свет костра немного сместился, и я вдруг увидел тетю Бугго. Искажающие тени скакали по ней таким образом, что скрадывали асимметричность ее фигуры и все неправильности лица. Смуглая, светлоглазая, со светящимися ресницами, она была красивей любой женщины, любого волшебного существа. От жара взметнулась прядь ее белых волос, она чуть повернулась и встретилась со мной взглядом. И тогда я понял, что в своих странствиях Бугго добиралась почти до самого рая, что она побывала совсем близко и видела эти деревья, о которых грезит мой брат Гатта.

Тетя Бугго была непременной участницей всех карнавалов и попоек. Она подолгу, внимательно изучала ассортимент компьютерных сюрпризных лавок и почти каждый день заказывала что-нибудь новое. К нам то и дело являлись рассыльные с костюмами, масками, петардами, биноклями, искажающими очками, «волшебными ящиками», генераторами голографических изображений, поющими резиновыми жабами и прочим.

Исключительно быстро тетя Бугго обзавелась обширным гардеробом эксцентричных нарядов. Одни платья были с крыльями, другие – со шлейфами; иные выглядели так, словно прежняя их владелица случайно взорвалась; разрезы, ленты, бахрома, сборки – на локтях, вокруг ворота, у подола, пониже талии; банты, бусы, искусственные птицы и мелкие хищные зверьки, как бы взбирающиеся по спине, – все это жило потаенной причудливой жизнью в недрах теткиного платяного шкафа, который сама она именовала «мой бестиарий».

Однажды я слышал, как она объясняется с моим отцом по поводу очередного платья, сплетенного из крашеных перьев, с фальшивой позолотой на лифе. «Если я буду одеваться консервативно или, не дай Бог, со вкусом, – сказала тетя Бугго, – то стану похожа на обыкновенную неудачницу. Ничего особенного – просто еще одна горбатенькая старая дева».

Кем угодно могла быть Бугго Анео, капитан «Ласточки», только не «горбатенькой старой девой». Я смотрел, как она пьет возле костра, обливая светлым вином наряд из длинных атласных лент, кое-где схваченных бусинами или стянутых в банты, и меня охватывало странное чувство: как будто вот-вот я пойму что-то очень важное.

На темных лужайках неустанно танцевали, спотыкаясь о кочки. Ни ухабы этого «паркета», ни причуды мелодии, оболганной пьяным трубачом, не мешали.

Ахнули новые взрывы, расцвечивая воздух кровавыми розами. Между кустов вдруг мелькнуло строгое лицо моего брата Гатты, но тут же скрылось, а откуда-то из глубины сада, из самой одичавшей его части, где находились два грота «Великанская пасть», донесся пронзительный крик. В то мгновение я почему-то очень спокойно подумал о том, что впервые в жизни, кажется, понимаю, отчего такой звук называется именно «пронзительным». Он поистине пронзал пространство. Ни глухая ночная тьма, ни пышная листва, ни плотный гул голосов, ни винный туман в головах – ничто не служило ему преградой. Огни осыпались с небес и стихли. Все побежали, поминутно оступаясь, навстречу крику. Нянька громадными прыжками, в развевающемся тонком пеньюаре, скакала возле меня. На бегу она чуть пригнула голову и сощурилась, как будто неслась в атаку.

Тетя Бугго ухватилась за жесткую гриву кентавра, росшую у того на пояснице, там, где тело человека смыкается со звериным. Мышцы на спине кентавра напрягались и перекатывались, он выгнул торс и откинул назад голову, а тетя Бугго путалась в мятых лентах своего платья и кособоко подпрыгивала. Гатта скользил – как казалось в общем шуме – беззвучно, то исчезая среди деревьев, то вновь показываясь.

Я был встревожен, но одновременно с тем мне делалось все смешнее.

Сад постепенно густел и как будто дичал на глазах. Наконец мы очутились на большой поляне, где еще сохранялась горбушка старого газона, больше похожая на курган, глубоко ушедший в землю. Слева зияла каменная пасть, где половина зубов уже раскрошилась. Плющ увил каменную голову так густо, что она почти вся превратилась в зеленый холм, и только в одном месте, где случайно образовался просвет, таращился выпученный, перепуганный глаз.

А возле подбородка кипела отчаянная битва. В лунном свете метались разъяренные серые тени. Они набрасывались друг на друга с палками, камнями, комьями земли, тузили кулаками, рвали волосы, царапали когтями. Я едва успел отпрыгнуть в сторону, когда двое, сплетясь, покатились прямо мне под ноги.

– Топчи их! – взревели кентавры ликующе. Один из них вспомнил о трубе и бешено, взвизгивая, протрубил атаку. Пьяные, разгоряченные бегом и ночным садом, мы самозабвенно бросились на дерущихся, и началась всеобщая свалка.

Кругом все ухало, хрустело и орало, а на газоне взрывал копытами землю кентавр и время от времени играл разные кавалерийские сигналы, вроде: «Левое плечо вперед марш-марш!» или «Фланкировать неприятеля с наскоку!» – и все прочее.

Наконец драка рассыпалась, как карточный домик. Тетя Бугго, отдуваясь, щупала подбитый глаз и завязывала разорванные ленты узлами – ее платье грозило осыпаться с тела, как осенняя листва. Нянька, все еще тиская пальцы в кулаках, грозно озиралась по сторонам и раздувала ноздри. Она ничуть не пострадала, только пеньюар немного запачкала. У меня сильно гудела голова, откуда, после удара о ствол дерева, неприятно выскочил весь хмель.

Одним прыжком мой брат Гатта оказался возле кентавра на газоне. Он положил руку на напряженную спину человекозверя и крикнул ему:

– Труби: «Всем внимание!»

– Та-а-а та-та-та-а… Та-та! – отозвалась труба. Звук протянулся над ночным садом, охватывая его и как бы стягивая все туже и туже петлю. Голоса вокруг постепенно замолкали, и бледные пятна лиц, одно за другим выныривая из темноты, обращались к Гатте, ощупываемые лунным светом.

Теперь в толпе безошибочно выделялись те, кто начал драку. Они были очень чумазыми, с разбитыми носами и губами, почти черные от кровищи. Среди них имелись пять довольно оборванных старичков, из таких, что в любом положении сохраняют приверженность щегольству, хотя бы мизерную. Против них, тяжело дыша, стояли две юных девушки с распущенными волосами и двое юношей со сверкающими глазами и окровавленными ногтями.

На земле что-то белело, похожее на большой платок или покрывало. Гатта указал на него пальцем и велел:

– Поднимите.

Один из юношей подчинился и протянул предмет Гатте, однако мой брат лишь брезгливо посмотрел и чуть отстранился.

– Что это?

Вперед выступил старичок и отвесил изящный поклон.

– С позволения вашей милости, это скатерть.

Гатта медленно перевел взгляд на молодых людей. Те, словно решив превзойти старичков в изъявлениях вассальной покорности, тоже низко поклонились и заговорили так:

– Разрешите объясниться! Имея невинное намерение поужинать с этими благородными девицами на лоне окультуренной природы, – тут молодые люди указали на своих спутниц, чьи волосы, густо извалянные в земле, стояли дыбом, а туалеты превратились в рубище и скрывали наготу куда хуже, чем это делала благосклонная ночная тьма, – мы взяли скатерть, которую вы видите перед собой, и некоторое количество съестных припасов, которых, увы, никто и никогда больше не увидит…

Тут один кентавр шумно фыркнул ноздрями, подбоченился и склонил туловище, сунув голову между копыт. Он несколько раз быстро лизнул землю и объявил:

– Ванильный пудинг!

– С орешками, – добавил молодой человек, вздохнув.

– Продолжайте! – приказал Гатта.

Юноша опять поклонился – как умел и насколько ему позволяли перенесенные побои.

– Мы расстелили скатерть в укромном месте, разместили съестное и уже приступили к беседе и трапезе, как вдруг из пасти, – он махнул в сторону грота, – размахивая факелами и испуская громкие вопли, выскочили эти господа…

Старички, охорашиваясь, приняли важные позы и слегка раскланялись на все стороны, подтверждая тем самым, что речь идет именно о них.

– Эти господа, – отвердевшим голосом продолжал юноша, – набросились на нас и стали бить кулаками и факелами, мы же оборонялись. От всего этого и произошел шум, потревоживший вашу милость, – жалобно заключил он, обращаясь непосредственно к Гатте.

Гатта немного поразмыслил над услышанным.

– Стало быть, они подстерегали вас в гроте? – уточнил он. – Но почему?

– Умоляю вашу милость выслушать нас! – вмешался другой старичок. От волнения он подпрыгнул и затрепетал в воздухе ногами, как бы силясь таким образом взлететь.

Гатта кивнул ему подбородком.

– Мы пребывали в гроте отнюдь не ради засады! – принялся тотчас выкрикивать старичок. – Но лишь потому, что это наша среда обитания!

Он сделал жест, выражающий отчаяние.

В наступившей тишине я вдруг услышал, как тетя Бугго вполголоса интересуется у кого-то:

– А что, выпить не осталось?

– Молчать! – крикнул Гатта повелительно, приподнимаясь на носках. Еле слышное булькание было ему ответом, но больше никто не разговаривал.

Третий старичок рассыпался чередой мелких реверансов и затараторил:

– В былые времена мы, ценимые за изящный склад ума, благоденствовали в доме господ Анео. Господин Иффа, которому довелось проливать кровь…

– Выпало счастье! – вставил второй старичок и сделал еще один пируэт.

– Разить врага бок о бок с господином Анео, – подхватил третий.

Тут кентавр с трубой сильно выдохнул, раздул ноздри и стукнул копытом, а другой поднял лицо, испачканное землей и остатками растоптанного пудинга, и заорал:

– Иффа? Где этой кобылий сын?

– К глубочайшей нашей скорби, он давно скончался, – пригорюнились старички. – Но в былые времена он гостил у господина Анео.

Кентавры разразились на все лады уханьем, смысл которого был до конца понятен только им самим, а Гатта прикрикнул на старичков:

– К делу!

– Господин Иффа, приходясь мне троюродным кузеном… – опять приступил старичок с пируэтами, но старичок с реверансами изумленно перебил его:

– А разве не двоюродным дядей со стороны матери?

– Он умер! – нервно вскрикнул родственник дедушкиного сослуживца. – Неужели нельзя проявить немного уважения к покойному!

Его товарищ пожал плечами и обиженно отступил.

Внезапно Гатта вытащил из кармана лазерный пистолет.

Доселе молчавший старичок сделал шаг вперед, как бы закрывая собой остальных, и тихо проговорил:

– Убейте нас, господин Анео. Мы сделали это потому, что были голодны.

– Как вы появились в нашем доме? – спросил Гатта, шевеля пистолетом. – Кратко. Внятно.

– Господин Анео пригласил господина Иффу, а господин Иффа пригласил нас. Он потом умер, а мы остались.

– Почему вы голодны?

– Нас выгнали… Нашу комнату отдали другим гостям, господин Анео. Новые гости не пускают нас на кухню.

– Почему же, в таком случае, вы не отправились по домам?

– Но у нас нет домов, господин Анео. Почти тридцать лет мы счастливо бездельничали в доме вашего почтенного деда.

С этими словами старичок упал на колени, свесил голову на грудь и заплакал – легкими, жидкими слезами, как плачут люди, которых почти ничто не держит на земле.

Гатта медленно убрал пистолет.

– Стало быть, вы обитали в этом гроте, а еду себе добывали кражами и разбоем?

Старички горестно закивали.

– Я сойду с ума! – завопил Гатта. – Что с ними делать?

– Вернуть в дом, – подала голос тетя Бугго. – Раз уж ты не можешь пристрелить их.

– Как это – вернуть? Позвольте! – возмутился один из юношей.

– Молчать! – рявкнула тетя Бугго не хуже, чем Гатта перед тем. – Пошел вон! А ты, моя милая, – обратилась она сразу к обеим чумазым девицам, – лучше поступай-ка служить в Звездный флот. Там из тебя человека сделают. Может быть.

Она икнула и захохотала.

Юноши как-то незаметно и сконфуженно исчезли. Старички, воспряв духом, бойко защебетали вокруг тети Бугго, которая тотчас принялась поить их молочным араком. А меня нянька, опомнившись, потащила в дом и уложила спать. К тому времени я так уже устал, что не сопротивлялся.

* * *

В перерывах между пирушками, танцами, театром, прогулками и разными приключениями, в которые тетя Бугго никого не посвящала, она продолжала свои записки. Случалось, я забирался в ее комнату и подолгу копался в теткиных собраниях голографических открыток, пока она с поразительной быстротой покрывала кругленькими буковками страницу за страницей. Использовать для этой цели компьютер представлялось ей дурным тоном. «Слава Богу, мы аристократы, – сказала она мне как-то раз за кругляшами, – и можем позволить себе быть старомодными».

Иной раз она разрешала мне прочесть написанное ею за день – и даже настаивала на том, чтобы я сделал это немедленно, прямо при ней. В таких случаях она устраивалась в кресле сбоку от стола и сверлила меня глазами, следя за моей реакцией на читаемое. Но бывало, она склеивала поля страниц и запечатывала целые эпизоды своего прошлого. «Это – после моей смерти», – таков был ее неизменный комментарий.

Из близкой родни по-настоящему обрадовались возвращению домой тети Бугго только дед и я. Сестры, поглощенные собственной молодостью, в те годы едва замечали окружающую их реальность, если только эта реальность не обладала встопорщенными усами и твердыми, жадными ладонями, чуть потными от волнения.

Мой брат Гатта тоже не спешил с нею сходиться. Посматривал со стороны – испытующе и холодновато. Тетя Бугго, впрочем, относилась к этому со своей всегдашней беспечностью. Она никогда не сомневалась в том, что рано или поздно все оценят ее по достоинству, и мало заботилась о впечатлении, которое поначалу производила на окружающих.

Нередко тетушкины досуги разделяли старые армейские выпивохи – кентавры. Случалось, они просиживали в павильоне ночь напролет за бутылкой и кругляшами. Из окна я, просыпаясь среди ночи, видел холм и освещенные белым колонны павильона. Этот праздничный свет забирался в мою комнату, минуя раздвинутые шторы, и самочинно размещался на потолке. Глядя на яркое пятно, я думал о далеких мирах, где побывала тетушка, о веселой, бессмысленной беседе, что ведется сейчас в павильоне заплетающимися языками, и вселенная представлялась мне обжитой, как детская комната.

Однажды ночью, перед рассветом, мой брат Гатта выбрался босиком из дома, чувствуя непреодолимое влечение к одиночеству, безмолвию и созерцанию. Холодная роса на дорожке перед домом тотчас схватила его ноги, словно бы крепкими пальцами, и сильно стиснула, но он, одолевая онемение, побежал в глубину сада.

Не успел Гатта сделать и сотни шагов, как перед ним предстала тетя Бугго. Она сидела на траве, как кукла, и таращила мокрые остекленевшие глаза. Гатте она показалась поначалу совершенно плоской, вырезанной из картона, и он едва не прошел мимо, приняв ее за декорацию. И вдруг луч солнца выпрыгнул из-за горизонта и схватил первое, что попалось под его горячую руку, и этим «первым» как раз и оказалась тетка. Гатта так и замер, увидев ее вторично за эти несколько секунд. Лицо Бугго распухло, из глаз тянулись длинные слезы, а ногти царапали землю. Когда Гатта повернулся к ней – длинноносый, с оливковой кожей, строгий, – она оскалила зубы и громко застонала.

– Помоги мне Иезус! – сказал Гатта, и жажда созерцания сразу выскочила у него из сердца. – Да вы страх как пьяны, тетя Бугго!

Бугго закивала, теряя слезы.

Гатта нахмурился, подошел поближе, вдохнул запах перегара и какой-то старой болезни и ощутил жалость – такую сильную, что ни с каким знакомым чувством не смог бы ее сравнить. Не вымолвив больше ни слова, он подхватил ее на руки и потащил к дому, а там уложил в постель и оставил под любящими взглядами стареньких теткиных кукол; сам же отправился в мою комнату и беспощадно пробудил меня.

– Быстро – на кухню за горячим питьем, – велел мне Гатта. – Положи побольше сахарного сиропа. Только смотри, чтобы тебя не застукали. Обувь оставь – нашумишь.

– Холодно, – жалобно сказал я, чем, впрочем, ничуть не тронул старшего брата.

Он показал мне кулак.

– Состояние тети – внутрисемейное дело.

– Она ведь все равно пьянствует у всех на глазах, – запротестовал я слабенько и натянул теплую рубаху поверх ночной.

– Пока она молодцом – пусть видят, – возразил Гатта. – Про остальное посторонним знать не обязательно. Возражения?

Конечно, я не стал больше спорить.

Вдвоем мы заставили тетю выпить густой чай, а после закутали в одеяла, но к себе не пошли – остались сидеть рядом. Гатта спокойно сложил руки на коленях. Ему удобно было в бездействии. Молчал себе и не двигался. А я маялся и весь извелся. Наконец мы начали потихоньку разговаривать, и мне сразу полегчало.

Я спросил:

– А что случилось?

– Просто нашел ее в саду, – объяснил Гатта.

– Как ты думаешь, Гатта, – снова спросил я, – она сильно заболела?

– Не знаю.

– А вдруг она умрет? – боязливо сказал я и покосился на тетку.

Гатта перевел взгляд с тетки на меня, и я сразу понял, что сморозил глупость.

– Все умрут, – холодно произнес Гатта. – Другое дело, что тете не следует пьянствовать с кентаврами. Все-таки она не лошадь.

– Они тоже, – молвила вдруг Бугго, не открывая глаз. И после краткой паузы пояснила: – Они тоже не лошади.

Я поразился тому, что голос у нее совершенно трезвый.

Гатта поморщился.

– Оставим идею равенства всех рас и разумных видов, тетя. Полагаю, метаболизм кентавров, в любом случае, существенно отличается от нашего.

Бугго пошевелилась, по-прежнему не поднимая век. Белые, завивающиеся ресницы топорщились с вызовом.

– Что мы можем знать о кентаврах? – проговорила Бугго. – Что вообще человек может знать о существах, которым не давал имени? Кажется, блаженносвятой Зигаваца говорил об этом в книге «О нарекаемом и не подлежащем наречению», когда исследовал грифонов и кентавров с точки зрения общей мутации живой природы вследствие грехопадения человека…

Гатта слушал внешне невозмутимо, но я-то видел, что брат потрясен. До сих пор в нашей семье для него не находилось достойного собеседника. В лучшем случае его выслушивали внимательно и вежливо, но ничего не отвечали. Отец отличался полным невежеством в предметах богословских, а дед вообще считал себя агностиком.

Бугго слепо потянулась за чаем. Гатта вложил в ее пальцы чашку и помог ей сесть.

– Существа с шестью конечностями не предназначены для обыденности, – продолжала Бугго. – Они изъяты из профанного бытия. Гарпии, пегасы, драконы, кентавры. Шесть конечностей – это был сигнал Адаму в раю: не давать им имени. Первый человек нарекал имена только тем существам, которые имели четыре или восемь конечностей. Которые вписываются в круг.

– Но ведь мы откуда-то знаем, что кентавры – это кентавры, – вмешался я. – Откуда же у них имя?

Гатта уставился на меня задумчиво, и только спустя, наверное, минуту я понял, что он смотрит сквозь меня, словно заглядывая в глубину скрытых мыслей.

– Имена для шестиногих были придуманы уже после грехопадения, – проговорила Бугго. – Они даны самочинно и не могут считаться знаком власти человека над этими существами.

– Какая тут власть над существами, – опять влез я. – Не очень-то нам подчиняются животные. Ну, те, что вписываются в круг. Тигры всякие.

– Это потому, что мы мутировали, – ответила Бугго. – От нас больше не пахнет Адамом.

– Но это еще не повод напиваться, – сказал Гатта.

– Это вышло случайно, – вздохнула Бугго. – И вообще, я не хочу обсуждать глупости. Делать их интересно, а обсуждать – скучно.

Она помолчала немного, а потом из-под ее век снова потекли слезы. Но теперь она улыбалась.

– Знаете, детки, – сказала Бугго, – многие люди говорят: «Ах, как я, оказывается, был счастлив тогда-то и тогда-то, а ведь в те годы я даже не подозревал, что они – самые хорошие в моей жизни…» Ну так вот, – она открыла глаза, белые, набухшие непрерывно источаемой влагой, и уставила на нас резкие точки зрачков, – когда я была погружена в лучшее время моей жизни, я точно знала, что оно – лучшее, что ничего блаженнее у меня не будет, что только эта жизнь подходит мне целиком и полностью. Ясно вам – целиком и полностью! Не на половинку или там четвертинку… Один из кентавров чувствовал то же самое, когда играл в полковом оркестре – он меня понимает… И это время уже никогда не вернется. Все.

Она махнула рукой на свои записки, лежавшие рядом на столе.

– Каждая травинка, каждая гайка… Все, все – как будто происходит сейчас… Пишу и вижу, пишу – и чувствую… Все – во мне…

– Тетя Бугго, – заговорил Гатта, – но ведь многие так и живут, от рождения до смерти, – четвертушками, осьмушками… Вам неслыханно повезло.

– А мне-то что до них, до многих, – отозвалась Бугго и разрыдалась.

– Разглупейшая ситуация, – проворчал Гатта, обтирая ее лицо большим платком.

Но я видел, что сейчас он ей сильно завидует.

Постепенно Бугго успокоилась и, опустив веки, начала дышать все ровнее и ровнее.

– Спит, – вздохнул Гатта.

Мы посидели немного возле спящей тетки. Почему-то не хотелось расставаться. Нечасто мы с братом оставались наедине и вот так просто сидели рядом. Гатта выглядел ужасно строго. Он сожалел о том, что проявил лишние эмоции.

– Пойдем? – спросил я брата тихонечко. Я чувствовал, что ситуация исчерпана, и мне уже делалось как-то неловко. Вперед выползли внешние обстоятельства: немолодая женщина, перебравшая с выпивкой, спит, а двое подростков сидят рядом и глазеют, как она спит.

Но Гатта не ответил мне, погруженный в свои молчаливые переживания. Так я называл про себя те чувства моего брата, которые так никогда и не выходили наружу и не имели продолжения. Они бродили внутри его естества, как мне представлялось, и любовались душой, куда им посчастливилось попасть, – подобно тому, как мы любуемся красивыми, чистыми, залитыми мягким светом комнатами. Эти чувства наверняка пытались устроиться там навсегда – однако, подобно гостям без надлежащих одеяний, манер и сердечности, спустя какое-то время выпроваживались – вежливо, но твердо. И только чистейшие девы и подобные Ангелам мужи тихо скользили там, отражаясь в окнах и множась в зеркалах и паркете.

Наконец Гатта сказал:

– Тетя Бугго, сдается мне, немножко не то, чем поначалу кажется.

Я удивился. Уж я-то – первый в доме друг космической тетушки – хорошо ее изучил. И, кстати, единственный из всей семьи заглядывал в ее мемуары. Если бы я смел обижаться на старшего брата, то сейчас было бы самое время обидеться.

– Что ты хочешь сказать, Гатта? – спросил я осторожно.

– А что ты о ней думаешь? – прошептал он, указывая на тетю глазами.

– Ну… Она – пиратка. Хороший капитан. Расчетливая и удачливая. Истинная Анео.

– Есть что-то еще, – еле слышно проговорил Гатта.

И тут тетя опять открыла глаза и фыркнула так ясно и трезво, словно не спала вовсе и пьяной тоже не была.

– Да, – вымолвила она. – Да, Теода, младший сын, он прав. Твой брат прав. Есть что-то еще. И это что-то еще – оно там. – Она слабо махнула в сторону своей одежды. – Теода, покопайся… Бумага…

Я встал и послушно начал рыться в теткиных вещах, сваленных в кучу, как осыпавшиеся листья в конце осени. Бугго бессильно следила за мной.

– В желтом, – подсказывала тетка.

Я мял желтое, прислушиваясь, не хрустнет ли бумага, но ткань безмолвствовала, и тогда тетя бормотала:

– В фиолетовом… В красном…

Наконец я схватил в охапку всю кучу и подбросил. Тряпки разлетелись и, кружась по-разному, в зависимости от размера, тяжести ткани и покроя, начали опускаться. Они покрыли пестрыми узорными пятнами пол, стеллаж с куклами, кровать, одна сползла по плечу Гатты и преданно прильнула к его ноге. И среди всего этого кружения явилась и бумага – убогая, слишком сухая и правильная рядом с извивающимися, причудливыми товарками.

Я схватил листок и подбежал к Бугго, но она двинула пальцами в сторону Гатты:

– Это ему.

Гатта взял, пробежал глазами и вдруг стиснул бумагу в кулаке.

– Я не могу! – вскрикнул он.

– Чушь, – отрезала Бугго. – Ты мой племенник и единственный из всей сворки совершеннолетний.

– Почему не отец? – Гатта чуть раздувал ноздри, в его светлых глазах начало разгораться пламя. Я ощущал почти физически, как светлые девы и Ангелы с мечами рвутся наружу из души моего брата. – Почему я?

И тут обитатели теткиной души – пираты и доступные женщины из космических портов, капитаны и торговцы, таможенники и беглые рабы, святые и диктаторы, все, кто свил себе неопрятное гнездо в сердце тети Бугго, – все они бросились навстречу целомудренному воинству Гатты и схватились с ним.

Я закрыл глаза и слушал гудение воздуха вокруг самых близких мне людей. Не могу определить, как долго это тянулось. В конце концов, Бугго проговорила:

– Пожалуйста, Гатта!

– Но я не могу! – в отчаянии повторил мой брат.

Я открыл глаза и увидел, что он плачет.

Бугго протянула руку и коснулась его щеки.

– Почему? Почему ты не можешь?

А я, видя, что брат слабеет, спросил:

– Что ты не можешь, Гатта?

Он ответил – мне, а не Бугго:

– Взять «Ласточку»!

– Ты подарила ему «Ласточку», тетя Бугго? – поразился я. И вдруг ощутил собственную неуместность в этом диалоге страстей, который безмолвно сотрясал мир между теткой и племянником. Катаклизм затронул очень узкий клочок мироздания, но токи эмоций пронизали его насквозь, достигая самого дна колодца и, оттолкнувшись от него, стремительно взлетая к границам тверди, где крепилась звезда.

Я подобрал смятый клочок бумаги, который выронил Гатта, разгладил его на колене и увидел, что все обстоит именно так: Бугго передавала «Ласточку» в полную и безраздельную собственность своему старшему племяннику Гатте Анео. Странно, что документ этот был довольно старым – судя по дате, тетка приняла решение расстаться со своим кораблем приблизительно за два месяца до возвращения в родительский дом.

