Карфаген должен быть разрушен

Увлекательный роман известного отечественного учёного Александра Иосифовича Немировского посвящён одному из интереснейших периодов античной истории — Пуническим войнам.

Легендарное противостояние Рима и Карфагена — двух равно могущественных держав, готовых до последней капли крови сражаться за господство над Средиземноморьем — продолжается.

Ранее судьба неизменно была благосклонна к карфагенянам, чью армию вёл один из величайших полководцев древности Ганнибал, сын Гамилькара.

Но теперь удача переходит на сторону римлян.

В Риме появляется военачальник, способный сравниться гениальностью с Ганнибалом.

Воины готовы идти за ним — к победе или смерти!

Железная поступь римских легионов сотрясает земли Карфагена…

Часть первая

В пещере циклопа

Торжествующий Рим

Тот, кто был в Риме вчера, не узнал бы его сегодня. Будничная толпа преобразилась в восторженных и праздных зевак. Сверкающая лента тог и хитонов протянулась по всем улицам от Марсова поля до сердца города — Форума. Приоделись и дома. Гирлянды из хвои прикрыли осыпавшуюся штукатурку и потеки. Выбоины и рытвины на проезжей части засыпаны желтым тибрским песком. Из дверей храмов синими дымками струятся благовония. Благоухание персидского нарда и аравийского кинамона слилось с запахами пестумских роз и лаврентийских фиалок. Чад дешевых харчевен и вонь сточных канав, казалось бы, навсегда изгнаны ароматами, приятными людям и богам.

В первый день триумфа с восхода до полудня на глубоких деревянных носилках важно проплывали раскрашенные терракотовые фигуры в позах пирующих. Ветер тормошил и вздымал на их головах пучки конского волоса или мочала, из которых иногда высовывались бычьи рожки. Рогатые изображали реки Македонии и Эпира, безрогие — горы этих побежденных стран. Нет, это не красочная декорация, наподобие той, что украшает задник сцены, не обозначение театра военных действий. Горы и реки, представленные наскоро слепленными и обожженными фигурами, были призваны свидетельствовать о римской доблести.

Римляне, стоявшие по обеим сторонам Священной дороги — улицы, ведущей на Капитолий, вслух читали надписи на табличках, прикрепленных к фигурам:

— Аксий! Нестос! Граммос! Линкос! Стримон! Родоп! Ахелой! Керван! Олимп!

Последнее название вызвало бурю ликования и выкрики:

Деметрий и Диодор

В самый разгар праздника через толпу, жадно наблюдавшую за триумфальной процессией, с трудом протискивался юноша. Гиматий из тонкой милетской шерсти, обшитый по краям золотыми нитями, выдавал в нем человека богатого и независимого. Но лицо его было бледнее мела, губы дрожали.

Преодолев последнее препятствие, он оказался в узком проулке, совершенно пустом, как все улицы, не отданные триумфу. Осмотревшись, юноша побежал вверх.

— Остановись, — слышалось сзади. — Куда ты, Деметрий?

Юноша внезапно остановился и прижался спиной к каменной ограде. Так он стоял некоторое время, вслушиваясь в приближающийся шум шагов своего преследователя.

Подбежавший тяжело дышал. Этот тучный человек, несмотря на возраст, сохранил живость и подвижность. Положив руку на плечо юноши, он сказал:

На Капитолии

Триумфатор сошел с колесницы и кивком указал ликторам на Гая. Они сняли мальчика и передали его подбежавшему Публию. Он должен отвести Гая домой. Эмилия Павла окружили жрецы и сенаторы, и процессия стала медленно подниматься по ступеням Капитолийского храма.

Триста пятьдесят лет прошло с тех пор, как он воздвигнут этрусскими царями и вскоре освящен римскими консулами. По этим ступеням шествовала сама история: не было ни одной сколько-нибудь значительной победы, в честь которой здесь ни приносили жертв. Сначала побеждали врагов где-то рядом, потом за сотни миль, на краю Италии, а затем так далеко, что весть о победе отставала от нее на недели и месяцы. Но все равно Юпитер получал положенное.

Храм оставался таким, как и триста пятьдесят лет назад. Ни один камень не сдвинут с места. Ни одна черепица не заменена на кровле. Жрецы приносят жертвы тем же богам. И хотя римские боги из обожженной глины, от них больше прока, чем от мраморных и золотых идолов Востока.

Остановившись перед обнаженной статуей Юпитера, Павел снял с себя тяжелую пурпурную мантию. Двое жрецов подхватили ее и тотчас накрыли глиняное тело. Одновременно другой жрец возложил на голову бога золотой венок, который несли за триумфатором. Служитель в это время смывал с триумфатора священный грим.

Теперь Эмилий Павел похож на самого себя. Нездоровая желтизна лица. Лоб в сети морщинок. Дряблая кожа стареющего человека. Подергивающаяся бровь.

Торжище

Приближаясь к Бычьему рынку, без труда можно понять, что за торг там идет. Владельцы четвероногих не имели привычки расхваливать свой товар, да и покупатели, неторопливо осматривая и ощупывая животных, не спорили из-за каждого асса.

Шум, выкрики, свист бичей, плач, вопли дали знать, что на продажу вывели двуногих. Цены на них скакали в зависимости от войн, которые вели римляне за пределами полуострова. Каждая из побед выбрасывала на Бычий рынок тысячи новых невольников, одновременно снижая на них цену.

Толпа подступила в деревянному помосту с выставленными на нем мужчинами и женщинами, юношами и девушками, детьми. Ноги у всех были вымазаны мелом, головы покрыты лавровыми венками, ибо продавалась военная добыча. На мужчинах и детях не было одежды. Тела женщин покрывали грязные лохмотья.

По краю помоста важно прохаживался человек средних лет, плотного телосложения, с лицом кирпичного цвета. В левой руке у него были небольшие металлические весы, в правой — плеть с раздвоенным концом. Остановившись около высокого крепкого мужчины, угрюмо смотревшего себе под ноги, он ткнул в него рукояткой плети:

— Взгляните на этого эпирского Геркулеса. Такой раб может и поле вспахать, и камни таскать. А цена ему всего триста сестерциев. Кто набавит?

Изгнанники

Море затихло и словно бы притаилось в ожидании новой бури. Алкионы

[12]

, встревожив его стремительным полетом, скрылись на прибрежных островках, чтобы снести яйца. Наступили тихие и безветренные дни, которые называются Алкионеями, удобные для плаваний на короткие расстояния.

Но этот корабль, судя по глубокой осадке, шел издалека. Трюмы таких «круглых кораблей» обычно бывают забиты зерном, рудой, рыбой. На палубах едва увидишь двух-трех мореходов. Здесь же люди повсюду — на палубе, на носу, на корме. Стоят, прижавшись к перилам и друг к другу, сидят на связках канатов, подпирают спинами мачты.

Море изменило цвет, став из бирюзового грязно-серым, как и всюду, где реки приносят в дань Посейдону свои мутные воды. Мерно поднимались и опускались весла, судно рывками двигалось к песчаному берегу.

— Вот и она, Остия! — воскликнул человек лет тридцати пяти, обратив к соседу огромные горящие глаза.

— Скажи лучше «пасть», Телекл! — отозвался сосед с улыбкой.

Часть вторая

Беглецы

Словесная битва

Катон шел по проходу, разделяющему курию. Шестьсот глаз устремились на его кулак, зажавший свиток. В зрачках сквозили любопытство, неприязнь, тревожное ожидание.

В дебатах по скучному вопросу о распрях в каком-то маленьком италийском городке уже выступили пять ораторов. Судя по тому, как решительно вышагивал Катон, он собирался сказать о чем-то другом, куда более значительном.

В облике Катона не было ничего примечательного: рост ниже среднего, грузное тело стареющего человека, рыжие, коротко стриженные волосы, прямой нос, слегка оттопыренные уши.

О, эти уши Катона! Они умели слышать все, что говорится в Риме, не только на Форуме и в курии, но и в атриумах и перистилях. Не раз выступления Катона удивляли сенаторов знанием таких подробностей частной жизни знатных римлян, что можно было подумать, будто он обладал сверхчеловеческим слухом.