Бугго, как оказалось, внимательно следила за всем происходящим в комнате. Еще бы – пестрая шайка обитателей ее сердца дразнила и ранила Гатту без всякого теткиного понукательства и указаний. Ей не требовалось руководить своей бандой, чтобы победить племянника, в то время как Гатта весь был поглощен безнадежной борьбой.

Я встретил бешеный взгляд Бугго и похолодел.

– Не потеряй, – прошипела тетка. – Пусть он потом подпишет. Слышишь, Теода? Не потеряй это!

Я схватил листок и выбежал из комнаты.

К этому происшествию мы трое больше не возвращались. Листок с дарственной я спрятал в свою книжку Священного Писания. Я редко брал Писание в руки и скоро даже вспоминать перестал о странном документе, который там хранился.

 

Часть четвертая

У нас на Эльбее театр – самое искусственное из искусств. Почти все народы в определенный момент развития цивилизации пришли к идее создания театра, но везде этот процесс происходил по-разному, отсюда и специфика. Хедеянский театр, к примеру, почти тысячу лет кряду был исключительно частью богослужения и только недавно начал существовать самостоятельно, однако все спектакли там все равно только религиозного содержания. Театр Лагиди начался с переодеваний, которыми жители околополярных районов старались обмануть зиму. Как-то раз мне довелось побывать у них на спектакле – глупое слезливое паясничанье и ничего больше.

Традиционный эльбейский театр произошел от старинной семейной традиции чтения вслух. Дедушка, страстный любитель содержания книг, почти полвека назад арендовал ложу во втором ярусе Фундаментального Театра, самого консервативного из существующих в Эльбейском мире. С тех пор мы ходим туда всей семьей, иногда с друзьями или слугами. Лично я всегда брал с собой няньку – чтобы она лучше меня понимала.

Для меня театр всегда был местом, где обитала сладкая тайна. Как заправский заговорщик, я прятал ее у всех на виду и верил, что никто о ней не догадывается. Все обстоятельства сборов, поездка в экипажах, полукруглое театральное здание, появляющееся в конце улицы и постепенно загромождающее собой вечернее небо, а потом – тяжелая позолоченная дверь и за нею – ярко одетые, верткие, как ящерки, театральные лакеи, сопровождающие посетителей в ложи, – все это на самом деле обслуживало мою тайну, готовило ее приход, щекотало сердце, чтобы раздразнить его должным образом и сделать восприимчивым ко всем нюансам и оттенкам сегодняшнего ее явления.

Я устраивался на табурете у самого барьера, в углу, чтобы никто не видел моего лица, отвернутого к сцене, и ждал начала. А его, как нарочно, все оттягивали и оттягивали. Бесконечно тянулось шушуканье за спиной, шуршали одежды, приглушенно хихикали с подругами мои сестры. Нянька истуканом стояла у входа, загромождая дверь и как бы показывая находящимся в ложе, что обратной дороги отсюда нет.

Потом перед опущенным занавесом появлялся человек в строгом костюме и веселым голосом прочитывал краткое содержание предыдущей части. Попутно он делал рекламные объявления. И вот наконец – в тот самый миг, когда я, вопреки логике, уже отчаивался и решал, что занавес никогда не уберется со сцены, – вот тут-то все и случалось. Занавес тихо расползался по краям, сверху спускались картоны с нарисованными на них местом действия и второстепенными героями. С негромким стуком они утверждались на сцене. Из прорезей в картонах выходили чтецы в длинных одеждах с маленькими планшетками в руках. Сердце мое при виде их замирало, а после разом разбухало и делалось горячим.

Чтецы были совершенно неподвижны, но голоса их, напротив, непрестанно двигались, соединялись, противоборствовали. Чем лучше чтец, тем острее контраст между выразительностью его голоса и бесстрастием облика.

Постепенно одна реальность полностью заменяла другую. Исчезали и ложа, и зрители, и картоны, и фигуры чтецов; я и сам куда-то девался, как мне кажется. Новая реальность не могла существовать без постоянного звучания голосов, которые творили ее непрерывно, без устали. Произносимые слова были ее материальной оболочкой, и из нее, из этой невесомой ткани, возникали совершенно живые люди. Об этих людях я мог узнать все. С ними у меня было совсем не так, как с моими родственниками, большинство из которых оставались для меня почти незнакомцами, наполовину угаданными, а наполовину – придуманными. В отличие от них герои книг рассказывали мне все – о себе, своих мыслях и чувствах. Такая открытость, невозможная в обычном мире, здесь не выглядела постыдной. Скорее – смелой. Хрупкость и отвага театральных людей – вот что трогало меня до глубины души.

По окончании спектакля я возвращался к обыденности, словно приходил в себя после глубокого обморока. И потом еще несколько дней я ходил, будто наелся отравы, и глядел вокруг затуманенно.

Зная толк в скрытном бытии подобных тайн, я неожиданно для себя обнаружил, что нечто похожее нежит в своем сердце и мой брат Гатта. Такие тайны – не чета тем отвратительным секретам, что мертвецами гниют в памяти: вроде прелюбодеяния или предательского убийства. Не похожи они и на зависть, хотя зависть – едва ли не единственная из греховных тайн – живая, поскольку своекорыстна, способна к развитию и требует действий.

Напротив, наши нежные тайны нуждаются в постоянном заботливом уходе. Они превращают сердце в шелковый будуар, где пахнет сладкими духами и играет тихая музыка. Все чистое, легкое, приятное мы несем туда; всему резкому, болезненному вход настрого закрыт. И уж конечно мы будем делать все, что угодно, только не то, что может потревожить покой нашей тайны; а для того, чтобы подобраться поближе и побыть с нею наедине, изберем самые окольные пути из возможных.

Гатта выдал себя тем, что стал вдруг похож на меня. То и дело я замечал, как у него, ни с того ни с сего, начинали блестеть глаза, хотя разговор велся о каком-нибудь коневодстве; или он неожиданно замолкал посреди фразы, словно прислушиваясь, а после начинал тихонечко улыбаться.

Сначала я предполагал, что дело, как и у меня, в театре, потому что признаки проявлялись за день-два до спектакля, на который было решено пойти всей семьей. Но чуть позже стало ясно: причина немного иная. Гатта впадал в тихое радостное безумие не только перед посещением очередного театрального чтения, но и перед такими заведомо кошмарными мероприятиями, как именины одной из сестер или юбилей нашей семейной фирмы.

Об этом я, естественно, даже не пытался заговаривать – ни с Гаттой, ни с тетей Бугго. Молчал, наблюдал, как всегда, исподтишка. За прямой вопрос меня могли побить или, того хуже, высмеять. Уж такова участь младшего брата, если семья аристократическая.

В начале зимы я чуть не лишился рассудка от волнений, потому что Фундаментальный Театр принял к чтению роман «Звезда нерассветная», и дед за обедом объявил:

– Ну наконец-то!

И торжественно оглядел все семейство, которое, уловив важность мгновения, перестало лязгать ножами и вилками. Гатта побледнел, а я так даже задохнулся от накатившего тайного жара и поскорее выхлебал полстакана морса.

«Звезда нерассветная» представляла собою огромный роман о минувшей войне, в которой принимал участие мой дед и все те увечные старички, что бодренько доживали отпущенные им годы. У каждого такого старичка имелась своя история о войне, иногда совсем коротенькая, но неизменно парадоксальная и трогательная, а «Звезда» как раз и состояла сплошь из таких историй. До сих пор ни один театр не решался брать это произведение, кроме разве что «Каланчи» – экспериментального театра самого отчаянного толка. Они выпускали журнал «Эстет в окопах», где последовательно громили консервативное искусство и, как умели, превозносили собственные изыскания в сфере прекрасного. Их финансировал один железнодорожный откупщик. Дедушка говорил, что это делается им исключительно ради актерок, а мой отец уверял, что он просто пытается таким способом отвлечь сына от пьянства. Тетя Бугго как-то раз тайком от деда выписала пару «Эстетов», и мы с ней прочитали их от корки до корки. Громили эстеты забавно, а превозносили – заумно и скучно.

В этом новаторском театре чтецы ходили по сцене и изображали тех людей, о которых читалось, а чтец-«автор» вообще отсутствовал. Если в тексте было, например, написано: «Он схватился за голову», то этих слов никто не произносил, а просто чтец хватался за голову. Чтицы одевались весьма смело, в соответствии с читаемыми ролями. Картоны там возили по всей сцене; то и дело гасили свет, а потом зажигали один фонарь и пускали луч метаться – в общем, только успевай вертеться, не то вообще ничего не поймешь.

Больше всего мы презирали «Каланчу» за то, что там сокращали произведения. В нашем театре всегда читали полностью.

А это означало, что мы будем ходить в театр через день месяца полтора, не меньше. Я не был уверен в том, что выдержу такое нервное напряжение, но тут отец сказал:

– Разумеется, мы ограничимся избранными эпизодами.

– И кто же их будет избирать? – осведомился дед и заскреб ножом по тарелке. – В «Звезде» нет ни слова лишнего.

Отец гримасой выразил в этом сомнение. Дед, тоже гримасой, выразил презрение к его ограниченности.

Тогда отец проговорил:

– Ветераны войны довольно словоохотливы, что понятно, учитывая обстоятельства. Конечно, как литературный памятник, правдиво отражающий умонастроение этого поколения и вообще психологический склад, – «Звезда» построена безупречно.

Дед немного помолчал, двигая нижней челюстью так, словно прицеливался ловчее отхватить у сына ногу или ухо, а потом изрек:

– Жаль, что кентавры в театр не допускаются. У них куда больше понятий об искусстве, чем у тебя.

По эльбейским законам доступ в публичные места (кроме суда) открыт только гуманоидам – то есть, практически всем за очень малыми исключениями. В свое время дед принял участие в общественной кампании по предоставлению кентаврам общих прав гуманоида, но эта кампания провалилась. Было много споров и «круглых столов»; с большим скандалом и разоблачениями закрылись две стереопрограммы; одной ведущей вручили приз «Лучшая нагота года»; шесть ветеранов войны были оштрафованы за хулиганство, а наш дедушка получил черепно-мозговую травму во время митинга и больше года провел в элитном санатории в горах. Никаких других последствий эта кампания не имела.

– Я очень рад, отец, что ты предпочитаешь лошадей родному сыну, – молвил мой папа, покидая семейный обед.

Дед гневно зафыркал ему вслед.

Пока велся этот спор я несколько раз едва не потерял сознание. Гатта ушел сразу после отца, сославшись на головную боль. А тетя Бугго воскликнула:

– Отлично! Будем ходить на «Звезду» – кто сколько выдержит!

И предложила мне сыграть в тотализатор.

– Спасибо, хоть первенец что-то смыслит в искусстве, – проворчал дед.

«Звезда нерассветная» содержит множество пронзительных эпизодов, глубоко меня трогающих. У меня все внутри просто ухает и сплетается под разными углами, когда я слушаю, например, как какой-нибудь могучий, покрытый шрамами герой добровольно подчиняется какому-нибудь юному командиру, а потом в бою закрывает его собой. Стоит услышать такое, как сразу хочется закрыть собой все человечество и сладко стонать от пули, разрывающей мое огромное, пульсирующее сердце.

На втором или третьем чтении, куда я попал вместе с Гаттой и несколькими гостями из числа дальней родни, меня посадили не в первом ряду, как обычно, а чуть сбоку, во втором, так что я видел попеременно то сцену, то двух – скажем так, кузин. Сначала мне это очень мешало. Я боялся, что кто-нибудь может увидеть, как я разволновался, поэтому, чтобы скрыть свои истинные чувства, принялся хихикать в патетических местах, жевать ириски, вертеться и вообще вести себя страшно глупо, но потом Гатта показал мне кулак, и я как-то сразу успокоился.

Читали эпизод о том, как двое соперников спасали друг друга. Я, конечно, знал, что один из них сейчас погибнет, а второй, рискуя собой, вынесет его из-под огня, еще не зная о смерти товарища. В этом месте дед громко всхлипнул и принялся громко шептать кому-то в ухо, что история – подлинная правда и что он лично был ее свидетелем.

А я вдруг посмотрел на сидящую впереди кузину. У нее была тоненькая шея, вся в капельках пота, и маленькая прядка, выскочив из тугой прически, прилипла сбоку от ямки на затылке. От этой темной изогнутой прядки остренько пахло, как от водоросли. Я даже специально наклонился вперед и понюхал.

Во всем этом имелся потаенный смысл. Вторая девушка, сидевшая впереди меня, тоже была хорошенькая и юная, но в ней смысла я не видел.

Пока я занимался моими исследованиями, в душе и в животе у меня все содрогалось от сострадания к солдатам из романа, и вдруг я понял, что в кузину с прядкой до смерти влюблен мой брат Гатта. В том, как она сидела, как держала голову, руки, как скрещивала под сиденьем ноги, сквозила та многозначительность, с какой держатся женщины, в которых влюблены.

Ее звали Феано. Когда ее не было рядом, я едва мог воссоздать в памяти ее лицо. Наверное, милое. Я сразу начал смотреть на нее глазами Гатты, поэтому видел сквозь мерцающий звездный туман.

Стоило мне раскрыть тайну брата, как сразу же я сделался причастен ко всем ее святыням. Как будто получил посвящение в жрецы секретного культа. Мне были понятны любые их взгляды, я легко расшифровывал закодированные речи и разбирался в сигналах, посылаемых жестом руки и поворотом головы. Естественно, всю информацию я держал при себе – и особенно таился от брата.

Теперь я бродил совершенно как пьяный, а в доме непрерывно бурлила бессмысленная, пустая жизнь: дед читал какие-то книги и тратил кучу времени на переписку с товарищами и оппонентами, с которыми без конца обсуждал социальные проблемы. Отец руководил компанией и организовывал «корпоративные вечеринки», которые сам же называл «кор-противными». Тетя развлекалась, как истинная пиратка. Все это оставалось вне пределов сверкающего мира, куда переместились Гатта, Феано и я. Только мы в нашем внутреннем, замкнутом садике обладали полноценным бытием; только мы дышали густым, насыщенным воздухом; только наши наслаждения были истинными. Все прочие с их маленькими, легко удовлетворяемыми желаниями влачили поистине нелепое существование. С нашей точки зрения, они просто зря коптили небо. Раз уж так сложилось, и они задержались на земле дольше положенного.

Когда листва пожелтела, и зима начала напоминать о смертности растений, отец решил отметить очередной юбилей фирмы грандиозным пикником на реке Пхон.

В верхнем течении Пхон – широченная водная магистраль; в Дельте она оказывается на равнинной заболоченной местности: кажется, будто река расползается по широченной долине и исчезает в камышах и осоке. Там водятся двоякодышащие рыбы с рудиментарными ножками – главный аргумент еретиков-эволюционистов, утверждающих, что Бог сотворил только основные виды животных, например, земноводных вообще, а потом попустил им эволюционировать из одного вида в другой; а также главное блюдо во время водных пикников.

Дельта Пхона – место гнездовищ самых разных птиц, поэтому лицензия на проведение здесь праздника стоит очень дорого. На каждую рыбу, которую дозволяется поймать, выдается отдельное разрешение. Кроме того, установлено вознаграждение доносчику на тот случай, если кто-нибудь во время рыбной ловли или пиршества нанесет ущерб птичьим гнездам. Но у нас обычно обходится без эксцессов, потому что наша семья любит птиц. Как-то раз дедушка самолично избил палкой одного довольно значительно служащего компании, который спугнул с яиц самку лохматого клювана.

Клюваны красивы – как и все в Дельте. Это белые, крупные птицы с горбатыми красными клювами и сильными лапами. Когда плоты медленно скользят, раздвигая осоку и обнажая под ней черную гладь воды, головы клюванов видны среди желтых стеблей. Некоторые поворачиваются в нашу сторону и глядят с равнодушным любопытством; кожистое веко быстро натягивается на выпуклый блестящий птичий глаз и снова исчезает; хохолок на макушке то встопорщивается, то приглаживается.

Плотов целый караван – не меньше десятка. Каждый оборудован палаткой и плиткой на синтетическом угле (разводить настоящий огонь в Дельте категорически запрещено). Присмиревшие приживалы сидят под навесами, поджав ноги, или трудятся изо всех сил, старательно налегая на длинные шесты.

Медленно Дельта раскрывает нам свои объятия, и мы входим в нее все глубже и глубже, и густые заросли остролистых водных растений, высоких, как копья, охватывают нас со всех сторон.

Я лежал на самом краю маленького плота, где: кроме меня и Гатты, были еще Феано, какая-то ненужная рыжеволосая девица, которая все время болтала, и двое приживал: однорукий старичок и мужчина лет сорока по эльбейскому счету (или тридцати двух по счету Спасительной Земли). Этот мужчина меня особенно заинтересовал, и поначалу я все его разглядывал: он был щуплый, с жидкими волосами и мелкими, мятыми чертами гримасничающего личика. Он был жилистый, но какой-то очень ничтожный. Старичок страшно им помыкал: жми сюда, толкай здесь.

Нашему плоту выдали острогу и дозволение убить одну рыбу. Гатта не спешил с охотой. Лежал, растянувшись, на плоту и смотрел, как над ним плывет небо. Иногда опускал в воду руку и срывал травинку, которая потом долго еще тянулась за плотом. Я видел, что мой брат счастлив, и почему-то был счастлив сам.

Ненужная девица наконец заметила, что с нею никто не разговаривает, и замолчала, делая вид, будто любуется пейзажем.

Мы миновали отмель, где собираются стаи бело-желтых бабочек, и спугнули целую тучу. От мелькания маленьких крыльев зарябило в глазах, так что я зажмурился. Некоторое время плот был весь обсижен бабочками. Они ползали по обнаженным рукам и волосам Феано, а она тихо смеялась.

Гатта даже не смотрел на нее. У моего брата был такой вид, словно это он подарил Феано всех этих бабочек и теперь чрезвычайно доволен результатом – только вот виду не подает. Постепенно они исчезали. Последнюю прихлопнул однорукий старичок.

День был долгий и полный значительных событий. Один из плотов случайно раздавил рыбу с ножками и таким образом израсходовал свою лицензию на лов. Поскольку на этом плоту находился дедушка, караван тотчас был остановлен, и двое дедушкиных фронтовых друзей переправились на соседний плот. Там ни за что не хотели отдавать им свою лицензию.

– Если господин Анео не видит, куда направляет плот… – возмущались на плоту-жертве.

– Поговори еще! – напирали старички-ветераны. – А ну, давай лицензию!

– Острогой, острогой их! – выкрикивал дед, волнуясь у себя в шалаше.

– Он вполне может ее сварить, – из последних сил сопротивлялись осажденные. – Она совершенно годится в пищу!

– Холуи! Лишь бы жрать! – вознегодовали старички, а дед надрывался:

– Хватит болтать! Хватайте ее! В морду их, в морду!

Истерзанные останки рыбы шлепнулись на плот. Печальный розовый глаз смотрел с сырых бревен мертво и загадочно. Рыба как будто сама изумлялась тому, что ей столь внезапно открылась загадка жизни и смерти.

– Вот вы ее и варите! Давай лицензию, сволочь, сказано тебе!

С этим решительным словом старички вырвали лицензию и вернулись к деду, который встретил их шумным ликованием.

Ловитву назначили на ночь, когда в черной воде покачиваются звезды, потревоженные плотами, и то и дело вспыхивают зеленоватые огоньки – глаза рыб, нашей добычи. Рыбы не любопытны и им безразлично происходящее в воздушной стихии; они выглядывают только для того, чтобы сделать вдох. Вот тут-то и время нанести удар острогой, быстро и точно, как бьет клюван. Обычно остроги у нас раздают взрослым членам семьи и немногим близким друзьям. Гатта уже второй раз получал острогу. Сейчас она лежала рядом с его вытянутой рукой. Лицензия в водонепроницаемой пленке была приклеена к древку и запечатана штампами службы ветеринарного учета.

Я как будто утонул в полудреме. Блаженство охватывало меня со всех сторон, оно было и справа, и слева, и над головой, и под плотом. Куда ни глянь – везде хорошо. Рыжая девица, наша соседка по плоту, дулась и куксилась, пока однорукий старичок не снабдил ее замусоленной планшеткой скабрезных анекдотов, которую извлек из своей походной сумки. После этого они вдвоем стали угощаться чем-то из той же сумки, и старичок взялся учить ее жизни. Девица моргала, то и дело удивляясь, но попыток избавиться от старичка не делала и даже раскурила для него ядовитое зелье из трубки.

Незначительный человечек с шестом, оставленный без понуканий, воспрял духом и толкал наш плот сильно и ровно. Ветерок шевелил волосы Феано, гладил ее щеки и наполнял глаза слезами.

Протянулся час, и другой, и третий. Теперь Дельта больше не имела пределов, она заполнила весь мир желтой копьевидной осокой, гнездовьями птиц, гладкой водой, вереницами плотных белых облаков.

А потом как будто сдвинулось нечто в мироздании, и небо вдруг оказалось бледненьким, печальным – вечер настиг нас. Постепенно красный свет начал заливать Дельту, становясь все гуще, и вот торчат из густо-багровой воды окровавленные копья осоки, и одинокий крик птицы звучит провозвестником беды. В зловещем свете знакомые лица меняются: красивые кажутся еще красивее, а некрасивые делаются совсем уродскими. Рыжеволосая девица стала страшнее смертного греха, особенно потому, что кокетничала. Гатта мне (потом) объяснил, что так выглядит глупость во плоти. Закатный свет в Дельте не тем страшен, что похож на зарево войны, а тем, что светит прямо в душу, и все спрятанное тотчас начинает светиться в ответ, предательски проступая на лице. Впрочем, иногда это случается и к пользе. Однорукий старичок, к примеру, вдруг явил, каким он был в молодости, без морщин и шрамов. А вот тот незначительный человек, что толкал наш плот шестом, вообще не изменился. Каким выглядел при прямых и белых лучах, таким и остался, когда Дельта побагровела, и свет ее стал коварным. Я решил, что надо бы еще поразмыслить над этим феноменом, когда найду подходящее время.

С других плотов доносились приглушенные голоса, там смеялись, что-то жарили и даже, вроде бы, пели. Я лежал под открытым небом, смотрел, как чернеет, запекается закат и как появляются Божьи звезды, и очень радовался тому, что у нас на плоту старший – Гатта, что я здесь, в задумчивом молчании, а не там, где едят и шумят.

Эта мысль доставляла мне удовольствие, несмотря на всю ее мелкость и суетность. Впрочем, я довольно быстро исчерпал ее и стал думать о звездах. Один только Бог исчисляет их и зовет по именам, и я сильно жалел о том, что Бог не позволил первому человеку нарекать звезды – тогда мы могли бы владеть космосом с чистой совестью и не бояться, что придет хозяин и нас выставит. Со звездами – как с кентаврами: их имена даны человеком самочинно. Поэтому мы никогда не знаем, чего ожидать от звезды.

С этим я незаметно заснул.

* * *

Я проснулся от тишины и тайком открыл глаза. Я часто так делал – на тот случай, если рядом взрослые, которые не преминут тотчас придумать мне занятие.

Но рядом никого не оказалось. Густые заросли камыша чуть колыхались со всех сторон, развеселые блики раннего утра подпрыгивали в просветах на воде, и солнце виднелось еще невысоко. Ни старичка, ни человека с шестом на плоту не было. И соседних плотов – тоже. Да и нашего плота, почитай, почти не оставалось. Для прогулок обычно соединяют веревками блоки по десять синтетических бревен в каждом. Что-то случилось ночью, пока я спал. Веревки лопнули или перетерлись, и часть секции оторвалась. И вот что странно: вроде бы и течения здесь никакого нет, а меня унесло так далеко, что до остальных не докричишься.

Я привстал и завопил от ужаса.

– Что орешь? – услышал я вдруг недовольный голос моего брата.

Я взревел пуще прежнего и бросился его обнимать, не сразу заметив, что на его руке лежит Феано. Я обратил на нее внимание, только наступив на живое.

– Ой! – пискнул я, а Феано тихо засмеялась.

– Ночью нас оторвало, – сказал Гатта. – Те остались стоять на якоре, а нашу секцию унесло. Самое время завтракать.

И он поднял острогу.

Я так и не понял, что произошло на самом деле. Может быть, Гатта нарочно перерезал веревки, чтобы избавиться от общества соседей. А может, это действительно была случайность.

Феано находилась теперь совсем рядом, и я стал ее разглядывать. Холодным, ослепительным утром над Дельтой шествовала тишина. В лесу или в старом доме случается ветхая тишина, в которой живут разные паутинки; а эта была торжественная, с медной нитью в наряде. Феано совершенно тонула посреди великолепия осенней Дельты, но ее это не заботило. Она не суетилась, не боялась происходящего, не задавала вопросов, не пыталась развивать деятельность – вообще не строила из себя хозяйственную. Напротив, она вела себя как гостья: сидела, поджав ноги, и молча смотрела, как Гатта выслеживает в глубине двоякодышащую рыбу. Наверное, ей было зябко, но она не обращала на это лишнего внимания.

Я вдруг сообразил, что плитка с синтетическими углями осталась на другой части плота, и вскрикнул:

– А плитка-то!..

– Будем есть сырую, – сквозь зубы проговорил Гатта. – Соль-то не потеряли?

Вот тут я понял, что брат не рассчитывает скоро выбраться из зарослей, и ужаснулся. А Гатта уже позабыл про меня. В темноте по дну ходила на своих коротеньких ножках рыба и медленно ворочала выпученными глазами. Ее рот непрестанно удивлялся: о! о! Это была старая, жирная рыба. Ее шкура, плотная, с еле заметной переливающейся синевой, покрывала сплошное чувство собственного достоинства. Да-с, не напрасно расстались с жизнью бесчисленные червячки, мошки и даже маленькие жабки. Им тоже – в своем роде, конечно, – есть чем гордиться.

Гатта прикусил губу, чуть переместился на краю плота и метнул острогу. Плот качнулся, пробежала густая волна, которая отозвалась в отдаленных камышах, где вдруг панически заорала какая-то птица.

– Ага! – прошептал Гатта, перехватывая веревку. Вода закипела, рыба яростно била хвостом и передними лапами, а затем у бревен показалась большая костлявая голова. Рыба лязгала зубами. Хвост судорожно загибался то вправо, то влево. Посреди тела торчало древко. Гатта ударил рыбу кулаком по голове, и послышался сильный хруст. Феано ласково улыбалась. Ей было лестно, что сильный, славный юноша ради нее убил такую могущественную тварь, как эта рыба.

Они вместе отрезали рыбе голову и залили бревна лиловой кровью. Солнце тем временем поднялось еще выше, и все вокруг стало чуть менее волшебным, чем ранним утром, сразу после рассвета, хотя все равно – ярким, почти как во сне, где предметы странно увеличиваются.

Подводное течение незримо увлекало нас все дальше, погружая в бескрайнее нутро Дельты. Гатта разрезал ломтями красноватое рыбье мясо и пересыпал их мелкими соляными кристаллами. Работая, он тихонько улыбался и то и дело поглядывал на Феано исподлобья, тепло и покровительственно.

И тогда я понял, что для женщины нет ничего более трогательного, чем мужчина, занятый маленькой женской работой. По крайней мере, так это обстоит для женщин, похожих на Феано.

Мое присутствие ничуть им не мешало – ведь я знал о них все, и не было нужды таиться, так что они, не ведая сомнений, соприкасались руками, и локончики Феано спускались по щеке моего брата. Мы ели рыбье мясо и хрустели белыми, жирными хрящами и кристаллами соли, впивавшимися в десны, как иглы. Феано вытаскивала длинные болотные растения из их мягкого илистого логова, где они мирно дремали сезон за сезоном, и мы снимали коросту с рыхлых, похожих на булки корней. Корни были сладковаты, от них вязало во рту, а после третьего или четвертого начинало тошнить, и мы сосали соль, как леденцы, чтобы отпугнуть дурноту.

Солнце достигло зенита, расцвело зрелостью, а у нас на обрывке плота уже сложился к тому времени собственный быт, и мы понимали друг друга без слов.

Дельта бесконечна; здесь двигалось и изменялось только время, а пространство, сколько ни перебирай шестом, стоит на месте. Мы не говорили о будущем – оно представлялось слишком отдаленным.

Из вечернего неба, вместе с тучами, прилетел геликоптер и забрал нас. Краткое время я смотрел из окна на несколько связанных вместе бревен, безмятежно лежащих на зеркальце воды, – наш брошенный дом; и мне казалось, что мы провели здесь целую жизнь, оборванную насильственно и напрасно.

* * *

С приходом зимы отец отправил Гатту на Вио, где у нас небольшой филиал семейной фирмы, чтобы старший сын начал знакомиться с делом. Это был первый долговременный отъезд Гатты из семьи. Брат взял с собой десяток планшеток с любимыми книгами, почтовый компьютер, ростовой образ Ангела-Сохранителя с растопыренными золотыми крыльями, старичка-приживала для беседы и угрюмого громилу-лакея – чтобы носил за Гаттой багаж и стирал его одежду.

На Вио производили химические удобрения для планет шестого сектора. Отец хотел, чтобы Гатта определился, что ему ближе, научная часть или организация трудового процесса в целом. В пользу первого говорила склонность Гатты к уединенным размышлениями; второго – его интерес к социальным процессам. Как и все в нашей семье, в науке и технологии он отдавал предпочтение новаторству, а в социальном отношении коснел в консерватизме.

 

Часть пятая

Ретродневник тети Бугго занял уже две толстых тетради и перешел на третью. Есть особенная сладость в чтении чужих записок о некогда бурной и волнительной жизни.

Любители подобного чтения разделяются ровно на две категории. Одних захватывают приключения и ест ядовитая зависть. Они кусают пальцы, дурно спят ночами и с распухшей, гудящей головой сонно бродят весь день по дому, воображая себя где-нибудь в зловонных джунглях.

Другим же нравится представлять, будто они – старенькие, мирные, в теплых одеялах, со стаканом горячего молока, и все уже позади, и только лампа и тетрадь – и даже сочинять ничего не нужно, а довольно шуршать по бумаге, наслаждаясь тихим звуком.

Гатта принадлежал к первому типу, я – ко второму. То есть я, конечно, любил сострадать вымышленным героям, но не более. Я никогда не грезил о том, чтобы оказаться на их месте.

С отъездом Гатты праздники в доме не прекратились, но теперь основное их течение обходило меня стороной, захлестывая с головой только сестер и их молодых приятелей. Отмечали именины, помолвки и разрывы помолвок. Иногда отец выходил в сад и снисходительно отправлял в небо две-три ракеты, но даже это как будто не касалось того мира, где я теперь обитал.

У младших детей в семье какое-то особенное, отдельное предназначение. Пока старшие чудят и живут на всю катушку, совершая ошибку за ошибкой, младшие наблюдают и делают выводы. Вот почему иногда мне казалось, что я – единственный взрослый человек во всем семействе Анео.

Одним из самых любимых мест в доме для меня оставалась библиотека. Это большой зал на втором-третьем этаже. То есть, если подниматься туда по лестнице левого крыла, то нужно пройти шесть пролетов, а если по лестнице правого – то только пять.

Там нет окон, но работает мощная вытяжка, которая гудит, точно ветер в каминной трубе, отчего в комнате очень уютно. Стеллажи с планшетками занимают три стены. Возле четвертой на прочном столе, покрытом скатертью, установлен компьютер, а рядом всегда есть вазочка со сладким.

У нас дома считается, что интеллектуальные усилия нуждаются в поощрении. Если печенье раскрошено и смято в сплошной ком с ирисками и масляной халвой, значит, за компьютером опять сидела тетя Бугго. Она и меня приучила к такому способу потреблять сладости.

В нашей библиотеке несколько тысяч планшеток. Отец потратил изрядные деньги на кодировщика, и теперь вся библиотека переведена в индивидуальный формат «Анео», так что прочесть любую из планшеток можно только на нашем компьютере. Это делается во всех открытых домах, чтобы многочисленные гости не таскали планшетки. Впрочем, следует отдать должное большинству посетителей: почти никто из них не увлекался чтением.

У нас существует строгое разграничение: одно дело – любовь к чтению, совсем другое – поиск информации. В книге, особенно бумажной, всегда содержится нечто большее, нежели простая информация. Книга как материальный объект – страницы, переплет, форзац, нитки – представляет собой священный предмет, к которому либо относятся с надлежащим благоговением, либо тщательно обходят стороной.

Гатта говорит: это потому, что наша цивилизация – цивилизация Книги. Все Святое Учение записано в Книгу. Не сообщено голографически, не нарисовано объемными красками, не распространено по сети.

Кстати, на Эльбее запрещено держать Писание в электронном виде – только в бумажном. В других секторах Писание можно отыскать в сети, и кое-кто из наших знакомых перекачал себе текст оттуда, но только не мы. Анео – обскуранты из обскурантов.

Однажды мы с тетей Бугго, запасшись липкими пирожными и тетрадками, устроились в библиотеке на целый день. В доме кишели совершенно ненужные гости. Кое-кто из них сунулся было к нам, но из полумрака тетя ловко метнула в него пирожным и попала в глаз. Гость исключительно тонко вскрикнул (хотя это был мужчина) и захлопнул дверь. Больше нас не тревожили.

Я читал жития эльбейских святых, потому что скучал по Гатте, а тетя усердно строчила в своей тетрадке, то и дело облизывая крем с пальцев и оставляя на страницах пятна.

– Подумать только, тетя Бугго! – сказал я, отрываясь от экрана. – Святой Ува настолько глубоко погрузился в Писание, что после его смерти все увидели у него в груди вместо сердца книгу.

Тетя заинтересованно отложила свою тетрадь.

– А как они это увидели?

– Враги рассекли ему грудь мечом, – сказал я, боясь расплакаться, – так я был растроган.

Тетя Бугго некоторое время смотрела на меня, шевеля длинными ресницами и машинально отколупывая от пирожного мармеладку, а потом рассмеялась.

– Как-то раз я видела человека, у которого вместо сердца была бутылка арака. В прямом смысле.

– Тетя! – вскрикнул я, и слезы с силой брызнули у меня из глаз, как из резиновой игрушки.

Она придвинула мне тарелку с расковырянными пирожными и примирительно произнесла:

– Ладно тебе! Ничего лучшего он не заслуживал.

* * *

Это случилось приблизительно через полгода после того, как Бугго доставила диктатора Тоа Гираху на Хедео.

Гоцвеген щедро расплатился с нею, добавив сверх оговоренного в контракте подарок для экипажа. Пока Бугго и Тоа Гираха обменивались на прощание скупыми любезностями, Гоцвеген сказал Хугебурке: «Берегите ее» и подмигнул, отчего гладкая шерсть на его лице сально блеснула. Хугебурка фыркнул и сделал крайне неприятное лицо, что, очевидно, совершенно удовлетворило пассажира – теперь уже бывшего.

Высунувшись на трап, Бугго смотрела, как беглый диктатор и его друг садятся во флаер с красненьким значком службы развозок космопорта Хедео. Тонированная черная полусфера, украшенная серебряными брызгами, приподнялась над сиденьями, пустив предательски ослепительный луч в глаза провожающих, а после плавно опустилась и пожрала Гоцвегена и Гираху.

Бугго сморщила нос, чувствуя, что уже начинает по ним скучать, и тут купюры, словно преданные комнатные собачки, желая утешить хозяйку, пошевелились у нее в руке.

– Эге! – молвила Бугго, посмотрев на свой кулак. – Да у нас теперь куча денег!

И вернулась в кают-компанию, к экипажу.

* * *

Круглая сумма в кармане и слава самой хитрой и отважной женщины Торгового Треугольника позволили Бугго начать триумфальное шествие по портовым барам и фрахтовым конторам.

Члены экипажа «Ласточки» разделяли славу своего капитана – каждый по-своему. Охта Малек застенчиво выбрался из подполья машинного отделения, завладел своей долей выплат по контракту и сгинул в необъятном чреве местного рынка запчастей и деталей. Рынок прилеплялся к северной границе строений и служб космопорта. Обнесенный рваной медной сеткой, кое-где зеленой, кое-где горящей, точно зачищенный электропровод, рынок был подобен раздутому клещу на теле упитанного животного. Строго говоря, это определение полностью соответствовало действительности: торговые и обменные палатки, размещенные внутри «пузыря», насыщались обломками кораблекрушений, обрывками капитальных ремонтов, объедками реконструкций, а также списанным и краденым добром.

Рослые, белокожие хедеянцы, на рынке – жуликоватые и веселые, поначалу глядели на маленького, заросшего космами Малька свысока и насмешничали без зазрения совести. Но сломанные запчасти в ящиках для «дешевых покупателей» сами собою льнули к коротеньким пальцам механика и, как представлялось, исцелялись от одного их прикосновения.

Охта покупал, безошибочно отбирая лучшее, а его способ торговаться вскоре начал вызывать всеобщее восхищение. Щупленький и некрасивый по любым меркам, он впивался в предмет, которого вожделел, и делался несчастным. Он страдал не только лицом, но как бы всем организмом. Охта заболевал на глазах у продавца – заболевал опасно и неизлечимо. Казалось, еще мгновение, проведенное в разлуке с той или иной деталью, – и из ушей Малька хлынет кровь, а глаза навек погаснут и подернутся тусклой радужной пленкой. При этом Охта тихо бормотал, одной рукой тиская купюру, а другой лаская деталь – прощаясь с нею навек. И сердца бесстыжих торгашей лопались и взрывались, а детали, за которые они намеревались было запросить не менее гульдена, уходили за пару штюберов.

Совершенная сделка производила волшебный эффект. Деталь, какой бы крупной она ни была, в тот же самый миг исчезала под одеждой Малька. Куда он ее прятал – оставалось загадкой, потому что после этого, сколько ни вглядывайся, ни одного оттопыренного кармана на Охте Мальке не обнаружишь. Он словно бы поглощал то, что отныне принадлежало ему, поглощал физически, и после этого преображался, делался весел, косноязычно болтлив и даже развязен. Охта принимался бродить по лавке, трогал все что под руку попадется, лопоча и на ходу устраняя неисправности – просто от восторга.

Вскоре его уже зазывали наперебой и повсюду кормили и угощали, но даже пьяный, с мутным взором и расплывшейся улыбкой, Охта продолжал лечить моторы, спасать дросселя и целить передачи и поршни. В конце концов Бугго, не на шутку обеспокоенная перспективой потерять механика, разыскала Малька – тот полулежал в мастерской на задах какой-то лавки, окруженный восхитительными мудреными штуками, как многоженец в серале, и пребывал в наркотическом полусне.

Бугго небрежно сказала:

– А, это ты, Малек! Я сегодня прогревала двигатель «Ласточки» – там что-то стучит. По-моему.

Охта Малек медленно встал и пошел за капитаном на корабль. Там он постоял, видимо, что-то припоминая, а после нырнул в машинное отделение и растворился там.

Калмине Антиквар отдыхал по-своему. Он деловито и со знанием дела обзаводился новой одеждой и аксессуарами. В частности, приобрел несколько элегантных тростей, машинку для моментальной шнуровки, шейные узлы из настоящего шелка и три булавки для прорезных застежек. Из одежды стоили упоминания пять рубашек с пышными ленточными рукавами и две – с высокими манжетами на шнурках; а также воротники: стоячий серебряный с заостренными концами длины «середина уха», стоячий черный закругленный, закрывающий шею до середины затылка, отложной оттягивающий, открывающий шею до седьмого позвонка, и еще несколько из металлических кружев.

В рубке и кают-компании Бугго то и дело натыкалась на лакированные планшетки «Усовершенствованной мужской моды шестого сектора», «Галактического денди» и даже консервативного издания Модного торгового дома «Альвадор» «Хорошо одетый мужчина, версия А: гладкая белая кожа» (существовали еще версии «В: гладкая черная кожа», «С: пушистая белая», «Д: лохматая рыжая», «Е: серая, струпья», «Е-а: серая, складки» и так далее, всего шестьдесят две версии).

Хугебурка повсюду ходил с Бугго. Она переживала свой медовый месяц с космосом, а он ее охранял. И даже купил маленький лучевик, который удобно носить в рукаве. Должно быть, в этот пистолетик был незаметно встроен генератор устрашающих инфразвуковых волн, которые безошибочно улавливались местным жульем, потому что за все время пребывания «Ласточки» на Хедео никто из воров и громил даже близко не подходил к Бугго.

В конце концов Бугго заключила небольшой и чрезвычайно выгодный контракт по перевозке учебного оборудования для Военно-Космического Университета Вейки. Вейки – небольшая планета в пятом секторе, где условия жизни настолько плохи, что курсанты обходятся без тренажеров.

Во фрахтовой конторе «Насио и Кренчер» капитана «Ласточки» встретили как долгожданную гостью.

– Наслышаны! Дорогая госпожа Анео – наслышаны! – загудел, ворочая бритой головой на короткой шее господин Насио. По форме эта голова была близка к прямоугольному параллелепипеду, чуть обточенному по углам.

Господин Кренчер, худой, но гораздо менее подвижный, молча кивал на каждый вскрик своего компаньона. Бесцветная, неживая белизна его кожи подчеркивала сероватый цвет выставленных в улыбке зубов.

– У нас есть для вас, дорогая госпожа Анео… – продолжал Насио. – Ну это прямо для вас! Я когда увидел контракт, то так и сказал своему компаньону: «Дорогой господин Кренчер! Можете меня убить, можете меня сдать в дом печали, можете даже отрубить мне большой палец на правой руке – но это контракт специально для дорогой госпожи Анео!»

Господин Кренчер тихо опустил голову, как бы кивая.

– Когда вы ознакомитесь с условиями, вы не сможете отказаться! – выкрикнул господин Насио, как будто из последних сил, и промокнул лицо полотняным платком на ватине.

Бугго изящно плюхнулась на жесткий стул, избегая касаться прямой спиной выгнутой никелированной спинки, заложила ногу на ногу, показала острую девическую коленку в красном чулке, протянула руку за контрактом и небрежным движением пальца отвергла кофе, предложенный на дистанционно управляемом подносе-самокате.

Хугебурка с деланно-скучающим видом уселся в кресло у окна, взял с подоконника исцарапанную планшетку и принялся просматривать старые коммерческие объявления. Бугго читала контракт, а компаньоны – один спереди, другой сбоку – пытались расшифровать выражение ее лица. Наконец Бугго щелкнула ногтем по экрану, проговорила: «Думаю, это мне подходит» – и передала контракт своему старшему офицеру.

Хугебурка тоже не нашел в документе никаких изъянов. Сумма приличная, страховка в порядке, курирует груз военное ведомство пятого сектора. Вылетай хоть сегодня. Бугго встретилась с ним глазами, и он кивнул.

После этого господин Кренчер опустил красноватые морщинистые веки и словно бы погрузился в сон, а господин Насио бурно обрадовался и стал хвататься за фоновизоры и мятые блокноты «Для деловых записей». Бугго с подчеркнутой элегантностью протянула ему руку, подтвердила время и место встречи и зацокала прочь. Хугебурка двинулся следом за своим капитаном.

* * *

Бугго любила склады. Ей нравилось, как там пахнет. Горьковатый пыльный запах шарикового наполнителя волновал ее ноздри. На стеллажах с разноцветными пластиковыми контейнерами дремали таинственные предметы. В получении груза всегда остается что-то от праздничного подарка, пусть даже сюрприз сопровождается накладными, описями и дополнительными актами осмотра двух таможенных служб.

Терминал «Лакка» (последняя буква хедеянского алфавита) находился на самом краю космопорта. Дальше простиралась голая равнина. Она тянулась до самого горизонта, ровного, как натянутая нить, и лишь слева чуть потревоженного башней стереопередающей станции, похожей на ложку.

В пятидесяти лигах начинался пышный хедеянский лес, прорезанный дорогами и разрываемый проплешинами небольших городков, славных мягким климатом и экономическим процветанием, но это было очень далеко – совсем другой мир. Стоя возле терминала в ожидании, пока на желтом вертлявом каре подъедет служащий и откроет рифленые металлические ворота, Бугго втягивала носом пыльный воздух, и ей казалось, что она – на краю обитаемой вселенной. Теплый ветер, прилетавший из пустоты, лизал ее щеки, приклеивал к телу просторный комбинезон, вычерчивая под тканью остренькие, незрелые формы Бугго.

Прямо на ее глазах серое поле исторгло из себя двух вертящихся пыльных червяков. Червяки росли, сближаясь головами и делаясь все толще, а затем, обдавая Бугго, Хугебурку и господина Насио ароматом разогретого металлопластикового корпуса, прогорклой смазки и пыли, у терминала затормозили одновременно два автомобиля: один доставил четверых грузчиков во главе с бригадиром, второй – господ в военной форме. Хугебурка и Бугго, не сговариваясь, разделились: капитан направилась к представителю заказчика, а ее старший офицер – к рабочим.

Военный господин назвался младшекомандующим Амунатеги, руководителем закупок для Университета Вейки; его спутник сухо отмахнул рукой и буркнул: «Таможня Хедео», сунув при этом Бугго бумажное удостоверение. Бугго изучила документ, выписала в свою планшетку имя таможенника и его служебный номер, после чего с легким наклоном головы вернула бумагу. Таможенник чуть покривил узкий рот и сказал: «Хм». Больше он не произнес ни звука и присутствовал при погрузке серой тенью. То и дело он взмахивал штампом на длинной пластидревесной рукоятке, пятная узкие полоски бумаги при опечатывании контейнеров.

Полную противоположность таможеннику являл господин Амунатеги – в изящном ярко-синем мундире с алыми шнурами-косичками, он был рослый, очень смуглый, с острым носом и вызолоченными зубами. Если бы Бугго и не сочла его красивым, представительным мужчиной, то в любом случае по его манере держаться сразу бы поняла: вот человек, который привык нравиться. После отставки он располнеет, но ухватки красавца умрут только вместе с ним. Хугебурка глядел на военного представителя насупленно – он тоже уловил эту победоносность и втайне злился на нее.

Бугго завладела накладными, сверила оттиск печати Военного ведомства пятого сектора на документе с тем, что имелся у представителя заказчика, после чего шагнула в глубину склада – словно вошла под своды дворца.

На высоких стеллажах ждали контейнеры. Лампы уже зажгли – под потолком пробежали синеватые волны, постепенно созревая и становясь белыми. Яркий свет высвечивал каждый уголок терминала, любой предмет, любая фигура отбрасывали здесь резкую тень. В дальнем конце уже ворочались два погрузчика, к ним цепляли пустые тележки.

К господину Насио подошли рабочие. Хугебурка чуть в стороне поглядывал на их спины в форменных куртках с надписью «Лакка». Один из грузчиков что-то жевал, второй озирал стеллажи с хозяйским неодобрением, в привычном недовольстве оттого, что опять придется разгребать устроенный кем-то беспорядок.

Начали с желтых контейнеров.

– Что здесь? – спросила Бугго, уткнувшись в пачку накладных.

– Компьютеры, – объяснил господин Амунатеги.

– Откройте, – потребовала Бугго.

Сорвали тонкую проволочную пломбу, сняли крышку. Бугго и таможенник по очереди пошарили в наполнителе, осмотрели компьютер, после оба сделали у себя по пометке, и таможенник кивнул, чтобы контейнер закрывали. Остальные вскрывать не стали, удовлетворившись проверкой индикатором «оружие-наркотики», который имелся у таможенника.

Дребезжа, приблизился автопогрузчик. Желтые контейнеры были переложены в кузов, надежно схвачены опускающимся стальным коробом и увезены в сторону «Ласточки». Хугебурка сел в кабину водителя.

– Ну, – повернулась Бугго к господину Амунатеги, – что у нас дальше?

Далее следовали – в красных ящиках – новенькие планшетки, несколько базовых стратегических пакетов и разная мелочь, вроде карандашей и бумажных бланков для приказов и завещаний.

Господин Насио сопел, обтирал лицо, топотал на месте и сильно скучал. Он обязан был присутствовать при акте перехода груза из рук в руки – это требовали формальности. Бугго постепенно начинала его раздражать. По его мнению, капитанша проявляла занудство совершенно не по делу. Заказ более чем солидный. Бугго без устали копалась в наполнителе, который, наэлектризовавшись, лепился к ее одежде и волосам, перебирала и терла пальцами совершенно невинные предметы и то и дело просила таможенника подвергнуть дополнительной проверке на наркотики какую-нибудь бутылочку с чертежными чернилами.

Господин Амунатеги тоже заметно утомился. Он перестал улыбаться и даже пару раз дернул пальцами левой руки манжет правой.

Второй погрузчик тоже наконец отбыл, а вскоре вернулся первый и с ним этот несимпатичный хмурый старший офицер «Ласточки».

– Калмине руководит погрузкой, – сказал он в ответ на молчаливый взгляд Бугго.

– Первый грузовой трюм?

– Да.

– Он знает количество контейнеров?

– Разумеется.

Господин Насио поискал глазами, куда бы сесть, и пристроился на нижнюю полку стеллажа, сильно согнув спину и вытянув вперед неподатливую толстую шею.

Бугго потерла руки, оживленная и веселая.

– Теперь, я полагаю, зеленые.

И перелистнула страницу в пачке сшитых шелковой нитью накладных.

– Зеленые и голубые, – уточнил господин Амунатеги. – Груз однороден. Имитаторы гранат с химическим наполнителем. Для полевых тренировок.

Бугго кивнула подбородком, давая приказ жующему грузчику. Тот переложил жвачку за щеку и снял первый зеленый контейнер. Не дожидаясь распоряжений Бугго, крышку сняли. Господин Амунатеги лично вынул несколько муляжей, изготовленных из тонкого пластика. Бугго приняла из его рук одну гранату, с любопытством осмотрела, задержав взгляд на маркировке – желтая полоса с красной точкой.

– Нервно-паралитического действия, – определила она.

– Совершенно верно, – отозвался господин Амунатеги с одобрением. – Маркировка, как вы видите, стандартная, международная. Корпус пластиковый. Здесь – надрезы. При метании граната должна разрываться.

Таможенник чиркнул по гранате индикатором.

– Наполнитель – песок, – продолжал Амунатеги, отбирая у Бугго гранату. Он любовно огладил продолговатое, заостренное тельце муляжа и погрузил его в белоснежное кружево синтетических опилок.

– Всего десять тысяч штук, – задумчиво молвила Бугго, оглядывая ряды голубых и зеленых контейнеров.

Насио на миг приподнял голову, приложился макушкой о верхнюю полку и басовито застонал.

– Ладно, ограничимся индикатором, – приняла решение Бугго. И сунула бумаги таможеннику: – Сделайте здесь, пожалуйста, отметку. Вот здесь, где «Для служебных отметок».

Таможенник взвел серую бровь и поглядел на Бугго скучно.

– Укажите, что при досмотре шестисот контейнеров, содержащих десять тысяч муляжей гранат с химическим наполнителем (реально – песок), был использован индикатор оружия, а вскрытия ящиков для визуального досмотра не производилось.

– Это обычная практика, – подал голос Насио. – Вскрытие груза производится по личному требованию одной из сторон в исключительных случаях.

– Насколько я могу судить, госпожа Анео – сама по себе исключительный случай, – галантно произнес младшекомандующий Амунатеги.

Бугго не обратила на эту любезность ни малейшего внимания, поскольку была занята бумагами.

– Вот здесь, – напирала она на таможенника.

Не говоря ни слова, тот вписал в накладную короткую фразу. Почерк у него был неразборчивый, с сердитыми закорючками, так что Бугго сразу ощутила к надписи полное доверие.

Глубина терминала огласилась механическим воем: кар с тремя прицепленными тележками разворачивался у стеллажей. Тележки, еще не нагруженные, вихлялись, и последняя из них задела стеллаж, так что несколько контейнеров на верхних полках качнулись.

– Держите же! – вскрикнул Амунатеги так пронзительно, что у Бугго зазвенело в голове. Она глянула на рабочих: один из них подставил руки и удержал голубой контейнер, второй – как бы не желая мешать товарищу – сонно стоял рядом и глядел в стену. Амунатеги плюнул и вышел из терминала.

«Ласточка» загрузила оба трюма. Бугго угостила коллег Насио и Амунатеги у себя на корабле чогой и араком (таможенник откланялся сразу после того, как последний голубой контейнер занял место на тележке, и ушел пешком, уверенно петляя среди сверкающих на солнце ангаров).

– Странно, – сказал Хугебурка своему капитану, когда деловые партнеры, полностью удовлетворенные завершением работ, покинули корабль.

– Что именно? – блаженно осведомилась Бугго.

– У этого Амунатеги губы поменяли цвет.

– А ну вас, Хугебурка, – молвила Бугго, стряхивая с ног пыльные рабочие туфли без каблука, в которых ходила по портовым помещениям. – Вам он не понравился потому, что он – любимчик женщин.

– Да, я не женщина, – с достоинством произнес Хугебурка. – И он действительно мне очень не понравился.

– Я иду спать, – объявила Бугго. – Завтра выходной. В полночь нам дают «коридор» с планеты. Автотаможня пришлет «добро» ближе к вечеру.

И босиком, помахивая на ходу снятыми туфлями, капитан отправилась к себе в каюту.

* * *

Напоследок Бугго слетала на Аталянское море, поела с Гоцвегеном каких-то морских червей, воняющих аптечкой первой помощи, – местный деликатес, сыграла партию в кругляши с Гирахой и вернулась на корабль, привезя с собой толстую бутыль местного вина.

Ровно в полночь «Ласточка» покинула Хедео.

* * *

Расчет курса на Вейки был произведен заранее конторой «Насио и Кренчер». Он прилагался к контракту. Однако Бугго никогда не доверяла чужим расчетам, предпочитая перестраховываться по нескольку раз. По этой причине она дополнительно запросила лоцию и карты из Вейки, а затем обратилась в независимую Навигацкую Коллегию Треугольника и затребовала десять оперативных сводок из пятого сектора, что обошлось ей в пятнадцать экю. Сводки были присланы по сети и представляли собой схематическое изображение всех небесных тел и всех кораблей, находившихся в секторе на момент фиксации. Естественно, названия и технические характеристики кораблей на сводках не прочитывались – из соображений конфиденциальности они были уничтожены.

Бортовой компьютер, переварив новое блюдо под названием «ВЕЙКИ-ПРЕДВАТИТЕЛЬНАЯ», кое-как освоился и теперь помаргивал своему капитану: «ПОЛЕТ НОРМАЛЬНО».

– Что это за «Полет нормально»? – спросил, входя в рубку, старший офицер.

Бугго отмахнулась:

– Не будьте занудой, Хугебурка.

Он заметил, что капитан щурится, как это делают близорукие люди.

Бумаги и Бугго заняли весь топчан, поэтому Хугебурка присел рядом на корточки. Он ощущал тихую вибрацию корабля, упругую, уверенную. «Ласточка» знает, что делает. Она летит. Старательно и аккуратно, как студентка-отличница, заполняющая клеточки теста.

– Смотрите, – показала Бугго. – В лоции, которую нам дали «Насио и Кренчер», здесь указано пустое пространство. Ни гравитации, ни аномалий. А в лоции, присланной из Вейки, на этом же месте пояс астероидов, причем довольно неприятный.

– Такое случается сплошь и рядом, – сказал Хугебурка. – Составители лоций – кабинетные картографы на государственном жаловании. В качестве исходного материала у них – неразборчивые каракули космоволков, которые слишком героичны для того, чтобы писать внятно и чертить не криво. Постичь глубинный смысл лоции возможно только путем озарения.

Бугго покачала головой. Прядка светлых тонких волос упала ей на висок, обнажив тоненькое ухо. Оно оказалось не смуглым, как сама Бугго, а желтоватым и забавно светилось. Некоторое время это зрелище отвлекало внимание Хугебурки, и он не сразу понял, что именно говорит ему капитан:

– Когда первые навигаторы только прокладывали пути внутри Треугольника, – тогда, конечно, странности лоций не вызывали удивления. Но теперь, когда все тут излетано по всем направлениям…

– Таково фундаментальное свойство лоций, – сказал Хугебурка. – Лоция должна быть неточной, неполной и противоречивой. Иначе из жизни капитанов навсегда уйдет романтика.

Бугго фыркнула, не желая развивать эту тему.

Когда Хугебурка покидал рубку, все оставалось по-прежнему. Бугго перекладывала карты, сопоставляя их под разными углами. Зеленая надпись на компьютере горела успокаивающе, как ночник.

– Господин Хугебурка, – проговорила Бугго, не отрываясь от распечаток, – попросите, пожалуйста, Антиквара – пусть принесет мне горячей чоги. Побольше!

* * *

Логово Охты Малька таилось в машинном отсеке «Ласточки» – точнее выразиться, машинный отсек порос вещами Малька, которые разместились среди поршней, труб и визоров с естественностью плесени.

Хугебурка сидел у механика уже больше часа. Малек был из тех, кого всякий раз приходится приручать и прикармливать заново – за время разлуки, сколь бы незначительной она ни была, он успевал отвыкнуть, и потом все начиналось сначала: настороженный взгляд, неловкая, выжидающая поза. Самое пространство вокруг Охты преображалось, и вот уже не предметы окружают его, но ловушки, укрытия, тупики и пути к бегству. Тут требовалось заговорить с ним ласково и осторожным движением опуститься на табурет – увечное, преданное дитя хедеянской свалки, умытое, насколько возможно, и покрытое вытертой гидравлической подушкой. Видя, что табурет признал гостя, постепенно успокаивался и Малек. Он пристраивался на постели и извлекал из складок «Ласточкиной» шкуры очередную бутыль. Выковырять все припрятанное Мальком не удавалось ни Бугго, ни соединенным силам нескольких таможенных служб. После первого глотка взор Малька прояснялся, и в его голове почти ощутимо щелкал переключатель: теперь механик был готов к общению с людьми.

Хугебурку он боялся. Рациональному объяснению этот страх не поддавался. Разве что в прошлой жизни Охта Малек был слоном, а Хугебурка – мышью.

Оставив Бугго в рубке, Хугебурка спустился к механику. Можно даже сказать, что старший офицер пошел прогуляться и случайно забрел к механику. Тот сперва пометался немного, а после признал гостя, расслабился и даже сделался развязным.

Здесь, внизу, гудело мощнее, увереннее. Голос «Ласточки» сливался с бормотанием Охты и поглощал его, так что Хугебурка почти не разбирал слов, хотя Охта уже рассказывал ему что-то, захлебываясь и сдавленно смеясь.

«Полет нормально», – пульсировало в голове у Хугебурки.

– Нет, ненормально, – сказал он вслух. И, глядя в скачущие глаза Охты, произнес назидательно: – Почему одна карта показывает пояс астероидов, а другая уверяет, будто там ничего нет?

– А? – сказал Охта, на миг перестав смеяться. Но поскольку Хугебурка в данный момент промолчал, возобновил невнятное веселое бормотание. Хугебурка разобрал на этот раз слова: «ядерный реактор» и «гравитация – ни к черту, это самое, ну, тут он и говорит»… Кто «он»? Что говорит? Где гравитация ни к черту? «У-у-у! – подпевала «Ласточка», съедая голосок механика. – А-а-а!».

– Пустота – стало быть, ничего интересного. Так? – ораторствовал Хугебурка, делая жесты. Трубы взирали почтительно, стрелка барометра мелко вздрагивала, как бы порываясь аплодировать. – Ничего интересного нет в пустоте. Но, в таком случае, для чего в том же самом месте показывать астероиды?

Он сделал паузу. Пауза получилась выразительная – Хугебурке и самому она понравилась. Он еще раз повторил – и вопрос, и паузу. Охта поморгал, поерзал на постели, пососал из бутылки, вытягивая губы клювиком, и сказал:

– А я ему, это самое: «А ты веревочкой пробовал?». И тут мы оба вынимаем шнурки, он и я – оба!

Он опять засмеялся, и «Ласточка» от всего своего доброго брюха подхватила этот смех.

– Вот тебе и шнурочки, – глубокомысленно произнес Хугебурка. – Астероиды означают, что туда лететь опасно. Итак, – он поднял палец: – Либо там пустота, либо опасность – но в любом случае, «Ласточку» от этого места очень хотят отвадить. Логичный вывод? Да, господин Охта, именно так: кому-то до жути требуется, чтобы «Ласточка» ни в коем случае не интересовалась неким пространством пятого сектора. Ну так ужасно требуется, что они даже перестраховались. И тем самым возбудили мое подозрение.

Малек замолчал и посмотрел на Хугебурку с опаской, но тот как раз прикладывался к бутыли и выглядел совершенно милым и домашним, так что Малек отбросил сомнения и зажурчал снова.

– Но почему нас хотят отвадить? Кто это затеял? Что они там прячут? – вещал Хугебурка. – Пока неясно. И, возможно, на данном этапе вообще неважно. На данном этапе, господин Охта, важно одно: старый друг паранойя требует, чтобы я внял ее призывам.

– О! – сказал Малек.

Хугебурка покачал пальцем у него перед носом.

– В некоторых случаях голос паранойи и голос разума звучат в дивном согласии. Можно сказать, что это один и тот же голос.

– Ну да, – согласился Малек. – И вот, самое, мы спускаемся с ним, значит, к реактору, а там… – Он захохотал и затряс руками в воздухе, как будто кто-то невидимый щекотал его под мышками.

– Логика! – объявил Хугебурка. – Итак, во мне звучат три голоса. Трио! – И прибавил зловеще: – В этом рейсе есть тайный подвох.

– Я, это самое, так и говорю, – сказал Охта, перестав смеяться. – «Тут, самое, подвох».

– Начнем с очевидного, – продолжал Хугебурка. – В картах – разночтение. При современных методах картографии и учитывая степень изученности сектора такого быть не может.

Охта прочувствованно кивнул, не прекращая невнятного рассказа.

– Отсюда – вывод о непременном наличии некоей гадости. Назовем ее «Фактор Икс».

Тут Охта Малек почему-то замолчал и заморгал с самым жалобным видом. Между тем мысли излетали из уст старшего офицера, как птицы неведомых миров, одна другой причудливее, и как бы сталкивались в воздухе, обретая почти осязаемую плоть.

– А у этого гладенького Амунатеги губы изменили цвет, – говорил Хугебурка мстительно и гримасничал бровями. – Уже за одно это его бы следовало… И хорошенько! – Он погрозил жилистым кулаком пространству отсека, и Охта медленно вжал голову в плечи. – Он у нас неотразимый. А капитан – женщина, ее это отвлекает. Она не думает о главном.

Хугебурка замолчал ненадолго, а после поправился:

– Нет, все-таки она думает. Она всегда думает о главном. Но недостаточно глубоко!

Он протянул руку и задумчиво сгреб Охту Малька за грудки. Тот жмурился, как набедокуривший котенок, не зная, чего ожидать: просто назидания или взбучки.

– Почему он испугался? – вопросил Хугебурка и встряхнул Малька.

Малек пискнул:

– Была причина.

– Именно. – Хугебурка выпустил его на миг, чтобы затем обнять за плечо. – Причина у него была. Без причины такие гладенькие не пугаются! Без причины пугаются только параноики…

Он скрестил два пальца:

– Фактор «Икс». Видишь? (Охта усердно закивал.) Непонятная точка на карте – раз. Нечто в нашем грузе – два.

Пальцы пошевелились и снова замерли крестом. В памяти Хугебурки отчетливо, как нарисованные, встали ярко освещенные стеллажи, жующий грузчик, господин Амунатеги, который вдруг взял и плюнул на пол.

– Что-то такое он все-таки нам подсунул, этот вояка. Сколько контейнеров мы загрузили?

Малек безмолвствовал.

– Одних только муляжей гранат – шестьсот ящиков, – сказал Хугебурка. – Люблю свою работу.

* * *

Повинуясь Хугебурке всецело, Малек взял кусачки, и вдвоем они проникли в грузовой отсек. Явился ключ, кодированный замок согласился со всем, что ему предложили, и двое оказались в узком коридоре, а со всех сторон на них смотрели злобно поблескивающие глазки пломб.

– Срывай, – велел Хугебурка сквозь зубы. – Давай, рви. Откусывай их к черту.

– А… э… – сказал Малек и поднес кусачки к первой пломбе. Металл покорно пережался, кругляшок с печатью сверкнул в последний раз, будто хотел вскрикнуть «не имеете права!» перед тем, как сгинуть под ногами во тьме.

Компьютер. Наполнитель. Хугебурка раскусил белый пластиковый шарик – неприятно проскрежетало по зубам – нет, это был честный наполнитель, без подвоха.

– Следующий, – распорядился Хугебурка.

С каждым вскрытым контейнером он пьянел все больше. Его развозило не от выпитого арака – тот хмель давно выветрился – а от запредельной недозволенности того, что они делали. Однако ощущение глубинной правильности гнало Хугебурку вперед, не позволяя отказаться от безумной затеи. Они срывали пломбы и копались в ящиках, они нюхали и лизали наполнитель (Охта уверял, что распознает любой наркотик, даже в ничтожно малых дозах, – «я от них сразу пятнами иду», – добавил он простодушно), снимали крышки с корпусов компьютеров и водили фонариком по тонким серебристым кишочкам микросхем; они подносили к уху планшетки и терли пальцами бумажные бланки. Один Охта даже погрыз с угла.

Затем, кое-как упорядочив разгром, они перешли во второй грузовой отсек. Уже настало утро, и от бессонной лихорадочной ночи оба окончательно одурели.

* * *

Бугго спала в рубке, на топчане, откинув голову к стене. Бумаги были рассыпаны вокруг, как любовные письма. Локти Бугго побледнели.

Хугебурка постоял, озираясь в рубке. Под рукой у него ютился Малек. Они пошатывались, с одинаково шальными глазами, в поту – причем от Малька почему-то разило чесноком, а у Хугебурки из пор сочился араковый перегар. Оба были облеплены шариками наполнителя, а пальцы их, почерневшие от постоянного соприкосновения с металлом пломб, распухли и кровоточили. Хугебурка держал, как крыс за хвост, два муляжа гранат.

Звериным чутьем Бугго уловила в рубке чужое присутствие и быстро открыла глаза. Просыпалась она всегда мгновенно, готовая действовать сразу.

– Ну? – сказала она и завозила ногами по полу, чтобы обрести опору и сесть ровно. Сводки из пятого сектора зашуршали.

Бугго наклонилась и стала собирать их. Они выглядели теперь куда менее нарядно, чем вчера, – исчерченные, с подклеенными краями, многократно обляпанные сладким печеньем.

– Я тут произвела приблизительный расчет курса некоторых кораблей, – говорила Бугго, складывая бумаги стопкой. – Поскольку интересующий нас участок на сводках вообще не показан, я подклеила дополнительное поле – сбоку…

В этот момент она наконец выпрямилась и увидела своих офицеров. Не просто отметила, что они вошли, а по-настоящему разглядела и оценила.

Хугебурка понял, что миг настал, и шагнул вперед.

– Я вскрыл контейнеры, – сказал он, предупреждая все вопросы. – Все, до последнего. Кроме зеленых.

– Почему кроме зеленых? – уточнила Бугго и подобрала под себя ноги. Она устроилась на топчане поуютнее, словно приготовилась слушать чтение длинного увлекательного романа.

– Не возникло надобности, – ответил Хугебурка сухо. И приблизился еще на шаг. Бугго окатило запахом уставшего мужского тела, вонью долгой истерики.

– Бугго! – сказал Галлга Хугебурка, старший офицер «Ласточки». – Бугго! Понимаете, я неудачник. Я не верю красивым, холеным, удачливым людям. Такие, как я, – навоз для их тщательно возделанного сада. Не было случая, чтобы они не пытались вымостить мной дорогу к своему успеху.

– Вымостить вами дорогу? – повторила Бугго. – Это, простите, как?

Хугебурка махнул рукой, досадуя.

– Не прикидывайтесь дурой, капитан. Вы отлично понимаете, что я имею в виду.

– Может быть, – сказала Бугго и пожала плечами.

– Я сорвал пломбы таможенной службы. Я подверг вторичному, несанкционированному досмотру груз военного министерства. У меня не было никаких разумных оснований делать это. Более того, я был крайне неаккуратен – в грузовых отсеках полный разгром. Я не могу допустить, чтобы нас использовали снова. На сей раз может получиться куда хуже, чем вышло с Гоцвегеном и Тоа Гирахой.

– Аргументируйте, – велела Бугго.

– Амунатеги – гад, – сказал Хугебурка.

Бугго подергала уголком рта, но промолчала.

Тогда Хугебурка приблизился к ней вплотную и осторожно положил ей на колени одну из гранат.

– Что это, по-вашему? – спросил он.

– Муляж гранаты, – ответила Бугго. – Наполнитель – песок.

– Правильно, – кивнул Хугебурка. – Какая рука у вас сильнее? Правая? Сядьте ровно.

Бугго безмолвно смотрела ему в глаза.

– Ноги на пол! Спину выпрямите! – заорал Хугебурка. – Нет времени! Ровно сядьте!

Очень медленно Бугго повиновалась. Хугебурка сунул ей в правую руку муляж. Она взяла с нескрываемой брезгливостью.

– Держите на весу, – приказал Хугебурка. – А теперь вот эту – в левую. Держите, держите. Какая легче?

Бугго подбросила и поймала правой рукой гранату, но когда шевельнула левой, чтобы сделать то же самое, Хугебурка схватил ее за запястье. Несколько мгновений они молча бесились, потом Хугебурка разжал пальцы и спокойно сказал:

– Просто сравните. Не нужно подбрасывать.

– Левая легче, – проворчала Бугго. – И что из этого следует?

– Что наполнитель этой гранаты – не песок.

Бугго сощурилась так, что все ее лицо перекосилось.

– Наркотики?

– Бугго, – сказал Хугебурка тихо и отобрал у нее гранаты, – вторая граната настоящая.

И замолчал, тяжело переводя дыхание.

Бугго вдруг взбрыкнула в воздухе ногами и захохотала.

– Да ну? – выкрикнула она. – Настоящее химическое оружие? Нервно-паралитического действия? Стало быть, вас не отдадут под трибунал! Поздравляю, господин Хугебурка! От души поздравляю вас!

Хугебурка сунул гранаты Мальку, который принял их вполне бесстрашно и даже несколько фамильярно.

– Госпожа Анео, – заговорил было Хугебурка, усевшись рядом с Бугго, но капитан, не слушая, обхватила его шею костлявыми руками и громко крикнула прямо в ухо своему старшему офицеру:

– А я-то уж с вами простилась! Думала, все, отправят моего Хугебурку к черту на рога – отделять свинец от урана вручную.

– Вручную это невозможно, – с глупой серьезностью сказал Хугебурка. – А в сводках вы что нашли?

Бугго вытерла лицо ладонью и, низко нагнувшись с топчана, аккуратно разложила листы сводок – одну за другой, в ряд.

– Курсы двух или трех кораблей стабильно сходятся в одной точке. Там, где пустота, она же пояс астероидов.

– Предположения?

– Там находится некая база, существование которой от нас пытаются скрыть.

– В принципе, – молвил Хугебурка, – вояки вполне имеют право завести в Пятом секторе некую базу и не оповещать о ее наличии торговых капитанов. Но в сочетании с химическим оружием… – Он скрестил пальцы. – Фактор «Икс»!

Бугго с торжественным видом кивнула.

* * *

Любое лицо из прошлого услужливо вставало в памяти Бугго – яркое и отчетливое, как изображение на кругляше из колоды. И только на месте того лица неизменно оставалось белое мутное пятно. Тот человек. Человек, который подвесил на нитке все то необъятное богатство прошлого и еще не наступившего, что называлось «Бугго Анео». Это невнятное пятно проступило в стереовизоре в полдень второго дня полета на Вейки и велело готовиться к стыковке.

– Вы нам слишком очень полюбезничаете, если переложите груз с вашенского корабля на нашенский, – заученным тоном, без единой интонации, произнес человек-пятно.

Он подготовился к разговору. Выучил фразу, составив ее заранее по разговорнику. И это, казалось бы, малозначительное обстоятельство погрузило Бугго в странное оцепенение: ей показалось, что незнакомец знает о ней все, что он окружил ее, взял в клещи, и бегства нет.

– Сколько до стыковки? – деловито осведомился Хугебурка, слегка отталкивая капитана. Она споткнулась, отступила в сторону на пару шагов.

– Двадцать минута, – бесстрастно ответил человек с экрана и погас.

У Бугго онемели кончики пальцев, лунки ногтей посинели. Как будто из мира разом, без намеков и предупреждения, изъяли и Ангела-Сохранителя, и будущее Бугго. Все то, что она называла своим «домом», своим «внутренним островом». Только Бугго и пустота, никого третьего.

Без единого слова Хугебурка метнулся прочь. Бугго поглядела ему вслед и машинально сунула в рот шоколадку. Сонными верблюдами протянулся в уме караван мыслей. Дать знать на Вейки? (Первый верблюд, с приветливой мордой). Помощь не успеет. До Вейки больше суток полета. А до стыковки двадцать минут (напомнил, шевеля губами, полными слюны, второй). Кто эти люди? Мятежники из какого-нибудь отдаленного сектора? Договориться с ними? Сослаться на диктатора Гираху? (Белый верблюд с узким ковром на спине, между горбами). А если это (что наиболее вероятно) просто пираты?

Бугго задумчиво жевала, глядя в пустой экран стереовизора, и сама себе представлялась верблюдом. Тощим таким верблюдиком, один горбик клонится со спины налево, второй – направо, мяконькие.

Минуло всего ничего, когда вернулись Хугебурка с Мальком и Антикваром. Все трое о чем-то возбужденно лопотали, потом Хугебурка остался с Бугго, а Малек и Калмине Антиквар скрылись в транспортном отсеке.

Бугго повернула голову, посмотрела на Хугебурку. У нее было растерянное, обиженное лицо. Старший офицер взял его в свои черствые ладони и сказал:

– Они взорвут нас, как только мы перенесем к ним груз и отстыкуемся.

– Голубые контейнеры? – пролепетала Бугго. – Настоящие гранаты – да?

Шероховатые пальцы чуть сжали ее щеки.

– Амунатеги все-таки гад, – сказал Хугебурка. – Именно голубые контейнеры.

Белые ресницы шевелились, цепляя края его ладоней.

– А если абордаж? – двигались темные губы. – Может быть, они намерены просто захватить «Ласточку», а нас пристрелить? Тогда остается шанс дать им бой…

– В таком случае они не стали бы переносить груз. Взяли бы вместе с кораблем.

– А соображения безопасности? Все-таки химическое оружие.

Хугебурка выпустил Бугго, пропустив мимоходом между пальцами белую прядку ее волос; затем подошел к панели внутренней связи:

– Ребята, как там у вас?

– Готовьте противогазы, – донесся бодрый голос Антиквара.

Охта Малек что-то глухо бормотал и посмеивался от удовольствия.

– Вы там что, выпили? – сказала Бугго.

– Ну-у, – протянул Антиквар возмущенным тоном.

– Не успели! – хихикнул Охта.

– Что он смеется? – обратилась Бугго к Хугебурке. – Что там происходит? Готовятся к стыковке?

– Вроде того, – сказал Хугебурка.

Впервые за всю жизнь космос предстал для Бугго Анео чужим. Внезапно он заполнился подглядывающими глазами, скрытым оружием, готовым поразить с неожиданной стороны и под таким углом, что не предугадаешь. Незнакомый сообщник Амунатеги находился сразу повсюду. В этом заключалось главное предательство. Мир сочился угрозой. Сейчас «Ласточка» выглядела жалкой, никчемной. Бугго сделалось стыдно и за нее, и за себя.

И тут, словно желая утвердить ее в подобном мнении, снова засветился экран стереовизора и возник человек-пятно.

– Пристыковка спустя пять минут. Проверьте дыхательный воздух в кессоне. Это чрезвычайная важность для незадыхания, – важно распорядился он.

– Этим сейчас занимаются, – преспокойно отозвался Хугебурка. – Конец связи.

Незнакомый человек на экране мигнул два раза и погас.

– Ребята, у вас две минуты! – рявкнул Хугебурка по внутренней связи.

– Вас поняли, – сказал Калмине. Теперь он, судя по дикции, что-то жевал.

Хугебурка повернулся к капитану. Она внимательно наблюдала за тем, как кривляется его длинный, бледный рот, формируя и выталкивая наружу отвратительные слова:

– Госпожа капитан, на «Ласточку» произведено нападение пиратов с целью захватить часть нашего груза, а именно: гранаты с химической начинкой нервно-паралитического действия, находящиеся в контейнерах голубого цвета и провозимые без вашего ведома. Единственным разумным выходом, ввиду несомненного численного превосходства противника, является применение в кессоне транспортного отсека химического оружия при полной герметизации нашего корабля. Разрешите начинать операцию?

– Разрешаю, – молвила Бугго.

Хугебурка покосился на нее. Она глядела в потолок и двигала челюстью.

И тут в рубку ввалились Антиквар с механиком. У Калмине в руках дергалась, как живая, катушка с проводом и торчащим сверху штырем.

– Кнопкой не прикрыли, – вздохнул он, вручая катушку капитану. – Наперсток бы, что ли, – уколетесь.

Бугго намотала на указательный палец платок и стала ждать.

В окне рубки на несколько секунд возникла глухая темнота, потом протянулись в ряд пляшущие огни – свет в иллюминаторах чужого корабля. Он был намного больше «Ласточки» и вскоре заслонил от Бугго весь остальной мир.

Корпус «Ласточки» вздрогнул от сильного, но мягкого толчка.

– Стыковка, – зашептал Антиквар, бегая блестящими глазами конокрада.

Бугго перевела взгляд на Хугебурку. Старший офицер безмолвно шевелил губами – отсчитывал секунды. Потом опустил веки и кивнул. Бугго плавно надавила на кнопку. Острый штырь прошел сквозь несколько слоев ткани и куснул палец капитана. «Ласточку» толкнуло еще несколько раз, но несильно, – так детеныш косули подталкивает мать под вымя. Огни на чужом корабле разом моргнули от удивления, а потом отчаянно замигали – там поднялась тревога. Еще несколько толчков, посильнее, заставили «Ласточку» заскрипеть – звук был тихий, но нехороший. Потом в кубрике что-то с грохотом обрушилось, и все стихло. Иллюминаторы чужого корабля горели мертво и ярко, на бортовом компьютере «Ласточки» мигала зеленая надпись «Стыковка завершена». Из кессона не доносилось ни звука.

– Что теперь? – спросила Бугго.

Хугебурка пожал плечами.

– Подождем.

Они подождали. Охта Малек бродил по рубке, любовно прикасаясь к приборам, Бугго пережевывала какие-то неоформленные мысли. Антиквар украдкой просматривал журнал «Синие девочки, мохнатые мальчики, выпуск 6: Озорства на пульте слежения авиалиний».

Время никуда не спешило. Оно изливалось из небесного сосуда с полным пренебрежением к страхам и нетерпению людей. Хугебурка думал о Бугго: понимает ли она, что только что обрекла на мучительную смерть более двух десятков человек? Все-таки Бугго Анео – молодая женщина…

Но Бугго, как выяснилось, прекрасно все понимала.

– Где противогазы? – осведомилась она – как показалось Хугебурке, мстительно.

Антиквар вздрогнул, выключил и закрыл планшетку.

– У входа в рубку.

– На тот случай, если герметизация «Ласточки» по какой-либо причине окажется неполной, – пояснил Хугебурка. – Чтобы принять мгновенные меры.

– Насколько я помню, – сказала Бугго, – нервно-паралитический газ не обладает запахом. Присутствие нервно-паралитического газа определяется только по его действию.

Она не могла этого «помнить» – штурманы торгового флота не изучают подобные вещи. Скорее всего, вычитала в справочнике. Бугго чрезвычайно ценила справочники и умела ими пользоваться.

Хугебурка ловким жестом извлек из рукава короткий металлический жезл со светящейся вертикальной шкалой. Сейчас вся шкала была однородной, тускло-желтоватой.

Бугго протянула руку.

– Индикатор? Так вот на какие штуки вы тратите свою долю от прибыли?

– Полезная вещь, – сказал Хугебурка. – В нашем быту незаменимая.

– Как и противогазы, – добавила Бугго. – Принесите их, пожалуйста, господин Калмине. Пора посмотреть, как развивались события в кессоне.

Хугебурка переглянулся с Антикваром, но ни один не решился возражать. В конце концов, Бугго – капитан. Она знает, что ей делать на своем корабле.

* * *

Они были мертвы, но все равно выглядели опасными – чужие, с оружием. Как и говорил Хугебурка, около двух десятков. Больше половины их лежали в кессоне. Бугго смотрела на погибших сквозь тонкий стеклопластик противогаза – слегка искажающий, как бы сужающий картинку, – на застывшие руки в перчатках, прильнувшие к оружию: каждый палец знает свое место среди курков, кнопок и впадин автоматического пистолета с четырьмя различными режимами поражения.

Лица этих незнакомых людей ничего не говорили Бугго, но руки – едва ли не все. Хозяйские, самоуверенные руки. Она почти въяве ощущала на себе их прикосновения: умелые тычки в шею – руки, привыкшие подгонять пленных; равнодушное похлопывание ладоней по переборкам «Ласточки», которую они собирались взорвать, – руки, привыкшие забирать чужое. Среди погибших находился и тот, что отдавал приказания по стереовизору, но Бугго не узнала бы его, даже если бы и захотела.

– Соберите все тела в транспортном отсеке, – приказала Бугго своим. – Господин Хугебурка, как быстро разлагается этот газ в присутствии кислорода?

– Приблизительно за шесть часов, – ответил Хугебурка, поглядывая на свой индикатор. – Плюс-минус.

– Захватите оружие, – добавила Бугго. – Вдруг кто-то из них еще жив и тайно кашляет где-нибудь под столом на камбузе.

– Маловероятно, – сказал Хугебурка, морща лоб под противогазом.

– А вдруг? – возразила Бугго и тряхнула головой. Хугебурке вдруг подумалось, что в детстве она носила на макушке большой бант или искусственный цветок. Он вздохнул. В противогазе что-то отозвалось противным, глухим бульканьем.

– И что тогда делать, если найдем живых? – уточнил Калмине на всякий случай.

– Что сердце подскажет, – ответила капитан безжалостно.

Когда спустя шесть часов индикатор погас, Бугго со своим экипажем снова явилась в транспортный отсек.

– Они даже не позаботились принять меры предосторожности, – говорила она, оглядывая тела. – Так и ворвались к нам с оружием наперевес. Как будто это мы дураки, а не они.

Погибшие лежали в ряд, как бревна, с пистолетами в крепко стиснутых, сведенных судорогой пальцах. На их обнаженных зубах засохла желтоватая пена.

– Почему? – спросила Бугго. Как будто нуждалась в их ответе.

Все молчали. Со стороны казалось, что Бугго принимает очень странный парад: два десятка здоровенных мужчин, плечом к плечу, вытянувшись, опрокинулись перед командиром ровным строем, а она, угловатая и маленькая, в заслуженном рабочем комбинезоне, расхаживала перед ними, хмурилась и распекала. Они преданно скалились ей с пола, не смея возражать.

– А вот теперь я должна предать вас безднам космоса, – сказала Бугго и вытащила из кармана тоненький мятый молитвенник. Она перелистала странички и снова сунула книжку в карман.

Охта Малек беспокойно ежился и переминался с ноги на ногу. Присутствие мертвецов начало смущать его. Калмине Антиквар стоял рядом, в меру скорбный, но потом вдруг почувствовал, что устал сохранять надлежащее настроение и незаметно уплыл мыслями в совершенном ином направлении.

Бугго сказала своим безмолвным врагам:

– Как я могу напутствовать вас в смерть, если даже не уважаю вас! Как просить святых принять вас в свои чистые объятия! Вы же грабители, пираты, вы хотели убить нас – у вас нет совести! – Она постучала согнутым пальцем по карману, куда убрала молитвенник. – Что вы будете делать посреди божественного света?

Они молча посверкивали белыми глазами.

Хугебурка осторожно взял ее за локоть.

– Госпожа капитан, прочитать над ними молитву – ваша обязанность. Вы не можете просто избавиться от тел. Это не мусор.

– Я никогда не хоронила грешников, – призналась Бугго. Она обернулась, и Хугебурка увидел, что она плачет. – Раньше всегда умирали только хорошие люди, вроде бабушки или гувернантки Эсс.

– Мы не можем знать их последние мысли, – сказал Хугебурка. – Не рассуждайте. Просто предайте их на милость Божью.

– Хорошо. – Бугго вздохнула. – Иезус, шествующий по безднам космоса, как по водам, прими этих умерших, и да снесут они милосердие Твое.

Один за другим уплывали в черноту великолепные горы мышц, дорогая крепкая одежда, исправное оружие, и безграничная тьма Божьего милосердия смыкалась вокруг них.

А перед Бугго открылась новая вселенная – она шагнула наконец в пространство чужого корабля, все еще пристыкованного к «Ласточке».

* * *

«Птенец» был, по крайней мере, в три раза больше «Ласточки». И совсем другой. «Ласточка» напоминала старую, любимую дачу, вместилище дорогого сердцу хлама; «Птенец» – оборудованную новейшими разработками, чуть грязноватую казарму. Осматривая рубку, облицованную серо-зеленым пластиком, во многих местах поцарапанным, Бугго ни с того ни с сего проговорила:

– Надо бы нам цветы завести на корабле. Есть какие-нибудь суккуленты, которые выдерживают условия космического полета?

– В оранжерее можно держать любые растения, – сказал Хугебурка. – Не обязательно суккуленты.

– Какая на «Ласточке» оранжерея, – отмахнулась Бугго. Она устроилась в капитанском кресле, которое сохраняло форму, избранную прежним владельцем, попыталась превратить его в обычный табурет, но потерпела неудачу и смирилась, ерзая на самом краю.

Персональный компьютер капитана «Птенца» холодно горел синими буквами. Бугго поискала на столе и почти сразу нашла «Универсальный переводчик Лололера». Там даже налаживать ничего не пришлось – из этой рубки совсем недавно пытались с его помощью изъясняться с эльбейцами. Бугго активизировала планшетку и прочитала компьютерное приветствие: «Непобедимствуй, Нагабот!»

– Интересно, как будет «Покойся с миром»? – фыркнула она и повернулась к Хугебурке: – Нужно осмотреться и кое-что выяснить.

– Например? – осторожно уточнил он.

– Я хочу прочитать личную переписку господина Нагабота. Особенно с господином Амунатеги. На основании новой информации нам предстоит принять ряд непростых решений.

– Знаете что? – сказал ей Хугебурка. – Это подождет. Давайте сперва оценим нашу добычу. Все-таки мы только что захватили пиратский корабль.

Бугго оттолкнула кресло от стола, встала, протянула Хугебурке руку.

– А где эти мародеры, Калмине с Охтой?

Хугебурка неопределенно мотнул головой. Вероятно, хотел сказать «везде».

В каютах членов экипажа интересного обнаружилось немного – в основном, одежда и выпивка – и то и другое отличалось исключительным разнообразием. Калмине Антиквару было поручено собрать все любопытное, идентифицировать, очертить на основании изученных данных приблизительный ареал полетов, совершенных «Птенцом». Изучаемый материал остается в распоряжении эксперта. Охта Малек, невнятно булькая, скрылся в машинном отсеке.

– Ну вот, – обратилась Бугго к своему старшему офицеру, – ребята при своем деле, а мы с вами спустимся в трюмы.

Грузовые отсеки «Птенца» напоминали многократно увеличенные и умноженные склеповые помещения кафедрального собора: полутьма, тишина, сменяющие друг друга монотонные своды. И кто тут только не был погребен! Миновав два пустых отсека, капитан оказалась в окружении контейнеров, аккуратно размещенных на стеллажах. В одном, выбранном наугад, была наркотическая жвачка, довольно безобидная: на некоторых планетах она запрещена законом, а кое-где ее вполне официально дают работникам, занятым монотонным трудом. Студенты из озорства жуют ее на лекциях, которые считаются скучными, и во время выволочек в деканате. Другой контейнер содержал планшетки с порнографией, настолько экзотичной, что Бугго решила не показывать ее Калмине, дабы не смущать его.

– Сопутствующие мелочи, – определил Хугебурка. – Это они прихватили просто так, за компанию. Место нашлось – вот и взяли. Серьезный груз у них другой.

– Ну да, – оскалилась Бугго, – химическое оружие. Все очень ловко устроено. Нужно только нанять дураков, а потом встретить их в космосе.

Хугебурка не ответил. Он вдруг остановился, прижался к стене и мелко задышал.

Бугго немного удивилась.

– И сколько там жвачки? – спросил Хугебурка, еле владея губами.

Бугго заглянула под крышку одного контейнера, другого.

– Сдается мне, все желтые ею забиты.

– Работорговец, – выговорил Хугебурка и вытер испарину со лба и подбородка. – Надеюсь, они везли клонов.

– Что?.. – начала было Бугго и замолчала. Они посмотрели друг другу в глаза.

Наконец Хугебурка сказал:

– Идемте дальше. Все равно ведь придется открывать все трюмы.

Бугго тихонечко пошла за ним к следующей переборке.

Хугебурка оказался прав: отсек был оборудовал нарами, а в углу имелось отхожее место, огороженное полупрозрачным пластиковым цилиндром. Но рабов здесь не оказалось. Пусто.

Бугго села на голые нары и затряслась всем телом. Хугебурка вернулся в соседний отсек и вызвал Антиквара.

– Принеси выпивку капитану, – распорядился он. – В трюм.

– Покрепче? – деловито осведомился Калмине.

– Согревающее.

– Сделаем, – обещал Антиквар и действительно вскоре явился с бутылкой чего-то густого и зеленого. Внешне оно напоминало не то средство для обеззараживания ссадин и царапин, не то чернила для черчения и картографии, но пахло ванилином и обладало завидной алкогольной крепостью.

При виде нар Калмине так и присвистнул – впрочем, нимало не унывая:

– Вот был бы номер, если б мы вместе с пиратами потравили всех этих бедолаг!

Бугго зло глянула на него и как-то незаметно отхлебнула сразу почти полбутылки.

– Ну, я пошел, – легкомысленный Антиквар махнул и ускакал. Его чрезвычайно увлекла работа эксперта.

– Интересно, – заговорил Хугебурка, усаживаясь рядом с Бугго и принимая у нее бутыль. – Они экипированы на все случаи жизни. Кому они везли гранаты, хотелось бы знать.

– Эти данные наверняка есть у них в компьютере, – отозвалась Бугго и выдохнула. – Фу… Хорошо Антиквару – у него нет воображения.

– Тише, – Хугебурка осторожно коснулся ее локтя.

Бугго прислушалась. Сначала ей показалось, что это пустое беспокойство – шуршит ткань ее комбинезона или еще что-нибудь в том же роде, – но затем звук повторился, более настойчивый и внятный.

– Невозможно, – прошептала Бугго. – Газ должен был уничтожить все живое. Наверное, какой-нибудь кабель болтается. Или включен стереовизор.

– Это за переборкой, – сказал Хугебурка и волшебным жестом, неуловимо, поместил в ладонь маленький лучевик.

– Вы же не думаете, что там может быть кто-то живой? – спросила Бугго чуть громче. – Разве бывают существа, устойчивые к нервно-паралитическим газам?

– Вряд ли, – ответил Хугебурка. – Вероятно, соседний отсек закрывается герметично.

– Но зачем?

– Вот это мы сейчас выясним, – зловеще пообещал Хугебурка.

Он нашел кнопку возле входа в следующий отсек и надавил ее.

Им понадобилось несколько минут, чтобы вместить в сознание странную картину, представшую взору. Яркое освещенное помещение кишело серебристыми червями, каждый размером с палец руки Бугго. Черви сверкали и переливались перламутрово в искусственном свете. Они непрерывно перемещались, и масса их, высотой до колена, все время колыхалась. Шуршание издавали их тела при трении друг о друга.

Посреди этой живой массы высилась фигура, имеющая сходство с человеческой. Уродливая маска покрывала нижнюю часть ее лица, большие глаза глядели на вошедших тускло и панически. Голое тело было сплошь изрисовано причудливыми разноцветными узорами. Оно то и дело вздрагивало, встряхивалось и подергивало кожей, как это делают животные, когда на них садятся кровососы.

При виде пистолета в руке Хугебурки существо громко замычало под маской, глаза его выпучились, а черви так и посыпались с плеч и подмышек. Бугго взвизгнула и с позором выскочила вон, а Хугебурке стоило больших усилий удалиться с достоинством и запечатать отсек.

Очутившись в полумраке, среди нар, в обстановке хоть и неприятной, но вполне знакомой, оба отдышались и прикончили бутыль.

– Может быть, теперь самое время вернуться в рубку и ознакомиться с документацией? – спросила Бугго своего старшего офицера. – Как вы полагаете?

– По вашему мнению, пираты составляют описи и заполняют накладные?

– Уверена в этом. Грабеж и контрабанда – такое же коммерческое предприятие, как и честная торговля. Прибыль требует четкости.

– Знаете что, – проговорил Хугебурка, поглядывая на закрытую переборку, из-за которой доносилось постоянное шуршание, – я, кажется, понял, что это такое.

– Червячки? – уточнила Бугго.

– Да. И голая женщина с ними.

– Это была женщина?

– А вы разве не заметили? – удивился Хугебурка.

– Нет.

Хугебурка непонятно подергал углом рта и наконец сказал:

– Эти червячки – довольно редкий вид натурального красителя. Ауфидии или ауфидизаки, точно не помню. Очень дорого стоят. Они водятся исключительно на Лахмусе-3, в пятом секторе. Там для них строят специальные большие фермы. Вывоз, естественно, строго воспрещен – только продукция их жизнедеятельности. Замечательно яркие и стойкие краски. Впрочем, в других природных условиях ауфидии все равно долго не живут. Им необходимы какие-то местные микроэлементы, которые невозможно создать в искусственных условиях. Во всяком случае, размножаются они только на Лахмусе.

– А эта… женщина… она для чего?

– Червячья пастушка. Им необходим постоянный тактильный контакт с теплокровными существами. Обычно на Лахмусе это работа детей.

– Что, детям нравится возиться с червями?

– В принципе, да. Считается престижным. Кроме того, это небольшой, но постоянный заработок. За год до наступления совершеннолетия девочек увольняют с червячных ферм – этого требует местный кодекс о труде.

– Почему?

– Чтобы кожа успела очиститься до замужества. А у некоторых молодых мужчин уже свои дети, а все еще пятнистые руки.

– Откуда вы все это знаете? – удивилась Бугго.

– Вспомнилось, – ответил Хугебурка задумчиво. – У меня в команде был один парень – когда мы отходы возили… Как раз за кражи ауфидий и попался. Говорил – они на ощупь нежные, тоненькие, даже сердце замирает, как тронешь.

Помолчали.

– Знаете, господин Хугебурка, чего я все-таки не понимаю, – заговорила Бугго, – как они остались в живых?

– Отсек герметичен.

– А система снабжения воздухом? Она-то была отравлена!

– Вероятно, для ауфидий оборудована локальная система, – предположил Хугебурка.

Бугго трижды кивнула, с каждым разом все торжественнее и медленнее.

– Микроэлементы. Понимаю. Теперь я все-таки вернусь к компьютеру. Груз ауфидий абсолютно незаконный, но мне почему-то не хочется лететь на Лахмус-3 и приседать там в реверансах.

Хугебурка представил себе количество расписок, протоколов, описей и актов сдачи-приемки, которые будут порождены в этом случае, и заранее затосковал.

– Думаю, на фоне гранат краденые червячки, даже такие драгоценные, как ауфидии, следует рассматривать как несущественное обстоятельство, – авторитетно произнес старший офицер «Ласточки».

– Угу, – сказала Бугго.

* * *

Бугго умела и любила работать с информацией, получая почти физическое наслаждение от сортировки и сопоставления фактов. Универсальный переводчик придавал многому несколько абсурдный вид. Бугго делала записи у себя в планшетке, обрастала чашками чоги и крохотными стаканчиками арака из запасов господина Нагабота; затем отправила на Вейки сообщение о поломке двигателя «Ласточки» и неполадках в реакторе и, соответственно, о задержке прибытия в несколько дней, необходимых для ремонта. (Она запросила три дня). Покончив с этими делами, Бугго возложила себе на лоб мокрое полотенце и вызвала в рубку «Птенца» Калмине Антиквара.

– В грузовом отсеке находится голая женщина, – сказала Бугго из-под полотенца. – Выведи ее в гальюн, что в рабском отсеке, накорми и верни обратно. И гляди, чтобы червяки не разбежались. Их стоимость – как полторы «Ласточки».

– А чем ее кормить? – заинтересовался голой женщиной Антиквар.

– Чем кормят обычного гуманоида? Кашу ей свари. С мясом. Молока раствори пожирнее. Пока она ест, засыпь червякам спецкорм. Он должен находиться где-то поблизости.

– М-м? – спросил Калмине, поднимая брови.

Бугго не видела этой выразительной гримасы, но догадалась о ее появлении.

– Не знаю, – сказала она раздраженно. – Найдешь. Где-нибудь на полке, в контейнере. Там должен стоять вот такой значок. – Она на ощупь отыскала планшетку, где была включена страница «Ауфидии, содержание, транспортировка, порядок незаконных торговых сделок».

Антиквар изучил значок, обозначающий ауфидий, сказал «сделаем» и смылся.

– Позови сюда господина Хугебурку, – крикнула Бугго ему вслед, чуть приподняв голову со спинки кресла.

– Сделаем, – опять повторил Антиквар.

Несколько минут Бугго плавала в покое, а затем рядом присел Хугебурка, и сразу потребовалось собраться, сосредоточиться и принимать решения.

– Господин Хугебурка, – заговорила Бугго, – мы влипли.

– Э, – сказал Хугебурка.

– Да, я знаю, что вы в курсе! – вспылила Бугго и перевернула полотенце холодной стороной. – Не мешайте. В точке «Икс», она же пустое место, она же пояс астероидов, находится планета, известная среди избранных членов общества как Бургарита. Захваченный нами корабль имеет ее портом приписки и направлялся именно туда. В компьютере сохранился курс, проложенный господином Нагаботом. Координаты полностью совпадают с нашими выкладками. Ваши соображения?

– Пиратская база, – сказал Хугебурка.

– Именно. Я не вполне понимаю, почему объединенные таможенные войска нескольких секторов ее не уничтожат.

– Ну, это как раз понятно. Развязывать войну против целой планеты – невозможно. Скажем так, нерентабельно. Там многочисленное население, вполне мирное. Экология космоса также не позволяет уничтожение целого небесного объекта – это может иметь непредсказуемые последствия. Гравитация, то, се. Поэтому пиратов предпочитают вылавливать по одному в космосе.

– Ясно, ясно, ясно. – Бугго махнула рукой. – Неважно. У нас есть два варианта действий. – Она подняла указательный палец. – Первое. Немедленно лететь со всеми нашими трофеями на Вейки, составлять подробный рапорт военному руководству Вейки и таможенной службе и наконец предъявить господину Амунатеги официальное обвинение в сотрудничестве с пиратами. Доказательств, подтверждающих нашу правоту, здесь предостаточно. – Вялый взмах в сторону рабочего стола покойного Нагабота.

– А второй вариант? – осторожно спросил Хугебурка.

Полотенце сдвинулось к виску, и на Хугебурку глянул светлый, развеселый глаз в обрамлении мокрых, мятых ресниц.

– О! – Бугго села поудобнее. – Примите эту тряпку. Слушайте. Согласно кодексу братства Бургариты, захват чужого корабля – даже если это судно порта приписки Бургарита…

– То есть, пиратское, – вставил Хугебурка.

– Ну да, пиратское. Не перебивайте. Захват корабля – почтенное деяние. На Бургарите оно признается вполне законным в том случае, если новый владелец берет на себя все обязательства прежнего. То есть, готов оплатить его долги в портовом баре (при наличии расписок), выделить суммы любой женщине, которая обладает доказательством, что ее дети рождены от покойного капитана…

– Такие роскошные господа, как Нагабот, как ни странно, редко рассеивают свое семя по вселенной, – мстительно молвил Хугебурка.

– Но и это неважно. Главное – новый владелец должен завершить сделки, начатые прежним. Чтобы никто из деловых партнеров не пострадал. Это самое важное. В таком случае корабль остается у нас в качестве приза и может быть продан на Бургарите. Нового владельца запрещено преследовать.

– Замечательно, – сказал Хугебурка. – Учтите, госпожа капитан, мы вступаем в опасную пограничную зону. Остается еще вопрос с господином Амунатеги. Завершить заключенную с ним сделку не представляется возможным. Хотя бы потому, что мы взорвали часть груза.

– Господин Амунатеги подпадает под другую часть кодекса Бургариты, – сказала Бугго. – Его безответственность и глупость послужили причиной гибели Нагабота с компанией. Из-за него мы были вынуждены уничтожить команду «Птенца», не так ли? Если мы, выплатив небольшую компенсацию заинтересованной стороне, возьмем на себя осуществление мести…

– Все, все! – вскрикнул Хугебурка, подскакивая. – Не хочу об этом слышать! Предлагаю избрать первый вариант действий.

Бугго смотрела на него молча и зло.

– Рекомендую, – повторил Хугебурка, выдерживая этот взгляд.

– Огромные деньги и чистая репутация, – сказала Бугго. – Связи.

– Настаиваю. Послушайте, госпожа Анео, я не хочу возвращаться на мусоровоз.

– В каком смысле? – холодно осведомилась Бугго.

– Впрочем, на мусоровоз отправят вас. Меня просто расстреляют – как рецидивиста.

– Убирайтесь! – заорала Бугго. – Не желаю вас видеть!

Хугебурка встал и вышел.

В том, что говорила Бугго, имелся смысл. Сделка по ауфидиям – это несколько сотен тысяч. И «Птенец». Мелькнул призрак спокойной, обеспеченной старости. Вилла, много цветов и птиц. Бумажные книги. Пожилой дворецкий. Шум моря по ночам за окном.

Потом картинка смазалась, сменившись обликом Калмине Антиквара. Он предстал перед старшим офицером в кафтане из голубой парчи с завышенной талией, так что пояс с блестящей пряжкой стягивал торс почти под мышками. Узкие черные брюки, серебряного цвета сапожки с причудливо вырезанными голенищами; в правой руке трость с лентами, на щеке зигзагообразный узор лазоревого цвета, под носом блестящая перламутровая полоска.

– Э… – сказал Хугебурка. – Ты чего в таком виде, а?

Калмине повертелся.

– Красиво?

– Ужас, – честно признал Хугебурка.

– Зануда, – обиделся Антиквар.

– А физиономию зачем измазал?

– Ну ты даешь! – Калмине сунул Хугебурке свежайший выпуск «Космического денди». – Отстал от жизни. Гляди.

Хугебурка поглядел и вернул журнал, повторив:

– Ужас.

– А этой, немой, страсть как понравилось, – вконец разобиделся Антиквар. – Она ничего, кстати. Если привыкнуть, что вся размалеванная.

– Она немая?

– Ну да! А вы с капитаном не поняли? Не говорит, только мычит. Эти гады у нее язык отрезали. А может, такая патология. Ну, врожденная. В общем, нормально, только целоваться странно.

– Скажи мне, Калмине, тебе что было велено?

– Накормить ее и вывести в гальюн, – ответил Антиквар бодро. – Все сделано. Свежайшая каша. С маслом, мясом и перчиком. Слушай, Хуга, ну вот скажи: я, по-твоему, способен изнасиловать женщину? – Он изящно повел парчовым плечом. – Клянусь тебе, с ее стороны я встретил полное понимание.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Хугебурка. – Калмине, она же рабыня.

– Рабыня тоже гуманоид и требует ласки.

– Ты отвел ее обратно?

– К червякам? Отвел. А они жутко обрадовались – так и полезли на нее всем стадом.

– Кошмар, – сказал Хугебурка и вернулся в рубку.

Бугго встретила его немилостиво.

– Чего притащились? Когда меня арестуют за аморальное поведение в космическом пространстве, я всем скажу, что вы тут не при чем. Вели себя примерно и пытались воздействовать на меня позитивными высказываниями.

– Я согласен, – сказал Хугебурка.

– Что?

– Завершим сделку с ауфидиями, загоним «Птенца» и утопим Амунатеги.

– У нас три дня, – оживилась Бугго и развернула к себе экран персонального нагаботова монитора.

* * *

Бугго запросила посадку в космопорту Бургарита, не прибегая к разговорнику.

– Нечего позориться. Я им не Нагабот. Пусть понимают эльбейский.

Хугебурка хмурился, но кивал.

Ответ пришел спустя полчаса – на безупречном эльбейском. Не лицо – только буквы на экране:

– «Согласно кодексу Бургариты, посадку разрешаем. Терминал «Кокка».

Появился значок «Кокка» – несколько сплетенных линий. Затем опять текст:

– «Сообщите статус корабля».

Бугго, не торопясь, отпечатала:

– «Малый грузоперевозчик «Ласточка». Имею удовольствие буксировать корабль «Птенец», порт приписки Бургарита».

Возникла краткая пауза. Затем сухое:

– «Разрешение посадки подтверждаю. Терминал «Кокка».

– Ну вот и все! – сказала Бугго, хлопнув ладонями по краям стола. – Что-то вы бледный, господин Хугебурка! Посадка через шесть часов. Предлагаю за это время привести себя в порядок.

Хугебурка оглядел себя и фыркнул:

– Лично я утром умылся и надел свежие носки. Остальным членам экипажа ничто не помешает последовать моему примеру.

– Как смешно! – ответила Бугго. – Вы видели отчет Антиквара об их моде?

– По вашему мнению, мы должны расфуфыриться?

– Нет, думаю, следует надеть парадную форму. И лица сделаем кислые. Как будто нас тошнит от миллионов экю, которые мы намерены загрести.

– Тысяч, – поправил Хугебурка.

– Все равно тошнит.

– Последнее – с легкостью.

– Попросите Антиквара отутюжить мои вещи, – сказала Бугго. – У меня все равно так хорошо, как у него, не получится. А я тем временем быстренько почитаю, с кем конкретно у Нагабота были шашни насчет червячков.

Терминал «Кокка» весь кишел встречающими. Сверху, пока «Ласточка» заходила на посадку, пространство терминала показалось Бугго наполненным червячками-ауфидиями: там переливалась и шевелилась огромная живая масса; она непрестанно перемещалась, по ее поверхности проходили колебания, порой она содрогалась, но не выплескивалась за пределы строго очерченного круга.

На летном поле стояли корабли, причудливо размалеванные или грозно-черные; по ним, как по червячьей пастушке, ползали пестро разодетые люди, и это еще больше усиливало сходство.

Губернатор Бургариты восседал посреди людского скопища на большом золотом троне. Точнее, трон был из особого пластика, но выглядел как золотой. Оскаленные пасти двух кренчеров высились над плечами капитана; пластиковые звери обменивались негодующими взглядами прямо над буйными черными губернаторскими кудрями. Полосатая желто-черная подушка, сплюснутая посередине задом сидящего, вздувалась по обе стороны от огромных, широко расставленных бедер в зеленых блестящих обтягивающих чулках. Чулки поддерживались подвязками, больше похожими на наборные пояса с пряжечками в виде звериных черепов. Несколько лент свешивались с подвязок на ноги и на уровне щиколоток заканчивались бантами.

Капитан Алабанда – так его звали. Бугго нашла это имя в базе данных, которую наскоро просмотрела перед посадкой, пользуясь «Универсальным переводчиком Лололера» со всеми его несовершенствами.

Алабанда был рослым и мясистым. Он весь состоял из первосортного мяса, обогащенного разными минеральными, витаминными, белковыми подкормками. Снаружи, правда, это мясо выглядело немного обветренным, но опытный глаз все равно безошибочно определял: высшее качество.

Его парчовый кафтан, того же нелепого покроя, как и тот, что присвоил Антиквар, пузырился от бантов, вышивок и сверкающих пластинок – явно синтетического происхождения.

«Ласточка», почти потерявшаяся на фоне пристыкованного к ней «Птенца», медленно опускалась на подготовленную для нее полосу. Земля Бургариты в окне надвигалась на Бугго. Корабль сажал Хугебурка – он сам на этом настоял, не объясняя, почему. Бугго не спорила. Просто стояла у окна, разглядывала терминал и пеструю массу любопытных, оценивала обстановку, шевелила губами. У нее в руке была планшетка.

Когда рев двигателей стих и на почве улеглась краткая буря, вызванная приземлением корабля, Бугго сочла уместным выдержать паузу. Затем «Ласточка» испустила из себя трап, и оттуда показалась невысокая худенькая женщина в узкой юбке и суровой блузе с нашивками штурмана торгового флота Эльбеи. Белые глаза глядели с заученной холодностью – на всех и ни на кого в отдельности, в углах рта притаилась скука. Хугебурка угрюмой тенью возник за ее плечом. Шаг в шаг, он на ступеньку позади нее, они спустились на летное поле, и Бугго втихомолку поздравила себя с тем, что ни разу не подвернула высокий каблук. От усилия не оступиться выражение ее лица делалось все более кислым.

Алабанда, очень смуглый, почти синий, налился чернотой и заворочался на троне. Выкрашенные лазоревой краской зубы мелькнули между темных губ, словно губернатор Бургариты хотел укусить жесткую, костлявую Бугго, но в последний миг передумал.

«Он пьян», – поняла Бугго. В этот миг Хугебурка прошептал у нее за спиной:

– Он пьян.

Бугго чуть дернула плечом, давая понять, что слышит и понимает. Она направилась прямо к трону из золотого пластика. Каблуки впивались в пыльную почву летной полосы, оставляли на ней полоску следов, похожую на игольный шов.

– Господин Алабанда, если не ошибаюсь? – произнесла Бугго холодно и сделала легкий книксен перед губернатором.

Этот книксен в узкой юбке она репетировала минут сорок. Руководил репетицией Калмине Антиквар. Было решено ошеломить Бургариту целой серией трюков, и книксен входил в их число. Бугго должна была явить безупречную воспитанность, полное отсутствие дутого высокомерия и, главное, подчеркнуть свою принадлежность к слабому полу.

– Никаких военных салютов! – страдал Антиквар. – Никаких мужских полупоклонов! Лучше всего был бы, конечно, полный бальный реверанс…

С этими словами он сделал шаг вправо, змеевидно взмахнул руками, изогнул спину удивительно похабным, расслабленным движением и низко присел.

– Сперва напяль форменное рубище, – заворчала Бугго, наблюдая за развевающимися лентами на рукавах своего кока, – а потом попробуй так скакать…

Остановились на книксене – варианте девическом, практически детском.

– Их это добьет, – заверял Антиквар, поправляя положение левой ноги у застывшего капитана. – Чуть левее лодыжку. Согните колено.

– Я упаду, – предупредила Бугго.

– Выпрямитесь. По моей команде… раз… два… Великолепно! – вскрикнул Антиквар, не вполне искренне.

И вот теперь он наблюдал через окно за парадным выходом своего капитана как за балетной постановкой, которой был главным хореографом, и кивал при каждом ее шаге.

Глаза Бугго были на одном уровне с глазами сидящего Алабанды. И сейчас они глядели на нее так, словно производили инвентаризацию всей наличности, скрытой под смуглой кожей молодой женщины: сердце – одна штука, легкие – одна пара, чистые; кишечник – столько-то метров… «Взгляд работорговца», – подумала Бугго и тотчас поняла, что ошиблась. Этот человек не оценивал ее, он ее анализировал.

Ярко-синие глаза Алабанды несколько раз подернулись кожистым, голым веком; затем он расклеил толстые губы, просунув между ними язык, и наконец заговорил:

– А-а… а… а вы?.. – и махнул в сторону «Ласточки».

– Имею удовольствие представить моего старшего офицера, – Бугго сделала строгий жест, без поворота головы, в сторону Хугебурки.

– М-м… – сказал Алабанда, беглым взором внеся также в свои учетные ведомости Хугебурку. – Это…

– Капитан Бугго Анео, – сказала Бугго и сотворила второй книксен. Разрез на ее юбке треснул, обнажив ноги выше, чем было задумано. Зрители разразились радостными воплями, над толпой замахали разноцветные, пестрые платки.

– Это… – повторил Алабанда и пошлепал губами. – Ты захватила «Птенца»?

– Именно, – подтвердила Бугго.

– А Нагабот?

– Я его убила, – бесстрастно объявила Бугго.

Алабанда вытянул губы трубочкой.

– Утю-тю. Покажи ручки. – Он схватил Бугго за запястье и помахал в воздухе ее кистью. – Вот этими ручками. Утю-тю. Ах ты, муха.

Бугго задрала руку, потянув вверх и лапу Алабанды.

– Да! – крикнула она. – Смотрите все, я убила его этими руками! Согласно кодексу Бургариты, «Птенец» – мой!

– Ну, – сказал Алабанда примирительно и выпустил Бугго.

Она вдруг сообразила, что в толпе почти никто не понимает эльбейского. Да и Алабанда говорит на нем еле-еле. Разномастная толпа постепенно стискивала кольцо вокруг губернатора и женщины.

– Алабанда! – завопил кто-то. – А что она говорит?

Алабанда проревел какую-то фразу, отчего все сперва притихли, а потом разом начали топать ногами и оглушительно завывать. Бугго чуть переместилась в сторону и ощутила прикосновение Хугебурки. Он был почти бестелесный – как будто под одеждой не скрывалось ничего, кроме духа, угрюмого и упорного.

– Не озирайтесь, – прошипел Хугебурка в самое ухо Бугго. – Не сводите глаз с губернатора.

Бугго пошире, понадежней расставила ноги, позволяя всем желающим любоваться ее коленками и резинками для чулок, и указала на Алабанду подбородком.

– Эй! – гаркнула она. – Я беру «Птенца» и все его контракты, кроме гнилого!

Последнее слово она произнесла на жаргоне Бургариты. Оно звучало довольно грубо, особенно в устах женщины.

Неожиданно Хугебурка заревел на чужом языке. Алабанда почти перекрывал его срывающийся голос громовым хохотом. Однако теперь многие лица в толпе сделались более осмысленными. Бугго кричала Алабанде в глаза, при каждой фразе дергаясь так, словно вот-вот плюнет:

– Нагабот заказал оружие! Его партнер подставил нас! Но он подставил и Нагабота, подсунув ему меня! Я – плохая жертва! Я убила всех! Теперь груз – мой! Я хочу отдать долги Нагабота и отомстить за него!

Алабанда смеялся и бил кулаками по подлокотникам, толпа шумела. Мужчины – разнаряженные, пахнущие липкими масляными благовониями, грязным бельем, араком, кислым молоком, спиртовыми духами, костровым дымом, оплавленным пластиком – все эти мужчины теснились возле Бугго, толкали ее, хватали за бедра, за руки, целовали в щеку обветренными колючими губами, хлопали по спине, а потом подхватили под локти – ее и Хугебурку – и потащили в гудящий, раскачивающийся кабак. Оглянувшись, Бугго увидела, как над толпой шевелится поднятый на руки золотой трон, а на нем, елозя вместе с подушкой и взмахивая над головами толстыми ножищами, болтается Алабанда – пьяный, счастливый, безумный.

* * *

После попойки Бугго проснулась в незнакомом месте – на полу под столом. Она лежала на пластиковом мешке, набитом комковатым синтепоном. Чуть повернув голову, она увидела металлическую тонкую ножку стола, приваренную к полу. Плиточки на полу были, видимо, специально подобраны таким образом, чтобы вызывать страшные пьяные галлюцинации: немыслимое чередование желтых, фиолетовых и черных геометрических фигур, которые, если долго на них глядеть, начинали сливаться в назойливые, застревающие в сознании узоры.

Кроме того, пол явственно покачивался.

Бугго вылезла из-под стола на четвереньках. Несколько человек, довольно мятых, с отвращением завтракали. Никто не удивился появлению Бугго. Она присела с краю, и тотчас к ней передвинулась глубокая плошка с густой, жирной кашей серо-зеленого цвета. Бугго поискала глазами ложку или лопатку, но ничего не обнаружила и принялась есть руками. С каждым глотком в голове у нее все больше прояснялось. Когда в помещение вошел, с потерянным видом, Хугебурка, Бугго облизала пальцы и махнула ему рукой, приглашая сесть рядом. От каши он отказался.

– А зря, – сказала Бугго. – Они туда что-то кладут… полезное. Только пол по-прежнему ходуном ходит. Это почему, как вы думаете?

– Потому что здесь многие дома строят на фундаментах с искусственной подушкой невесомости. Очень удобно в сейсмически опасных зонах. Да и вообще, модно.

– А… – Бугго выглядела немного разочарованной. – А где Антиквар? И Малек?

– На корабле. Я запретил им пока отлучаться.

– Пусть погуляют, – великодушно позволила Бугго.

Хугебурка вынул из кармана устройство внешней связи и вызвал корабль. Поговорил немного, затем обратился к Бугго:

– Калмине спрашивает, мы теперь тоже пираты или как?

– Или как, – сказала Бугго. – Пусть не увлекается. Но у нас с ними пока важное дело. Кстати, вы не знаете, где найти Алабанду?

– Капитан велела не увлекаться, – строго произнес Хугебурка в устройство внешней связи. – Можете гулять и все трогать руками. К вечеру встречаемся на корабле.

Он выключил связь.

– Алабанда ждет нас в губернаторском дворце.

Хугебурка выглядел усталым, как будто всю ночь накануне занимался тяжелым физическим трудом. Бугго осмотрела себя, огладила мятую юбку, поправила застежки на блузе.

– Мне переодеться? – спросила она.

– Да. – Хугебурка кивнул в сторону двери.

Там вертелись, подталкивая друг друга боками, четыре женщины довольно потасканного вида. Их черные лица были ярко раскрашены: на щеках красные круги, губы голубые, брови выбелены. На них извивались ленты; безъязыкие округлые бубенцы били их по обнаженным рукам, свисая с крученых серебряных нитей; кружево, плотное, собранное в тугие складки, облепляло их обнаженные плечи, как пена из огнетушителя. В многочисленные разрезы пышных юбок выглядывали ноги в красных, зеленых и золотых чулках; туфель Бугго не заметила.

– Кто это? – спросила она, поджимая губы немного брезгливо.

– Модистки. – Хугебурка поманил их рукой. – Выберите себе одно из четырех платьев. Они помогут вам одеться и причешут.

– Вы уверены?

– Я ни в чем не уверен, капитан. Большую часть моей жизни я провел в состоянии полной растерянности. Одевайтесь. Я подожду вас здесь.

* * *

Бугго, в зеленом и серебряном, в золотых чулках с узором в виде рыбьих чешуек, с бусиной на лбу и восьмиугольными монетками по подолу, шла по улицам портового города, кося глазами по сторонам. Это был обыкновенный городок, каких много во вселенной, – и невзрачный, и местами очень симпатичный. Улицы были сплошь замощены гладким пластиком на подушке с устройством антигравитации; при ходьбе они легонько пружинили под ногой, и Бугго поняла, почему здешние женщины носили мягкие туфли: приятно было ощущать подошвой подпрыгивание пластикового настила.

– Здешние мужчины уже издали угадывают настроение женщины по походке, – сказал Хугебурка. Как будто прочитал мысли Бугго. – Если она семенит, мелко раскачивая доски, – значит, ищет себе друга. А если шагает широко, медленно – значит, ее лучше не трогать.

– Антиквар об этом знает? – спросила Бугго, останавливаясь.

Хугебурка схватился за устройство внешней связи и вызвал Калмине.

А весть о том, что какая-то худышка, штурман эльбейского торгового флота, уничтожила экипаж Нагабота и зацепила «Птенца» со всем грузом, неслась, спотыкаясь и падая, по портовым барам и всему городку и за ночь распространилась за его пределы.

Бургарита была маленькой планеткой с короткими сутками. Торопливый ритм смены дня и ночи делал здешних обитателей нервными, легко возбудимыми. Некоторые, из числа местной аристократии, содержали изолированные от внешнего мира особняки, где искусственно были установлены более удобные эльбейские сутки. Это создавало для всех дополнительные неудобства.

Губернаторский дворец медленно покачивался в смуглом, разреженном воздухе, главенствуя над городом. Высокий фундамент то надувался и выпячивался под тяжестью дворца, то слегка вытягивался, подталкивая здание вверх.

Фасад из белого пластика сверкал в красноватых солнечных лучах. Два огромных пластиковых кренчера, ярко раззолоченных, с зеленой полосой вздыбленной шерсти вдоль спины, карабкались по стене и сталкивались под круглым окном над главным входом. Из двери, как язык изо рта, вывешивалась сплетенная из металлических канатов лестница.

Бугго остановилась перед дворцом, подбоченясь, закинула голову. Фиолетовое небо Бургариты, изливающее густой свет здешнего полудня, как бы почивало на плоской крыше.

Хугебурка поглядел сбоку на Бугго, подергал углом рта. Краем глаза она уловила его гримасу.

– Вам, конечно, вся эта затея глубоко противна? – спросила Бугго насмешливо.

– Идемте, – с отвращением сказал Хугебурка. – Ненавижу выяснять отношения в разгар боевых действий.

Бугго повернулась к нему.

– А мы ведем сейчас боевые действия?

– Вот именно. Идемте же.

Внутри особняк был голым, как яичная скорлупа: гладкие пластиковые стены, кое-где размалеванные абстрактными узорами в две и три краски; пол, мало отличающийся от мощения улиц. Все это непрерывно покачивалось и ходило ходуном.

– Как здесь можно жить? – изумлялась Бугго, привыкшая к полумраку наших тесных, густо населенных вещами комнат. – Человеку свойственно любить шероховатое, обладающее фактурой, а не эту синтетику. Чем ее смазывают?

– Вы неправы, – возразил Хугебурка.

Бугго вскинула брови. Хугебурка схватил ее за руку.

– Как вы не понимаете! Помните, что я вам говорил о женской походке? Алабанда угадывает любое настроение своих подчиненных и визитеров. Он знает о нас гораздо больше, чем вы предполагаете. В таком доме ему не нужны камеры слежения. Любое техническое устройство можно обмануть, но нельзя имитировать биение сердца.

– А если тренироваться? – строптиво спросила Бугго.

– Бургарита – пиратская база. Здесь живут по большей части нетерпеливые люди, не склонные к созерцательности и самоконтролю.

– Какой вы умный! – сказала Бугго.

В приемной губернатора имелись приваренные к полу кресла и столик на колесиках, весело катавшийся от кресла к креслу. Для того, чтобы он направился к любому из присутствующих, достаточно было потопать по полу – и тотчас столешница со всеми имеющимися на ней напитками и угощеньицами оказывалась возле желающего.

Алабанда был сегодня трезв, одет в серое и вовсе не выглядел безумным.

Стоило Бугго занять кресло, как к ней стремительно рванулся столик, на котором между прозрачными, вмонтированными в доску столешницы бутылями лежала маленькая планшетка.

– Это вам, капитан, – Алабанда указал толстым пальцем на планшетку. – Включите.

Бугго активизировала экран. Высветились столбцы цифр общепринятого начертания и буквы чужого алфавита.

– Что это?

– Расчетные схемы «Птенца», списки контрактов, имена подруг Нагабота, адреса партнеров, карточные долги. Сбоку есть переход на универсальный переводчик.

Бугго нашла и погладила подушечкой пальца маленький выступ. Буквы поблекли, сменились другими, менее четкими. Бугго мельком глянула на строчку «приборовая доска, пластик – рассчитанная стоимость – 30 экю», отложила планшетку.

– Я правильно понял, – заговорил снова Алабанда, глядя на Бугго пристально и доброжелательно (зрачки в глазах пляшут, один словно бегает по кругу, другой мечется взад-вперед, но оба то и дело впиваются в капитана Анео). – Вы хотите отдать долги, получить поживу и забрать месть?

– Да.

Хугебурка рядом с Бугго наливал себе вино. Густая жидкость с громким, назойливым бульканьем капала в стакан из маленького крана. Этот звук раздражал Бугго и вместе с тем помогал ей собраться с мыслями.

Алабанда сцепил пальцы на животе. У него была весьма широкая талия, что еще больше подчеркивалось покроем одежды, но рыхлым или жирным он не выглядел. Плотным – да. Вылепленным из сырой глины. Такой, что самая острая сабля застревает.

– Расскажите о гнилой сделке, – потребовал он.

– Разве у вас нет информации?

– Мне важна ваша точка зрения.

– Почему? – в упор спросила Бугго.

Хугебурка опять тревожно забулькал вином почти над самым ее ухом.

Алабанда пояснил, вращая пальцами над серо-парчовым брюхом:

– Потому что именно эту точку зрения я буду поддерживать.

– Хорошо, – сказала Бугго. – Чиновник военного ведомства Вейки, некто Амунатеги, договорился с покойным Нагаботом…

Алабанда прервал ее оглушительными аплодисментами. Он хлопал в ладоши, подскакивая на своем кресле, и столик конвульсивно дергался перед Хугебуркой, мешая тому цедить вино в стаканчик.

– Великолепно! – воскликнул Алабанда. – О, продолжайте, умоляю! «С покойным Нагаботом»… Как в книге! Обожаю!

Хугебурка подсунул Бугго выпивку. Она взяла, пробежала пальцами по стеклопластику стакана, как будто пробовала на звук музыкальный инструмент.

– …о поставке нескольких сотен единиц оружия массового поражения, – невозмутимо продолжила Бугго.

– Конкретней! – крикнул Алабанда, стараясь ей подыгрывать.

– Гранаты с химической начинкой. – Бугго вызывающе положила ногу на ногу и покачала туфлей.

– Так вот как вы их убили? Гранатами с химической начинкой?

– Да, – сказала Бугго. – Именно так. – И перестала качать ногой.

– Почему вы обвиняете в гибели Нагабота и всего экипажа «Птенца» этого чиновника, как его… – Алабанда сделал вид, что забыл имя. Однако у Бугго возникло стойкое убеждение в том, что губернатор притворяется. Он знал о существовании Амунатеги еще до появления Бугго. Просто ему не хотелось произносить это имя вслух.

– Потому что он столкнул нас в открытом космосе, – сказала Бугго, также избегая называть чиновника. – Потому что он представил нас Нагаботу как беззащитных дураков, которых он возьмет голыми руками.

– Милая красавица, но ведь он мог добросовестно заблуждаться на ваш счет, – Алабанда незаметно переместился в кресле. Столик, как дрессированная собачка, покатился к нему и начала ездить от одного колена губернатора до другого, взад-вперед, взад-вперед. Алабанда поймал со стола сочный фрукт и впился в него крашеными зубами.

– В любом случае Амунатеги не предупредил Нагабота о том, что в моем экипаже находится опытный боевой офицер, отличник Академии, – стояла на своем Бугго.

Она четким жестом указала на Хугебурку. Тот вскочил, коротко поклонился, сел. Алабанда направил столик к нему.

– Угощайтесь! Угощайтесь! – вскричал он.

Хугебурка криво улыбнулся и взял комок сладкого лакомства, облепленного маленькими кислыми ягодками.

– Сразу в рот! – разволновался Алабанда. – Прекрасный выбор! Мое любимое! Кладите в рот целиком, немного пососите, а потом раздавите зубами несколько ягодок. Вот так едят шнеги.

– Шляпа Господня! – сказал Хугебурка. – Это какую надо иметь пасть!

Алабанда рассмеялся. Хугебурка кушал шнеги с таким видом, как будто руководил погрузкой и распределял контейнеры по трюмам. Шнеги полностью склеил его челюсти и вывел старшего офицера «Ласточки» из общения на добрый десяток минут.

Алабанда вновь обратился к Бугго.

– Но этот ваш Амунатеги мог и не знать про наличие боевого офицера на борту «Ласточки».

Бугго передернула плечами, разметав бубенцы на шнурах по спине и груди.

– Капитан Алабанда, – холодно произнесла она, – готовя операцию такого масштаба, пренебрегать деталями – преступно.

Она прямо сочилась презрением. Алабанда созерцал ее с немного снисходительным восхищением.

– Послужной список членов моего экипажа – вполне доступная информация, – продолжала Бугго напористо, – а господин Амунатеги поленился ознакомиться с ним. В результате капитан Нагабот был введен в заблуждение, за что и поплатился жизнью.

Алабанда подал вперед свое массивное тело.

– Отлично! Полагаю, вы уже состряпали план?

– Во всех деталях, – уверенно ответила Бугго.

* * *

Работа по ликвидации нагаботова наследства взорвалась, словно бомба, и разметала экипаж «Ласточки». Антиквар готовил корабль к аукциону, наскоро проводя инвентаризацию и забирая все интересное, если оно не было включено в инвентарный список. Уже были вывешены объявления о торгах. Губернатор Бургариты объявил о своем личном покровительстве госпоже Анео.

Хугебурка связался с представителем заказчика и занимался завершением сделки по ауфидиям.

В разгар его переговоров по стереовидению в рубку вошла Бугго. На капитане была тощая серая майка и комбинезон со спущенными лямками.

– Э, – сказал Хугебурка представителю заказчика и метнул на Бугго быстрый взгляд. – Одно мгновение. Мой капитан хочет мне что-то сообщить.

Он успел как раз вовремя, чтобы оттеснить Бугго и не впустить ее в поле зрения собеседника.

– Вы что? – возмутилась Бугго.

– А вы что? – шепотом разъярился Хугебурка и стал как снежная туча – черным. – Это пираты! Они презирают голодранцев! В каком вы виде, госпожа Анео?

Бугго смерила его гневным взглядом.

– Аристократизм нельзя надеть или снять, господин Хугебурка.

Он безнадежно махнул рукой.

– Неважно. Что вы хотели сказать?

– Что к моменту приемки груза они должны подготовить червячью пастушку.

– В каком смысле – подготовить? – не понял Хугебурка. – Она вполне подготовлена.

– В том смысле, что им следует подыскать какого-нибудь франта, который захочет размалевать свое тело узорами. Вероятно, стоит пустить это в моду… Пусть подготовят рекламу, что ли…

– Погодите! Но ведь у нас уже есть пастушка! Зачем создавать лишние сложности? Сделка и без того непростая.

– Не вижу никаких особых сложностей, – возразила Бугго. – Я же сказала, достаточно создать моду на раскрашенную кожу. При здешней манере одеваться это плевое дело. А нагаботову червячью пастушку я забираю себе. Это мой капитанский приз.

– Капитанский каприз, – поправил Хугебурка.

– Называйте как хотите, – фыркнула Бугго. – Мне необходима горничная. Я хочу, чтобы кто-то следил за моей одеждой и подавал мне кофе в постель. Ну, что стоите? Идите, договаривайтесь! У меня куча дел.

И ушлепала, босая, оставив Хугебурку разбираться с заказчиком, которого истерзала уверенность в том, что его пытаются облапошить.

– Назовите конкретное количество червячков, – наседал он. – Вы их перецифровали?

– Их продают на вес, – устало отбивался Хугебурка. – Послушайте, мы ведь снизили цену.

– А почему вы требуете, чтобы пастух был наш? Это опасно? Ваш пастух скончался? Может быть, он был больной и заразил их?

Хугебурка послал Бугго мысленное проклятие. Не мог же он сказать правду. Что Бугго не желает оставлять у пиратов эту женщину, у которой отрезали язык. Что капитана наверняка попросил об этом Калмине. И что он сам, Хугебурка, считает необходимым ограничивать количество тяжких испытаний, выпадающих человеку в жизни.

Поэтому он сказал своему партнеру по переговорам:

– Нет, просто наш капитан хочет иметь на корабле женскую прислугу, а эта рабыня не значится ни в инвентарном списке корабля, ни в описи груза и, следовательно, является капитанским призом.

– Понятно, – хмуро отозвался собеседник, чувствуя, что его все-таки обвели вокруг пальца.

За ауфидиями прислали погрузчик с большой, герметично закрывающейся цистерной из прозрачного сверхпрочного пластика. По дну цистерны переступали двое голых подростков. Они глупо ухмылялись сквозь стенки и надували щеки. Над цистерной переливался ядовито-яркими красками большой рекламный стенд.

Хугебурка подбежал к цистерне, хлопнул по ней ладонями. Из кабины погрузчика высунулась косматая черная голова.

– Хугебурка? – крикнула голова.

– Шланг! – потребовал Хугебурка, не тратя времени на знакомства и разговоры.

Из кабины выскочил коротышка-эльбеец в желтых штанах с бантом на заду, полуголый и босой. Вдвоем они совладали с широким норовистым шлангом, который норовил ухватить людей за ноги гофрированными кольцами. Цистерну соединили с грузовым трюмом «Птенца».

– А перегонять их как будем? – деловито осведомился коротышка и сплюнул, попав себе на босую ногу. – Под давлением или как?

– Они сами полезут, – сказал Хугебурка. – Мы эвакуируем нашу пастушку, и они поползут на тепло человеческого тела. Скажи этим двум – пусть попрыгают и разогреются.

Коротышка постучал пальцами по стенке цистерны и несколько раз сильно взмахнул в воздухе руками, сделав строгое лицо. Подростки принялись скакать и что-то орать, широко разевая рты, – наружу звуков не доносилось.

Хугебурка не был вполне уверен в том, что говорил. Он вычитал это на сайте «Ауфидии. Транспортировка». Такие сайты, как и лоции, иногда включают в себя традиционно легендарные сведения, вроде известий о женщинорыбах с поющими волосами.

Хугебурка бегом вернулся на «Птенца», велев коротышке ждать у цистерны. Тот привалился плечом к кабине, вынул из-за пояса штанов комок белой жвачки, сунул за щеку и о чем-то глубоко задумался. Хугебурка быстро вошел в помещение, где содержались ауфидии, и знаком приказал пастушке выбираться в соседний отсек, оборудованный нарами. Она осторожно избавила свое тело от червячков и последовала за ним, неловко спотыкаясь и озираясь. Дверь запечатали. Девушка присела на край нар, повинуясь быстрому жесту офицера, и стала ждать. В ярком свете ламп Хугебурка видел, как она водит лицом вправо-влево, ни на что особо не глядя, рассеянно.

Сдернув одеяло с нар, Хугебурка набросил его на плечи голой женщины. После шелковистых прикосновений ауфидий теплая ткань царапала чувствительную кожу и вызывала раздражение. Девушка тотчас принялась скрести себя под одеялом ногтями, и вид у нее делался все более виноватым.

Хугебурка этого не замечал – был слишком занят. Он еще раз проверил крепление шланга, пробежал по грузовому трюму, выскочил, спрыгнув с трапа, и велел погрузчику открывать свой клапан. После короткой паузы ауфидии панически хлынули в шланг. Брошенный на землю, он извивался и вздрагивал, как живой, и стремительно покрывался изнутри разноцветными разводами. Червячки заполнили цистерну на треть. Подростки, облепленные серебристыми тельцами, хихикали и морщили лица – им было щекотно.

– Срамота, – молвил коротышка и снова плюнул, на сей раз стараясь быть осмотрительней.

Когда погрузчик отбыл, оставив Хугебурке гору документов и запечатанные пачки денег с висячей печатью Эльбейского Кредитного Банка, старший офицер «Ласточки» вернулся на «Птенца». При виде него пастушка потянула на себя одеяло, от которого было избавилась. Хугебурка остановился перед нею, чувствуя неловкость.

– Ты меня слышишь? – спросил он. – Ты понимаешь?

Она встала, моргая кротко.

– Если ты меня понимаешь, то кивни.

Она послушно кивнула и переступила босыми ногами, комкая упавшее на пол одеяло.

– Тебя забирает капитан, – сказал Хугебурка. – Госпожа Бугго Анео.

Она опять кивнула.

Хугебурка немного подумал. Он испытывал определенные затруднения, приказывая человеку, которого не мог спросить: «Вопросы есть?» Поэтому Хугебурка сказал так:

– Я отведу тебя к ней в каюту. Выбери себе вещи. Одежду, гребешки, туфли. Бери что захочешь, только не трогай форму. Ясно? Ты понимаешь, что такое форма?

Она кивнула, кося по сторонам. Рот у нее был приоткрыт, от непрерывного ношения маски нос распух, а углы губ воспалились и покрылись коростой. И кожа вся сплошь в узорах и разводах. Хугебурка бестрепетно взял это существо за руку и потащил к выходу.

* * *

Бугго была с Алабандой. Он возил ее в пустыню на своем флаере. Они скользили над зеленоватыми песками, которые перед рассветом начинали звонко, пронзительно скрипеть, смещая певучие массы под напором утреннего света. Это пение предвосхищало быстрое появление красноватого солнца Бургариты. Внезапно вспыхивали изумрудным огнем пески, золотые лучи змеями пробегали по зелени, а затем из-за горизонта выскакивало светило и с ходу принималось жарить. Алабанда находил это великолепным.

В пустыне, в подземном помещении, оборудованном стабильной вентиляцией и искусственным освещением, идентичным эльбейскому, располагался большой завод. Алабанда был его владельцем. Бугго, обмотанная вместо платья двумя разноцветными шарфами с бахромой, в туфлях на игольном каблуке, висела на руке Алабанды, и он нес ее по лестницам и переходам, мимо прозрачных кабинетов технологов, по лабораториям, комнатам отдыха, где были цветы и бассейны с зеленоватой водой, сквозь чад и смрад заводского борделя, в цеха по отливке изделий, в закуток предводителя смены, и там быстро, нахально мигали цифры на планшетках, неслась из уст тарабарщина, порождаемая «Универсальным переводчиком Лололера», на которой Бугго теперь изъяснялась почти как на родном языке. Все это изливалось сплошным потоком – череда лиц, интерьеров, машин, компьютерных экранов, стереовизоров, слов, слов, слов – а затем опять шаги, переходы, двери, лестницы, и ветер, горячий мощный ветер пустыни, пытающийся сорвать седоков с флаера и превратить их в песок, песок, песок…

Там, перекрикивая шум двигателя и низкий рев ветра, Алабанда рассказал Бугго об Островах.

Ветер выхватывал слова из губ Алабанды и трепал их, превращая в лоскуты, но Бугго ловила эти лоскуты и соединяла их в узоры, и в глубине этих причудливых извивов, на месте соединения обрывков, вдруг начинали прорисовываться очертания фигур, абрисы лиц, ветки деревьев.

На краю сектора – Алабанда еще юноша, он младший помощник штурмана, который варит кофе всем старшим офицерам и в свободное время заглядывает штурману через плечо: что и как тот делает (а тот больше пьет арак и дуется в кругляши – но кто же прокладывает, в таком случае, курс?) – и там, на краю сектора, был малый челнок.

Какие-то люди, потерпевшие крушение. Смутно вспоминаемые лица, розоватый пушок на круглом изгибе черной женской щеки, в зрачке – отражение дерева, полного золотых плодов.

Как одержимые, помчались они тогда разыскивать Острова – десяток астероидов в безымянном, никем не исследованном поясе, – там, на краю сектора. Они провели в скитаниях почти год по счету Бургариты. От синтезированной пищи у них отекали ноги и лица, а в глазах стало появляться размазанное, искаженное отражение тех же деревьев. Чужая память застревала в их сознании, они напивались и бредили, но не могли уйти с границы сектора, потому что Острова постоянно находились рядом.

– Рай, Бугго! – кричал Алабанда. – Вот что это было! – вопил он. – Рай – это отрава! Мы болели от его близости!

А потом они начали умирать, один за другим, и Алабанда больше никому не варил кофе – он захватил бортовой компьютер и сам прокладывал курс, прошивая пространство на краю сектора мелкими стежками, взад-вперед, взад-вперед.

Что-то случилось с раем, что-то ужасное произошло из-за поступка тех древних людей, которые погубили деревья, и рай оторвался от Земли Спасения. Космическим ветром несло его по пространствам, которые создал Бог.

– О, если бы рай стоял на месте и просто разрастался, как ему было заповедано, если бы он ширился вместе со вселенной, – бормотал Алабанда. – Но рай пронзил вселенную насквозь, как игла, и стал недоступен и опасен.

Там, на краю мира, едва цепляясь за рассудок, – Алабанда уже сделался капитаном, и теперь та женщина с розовым пушком на щеках приносила ему в каюту безвкусный искусственный хлеб, продукт третьей, четвертой переработки, – они ждали, пока Острова явятся им, и выплевывали зубы изо рта.

– Я помню, как наши зубы уплывали в черноту за иллюминатором, – кричал Алабанда, – они уплывали грызть и кусать бесконечность, стоит им сомкнуться!

Он угрожал кулаком низкому небу Бургариты, и слезы, срываясь с его лица, оседали на скулах Бугго.

И Острова прошли мимо них, едва не царапнув иллюминатор – однажды, в начале второй смены, когда почти все были пьяны и тряслись возле мутных окон. Сквозь пластик, размазанные, точно в зрачках безумца, просматривались деревья, птицы, тихие животные.

– Я видел музыку! – орал Алабанда. – Она висела на ветвях, и ее можно было снять, как белье с веревки, ее можно было пересчитать, надеть на пальцы! Клянусь слюнями Ангелов, она была там, такая густая, что некоторые люди намазывали ее на хлеб!

Зеленые пески Бургариты расступались под мощным брюхом флаера, раздуваемые ветром, и волочились за ним почтительным шлейфом, и взбаламученный воздух пустыни играл крошечными изумрудными искрами, а Алабанда кричал и бредил райскими Островами, и Бугго всем своим существом понимала их реальность, их неизбежность, подобную смерти или течению времени.

* * *

– Мне нравится имя Тагле, – сказала Бугго. – А тебе?

Червячья пастушка стояла посреди капитанской каюты и облизывала губы, тревожа коросту в углах рта. На ней было длинное белое платье, почти прозрачное, без рукавов и без швов по бокам. На руки она натянула перчатки до локтя. Выше перчаток и в разрезах сбоку парчово светилась узорная кожа. Лицо в золотистых, красных, синих разводах выглядело жутковато, но вместе с тем привлекательно. Чем-то оно гармонировало с рассказом Алабанды.

– Тагле, – повторила Бугго. – Как тебе?

Девушка наклонила голову.

– Не могу же я тебя никак не звать?

Она опустила голову еще ниже.

– На «Ласточке» полно пустых кают, – продолжала Бугго. – Выбери себе любую. Я хочу, чтобы ты не покидала мой корабль до нашего вылета.

Девушка кивнула. Бугго показалось, что в ее глазах появилось вопросительное выражение, и почти сразу догадалась, в чем дело.

– Ауфидий мы продали. У них теперь другие пастухи.

Тагле – если, конечно, она будет носить это имя, – радостно заулыбалась. Ее беспокоила судьба червячков.

– Если хочешь, я прикажу Антиквару, чтобы он тебя не беспокоил, – добавила Бугго. – Как тебе Антиквар – понравился?

Тагле пожала плечами. Бугго так и не поняла, как ей трактовать этот жест, и решила в конце концов никак его не трактовать, а пустить дело на самотек. У нее хватало забот с аукционом.

Торги за «Птенца» велись весь третий день пребывания Бугго на Бургарите. Она не уставала радоваться тому, что сутки здесь короче стандартных. Это давало ей дополнительный запас времени перед появлением на Вейки.

Традиция требовала проводить раздачу долгов после окончания аукциона, но по просьбе капитана «Ласточки» эти два процесса совместили. Бугго торопилась. За аукционистом наблюдал великолепный Калмине, разодетый в тканый атлас и украшенный цветами из тончайших листков металла и жесткой ткани: такое сочетание давало поразительный эффект (Калмине утверждал, ссылаясь на фундаментальную коллективную монографию «Философия одежды», что здесь также содержится некая мировоззренческая концепция). По замыслу Бугго, Калмине должен был олицетворять для бургаритских судоторговцев процветание экипажа «Ласточки».

Хугебурка, сидя в тени, под полосатым навесом с бахромой, долго, въедливо, с неприятным лицом, проверял один за другим предъявляемые счета и расписки и скудно выдавал из пачки лежалые денежные купюры.

Женщин после себя Нагабот оставил всего двух. Одна привела за руку трехлетнего мальчика, который, как она уверяла, являлся точной копией покойного капитана.

– Не нахожу, – цедил Хугебурка.

– А вы взгляните! – наседала женщина.

Хугебурка взглянул. Угрюмый ребенок несколько мгновений не мигая смотрел ему в глаза, а после, не меняя выражения лица, высунул длинный лиловатый язык. Хугебурка дал женщине десять экю и положил поверх пачки денег пистолет.

Вторая, заплаканная красавица с раззолоченными косами, уверяла, что Нагабот обещал на ней жениться.

– Если вам угодно, исполнение этого долга я могу взять на себя, – кисло предложил Хугебурка.

Дождавшись перевода, красавица оскорбленно взвизгнула и убежала.

Бугго критически созерцала и красавицу, и многочисленных раздатчиков кругляшей из игорных домов – унылых и носатых, похожих между собой, точно один стакан на другой; и неопределенного вида людей с бумажными счетами за выпивку и просто долговыми каракульками. Подпись Нагабота была введена в ручной индикатор. Хугебурка водил индикатором над бумажками, а лампочка «Удостоверено» то зажигалась, то не зажигалась, и претензии, в соответствии с этим, то удовлетворялись, то отклонялись.

Сама госпожа капитан этими мелкими делами как будто не интересовалась – так, приглядывала.

Калмине, когда она заходила на аукцион, метал в ее сторону торжествующие, сверкающие взоры. Цена «Птенца» взлетела до двух с четвертью миллионов экю.

Солнце уже падало к горизонту. Строения космопорта, башни и вышки, вращаясь и шевелясь на фоне неба, начали изменять цвет, становясь из белых и желтых красными и лиловыми – таково было свойство здешней атмосферы. В окнах домов загорелись густо-красные огни. Марево света пробегало по городу. Торги готовились завершиться, и вскоре действительно разнесся мерный бой тяжелого била: «Птенец» перешел в собственность нового владельца. Хугебурка тоже освободился от кредиторов. За эти несколько часов он постиг сущность нагаботова нрава и возненавидел погибшего капитана за мелочность еще больше, чем за работорговлю и попытку уничтожить «Ласточку» со всем ее экипажем.

– Меня совершенно не мучает совесть, – сказал он Бугго. – Редкостная гадина был этот Нагабот.

Бугго рассеянно кивнула. Банковская страница в ее планшетке претерпевала стремительные изменения, цифры обезумели, сменяя друг друга; вспыхивали поступления, чуть сползали назад после вычитания процентов, опять наращивали массу и наконец замерли в виде «окончательного баланса» в два миллиона четыреста восемьдесят две тысячи экю.

Бугго сунула планшетку в сумку, глянула на небо и опять подумала об Алабанде и Островах. Она вспоминала о них целый день, понимая, что напитывается ядом, от которого потом не будет спасения.

– А где Охта Малек? – спросила она вдруг.

Ответа ей не дали, потому что этого никто не знал.

Калмине, пьяный от мыслей о богатстве, ушел к себе в каюту – переживать новое состояние и строить планы. Хугебурка пошатывался от усталости и ненависти к людям. Бугго отправила его на корабль – проверять готовность «Ласточки» к полету. У нее оставались еще дела с Алабандой. Хугебурка посмотрел вслед своему капитану – как она быстро, бойко бежит на высоченных каблуках, в платье из белых и синих лент, местами сшитых так, чтобы из них надувался пузырь, а местами свободно болтающихся, – и вдруг ему стало очевидно, что однажды она уйдет навсегда. Это было мгновение предельной ясности, от которого стало больно, а после все смазалось, сменилось усталостью и новыми заботами, и Хугебурка зашагал на корабль.

* * *

Алабанда носил Бугго на плечах, грузно ступая вместе с нею по чуть качающейся мостовой. Она держалась за его густые волосы, то и дело склоняясь к огромному, жесткому уху, из которого торчала шерсть, чтобы сказать в эти поросли что-нибудь специальное для Алабанды.

– Я был у Острова совсем близко, – гудел Алабанда, уже снова пьяный, безрассудный. – Там не было атмосферы, там не могло быть ничего – голый камень в пустом пространстве, а вокруг мерцание. И вдруг, на мгновение, я увидел там все.

…Пустота сменилась видением сада. И там стояла женщина, одетая крыльями, а в ручье, у ее ног, текла тишина. Невесомое, бесплотное пламя охватило сердце Алабанды, и он отправил на Остров челнок, но челнок прошел сквозь плоть метеорита и сгорел, а камень в космосе вновь был голым и бесплодным.

– Боже! – кричал Алабанда, шагая с Бугго на плечах по ночной Бургарите. – Боже, эта тишина!..

– Разве смерть – не тишина? – спросила Бугго, рассеянно озираясь по сторонам: один за другим наливались синеватым светом фонари, усугубляя темноту густых небес.

– Та тишина была жизнью, – сказал Алабанда, снял с ноги Бугго туфлю и запустил ею в какого-то расфуфыренного голодранца, который вдруг остановился, завидев губернатора, и нехорошо сверкнул глазами. Получив каблуком в висок, голодранец медленно взялся обеими ладонями за лицо и сел на мостовую.

И тотчас из темноты послышался вопль, как будто там только и дожидались этого мгновения.

Бугго насторожилась, тронула Алабанду за волосы.

– Идемте туда.

– Нас ждут, – напомнил он.

– Нет. – Бугго взбрыкнула ногами. – Мне надо туда. Туда! Ясно? – И потянула губернатора за жесткую прядь.

Алабанда развернулся всем торсом и двинулся на крики.

Улица, тесно застроенная домами, расступилась, обнажая ярко освещенный двор. В глубине его находилась какая-то плоская, как будто размазанная по земле постройка. Во дворе в странных позах застыли разные статуи, в основном железные, но были и каменные; а подойдя поближе, можно заметить рядом и людей, таких же искаженных и вывернутых, как эти причудливые произведения искусства. Люди метались среди статуй, смешивая свои тени с их колеблющимися тенями, и кричали. А громче всех орал кто-то простертый у подножия железной бабищи с большим овальным отверстием между тонкими треугольными грудями.

Алабанда присел на корточки и выпустил Бугго на землю. Бедра женщины и ленты ее платья скользнули по щекам Алабанды, когда она сползала с его плеч. Хромая, в одной туфле, Бугго подбежала к лежащему и сильно ударила кулаком по голове какого-то человека, который, дурак, попытался ей помешать.

Охта Малек, с расквашенным лицом, валялся, пачкаясь, греб ногтями землю и вопил:

– Не пойду!

Потом он вдруг увидел своего капитана – лицо бледное, с красным пятном от светящего сбоку фонаря, – и вытаращил на нее глаза, мутные от горя.

– Сука! – зашипел, заплевался Малек. – Не пойду! Здесь сдохну!

Из полумрака двора опять скакнул кто-то и, изловчась, пнул Малька в бок. Он перекатился и снова заорал, пуская изо рта слюни и пену.

– Стоять! – вне себя крикнула Бугго, заметив, как в полумраке появился красный глазок лучевика. – Это мой человек, я его забираю!

Желтая нитка луча вмиг прошла через пространство двора. Бугго упала рядом с Охтой.

– Алабанда! – позвала она, чуть оторвав лицо от земли.

– Алабанда! Алабанда! – забился Малек, стукаясь затылком и скулой и с маху опуская наземь пятки. – Только он! Всегда он! Алабанда! Алабанда!

Он повернул голову и попытался укусить Бугго за локоть.

В темноте грохнул взрыв – непонятно, что и где взорвалось, но несильно, хотя у Бугго заложило уши, – а затем Алабанда заревел:

– Перестреляю! Вон!

Мостовая, еще не успокоившаяся после взрыва, мелко затряслась, как будто именно ее перепугали угрозы Алабанды. Бугго и Малек остались во дворе одни.

– Идем, – сказала Бугго своему механику, – они сбежали. Пойдем на «Ласточку».

– Ненавижу тебя, – прошептал ей Охта и заплакал горько и безутешно.

Бугго растерянно смотрела, как он возит грязь ладонями по мокрому лицу, а после стремительно наклонилась и поцеловала его щеки и глаза.

– Идем, Охта. Пошли домой.

Он замер, испытующе глядя на капитана, вздохнул глубоко, до самой своей маленькой утробы, и, поверив, встал на ноги. Охту сильно качало, но он не падал.

Алабанда в темноте кому-то свистел. Грохоча и вихляя прицепом, подъехал погрузчик.

– Гони к «Ласточке», – велел Алабанда, заглядывая в кабину. – Погоди, возьми тут двоих.

Он схватил ослабевшего Малька и забросил на прицеп, поверх крепежа. Бугго подошла, приседая на каждом шагу, в одной туфле. Алабанда сунул ей вторую, которую подобрал там, откуда сбежал подбитый им тип с нехорошим взглядом.

– Прощай, Алабанда, – сказала Бугго.

Он обхватил ее рот толстыми, мягкими, пахнущими ванилью и спиртом губами, немного пососал и выпустил.

– Прощай, Бугго, – сказал губернатор Бургариты.

Бугго вскочила на погрузчик рядом с Мальком, и ночной город заплясал вокруг них на покачивающихся фундаментах, а небо, исчерканное метеоритами, мигало и переливалось, как медуза, выброшенная штормом на светящийся лист рекламы.

Охта заснул, измученный алкоголем, побоями и ревностью. Бугго при каждом вдохе вспоминала запах губ Алабанды, и Острова наполняли ее сознание странными грезами.

* * *

Спустя сутки по эльбейскому счету «Ласточка» вошла в атмосферу Вейки. В маленьком космопорту ее ждали. Оркестр из пяти человек, коротконогих, с бочкообразными телами, сыграл кратко, устало, отсалютовал воздуху инструментами и ушел. Оркестранты были затянуты в черную кожаную одежду, которая облепляла их и подчеркивала все многочисленные жировые складки на спине и вокруг талии.

Бугго, стоя на трапе с папкой под мышкой и планшеткой за поясом юбки, озабоченно смотрела на приближение военной развозки, выкрашенной в серый цвет. В развозке сидело несколько человек, за пультом управления – солдат, сгорбленный, клюющий носом приборную доску. Едва развозка замедлила ход, из нее выскочил молодой офицер – безупречный, строгий красавец. Затем, уже после полной остановки, наружу выбрался пожилой, рыхлый, в штатском, но с орденами; а последним, настороженный, явил себя господин Амунатеги.

Бугго приветствовала их с утомленным видом и сбежала по трапу, легко перебирая ногами ступени.

Пожилой, с орденами, небрежно ответил на ее приветствие, посипел астматически и наконец спросил:

– Поломка… насколько серьезна?

– Неполадки в двигателе! – звонким голосом отвечала Бугго, и ее глаза оловянно блестели. – Неустойка вычтена из жалованья механика!

Она порылась в бумагах, сложенных в папку, извлекла оттуда лист с чертежами двигателя и схемой поломки (вышедшие из строя детали помечены красным), лист с актом о ремонте за подписью Бугго, лист с указом о вычете неустойки из жалованья механика за подписью Бугго и неряшливой каракулиной, оставленной вечно промасленными пальцами Малька. Все эти документы Бугго подала пожилому. Тот взял бумаги, подышал над ними, но говорить передумал, вернул Бугго и просто кивнул.

– Разрешите производить отгрузку? – спросила Бугго.

Пожилой махнул рукой и заковылял обратно к машине, в которую уселся с нескрываемым облегчением, а Бугго перешла в распоряжение безупречного мужчины, который оказался адъютантом пожилого.

– Младшекомандующий Тоэски! – представился он, салютуя с подчеркнутой небрежностью и глядя мимо Бугго.

– Капитан Бугго Анео! – сказала Бугго, отбрасывая руку от своего виска так резко, словно обожглась. Нарочитый жест, принятый среди офицеров военного флота Эльбеи, кастовый знак замкнутой среды.

Тоэски на мгновение замер. Застыли зрачки в его глазах, чуть опустились уголки губ. Затем он взял у Бугго акт сдачи-приемки груза, ввел в свою планшетку данные описи и вместе с капитаном нырнул в трюмы «Ласточки».

Амунатеги, не удостоенный ни единым взором, без приглашения полез следом. Ему не препятствовали, но Хугебурка, который встретил комиссию военного ведомства внутри корабля, не выпускал этого человека из поля зрения ни на миг.

В грузовых отсеках царил полный порядок. Бугго пришлось заплатить упаковщицам в порту Бургариты, чтобы те за два коротких дня ликвидировали разгром, произведенный Хугебуркой. Пломбы вполне удовлетворительно подделали местные фальшивомонетчики. Молодой господин Тоэски осматривал контейнеры, делал у себя пометки, рисовал на ящиках значки мелками и кивал, кивал. После каждой принятой партии он связывался с начальством по устройству внешней связи и докладывал о ходе работ. Ангары уже распахнули ворота и выпустили на волю бойкие погрузчики. Прибыла высокая машина с лентой автотранспортировки; вокруг нее бродили солдаты с недовольными, сонными лицами.

Амунатеги таскался за Бугго и Тоэски, время от времени вступая в разговор. Отвечая ему, Бугго всякий раз показывала, что успела позабыть о его присутствии и крайне удивлена, услышав его голос. Амунатеги пытался выведать, что известно экипажу «Ласточки», а что ему неизвестно. Хугебурка понимал: этот гладкий господин до последнего надеется, что им удалось каким-то образом отбиться от пиратов и что они ничего не знают об истинном содержимом голубых контейнеров. И тогда Амунатеги останется только подменить одни стандартные контейнеры другими, а гранаты доставить по назначению тем, кто заплатил ему за транспортировку.

– Могу ли я поговорить с вашим механиком? – спросил Амунатеги любезно. Он улыбался и моргал вполне невинно.

Тоэски трогал пломбы, быстро чертил мелком номер за номером и делал у себя пометку за пометкой. Славно, весело щелкали клавиши планшетки, дело шло.

– Для чего вам наш механик? – удивилась Бугго, в очередной раз взглядывая на Амунатеги так, словно ожидала увидеть у себя в трюме что угодно, только не это.

– Я и сам механик по первому образованию, – пояснил Амунатеги. – Мне интересно, как вы справились с поломкой в условиях космического перелета. Помню, что это очень непростое дело.

Хугебурка хотел вмешаться и напомнить Амунатеги, что все это его не касается, но Бугго опередила:

– К несчастью, это невозможно. Мучимый угрызениями совести, наш механик покончил с собой.

И тут Амунатеги надломился. Глаза его метнулись в сторону, губы посинели – как тогда, на Хедео, когда едва не попадали с полок голубые контейнеры.

Против воли у него вырвалось лягушачье:

– Как? Как?

Бугго открыла рот, намереваясь сказать: «Бросился в атомный реактор», но тут уж Хугебурка успел раньше:

– Повесился на подтяжках.

– Зеленая партия, триста штук, – бодро рапортовал Тоэски, идеальный мужчина.

В устройство внешней связи слышно было, как тяжело дышит заслуженный старик в орденах.

Они перешли в следующий отсек, где на полках, прочно пристегнутые ремнями, стояли голубые контейнеры.

Спустя годы Бугго представляла себе эту сцену не плавно, не как последовательную смену минут, перетекающих одна в другую, но как череду прыжков и замираний. Стеллажи с ровными кубами голубого цвета, запрокинутое лицо Амунатеги, красавец-адъютант с куском мела в длинных пальцах. Затем – лента автопогрузчика, проникшая в трюм «Ласточки», и муравьиное переползание по ней контейнеров, помещенных в стандартные ячейки. Подневольные руки в солдатской форме, хватающие груз и переправляющие его на кары (и все время, непрерывным жалким фоном – лицо Амунатеги и его безмолвный крик, обращенный к солдатам: «Осторожнее! Осторожнее!») Хугебурка, беспощадный, с тухлым видом, не отстающий от Амунатеги ни на шаг. И, наконец, старик в орденах, пожимающий Бугго руку своей ужасной жесткой клешней – после того, как все контейнеры отгружены и последняя подпись поставлена.

– Вот и все, – молвила Бугго, возвращаясь на корабль. – Улетаем, как только дадут разрешение.

– А когда они дадут разрешение? – спросил Хугебурка, поправляя что-то на стене грузового отсека, освобожденного от голубых контейнеров.

– Как только произведут вскрытие всех ящиков и завершат визуальное обследование груза, – пояснила Бугго и хихикнула. – Ну, нам-то беспокоиться нечего. Мы – честные люди. У нас все полностью соответствует накладным.

Хугебурка отошел в сторону, и Бугго увидела на стене небольшой портрет Нагабота с траурным бантом в уголке.

– Очень мило, – одобрила она. – По-домашнему и с душой. Этот человек, в конце концов, подарил нам немало незабываемых минут.

– А ребенок у него противный, – вспомнил Хугебурка.

Бугго потянулась, хрустнула косточками. Хугебурка сел на пустую полку, согнулся.

– Я вас хотел спросить: дорого вы заплатили за заказ?

– А! – Бугго махнула рукой. – Дележка денег всегда волнительное занятие. Взрослые люди ведут себя как дети и глупо острят.

– Вы не ответили, – настойчиво повторил Хугебурка.

– Алабанда разместил заказ на собственном заводе. Изготовить муляжи гранат по образцу из такого дешевого материала, как литой пластик и песок, при том уровне производства… Боже, он должен был прислать мне счет! – Она схватилась за планшетку. Там действительно мигало: «Заказ АЛНО-6: гранаты, муляж, наполнитель песок. Общая стоимость – 632 экю. С любовью, Алабанда».

Бугго отбросила планшетку Хугебурке на колени, зевнула.

– Устала, – сообщила она. – Иду к себе.

В каюте капитана сидела Тагле. Две пустых бутылки валялись на полу, отвратительные и бесстыдные, как пьяные девки. Тагле сосала из кожаного бурдючка какое-то крепкое, пахнущее ягодами пойло, водила глазами из стороны в сторону, а по ее разрисованным щекам текли обильные слезы. При виде капитана она вскочила, держа бурдючок зубами, и стала ломать руки, а затем метнулась к выходу и угодила в объятия Бугго.

Бугго Анео схватила ее за плечи и насильно усадила обратно на кровать. Тагле, не разжимая зубов, замычала.

Бугго призадумалась.

– Ты ведь напилась? – спросила она. – Очень мило!

Девушка с готовностью кивнула.

– Дай! – Бугго выдернула из ее зубов бурдючок и глотнула сама. – Тебе Калмине дал? Или Охта?

Она покачала головой.

Бугго пососала еще из бурдючка.

– Иди спать, Тагле. Мы скоро улетаем отсюда.

Узорные руки, как змеи, поползли к Бугго по воздуху. Они извивались и кружились, они, как чудилось Бугго, свивались кольцами и наконец ухватили ее за край форменной юбки. Пальцы с короткими пестрыми ногтями теребили подол, тискали и щипали его, а слезы непрерывным потоком стекали сверху, капая со скул, носа, подбородка.

– Знаешь что, – сказала Бугго, – давай лучше петь.

Когда Хугебурка спустя час зашел к капитану – сообщить, что проверка груза полностью завершена и власти Вейки дают добро на вылет «Ласточки», – он обнаружил Бугго и Тагле сидящими рядом на кровати. Обняв друг друга и раскачиваясь, они весело мычали какой-то разудалый припев.

Завидев Хугебурку, Бугго высвободилась и встала. Капитана чуть шатало.

– Амунатеги вылетел с Вейки на собственном корабле, – сообщил Хугебурка.

– Когда? – Бугго сразу хищно подобралась.

– Несколько минут назад.

– Откуда вы знаете?

– Подключился к оперативной информации космопорта.

– И куда он, по-вашему, направляется?

– А давайте за ним проследим, – предложил Хугебурка.

Бугго широко зевнула.

– Я переоденусь. Вылетайте. Буду в рубке… скоро…

«Ласточка» проделала немалый путь, когда Бугго Анео, свежая и веселая, появилась наконец в рубке.

– Выспались? – приветствовал ее Хугебурка.

Она плюхнулась на топчанчик, где ждала ее плоская мисочка чоги.

– Послушайте, Хугебурка, вы когда-нибудь устаете?

– Я же боевой офицер, отличник Академии, – напомнил он. – У меня высший балл по личной выносливости.

– Какой вы злой.

– Госпожа Анео, я устал много лет назад, – сказал Хугебурка. – И вряд ли когда-нибудь отдохну. Разве что вы меня угробите своими авантюрами.

– А еще вы скучный. Куда мы летим?

– К Бургарите, судя по курсу, избранному господином Амунатеги. Вам все еще интересно?

– Еще бы!

– Прекрасная пора – молодость, – сказал Хугебурка. – Пойду-ка я спать. Разрешите идти, госпожа капитан?

– Разрешаю, – позволила Бугго и, встав, отсалютовала так, как научил ее Хугебурка.

– Ох, ох, – сказал Хугебурка и вышел из рубки.

* * *

– Вот тогда я и видела человека, у которого вместо сердца была бутылка арака, – сказала тетя Бугго, рисуя в своей тетради ветку, на которой вместо листьев висели и кровоточили сердца. – Амунатеги лежал головой на столе в том самом качающемся портовом кабачке, где мы наквасились в первый свой прилет на Бургариту. Когда мы вошли туда, он был уже мертв. Это было очень заметно, хотя обычно пьяные похожи на мертвых. Но Амунатеги лежал как-то уж очень безрадостно. Хугебурка взял его за волосы и опрокинул на спину.

– А тебе понравилось то, что вы увидели? – спросил я. – Только честно?

Она сморщила нос.

– Довольно противно. Что-то в этом было противоестественное. Но вообще мы были удовлетворены.

– Но есть ли в этом хоть что-то от любви Христовой? – не унимался я.

– От любви – ничего, – серьезно ответила Бугго. – Но что-то от веры – несомненно. В конце концов, господина Амунатеги погубили его собственные грехи, а злодеи, вроде нас и Алабанды, послужили лишь орудием. Не следует недооценивать роль злодеев в Божьем замысле.

И она сунула в рот огромный липкий ком сладких крошек.

 

Часть шестая

Только став значительно старше, я сумел по достоинству оценить склад теткиного ума. Бугго Анео всегда мыслила как стратег. В глубине души она догадывалась о том, что ее вечная молодость на самом деле отнюдь не вечна и когда-нибудь закончится – и тогда ей придется жить в отцовском доме, в окружении незнакомых людей, которые родились и выросли в ее отсутствие.

Самый верный способ обеспечить себе одинокую старость – должно быть, подумала она. И нашла изумительный выход из положения: она заслала в наш дом своего агента, проводника пиратского духа, – бессловесную Тагле.

После неожиданной смерти мамы в доме Анео поднялась настоящая сумятица. Дети, и господские, и слуг, ревели в голос. Младшая сестра Кнойзо перепугалась до смерти и несколько часов с криком бегала по комнатам. Женщины и слуги давились слезами по углам. То и дело являлись агенты разной степени напористости: страховой, из погребальной конторы, гробовой архитектор, поминальный поэт…

Среди этого столпотворения отец расхаживал совершенно спокойный и деловито распоряжался похоронами. Был чрезвычайно озабочен соблюдением всех мелочей и твердо настаивал на каждом своем решении касательно предстоящих церемоний. Например, он отхлестал по щекам кондитера, который внес в дизайн поминального торта какие-то собственные идеи. Несколько часов папа совещался с агентом насчет гроба. Распорядился непрерывно поить кентавров, чтобы те играли печальные мелодии круглосуточно, сменяясь на посту: двое днем и двое ночью. И ни разу не заплакал.

Дедушка счел это очень дурным знаком. Время от времени старик выбирался из своих комнат и нарочно цеплялся ко всему, чтобы вызвать папу на скандал. Дедушка находил, что такие взрывы полезны. «Когда твой отец был маленьким, – рассказывал мне потом дед, – он иногда впадал в ступор. По целым дням, бывало, молчит и в лице не меняется. Ну, отругаешь его как-нибудь особенно зло и несправедливо или просто стукнешь несколько раз ни за что – он и в слезы. А там, глядишь, полегчает, и опять ребенок как ребенок».

Но только не тогда, когда умерла мама. Отец упрямо коснел в своем окаменении. Он и до сих пор отчасти такой. Какая-то часть его души окаменела навсегда.

Сестры рыдали взапуски, пока брат Гатта не возглавил их и не начал распоряжаться. Уж не знаю, чем он их занимал. По-моему, именно тогда Одило, Марцероло и Кнойзо разбили в саду очень кривую маленькую клумбочку, похожую на птичью могилку, – ее потом называли «Детским Садом», хотя на ней отродясь ничего путного, кроме одного очень красивого сорняка, не росло.

Вот в те-то дни в нашем доме и появилась некая неизвестная женщина. Никто так и не понял, каким образом она проникла в усадьбу Анео и почему не отправилась прямиком в господский дом, а вместо этого предпочла спрятаться в глубине сада, где и обнаружили ее дети. Она обитала среди кустов и заросших тиной прудов, судя по всему, не первый день. Мои сестры пришли от своей находки в неистовый восторг.

На незнакомой женщине был летный комбинезон, изумительно грязный. Невозможно было понять, молода она или стара, хороша или безобразна: она все время гримасничала и терла лицо ладонями, размазывая по нему мокрую землю. Когда дети окружили ее, она метнулась из стороны в сторону, потом опустилась на корточки и замотала головой.

И снова Гатта решил взять ситуацию в свои руки. Он выступил вперед и провозгласил, обращаясь к незнакомке:

– Ты – в саду семьи Анео, знаешь это? А теперь немедленно отвечай: кто ты!

Неожиданно она вскочила с громким ревом и протянула к детям растопыренные пальцы. Сестры, вереща, разбежались, а Гатта ловко увернулся, подхватил с земли палку и двинулся навстречу чужой женщине.

Она вызывающе захохотала, откинув назад голову. Гатта огрел ее палкой. В тот же миг от ее свирепой веселости не осталось и следа: она завизжала, разбрызгивая слезы, и бросилась удирать. Гатта с боевым кличем погнался за ней.

Он настиг ее в чаще и повис на ее длинных сальных волосах. Она громко закричала и повалилась спиной вперед, с явным намерением раздавить прилепившегося к ее плечам ребенка. В последний момент Гатта выпустил ее и откатился в сторону.

Она упала. Повернула голову. Гатта лежал рядом и смотрел на нее. Потом она чуть улыбнулась.

– Ты кто? – спросил Гатта. – Ну? Я не обижу. Кто ты, а?

Вместо ответа она разинула рот, и Гатта увидел, что у женщины нет языка. Это было уже чересчур: мальчик завопил и, вскочив на четвереньки, спасся бегством.

Отец стоял у входа в дом, смотрел на беседку, слушал печальную музыку кентавров в исполнении надтреснутой трубы, и что-то пил. Что-то мутное, зеленоватого цвета.

Завидев мальчика, взъерошенного, выпачканного и сильно напуганного, отец вытянул к нему руку и велел остановиться. Гатта замер, тяжело дыша.

– Я внимательно слушаю, – медленно проговорил отец. – Что ты скажешь?

– О чем? – выпалил Гатта.

– С кем ты подрался?

– Там, в саду, какая-то женщина… Она без языка. Она мне показала свой рот.

– Приведи ее сюда, – велел отец.

Гатта молча уставился на него. Но отец уже не видел старшего сына, взгляд его расплылся, сделался неопределенным: отец думал о чем-то своем и погружался в воспоминания все глубже, все безнадежней.

Тогда Гатта повернулся и побрел обратно, к саду, навстречу жуткой женщине.

Она ждала его на том самом месте, где они расстались. Сидела, расставив ноги, точно пластиковая кукла, и таращилась вокруг. Завидев Гатту, она улыбнулась, и он сразу понял, что она не старая и вовсе не безобразная. Просто чумазая и сильно напуганная одинокая женщина.

Гатта плюхнулся рядом с ней.

– Привет, – сказал он.

Она покивала, фыркая.

– Кто же ты такая? – задумчиво вопросил Гатта. Тут его осенило: – Ты писать умеешь? Я еще не очень хорошо умею. Только большими буквами. Не скорописью. Или на планшетке. Но если ты напишешь на земле, я разберу.

Она задумчиво покачала головой. Потом вдруг махнула рукой каким-то отчаянным жестом, словно желая сказать: «была – не была!» – и принялась расстегивать комбинезон.

Гатте сделалось нехорошо: он боялся, что она сейчас разденется догола и что-нибудь дикое отмочит. Начнет дразнить, к примеру. Он пересилил себя и коснулся ее нечистой ладони.

– Хватит. Я велю, чтоб тебя устроили и накормили, слышишь? Я все сделаю.

Она снова покачала головой и оттолкнула его руку.

Гатта с тоской решил ждать, что будет дальше.

А дальше она вытащила из одного из внутренних карманов запечатанный конверт и показала его с торжеством. Гатта взял конверт. Женщина следила за ним настороженно – как кошка, у которой хозяин берет полюбоваться новорожденного котенка.

– Что это? – Гатта понюхал конверт. Пахло почему-то машинной смазкой.

Женщина быстро отобрала у него письмо.

– Хорошо, – вздохнул Гатта. – Я отведу тебя к отцу. Мой отец – господин Анео. Он решит, что с тобой делать. Ты отдашь письмо ему. Да?

Она кивнула, сразу просияв. Гатта встал, взял ее пальцами за рукав. И так, придерживая незнакомку, точно неприятную на ощупь вещь, провел ее через весь сад и представил отцу.

– Что это? – вопросил господин Анео.

Женщина резко выбежала вперед, несколько раз поклонилась – на разные лады, а затем подала ему письмо.

Отец повертел письмо, глянул на заискивающе улыбавшуюся женщину, на конверт, а затем, искивив губы, проговорил:

– Ну конечно! Я должен был сразу догадаться… Бугго.

Женщина отбежала назад и устроилась рядом с Гаттой.

Бугго писала:

«Дорогой братик, я получила известие о твоей беде. Я могла бы сказать тебе в утешение, что у тебя все равно осталась еще здоровенная куча других родственников, не говоря уж о паре десятков детей, которых ты успел зачать за те годы, пока мы не виделись. Но я знаю, что такие вещи не утешают. Поэтому я решила оказать тебе единственную помощь, какая только возможна в подобной ситуации от заботливой старшей сестры. Присылаю твоему младшенькому идеальную няньку, которая навсегда избавит тебя от хлопот по воспитанию хотя бы одного ребенка. Она не может говорить, поскольку получила травму языка, зато отлично слышит, обладает недурной реакцией, не сентиментальна, устойчива к спиртному и исключительно предана команде. Навеки твоя – любящая сестричка Бугго Анео, капитан «Ласточки».

Отец поднял голову, перевел взгляд с листка на приплясывающую от нетерпения незнакомку.

– Ты знаешь содержание письма?

Она сделала крайне неопределенный жест, который можно было истолковать и как «да», и как «нет».

– Тебя прислала Бугго?

Лицо женщины озарилось радостной улыбкой.

– Она говорила тебе, зачем?

Женщина вытянула губы трубочкой и испустила тонкий протяжный вопль, очень похожий одновременно и на младенческий плач, и на рыдание семейного призрака, запертого в заплесневелом склепе.

Отец поморщился и обратился к Гатте:

– Пусть ее умоют, переоденут и поместят в новой детской. И в ближайшие пять лет я не желаю ничего слышать ни о младенце, ни о его кошмарной няньке. И пусть мне принесут еще выпить.

Гатта в точности выполнил распоряжение. Пока новоиспеченная няня смывала с себя грязь и сражалась с колтунами в косах, Гатта сторожил ее под дверью. Будучи старшим братом, он желал лично убедиться в нянькиной благонадежности.

На самом деле самой старшей среди детей была Одило; Гатта шел сразу за ней, после Гатты – Марцероло и Кнойзо и последним при крайне мрачных обстоятельствах появился я. Но Одило как девочка не могла тягаться с Гаттой, поэтому он легко и естественно присвоил все права старшинства и при случае охотно брал командование на себя.

Нянька вылупилась из ванной, точно бабочка из слюнявого кокона: благоухающая, молодая, в ярко-фиолетовом с золотыми полосами платье, которое облепляло ее фигуру так, что она едва могла переставлять ноги. Синие глаза няньки, устрашающе яркие на темном лице, нахально сияли.

– Н-да, – проговорил Гатта, чуть отступая. – А тебе рассказывали, сколько лет тому мужчине, которому ты должна понравиться?

Она сморщила нос и выставила чуть согнутый мизинец.

– Ладно, – смилостивился Гатта. – Ты права. Все маленькие дети любят яркое. Ты придешься ему по душе. Идем.

Она все глядела на него, не мигая, словно желая внушить нечто. Но Гатте было не до того. Он схватил няньку поперек живота и поволок, подталкивая коленями, в детскую, где надрывался возмущенный младенец.

Отец, конечно, преувеличивал, когда утверждал, будто не хочет видеть ни меня, ни мою няньку. Очень даже хотел он нас видеть, потому что приходил в детскую тем же вечером. Проверял, как идут дела. Нянька потом очень любила разыгрывать передо мной пантомиму: «Явление господина Анео к новорожденному Теоде». С исключительной выразительностью она показывала, как отец входит в комнату и настороженно оглядывается по сторонам; как она, нянька, являет наилучшие свои манеры и извиваясь всем телом кланяется и низкопоклонничает, как господин Анео наконец начинает улыбаться, как протягивает руки и осторожно берет младенца. Словом, чрезвычайно умилительно.

Наслаждаясь нянькиным спектаклем, я всегда как-то забывал о том, что младенец – это я сам, и в груди у меня все начинало трепетать от радости и сострадания. Мне было очень жаль и бедного папу, и несчастного младенца, который, естественно, никак не понимал, почему его не любит мама, и даже няньку, которую тетя Бугго не дрогнувшей рукой отправила в незнакомую семью и заставила ухаживать за чужим ребенком…

Несмотря на весь трагизм ситуации, все поразительно скоро улеглось и пришло в гармонию: я сделался полноправным членом семьи, мама – добрым золотистым Ангелом, отец – тихим тираном, а нянька – моим лучшим другом.

И когда тетя Бугго наконец вернулась в фамильное гнездо, малолетние единомышленники были ей там обеспечены. Точнее, один единомышленник, зато какой! В те годы я был готов пойти за тетю Бугго в огонь и воду.

* * *

– Я вечно забывала о том, что не весь мир от меня в полном восторге, – призналась мне как-то раз тетя Бугго. – На «Ласточке» я привыкла ко всеобщему преклонению. Я была для них и сестрой, и матерью, и командиром, и духом корабля, и мистической возлюбленной… Я принадлежала им безраздельно, а они были частью меня. Живя в такой обстановке как-то перестаешь помнить о том, что далеко не все видят в тебе Прекрасную Даму. Кое для кого ты остаешься просто пронырливой бабенкой, норовящей перехватить выгодный фрахт прямо под носом у конкурента. И этот конкурент мало что от тебя не в восторге – он готов гнаться за тобой через несколько секторов и вырваться за пределы обитаемого круга, лишь бы проделать несколько отверстий в твоем корпусе…

– В корпусе Бугго Анео или в корпусе «Ласточки»? – уточнил я.

Бугго подумала немного и ответила:

– И так, и эдак. Это – вещи абсолютно взаимосвязанные…

Тот человек на Даланнео, в порту. Он-то совершенно не был в восторге от Бугго! Более того, она была ему отвратительна. Он ненавидел ее. Не уважал как достойного врага, не злился на нее как на красивую недоступную женщину, – нет, он брезгливо кривил губы и с отвращением цедил: «Ты об этом еще горько пожалеешь, белобрысая стерва…»

Его звали Еххем Ерхой. Эльбеец, как и Бугго, и тоже знатного рода. Капитан большого торгового корабля «Барриера». Выше Бугго почти на голову, благополучный, победительный мужчина. Бугго таких всегда терпеть не могла. Но все равно ей хотелось его покорить. Чтобы и он, как все остальные, смотрел ей вслед и думал: «Вот идет Бугго Анео, сущая чертовка. Говорят, она сумела посадить корабль, который развалился на куски еще в космосе. Говорят, она – большая приятельница кровавого диктатора Гирахи, которому некогда спасла жизнь. Говорят, ее побаиваются даже пираты с Бургариты…»

Ничего подобного Еххем Ерхой не думал. Потому что за сутки до его появления в порту Даланнео Бугго перехватила фрахт, негласно предназначенный для Ерхоя.

Даланнейская светящаяся древесина для Стенванэ. Когда в портовой конторе прозвучали эти слова, Бугго даже задохнулась. Произнесший их чин посмотрел на Бугго кисло, поправил свой огромный, наполовину закрывающий уши, жесткий воротник с золотым шитьем (на Даланнео портовыми перевозками ведают военные), затем вздохнул и добавил:

– В принципе, я оказываю вам дурную услугу, капитан Анео, поскольку этот груз традиционно возит у нас капитан Ерхой. Неписаные правила, понимаете?

Он снова вздохнул.

«Интересно, как такой сугубо штатский человек сделался портовым чином? – размышляла между тем Бугго. Она нарочно переключила мысли на совершенно отвлеченную тему – чтоб хотя бы в малой степени утихомирить свое волнение. – Он ведь боится. Боится этого Ерхоя. Да и меня, пожалуй, тоже».

И послала своему собеседнику обольстительную улыбку.

Портовый чин посмотрел, как блестит клычок Бугго, выставленный в ухмылке, как сверкают ее белые глаза, и тихо, обреченно вздохнул.

– Я сообщаю вам о наличии этого фрахта прежде всего потому, что таковы общие правила: следует извещать капитанов о всех наличествующих предложениях… – продолжал он, нервно потыкивая палочкой в свою планшетку. – Но если между нами, – он лег грудью на край стола и просительно заглянул Бугго в глаза, – то вам бы лучше отказаться и предпочесть овощи для Варидотэ… Очень неплохое дело, кстати. Условия почти конфетные. Подумайте!

– Продолжайте насчет древесины, – распорядилась Бугго. – Просто так, для сведения. Разумеется, я еще подумаю.

Чин перевел взгляд на Хугебурку, словно прося его – как мужчина мужчину – вмешаться и урезонить капризную дамочку. Хугебурка внимательнейшим образом изучал сводки перемещений грузов в Шестом секторе. Сводки были позапрошлогодние, планшетка старая, она то искрила и кололась током, то проглатывала половину букв, так что разобраться в написанном было почти невозможно.

– А? – сказал Хугебурка, поднимая голову и откладывая планшетку. – Простите, я отвлекся. Разумеется, светящаяся древесина для Стенванэ – изумительно хороший фрахт. Желательно только ознакомиться с суммой страховки и прочими подробностями.

Бугго устремила на чиновника торжествующий взор.

Тот сказал:

– Я вас предупредил.

– Мы ведь не нарушаем закон? – осведомилась Бугго ледяным тоном. – Надеюсь, на Даланнео еще не издан закон, согласно которому исключительное право на данный фрахт принадлежит господину Ерхою и никому более?

– Негласные законы тоже бывают важны… – уныло протянул чин. – Впрочем, поступайте как знаете. – Неожиданно он приободрился. – В конце концов, давно следовало дать бой этому Еххему Ерхою на его же территории. В самом деле!

Он взялся за документы и начал что-то быстро подсчитывать. Время от времени он поправлял воротник, затем отстегнул и бросил рядом на стол. Бугго сочувственно сказала:

– Да, не слишком удобная форма.

Чин на мгновение оторвался от своих подсчетов.

– Форма, моя дорогая капитан Анео, никогда не бывает удобной. Это делается нарочно – для духа самодисциплины. Господин Хугебурка может подтвердить. Вы ведь бывший военный, господин Хугебурка?

– Неужели это так бросается в глаза? – удивился Хугебурка.

– Нет, – сказал чин с хмурой улыбкой. – Вы меня не помните. Мы с вами вместе служили на «Стремлении». Я был тогда кадетом… Вы меня не помните. Зато я вас помню. Боцманюга из вас был – жуткий. Знаете, я вас боялся. Особенно потом, когда вас снова повысили. – Он снова улыбнулся и стал жалким.

Хугебурка каменно проговорил:

– Напротив, я отлично вас помню.

– Я ушел с военного флота, – продолжал чин, – перевелся в торговый. Потом получил назначение в этот порт. Здесь хорошо. Даланнео – спокойная планета.

– Вы сменили гражданство?

– Нет, просто служу как вольнонаемный. Бывает интересно.

– Расскажите про этого Ерхоя, – попросил Хугебурка.

Бугго вмешалась:

– Лично мне это совершенно неинтересно. Лучше дайте документацию. Я пока буду читать. Рассказывайте вполголоса, пожалуйста, чтобы мне не мешать. А еще лучше – выйдите отсюда и болтайте где-нибудь возле складов. И пусть мне принесут чоги.

Хугебурка кивнул бывшему кадету:

– Ну же, давайте. Не обращайте на нее внимания. Только насчет чоги действительно распорядитесь.

– Учтите, она все слышит, – предупредила Бугго.

– Ничего бесполезного она не услышит, – сказал Хугебурка.

Секретарша, вертя хорошенькой головкой, утопленной в гигантском форменном воротнике, подала три плоских чашечки с местным аналогом чоги и удалилась. «А вот ей удобно в форме, – подумал Хугебурка, провожая девушку взглядом равнодушного исследователя. – Бывают такие люди, которым идет любая форма. Даже военная».

– Еххем Ерхой – здешний заправила, – пояснил чин, бывший кадет. – Обычно для него мы придерживаем самые лучшие грузы. У него какие-то связи на Эльбее…

– Ерхои – древний род, – подала голос Бугго. – Влиятельный. А эти, на Стенванэ, должно быть, большие эстеты… Куда