— Вновь, — начал Катон, выпячивая бороду, — я взываю, отцы-сенаторы, к вашему государственному разуму!

«Око сената»

Эту трирему с удлиненным корпусом и деревянной фигурой Виктории

[52]

на носу, с нарисованным на смоленом борту желтым, как у ястреба, глазом, в последние годы можно было увидеть едва ли не во всех гаванях Внутреннего моря. И хотя никому не было известно название римского посольского судна, всюду его называли «Око сената». Благодаря этому кораблю сенат знал все, что происходило за сотни миль от Рима, оставаясь на Форуме, он вникал в подробности дворцовых переворотов и заговоров, свергал царей и ставил на их место новых, объявлял войны, превращал далекие царства в свои провинции.

Посол сената Сульпиций Гал, закрывшись ладонью от солнца, вглядывался с борта триремы в приближающийся берег.

— Смотри! — показал он своему коллеге Октавию. — Как мягко переходит изумруд виноградника в темную зелень кедрового леса. Нет, обрати внимание, сколь прелестен этот причудливый узор речек, впадающих в Оронт.

Октавий угрюмо разглядывал палубу у себя под ногами.

— Право же, нет побережья прекраснее, — продолжал Сульпиций. — С ним может сравниться лишь наша Кампания.

Сур младший

Улочка вела вниз, петляя по склону холма, так что площадка с загонами для слонов, огороженная каменной стеной, занимала место сцены, а часть города над нею казалась амфитеатром.

Сходство это было тем более разительным, что склоны холма заполнились толпой. Снизу уже не было видно улочки, а только тысячи голов и тел, от загонов до верха, откуда начинался спуск в низину.

Октавий поправил на себе черный гиматий — его пришлось одеть поверх туники (ведь, как ему объяснили, к боевым слонам нельзя приближаться в белом, как к быкам в красном) — и перевел взгляд на начальника стражи.

Смуглый лоб сирийца был покрыт крупными каплями пота, хотя было ветрено и нежарко.

— Выводи, — распорядился Октавий.

Альба Фуцинская

Это был первый город Италии, который Полибий посетил в самом начале своего путешествия. Холм, опоясанный кирпичной стеной. Улицы, заросшие травой. Бродячие собаки. Запах запустения и одиночества.

Дом изгнанника показал за асс босоногий мальчишка. Со скрипом открылась дверь, и вот уже Полибий в объятьях друга.

— Я ждал письма. Но мог ли я думать, что увижу тебя живого, — проговорил Телекл и закашлялся.

С первого взгляда Полибию стало ясно, что Телекл тяжело болен. Померкли глаза. На щеках — лихорадочный румянец.

— Все произошло так неожиданно, — сказал Полибий, опуская взгляд. — Мне разрешили передвигаться в пределах Италии, и я первым делом к тебе. Видишь ли, некоторым влиятельным сенаторам вздумалось поручить мне написание истории. Я боюсь…

В Лаодикее

Весть об убийстве ромейского посла взбудоражила Сирию. С тех пор как при Магнезии был разгромлен Антиох Великий, его сыновья делали все, чтобы сохранить мир с ромеями, идя на любое унижение и уступки. И вот теперь у Рима был повод начать войну. Призрак войны уже витал в воздухе. Люди побогаче свертывали дела и собирали вещи для бегства в Египет или Пергам. В антиохийском дворце царил переполох. Лисий, фактически правивший страной, не мог выбрать верного решения: то он готовил послов к парфянскому царю для заключения дружеского союза, то сам собирался в Рим, надеясь умилостивить сенат.

В эти дни в Лаодикее откуда-то появился странствующий философ Исократ. Обросший волосами, в потертом гиматии, босой, он бродил по городу, собирая огромные толпы.

Обращаясь на улице к любому прохожему, он умело заводил с ним беседу. Она начиналась с вопроса:

— Что ты думаешь об убийстве ромея?

И как бы ему ни отвечали, Исократ спрашивал: