Камни последней стены

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

Прошлое.

Восточный Берлин.

8 ноября 1989 года

Он с трудом продвигался по городу. В центре толпились люди — в ГДР уже вторую неделю шли митинги протеста. Несколько дней назад на Александр-плац вышло почти полмиллиона человек. Многие из них несли портреты Горбачева и лозунги на русском языке. Он хорошо понимал русский язык и видел повсюду эти ненавистные ему слова — «гласность» и «перестройка». Он резко нажал на тормоз, нервно просигналил. Трое подвыпивших молодых людей чуть не попали под его машину. У него была советская «волга», и люди обходили машину стороной, весело улыбаясь.

Поставив автомобиль, он огляделся. Здесь было тихо, спокойно. Он успел заметить, как зашевелилась занавеска в окне дома напротив. Квартира, где они должны были встретиться, находилась под плотным контролем советского КГБ, который чувствовал себя особенно вольготно на территории Восточной Германии. Он знал об этом. Усмехнулся, затем набрал известный ему код и вошел в подъезд. Автоматически включился свет. Он знал, что сейчас за ним следят камеры, уже зафиксировавшие его появление. Он поднялся по лестнице на второй этаж, позвонил. Подумал, интересно, будут ли следить за ним и на этом этаже. Ему было чуть больше сорока лет. Коротко постриженный, с резкими, будто вырубленными, чертами лица, внимательными серыми глазами. Он терпеливо ждал, когда ему наконец откроют.

Дверь мягко отворилась. Неизвестный мужчина, внимательно взглянув на него, посторонился и пропустил в квартиру. Он поздоровался по-немецки, а гость ответил по-русски. В просторной квартире была оборудована одна из конспиративных квартир советской внешней разведки, которых было так много в Восточном Берлине. В одной из комнат за столом сидел человек невысокого роста лет пятидесяти. У него была характерная запоминающаяся внешность: большой лысый череп, выпуклый лоб, тонкие губы, немного раскосые глаза. Перед ним на столе лежала папка. Увидев вошедшего, он поднялся и поздоровался, не протянув руки. Затем сел первым, жестом пригласив сесть.

— Вы полковник Рудольф Хеелих? — спросил он.

— Да, — кивнул полковник.

— Вы меня знаете?

— Знаю. Мы встречались в Москве три года назад, генерал.

— Верно. Вы помните, зачем вы тогда приезжали в Москву?

— Конечно, помню, генерал.

— Я хочу еще раз напомнить некоторые факты. Если я буду неточен, можете меня поправить. Тридцатого мая восемьдесят шестого года ваш бывший непосредственный руководитель генерал Маркус Вольф подал в отставку. По приказу министра национальной безопасности Мильке была сформирована специальная группа офицеров из сотрудников двадцать второго отдела для проверки агентурной сети, известной Вольфу. В течение нескольких месяцев руководителем группы «Р» был полковник Хеелих. Я ничего не спутал?

— Ничего, — угрюмо ответил Хеелих. — Зачем вы меня пригласили, генерал? Маркус Вольф уже три года не работает в нашей внешней разведке.

— Вы работаете в двадцать втором отделе уже восемь лет. А до этого работали в девятом отделе.

— Вы можете объяснить, что происходит?

— Не торопитесь, Хеелих. Я прилетел в Берлин только для того, чтобы встретиться с вами. С вашим руководством я уже согласовал нашу встречу. Ни один человек в Германии не знает истинных причин моего приезда. Мы хотим снова использовать вашу группу, Хеелих.

— Опять кого-то проверять? — недоверчиво спросил Хеелих. — Вы разве не видите, что творится? Вчера подало в отставку наше правительство.

— Именно поэтому я и приехал. Сегодня в отставку ушло Политбюро СЕПГ. Кстати, насчет Маркуса Вольфа. Четыре дня назад он выступал на митинге. Сначала его встретили аплодисментами, а когда он признался, что был генералом госбезопасности, его освистали и не дали закончить выступление.

— Да, он был на митинге, — нахмурился Хеелих. — Это его выбор. Какая-то часть немцев все еще верит в вашу страну, верят вашему Горбачеву. Если так будет продолжаться, уже через несколько дней люди прорвутся сквозь берлинскую Стену и мы не сможем их остановить даже с помощью ваших танков.

— Наших танков не будет, — вдруг сказал генерал.

— Что? — не понял Хеелих.

— Советское командование передало приказ Западной группе войск в Германии. При любом варианте развития событий наши войска не станут вмешиваться во внутренние дела Германии. Это установка нашего политического руководства.

— Значит, вы нас бросили? — ошеломленно спросил полковник. — Вы нас предали? Этого не может быть.

— Я прилетел сюда не для того, чтобы обсуждать с вами моральные аспекты нашего решения, Хеелих. В вашем ведомстве работали тысячи, десятки тысяч людей. Мы обязаны спасти хотя бы часть из них. Вы правильно заметили по поводу Стены. Вы видите, что творится в Берлине? Только я думаю, что у нас нет в запасе нескольких дней. Мы должны немедленно начать эвакуацию личных дел и документации.

— Вернер Гроссман знает об этом? — спросил Хеелих.

Генерал несколько секунд молчал. Очевидно, он обдумывал наиболее подходящий ответ.

— Мы не хотели бы подставлять никого из сотрудников вашей разведки, — осторожно объяснил он. — Мы не знаем, в каком направлении будет развиваться ситуация внутри Германии и германо-германские отношения.

— Нашу группу не пустят в архивы, даже если об этом попросит Эгон Кренц, — возразил Хеелих. — Нужно личное указание Гроссмана. Или министра национальной безопасности.

— Это не проблема. Вы знаете Эриха Дамме?

— Конечно. Мы знакомы много лет.

— В таком случае все гораздо проще. Он отвечает за безопасность архивов. Я думаю, имея приказ, вы сумеете его убедить. А затем нужно срочно эвакуировать наиболее ценные документы.

— Я вас понимаю, — угрюмо кивнул Хеелих.

— Нет, не понимаете. Часть документов мы вывезем в Советский Союз, а самые ценные досье должны быть уничтожены. Вы меня слышите полковник? Уничтожены. Никто не должен знать о наиболее ценных агентах восточногерманской разведки. Сотрудники нашего четвертого отдела несколько дней работали с руководством «Штази». Мы составили список из двенадцати человек. Даже я не знаю, кто они. Ваша задача — найти эти досье и уничтожить. Никаких имен. Эти люди должны исчезнуть из всех списков. Остальные документы — примерно на триста человек, вы передадите нашим представителям.

— Я знаю Анатолия Новикова, берлинского резидента, вашего представителя…

— Забудьте про него. Документы передадите моему личному представителю. Это очень важно, Хеелих.

Полковник колебался. Затем решительно сказал.

— Мне нужно разрешение моего руководства.

— Вот документы, подписанные министром безопасности, — устало произнес генерал, протягивая своему собеседнику папку, которая лежала на столе. — Документы завизированы Гроссманом. Вам даны чрезвычайные полномочия для спасения архива внешней разведки, полковник Хеелих.

Полковник встал. Теперь он не колебался. Получив приказ, он обязан его выполнить. Кроме того, он хорошо понимал мотивы, изложенные русским генералом. Агентов нужно спасать и прикрывать. Документацию следует уничтожить. Он видел, что творится в Берлине. Знал обстановку в Восточной Германии. После отставки Хонеккера все пошло совсем не так, как предполагалось. И Эгон Кренц наверняка не справится с этим обвалом, происшедшим в стране. Полковник Хеелих был профессионалом. А это означало, что он умел просчитывать варианты. И должен был хотя бы немного уметь предвидеть развитие событий. В конце концов любую разведку можно восстановить, если спасти наиболее ценных агентов.

— Хорошо, — сказал Хеелих, — я соберу свою группу немедленно.

Москва.

31 октября 1999 года

Весь вчерашний день Дронго читал документы. Старые архивные документы десяти-, пятнадцати-, двадцатилетней давности, о разведке уже не существующей страны, которую уважали и с которой считались даже в КГБ, настолько зримыми и убедительными были успехи восточногерманских профессионалов.

Привыкший полагаться на свою память, он запоминал сотни фактов, деталей, имен, кличек, которые могли пригодиться ему для последующей работы. Самым важным было ознакомиться с досье каждого из подозреваемых. Здесь были собраны материалы по каждому из пятерых сотрудников группы «Р». Прежде всего Дронго познакомился с личными делами уже погибших сотрудников. Полковник Рудольф Хеелих, очевидно, был цельной личностью. Несколько наград, работа в девятом отделе. Это, кажется, внешняя контрразведка, вспомнил Дронго. Потом Хеелиха перевели в другой отдел, и он занимался нелегалами. Именно ему было поручено возглавить группу, которая должна была уничтожить документы и выделить главных агентов для их последующей консервации.

В деле Нигбура привлекали его связи с бывшими осведомителями «Штази». Раньше он работал с ними, и в числе его внештатных осведомителей был Дитрих Барлах. Затем Нигбур попал в группу Хеелиха. Дронго обратил внимание, что Нигбур попал в группу «Р» последним.

Из личного досье Освальда Вайса известно, что он учился в бывшем Советском Союзе. Очевидно, проходил стажировку в Москве: иногда разведчиков стран Восточного блока направляли в Советский Союз для обмена опытом. С одной стороны, это была прекрасная возможность поучиться у советских коллег. А с другой — позволяла советским спецслужбам более пристально наблюдать за работой «дружеских» спецслужб, направляя их деятельность в нужное русло. После событий шестьдесят восьмого года в Чехословакии, когда система местной госбезопасности дала сбой, в Москве уже не всегда доверяли своим «друзьям».

Дронго закончил в третьем часу ночи. Сотрудник, отвечавший за материалы, буквально валился с ног от усталости. В отличие от Дронго, он приезжал на работу к девяти и не был «совой». Дронго вернулся домой в четвертом часу утра, назначив встречу с Шилковским на воскресенье. Он решил встать пораньше, и назначил время беседы на час дня, решив для себя, что до этого еще успеет ознакомиться с личным досье Шилковского.

Дронго приехал на встречу с некоторым опозданием. Ему отвели комнату, в которой он должен был беседовать с Шилковским. Дронго оглядел голые стены и усмехнулся. Он не сомневался, что все его беседы в этой и в других комнатах будут фиксировать на пленку и сотрудники внешней контрразведки СВР получили указание на его плотную опеку.

Шилковский вошел, опираясь на палку, чуть прихрамывая. У него были красивые седые волосы, породистое, чуть вытянутое лицо. Шилковский был похож скорее на поляка, чем на немца — очевидно, сказывались далекие предки, когда-то переехавшие из Бреслау, переименованного позднее во Вроцлав. Шилковский был немного старше Дронго. Ему шел сорок пятый год. Войдя в комнату, он внимательно посмотрел на Дронго. В его глазах была некоторая растерянность, которую Дронго уловил сразу. Такие глаза бывают у сильных людей, оказавшихся по разным причинам жертвами судьбы. Шилковский был сильным человеком, он перенес столько операций и многолетнюю неподвижность. С другой стороны, эти ранения сказались на его характере, сделав его мрачным, нелюдимым.

— Здравствуйте, — сказал Дронго по-русски, когда Шилковский вошел. Из его досье Дронго знал, что Шилковский хорошо говорит по-русски.

— Добрый день. — Шилковский проковылял к стулу и уселся на него. Ногу он чуть выставил вперед. Палку поставил рядом с собой. Очевидно, он уже привык к допросам в этой комнате. И привык к разговорам о его прежней службе.

— Я аналитик, — представился Дронго, — обычно меня называют Дронго. Вы можете называть меня так. У меня к вам несколько вопросов.

— Я уже догадался, — усмехнулся Шилковский, — меня обычно приглашают сюда, чтобы задать несколько вопросов. Последние несколько лет я был здесь раз пять. И последний раз — несколько дней назад.

— Я знаю, — кивнул Дронго. — Вас спрашивали о Нигбуре. Я читал протокол вашей беседы.

Шилковский усмехнулся второй раз. Он оценил тактичность Дронго, назвавшего допрос беседой.

— Я хотел узнать подробности той ночи, когда вас тяжело ранили, — пояснил Дронго. — Как могло случиться, что вы оторвались от основной группы и оказались вдвоем. Ведь вы выехали все вместе?

— Это есть в документах, — устало сказал Шилковский, — всегда одно и то же. Всех интересует этот вопрос, словно мы специально оторвались, чтобы подставить себя под пули нападавших.

— Кто это мог быть?

— Не знаю, — ответил Шилковский. — Раньше я полагал, что вы знаете, кто это мог быть. Мне казалось естественным, что нас могли убрать после того, как мы сдали документы. Но когда меня стали лечить и каждый раз спрашивать о нападавших, я задумался. Теперь я не знаю ответа на этот вопрос.

— Мне важно услышать вашу версию событий. Вы можете вспомнить, как это было?

— В ту ночь мы выехали с документами на встречу с вашими представителями. На месте остались Нигбур и Вайс. В первой машине были полковник Хеелих и Бутцман, в микроавтобусе, где находилась большая часть документов — мы с Менартом, а в третьей, замыкающей, — Габриэлла Вайсфлог и Гайслер. Она была за рулем, а Гайслер следил за дорогой. Он был у нас настоящим мастером своего дела. Я до сих пор удивляюсь, как он рискнул остаться в Германии после объединения. Если хотя бы одна страничка его досье попадет к нынешним властям… Он всегда был отчаянно смелым человеком. Про встречу вы наверняка знаете. Мы вывезли самые важные документы за город и сдали вашим представителям.

На обратном пути микроавтобус почему-то задержался на переезде. У них спустилось колесо. Мы оставили вторую машину рядом с ними и поехали обратно. Хеелих хотел успеть вернуться и забрать из здания наших офицеров — Нигбура и Вайса. Он опасался за них. Мы оставили их в Эркнере, у станции, а сами направились в центр. Мы проехали озеро Гроссер-Мюггельзе, и в лесопарковой зоне нас обстреляли. Они словно ждали именно нас. Все произошло мгновенно, я даже не успел никого заметить. Стреляли, очевидно, прямо в машину. Хеелих сидел за рулем, и пули попали ему в голову. Он умер сразу, не мучаясь. Меня ранили в плечо — я в этот момент пригнулся. Машина перевернулась и загорелась. Когда я попытался выбраться, в меня выстрелили еще раз. Попали в позвоночник. После этого я потерял сознание. Вот и весь рассказ.

— Полковника Хеелиха расстреляли из автомата. А вас добивали из пистолета. Два выстрела в спину. Вы пытались бежать?

— А как вы думаете? Их было несколько человек. В меня стреляли из автомата и пистолета.

— Но зачем они начали в вас стрелять? Ведь если ждали именно вас, то нападавшие должны были знать, что у вас нет документов.

— Да, — кивнул Шилковский. — Я сам не могу понять, зачем нужно было нас убивать. Возможно, нас с кем-то спутали. Но тогда почему они стали стрелять, даже не проверив, в кого именно стреляют? И откуда они могли узнать наш маршрут?

— И вы не пытались найти ответ на эти вопросы?

— Каким образом? — спросил Шилковский. — Сидя в Москве? Что я мог сделать? Хорошо еще, что меня успели вывезти из Германии. И не забывайте, что несколько лет я провел в больнице. И только потом мог вспомнить все, что со мной случилось.

— Вы даже не можете предположить, кому нужна была ваша смерть?

— Не знаю. Я много об этом думал. За столько лет это должно было проясниться. Но я не знаю. После того как ГДР исчезла с политической карты мира, эта история была уже никому не интересна. Хотя меня несколько раз допрашивали ваши сотрудники.

— Я забыл вас предупредить, — хмуро сказал Дронго, — я не штатный сотрудник этого ведомства. Я всего лишь эксперт-аналитик, который должен попытаться восстановить события десятилетней давности.

— И вас пустили сюда? — не поверил Шилковский.

— Пустили, — кивнул Дронго. — Дело в том, что я собираюсь побеседовать с каждым из оставшихся в живых сотрудников группы, чтобы понять вашу трагическую историю. А в этом ведомстве, очевидно, подозревают, что за всеми вашими бывшими коллегами либо немцы, либо американцы уже давно установили плотное наблюдение. Тогда получается, что там нельзя появляться штатным сотрудникам внешней разведки, а бывший эксперт ООН не вызовет особых вопросов. Американцы меня знают.

— Понятно, — пробормотал Шилковский. — Интересно было бы присоединиться к вам.

— Вы бывали за границей, после того как приехали в Москву?

— Нет. Нигде не бывал. Никто даже не догадывается, что я жив.

— Может, вы случайно встречались с кем-нибудь из своих товарищей после того, как к вам вернулось сознание? Или хотя бы разговаривали с кем-нибудь из них по телефону?

— Нет, конечно. Мне посоветовали не вспоминать прошлое. Для всех своих бывших друзей я умер. Прошло уже десять лет…

Он молчал, словно обдумывая варианты ответа. Дронго терпеливо ждал.

— Я научился работать на компьютере. Десять лет назад такого еще не было. Теперь я живу в Москве, у меня есть женщина, которую я считаю своей женой. Будет лучше, если обо мне никто не вспомнит в Германии. Кроме того, я работал раньше в девятом отделе. Вы ведь должны знать, чем занимался девятый отдел в разведке. Мы выполняли самые деликатные поручения Министерства национальной безопасности за рубежом, в основном в Западной Германии.

— Внешняя контрразведка, — вспомнил Дронго. — Я читал о вашей работе.

— Там написано не все. Боюсь, что мне никогда не вернуться в Германию. Иначе я получу там такой тюремный срок, что выйду на свободу не в третьем, а в четвертом тысячелетии, если, конечно, доживу до того времени.

— Вы хорошо знали сотрудников своей группы?

— Конечно. Мы вместе работали. У нас были очень хорошие ребята. — Когда Шилковский волновался, чувствовался его немецкий акцент.

— Кто из них мог вас подставить? — спросил Дронго. — Кого вы лично стали бы подозревать?

— Никого, — ответил Шилковский. — Меня много раз об этом спрашивали. Конечно, никого.

— А почему спустилось колесо? Вы не проверили машину перед выездом?

— Это был обычный РАФ, — ответил Шилковский, — кажется, так тогда называли ваши микроавтобусы. Мы грузили в него ящиками все, что можно было спасти. И в наши машины тоже. Поэтому не удивительно, что у него спустилось колесо. Но мы заметили это только на обратном пути.

— Кто был за рулем микроавтобуса?

— Менарт. Он вообще был профессиональным гонщиком, любил этот вид спорта, очень увлекался машинами. Он, очевидно, что-то почувствовал и остановил микроавтобус.

— У вас было запасное колесо?

— Конечно. Он его стал менять, а мы поехали дальше.

— Еще один вопрос. В документах вы указали, что сначала ехали в другой машине, но затем к вам пересел Хеелих. Я могу узнать, почему? Ведь вы были первым заместителем Хеелиха. Почему вы оба оказались в одной машине?

— Я же вам объяснил. Он был в микроавтобусе, а Бутцман сидел за рулем автомобиля. Потом, когда спустилось колесо, Хеелих приказал Бутцману пересесть в микроавтобус, а сам позвал меня в свою машину и сел за руль, чтобы успеть забрать Нигбура с Вайсом. Вот поэтому мы и оказались вдвоем в одном автомобиле. Не он пересел ко мне, а я — к нему. Он считал, что старшим офицерам будет легче ориентироваться в том беспорядке, который уже начинался на улицах Берлина.

— Кто кроме вас знал об изъятии документов из архивов «Штази»?

— Точно не знаю. Может быть, кто-то из руководства. Я не знаю. Но нам разрешили работать в архиве.

— Вы можете охарактеризовать ваших коллег? В двух-трех словах. Начиная с Хеелиха. Выделить их главные черты. Я понимаю, что прошло много лет, но вы должны помнить каждого из своих бывших товарищей.

— Почему бывших? — сразу спросил Шилковский. — Они для меня всегда остаются товарищами. Что бы ни случилось. Полковник Хеелих был настоящим руководителем. Дисциплинированный, волевой, абсолютное чувство долга. Габриэлла была импульсивной, отважной, часто безрассудной. Она была очень красива. У нее мать испанка и сказывался южный темперамент. Вайс был человеком совестливым, ответственным. Нигбур мягкий, уступчивый, скрытный. Гайслер тоже скрытный, но хитрый, очень изобретательный. Бутцман расчетливый, прагматичный. Менарт был человеком неуступчивым, несколько заносчивым и храбрым. Вот, пожалуй, так, если в нескольких словах.

Дронго ставил какие-то знаки у каждой фамилии. Понять эти нелепые закорючки мог только он. Шилковский терпеливо ждал, когда его собеседник закончит писать. Дронго отложил ручку, посмотрел на сидевшего перед ним человека и неожиданно произнес:

— У меня последний вопрос, герр Шилковский. Скажите, вы не скучаете по Германии? Вам не хочется вернуться?

Дронго внимательно смотрел на своего собеседника. У Шилковского дрогнуло лицо. Очевидно, такой вопрос в этом здании ему не задавали.

— Не знаю, — ответил он, немного подумав, — я там чужой. Меня никто не знает. И мне не стоит думать об этом. Я бы предпочел остаться здесь. Вам этого не понять. У меня отняли мою страну, мое будущее.

— У меня тоже, — сказал Дронго, — мы с вами примерно в одинаковом положении, герр Шилковский.

Прошлое.

Восточный Берлин.

8 ноября 1989 года

Хеелих вернулся на работу через час после встречи. Митинги сотрясали Берлин. У Стены полицейские и пограничники с трудом сдерживали тысячи людей, рвущихся в другую часть города. Хеелих видел бледные потрясенные лица своих коллег. Каждый понимал, что означало такое количество людей у Стены. Если люди прорвутся, если сметут границу, то будет плохо всем, и в первую очередь сотрудникам «Штази». Об этом уже многие догадывались.

Сотрудники его группы обычно собирались на конспиративной квартире и Хеелих дал указание собрать его группу к семи часам вечера. Затем вошел в кабинет заместителя начальника управления Эриха Дамме.

Среднего роста, плотный, лысый, с густыми бровями, Дамме был похож скорее на бакалейщика, чем на старшего офицера разведки. Хеелих как никто другой знал об обманчивой внешности своего друга. Они были знакомы почти двадцать лет и относились друг к другу с должным уважением. Однако он никогда не был близок с Дамме, сказывалась его замкнутость.

— Здравствуй, — кивнул Хеелих, входя в кабинет, — у меня к тебе важное дело.

— Сейчас у нас у всех важные дела, — пробормотал Дамме, — нам нужно вылезать из этой ситуации.

— Вот поэтому я и пришел.

Дамме вздохнул, посмотрел по сторонам. Ни для кого не было секретом, что в здании прослушивались многие кабинеты. В разведке особенно важно не допускать никакой утечки информации. Хеелих сел напротив хозяина кабинета, мрачно произнес:

— Перестань бояться. Все кончено, Дамме. Неужели ты этого не видишь?

— Это еще не конец, — опасливо уставившись на своего друга, пробормотал Дамме. — Люди просто высказывают свое недовольство. У них есть на это право. — Он произнес эти слова медленно, словно раздумывая, а затем неожиданно поднялся и вышел из кабинета, поманив за собой пальцем Хеелиха.

— Ты с ума сошел? — зло спросил Дамме. — Что на тебя нашло? Ты разве не понимаешь, что сейчас будут искать виноватых? Ты всегда был неуправляемым.

— Ты видишь, что творится на улицах, — устало произнес Хеелих. — Говорят, что на митинге уже успел выступить Маркус Вольф. Еще немного и наши сотрудники будут в первых рядах тех, кто ринется на штурм Стены.

— Не говори глупостей, — разозлился Дамме. — Мы пытаемся овладеть ситуацией. Знаешь, сколько людей было вчера на митинге? У меня на столе лежат сводки из Дрездена, Лейпцига, Карл-Марксштадта. Пойди возьми и почитай. Никто не знает, чем все кончится. Похоже, русские решили нас сдать.

— А ты хочешь, чтобы они вывели свои танки и начали стрелять в немцев? — поинтересовался Хеелих.

— Замолчи, — разозлился Дамме. — Я думал, ты понимаешь в каком мы положении. Они нас предали. Русское командование отказалось вмешиваться в наши внутренние дела. В городе полно американских и западногерманских шпионов. Если Стену прорвут, то первое, что сделает народ, ринутся сюда, чтобы завладеть архивами. Мы уже начали продумывать, как эвакуировать наши архивы. Куда-нибудь на Восток. Возможно, даже вывезем часть документов в Советский Союз. Ты даже не можешь себе представить, в каком положении страна. Вчера вечером наконец подал голос наш генеральный прокурор Гюнтер Вендланд. Он заявил, что прокуратура начала проверку деятельности бывших членов руководства страны. Представляешь? Они теперь осмелели настолько, что говорят о прежних руководителях как о касте «неприкасаемых». Сказал бы он такое при Хонеккере. Этот Кренц мне всегда не нравился, пустое место. Типичный демагог и популист. Он явно не справится с ситуацией. Слава Богу, сегодня они подали в отставку.

— Кто подал в отставку? — не понял Хеелих. — Правительство ушло вчера.

— Политбюро, — пояснил Дамме. — Так ты еще ничего не знаешь? Сегодня на пленуме ушло в отставку в полном составе Политбюро ЦК партии. Сейчас избирают новый состав Политбюро. Хочешь скажу тебе новость, которую все узнают только завтра?

Хеелих молча смотрел на него. Мимо пробежали два офицера «Штази».

— Так вот, — сказал Дамме устало, — наши источники полагают, что завтра опять произойдут изменения. Можешь себе представить наше положение?

— Что думаете делать?

— Ничего, — зло ответил Дамме, — будем сидеть и ждать, пока сюда придут и повесят нас на деревьях рядом с нашим зданием. Ты знаешь, как это было в Будапеште, в пятьдесят шестом. Сначала сотрудников госбезопасности избивали, а затем живыми вешали на деревьях, чтобы все видели. Вот так будет и с нами. Будем качаться на уровне второго этажа.

— А у меня страх высоты, — горько пошутил Хеелих. — Хватит, Дамме. Тебе вредно столько сидеть в кабинете. Выйди и погуляй. Может, начнешь смотреть на жизнь по-другому. Не нужно быть таким мрачным. Если люди не хотят оставаться в нашей стране, значит, что-то мы делали неправильно. Тебе так не кажется?

— Иди ты… — посоветовал Дамме. — Я останусь на своем посту до конца. Ты меня знаешь, я отсюда не уйду.

— У меня есть приказ руководства о ревизии нашего архива, — сообщил Хеелих.

— Понятно, — усмехнулся Дамме. — Я все время думал, кто будет нашим могильщиком. Значит, ты. Приедешь и заберешь самые важные документы, а остальные уничтожишь. Так?

— Мне нужен доступ. Сегодня вечером моя группа будет работать в вашем архиве.

— Делай, что хочешь. У тебя есть приказ, ты его должен выполнять. Я предупрежу охрану, чтобы вас пропустили. Ты всегда нравился начальству. Наверно, поэтому тебе больше доверяют, чем мне.

— С тобой тяжело говорить, — признался Хеелих. — Возьми отпуск и уезжай в горы.

— Нет, — ответил Дамме, — я приеду ночью. Хочу посмотреть, как вы будете разорять наш архив.

— Мы попытаемся спасти самые важные документы, — сказал Хеелих.

— У нас все самое важное, — ответил Дамме. — Я бы никому не позволил вывезти отсюда документы. Они должны исчезнуть вместе с нами.

— Может, люди и правы, — вдруг сказал Хеелих. — Если мы все такие упертые, как ты, Эрих, может, они правильно делают, что бегут от нас?

Он оставил своего собеседника в коридоре и пошел к выходу. Дамме молча смотрел ему вслед. Через полтора часа группа «Р» была в сборе. Полковник Хеелих оглядел сотрудников. Все были на месте. И все понимали сложность момента. Они были вместе в стольких ситуациях. Они так доверяли друг другу. Шилковский, Нигбур, Менарт, Вайс, Гайслер, Бутцман. Шестеро мужчин, не считая его самого, и единственная женщина — Габриэлла Вайсфлог. Они все смотрели на него. Они так привыкли ему доверять.

— У нас важное задание, — строго сказал Хеелих. — Ничего не буду объяснять, думаю, что вы сами все понимаете. Сегодня ночью нужно подготовить часть документации к вывозу из здания «Штази». Работать будем ночью, чтобы нам никто не помешал. Если сегодня начнем, к завтрашнему дню закончим. Перевезем документы завтра ночью. Вопросы есть?

— Вы получили официальный приказ? — Кажется, это спросил осторожный Бутцман.

— Да, — кивнул Хеелих, — у меня есть распоряжение министра национальной безопасности. Мы должны вывезти самые ценные документы из нашего архива.

— Кто еще знает о нашей операции? — уточнил Нигбур.

— Никто, — ответил Хеелих. — У нас есть приказ министра о проверке архива. Нам придется действовать самостоятельно. Я уже предупредил Дамме, что мы собираемся сегодня работать в архиве. Но в план операции он не посвящен. Нам предстоит сложная работа.

— Когда? — Последний вопрос задала Габриэлла. Может, сегодня вечером она должна была встретиться с кем-нибудь из своих многочисленных друзей?

— Прямо сейчас, — ответил Хеелих. — Мы начинаем работать.

Москва.

31 октября 1999 года

— Что у вас за манеры, — рассерженно говорил Осипов, обращаясь к Дронго. — Зачем нужно было говорить Шилковскому, что вы нештатный сотрудник разведки. У вас какая-то болезненная неприязнь к государственным организациям. И ваши расспросы о его возвращении в Германию. Он только начинает приходить в себя. Врачи буквально вытащили его с того света. А вы мучили его своими бестактными вопросами.

— Во-первых, подслушивать всегда плохо, — пошутил Дронго, понимавший, что их разговор не только прослушивался, но и был записан дежурным офицером. — Во-вторых, он не такой слабохарактерный, как вы его представляете. Все-таки он бывший сотрудник внешней разведки и офицер, а не барышня. И наконец, в-третьих, я действительно не люблю государственные организации. Но я их не люблю только после августа девяносто первого года. И еще больше — после декабря, когда именно с них началось разрушение моего государства. Вам легко говорить, Георгий Самойлович. Вы остались работать в своей стране, в своем городе, в своей организации. Вам не пришлось отказываться от своих взглядов, приносить присягу новым господам и новым режимам. А для меня такой выбор был невозможен. Некоторые из моих знакомых очень неплохо устроились. Они продают себя любому режиму, готовы приносить присягу кому угодно. Лишь бы за это им хорошо платили. А я всегда помню Конфуция, который сказал: «Благородный муж служит государству до тех пор, пока это не входит в противоречие с его принципами чести». Хотя Конфуций, кажется, сказал вместо слова «государство» — «государь», а для меня это еще более неприемлемо. Вот поэтому я с тех пор и не люблю государственные организации. Имея такой аппарат, располагая разветвленной агентурной сетью во всем мире, вы не смогли и не захотели предотвратить распад своего государства. Как я после этого должен к вам относиться?

— У меня такое ощущение, что нам пора прекращать операцию, — зло сказал Осипов. — Ваши патетические речи больше подходят для митингов коммунистов, а не для нашего ведомства.

— Думаете, поможет? — пожал плечами Дронго. — Давайте лучше договоримся, что вы не будете меня дергать. Я работаю своими методами. Если вы мне поручили работу, я ее постараюсь сделать. А каким образом я ее выполню, это мое дело.

— Как угодно, — сухо сказал Георгий Самойлович. — Между прочим, гонорар мы уже перевели на ваш банковский счет.

— Напрасно. Если я потерплю неудачу, мне придется возвращать деньги.

— А вы можете потерпеть неудачу?

— Странный вопрос. Вы считаете, что у меня могут быть гарантии? Вы ведь профессионал.

— Именно поэтому я вас и предложил. Дело обстоит не совсем так, как вы полагаете. Вам нужно не просто вычислить предполагаемого информатора. Боюсь, что нам будут мешать. И мешать с определенной целью. Американцы готовы выложить любые, абсолютно фантастические, суммы, чтобы получить информацию об агентуре, «законсервированной в Германии». Мы предприняли очень большие усилия десять лет назад, чтобы сохранить наиболее ценных агентов. Очень большие усилия, — повторил Осипов. — И вы даже не можете себе представить, какой будет нанесен ущерб, если все еще существуют копии документов, которые должны были быть уничтожены.

— Неужели ваши аналитики не имеют никаких версий?

— Мы вычислили Нигбура, — объяснил Осипов. — Они полагали, что это Нигбур. Но мы ошиблись.

— Я знаю, чем кончилась ваша ошибка.

— Хватит. Вы себе много позволяете, Дронго. Вы ведь прекрасно понимаете, что не можете выйти из игры. В течение ближайших дней все будет решено. И пока мы не найдем информатора, вы будете под самым пристальным вниманием наших сотрудников. Если мы его найдем, то прекрасно, все будет закончено. А если не найдем… тогда меня отсюда выгонят и вы вернетесь домой.

— Я подозревал, что вам нельзя доверять, — усмехнулся Дронго. — Только не нужно меня пугать. Чтобы вытряхнуть из меня все секреты, которые мне известны, понадобится работа целого отдела вашего управления в течение нескольких лет. Я уже давно привык ничего не бояться.

— Я вас не пугаю. Я лишь реально смотрю на вещи. Вы согласны продолжить расследование или будете отдыхать у нас до десятого ноября? Вы слишком ценный эксперт, чтобы от вас так просто избавиться.

— Как высоко вы меня оценили. Не нужно меня пугать. Конечно, я полечу в Израиль. И вы прекрасно знаете, что я никогда не останавливаюсь на полпути.

— В таком случае завтра утром вы вылетаете в Тель-Авив. Компания «Трансаэро», вам заказан билет бизнес-класса. Сопровождать вас будут два наших сотрудника. Они будут вас охранять. Мужчина и женщина. Они полетят как семейная пара.

— Неужели они могут ввезти оружие в Израиль?

— Зачем? — удивился Осипов. — Профессионалы умеют действовать и без оружия. Они настоящие специалисты. Вы немного отстали от жизни, Дронго. Сейчас можно обеспечить настоящую охрану и без револьверов. Это уже вчерашний день.

— И наблюдение за мной?

— И наблюдение за вами, — кивнул Осипов. — Завтра утром вы вылетаете в Израиль. Кстати, вы еще не сказали, как вам понравился Шилковский.

— Он действительно был так плох?

— Очень плох. Пуля попала в позвоночник. Мы нашли его в таком тяжелом состоянии, что даже не хотели вывозить из Берлина. Думали, не выживет. Парень оказался живучим. Но обратно в Берлин мы его, конечно, не отпустили. Ведь прошло столько лет.

— Вы не выясняли, почему на них напали? Кому понадобилось их убивать? Шилковский был прав, когда говорил, что только вам было выгодно их убрать, после того как они сдали вам документы.

— Какая чушь, — поморщился Осипов. — Вы мыслите стандартными категориями прошлого. Зачем нам их убирать?

— Очевидно, смерть Нигбура несколько отличается от «стандартных категорий прошлого»? — иронически спросил Дронго.

— С вами невозможно разговаривать, — разозлился Осипов. — Нет, тысячу раз нет. Зачем нам нужно было сначала стрелять в Шилковского, а затем его спасать? Мы бы пристрелили его на месте. Но нам было важно узнать, кто и почему решил напасть на них. Нам важно было понять, кто был предателем в этой группе и кто знал о нашей акции. И все эти годы мы пытались узнать, но у нас ничего не получилось. Повторяю — мы этого не делали. И мы до сих пор не знаем, кто и почему напал на них.

В комнате наступило молчание.

— Я еще поработаю с документами, — сказал Дронго, — отосплюсь в самолете. Надеюсь, с Бутцманом все в порядке. Он еще жив?

— Не нужно так шутить, — парировал Георгий Самойлович. — Вы хотите познакомиться со своими сопровождающими?

— Нет. Завтра мы все равно познакомимся.

— Как хотите. До свидания.

Дронго поднялся и вышел из кабинета. Осипов долго смотрел ему вслед. Затем поднял трубку телефона и сказал:

— У нас могут быть проблемы. Нужно продумать наши варианты во всех подробностях.

Тель-Авив.

2 ноября 1999 года

Он приехал в Шереметьево-1 за час до посадки. Обычно он просил, чтобы ему заказали VIP-зал, чтобы по возможности избежать общения с другими пассажирами. Просторный зал аэропорта Шереметьево-1 напоминал еще о тех временах, когда через него проходили правительственные делегации, и поэтому в зале был установлен бюст Ленина. Дронго сидел на диване и читал газету, когда увидел, что к нему подходит молодая пара.

— Здравствуйте, — вежливо сказал молодой человек. — Мы, кажется, летим вместе.

Дронго убрал газету и посмотрел на подошедших. Высокий молодой человек, лет тридцати пяти. Открытое дружелюбное лицо, светлые волосы, добрая улыбка. Он был похож скорее на журналиста или научного работника, чем на громилу, способного обеспечить безопасность охраняемого лица. Рядом с ним стояла женщина. Ей было тоже не меньше тридцати пяти. Волевой подбородок, нос с небольшой горбинкой, красивые зеленые глаза, темные, коротко остриженные волосы. Дронго поднялся.

— Мне нужно представиться? — усмехнулся он, обращаясь к незнакомцам.

— Нет, — ответил молодой человек, — не нужно. Я Андрей Константинович, а это Лариса. Лариса Шадрина, соответственно моя жена.

— Очень приятно, — пробормотал Дронго, кивнув женщине, которая молча смотрела на него. — Садитесь, — показал он на диван рядом с собой. Они сняли плащи. Мужчина был в костюме. Женщина в платье чуть выше колен. У нее были ровные, красивые, чуть мускулистые ноги, какие бывают у спортсменок. Она села рядом с ним, достала сигареты. Потом взглянула на Дронго.

— Извините, — произнесла она низким резким голосом. — Вы, кажется, не курите?

Это были первые слова, которые он от нее услышал.

— Нет, — ответил Дронго, — но вы можете курить. Я терпеливый.

Она словно не слышала его слов. Поднялась, отошла в сторону и щелкнула зажигалкой.

— Тяжелая у вас «семейная жизнь», — пошутил Дронго, глядя на женщину и обращаясь к Андрею Константиновичу.

— Наверно, — улыбнулся тот. — Вообще-то в семье все должна решать женщина.

— Особенно в такой образцовой, как ваша, — кивнул Дронго. — Как ее зовут на самом деле? Если, конечно, вы не выдаете важную государственную тайну.

— Так и зовут, — ответил Андрей Константинович, — это ее настоящее имя. Мы — журналисты, отправляемся в Израиль готовить материалы для нашего радио.

— Не сомневаюсь, что вы привезете оттуда самый лучший репортаж, — буркнул Дронго, снова разворачивая газету.

Лариса докурила сигарету и вернулась. Усевшись на диван, она взяла другую газету и молча стала читать ее, так и не проронив ни слова до того момента, когда наконец объявили посадку. В салоне Дронго с удивлением обнаружил, что у его сопровождающих были билеты в салон эконом-класса. Поднявшись со своего места, он прошел во второй салон.

— Извините, — сказал он, обращаясь к женщине, — может, мы поменяемся местами. Я сяду с вашим мужем, а вы пересядете на мое место.

Она взглянула на него. Зеленые глаза смотрели с несколько большим интересом. Она говорила, делая небольшие паузы, словно обдумывая каждое свое слово.

— Спасибо, — сказала она, — не нужно пересаживаться. Вам положено сидеть в бизнес-классе, а мы останемся здесь, на своих местах.

— Ваше ведомство могло бы купить всем нам билеты в первый класс, — пробормотал Дронго, — но обещаю вам, что не выйду из самолета до тех пор, пока мы не приземлимся в Тель-Авиве.

— Надеюсь, вы сдержите слово, — ровным голосом произнесла она.

Он вернулся на свое место. Один из знакомых онкологов однажды объяснил Дронго, что радиация в самолете превышает допустимый фон и, чтобы хоть как-то защититься от нее, нужно пить красное вино. А так как красное вино было практически единственным алкогольным напитком, который он употреблял, то он честно последовал рекомендациям врача и выпил несколько стаканов красного вина.

В Тель-Авиве было жарко и многолюдно. Один из самых охраняемых аэропортов мира был по-восточному шумным и многоголосым. Они быстро прошли пограничный и таможенный контроль. Для семейной пары журналистов Шадриных была заказана машина. Когда Дронго получил свой чемодан и направился к выходу, неожиданно за его спиной оказался Андрей.

— Лариса оформила машину, — пояснил он, — мы ждем вас на улице. Сразу отвезем в отель.

— Какой отель вы мне заказали?

— «Холидей Инн».

— Нужно было «Хилтон», — вздохнул Дронго.

— Почему «Хилтон»? — не понял Андрей.

— Меня ведь послали не просто так, — тихо пояснил Дронго. — Ваше руководство полагает, что за Бутцманом должно быть установлено наблюдение. И появление сотрудника внешней разведки рядом с домом Оливера Бутцмана будет выглядеть как своеобразный вызов вашей службы. Я же не должен вызывать раздражения ни у израильтян, ни у немцев, не говоря уже об американцах.

— Не понимаю, при чем тут «Хилтон»? — спросил Андрей.

— Во многих разведках мира знают, что я живу в отелях «Хилтон», уже много лет ношу обувь и ремни фирмы «Балли», употребляю парфюм «Фаренгейт». Я не считаю себя популярным эстрадным исполнителем, о котором пишут таблоиды, но мои привычки всем известны. Хотя в последние годы я иногда живу и в других отелях. Ладно, пусть будет «Холидей Инн». Это не столь принципиально.

Они вышли на улицу, и сразу рядом с ними затормозил «фиат», за рулем которого сидела Лариса. Андрей уселся рядом с ней на переднем сиденье, Дронго устроился сзади.

Почти все время они молчали. Андрей дремал, Дронго смотрел по сторонам. Он отметил, как уверенно женщина чувствовала себя за рулем. Она так же уверенно ориентировалась в дорожных указателях, безошибочно выбирая верный путь.

— Вы раньше бывали в Израиле? — понял Дронго.

Она взглянула на него в зеркало заднего обзора и ничего не ответила.

— Меня нервирует ваше молчание, — заметил Дронго. — Я не уверен, что молчание всегда золото. Либо вам нечего сказать, либо вы не хотите со мной разговаривать.

— Возможно, — коротко ответила Лариса, выруливая на дорогу.

— Что, возможно?

— Любая причина, какая вам нравится.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответил Дронго.

— За нами следят, — неожиданно сказала она, глядя на идущую за ними машину.

— Что? — сразу проснулся Андрей.

— За нами следят, — подтвердила она. — Я заметила их от самого аэропорта.

— Одна машина? — спросил Андрей.

— Кажется, две. Они меняют друг друга, обгоняя нас или немного отставая.

— Я вам говорил про «Хилтон», — напомнил Дронго.

— Нужно было добираться на разных машинах, — нахмурился Андрей.

— Нет, — ответил Дронго, — так гораздо лучше. Если за нами следят, значит, они сразу бы вас вычислили. Мы прилетели на одном самолете, одним рейсом и остановились в одной и той же гостинице. Я думаю, в такие совпадения профессионалы не верят. Они проверили бы вашу службу на радио и все бы узнали. Поэтому лучше, что мы поехали вместе. Если это израильская контрразведка, то они поймут, что вы обеспечиваете мою безопасность.

— А если не израильская? — спросил Андрей.

— Тогда поймут, что меня прислала сюда ваша служба, — невозмутимо ответил Дронго. — В любом случае они должны были нас вычислить. Меня только волнует, почему они сделали это так быстро.

— Это израильтяне, — коротко сообщила Лариса.

— Почему вы так думаете? — нахмурился Дронго. Он примерно догадывался, какой ответ должен услышать.

— Мы предупредили их о своем визите, — сообщила женщина, подтверждая его худшие опасения.

Андрей несколько ошеломленно взглянул на нее, но ничего не сказал. Видимо, Дронго не полагалось знать о таких деталях.

— Можно узнать, почему вы это сделали? — поинтересовался Дронго.

— Можно, — ответила женщина. — Наше руководство полагает, что в такой небольшой стране, как Израиль, спрятаться невозможно. При существующей системе безопасности это еще и рискованно. К тому же вы слишком известный человек, чтобы просто так прилететь в Израиль на один день. За вами все равно бы устроили слежку. Плюс встреча с бывшим сотрудником «Штази», о котором израильтяне знают. Они могли вас задержать на несколько дней и сорвать нам всю операцию. Поэтому было принято решение информировать израильскую разведку о нашем визите. Они знают, что вы собираетесь говорить с Бутцманом и что мы — ваши телохранители. В подробности, конечно, мы их не посвятили. Надеюсь, вы будете говорить так, чтобы никто, в том числе и Бутцман, не поняли истинных целей вашего визита.

— Какой длинный монолог, — восхитился Дронго, — прямо шекспировские страсти. Вы его выучили, или это был экспромт?

Женщина сжала губы и не ответила на его едкое замечание.

— Вы усложняете мне работу, — недовольно закончил Дронго. — Может, вы и в Германию послали сообщение о нашем визите? Может, и в БНД уже обо всем знают?

— Это было необходимо, — пояснила Лариса. — У нас сейчас партнерские отношения с МОССАДом. Мы сотрудничаем…

— С чем я вас и поздравляю, — разозлился Дронго. — И они теперь будут знать, что я прибыл в Израиль в сопровождении двух сотрудников Службы внешней разведки. Вы портите мне репутацию, Лариса. Неужели вы этого не понимаете? Весь мир знает, что я независимый эксперт, а вы так гадко меня подставляете.

— Независимых не бывает, — сказала женщина, глядя на дорогу. — И не нужно больше об этом. Я могла вам этого не говорить, но посчитала нужным поступить именно так.

— Только не врите, — поморщился Дронго. — Вы были обязаны мне сказать об этом, чтобы я, соответственно, правильно построил свой разговор с Бутцманом. Верно?

Она молчала. Андрей взглянул на нее.

— Верно? — снова спросил Дронго. — Если вы не ответите, я попрошу вас остановить автомобиль и сойду.

— Не угрожайте, — мрачно попросила она. — Да, вы правы. Мне разрешили сообщить вам об этом в любое удобное время перед разговором с Бутцманом.

— Считайте, что сообщили, — Дронго закрыл глаза. — Ненавижу все спецслужбы в мире, — пробормотал он достаточно громко, чтобы его услышали. Андрей улыбнулся. Лариса невозмутимо продолжала вести машину.

Они разместились в отеле на одном этаже. Правда, их номер оказался чуть дальше сюита Дронго, выходившего окнами на море. Он принял душ и переоделся, когда в дверь постучали. Дронго открыл дверь. На пороге стоял Андрей. Он тоже успел переодеться и был в светлом костюме и голубой рубашке.

— Я хочу спуститься вниз поесть. Вы не хотите пойти со мной? — любезно спросил Андрей.

— Нет. Я собираюсь звонить Бутцману и договариваться о нашей встрече.

— Он сейчас еще на работе, — взглянул на часы Андрей, — будет дома только через полтора часа. Вы ведь знаете, что он работает в частной строительной компании. И вас просили не звонить ему на работу.

— Вы все обо мне знаете, — отмахнулся Дронго. — Я лучше полежу у себя в номере. А где ваша спутница?

— Принимает душ, — сообщил Андрей.

— После вас? — уточнил Дронго. — У вас влажные волосы, Андрей. Я думаю, вы не станете возражать, если я буду называть вас по имени. Вы, кажется, немного моложе меня. Неужели она уступила вам ванную комнату? Или она в тот момент, когда вы принимали душ, выходила из номера?

— Я иду в ресторан, — ледяным тоном ответил Андрей.

Дронго закрыл дверь. Значит, они сообщили о приезде группы. Значит, эта операция настолько важна для Москвы, что они готовы взять в союзники даже МОССАД, не раскрывая, конечно, истинных мотивов их визита. Наверно, они сообщили, что Дронго хочет уточнить некоторые детали операции восемьдесят девятого года. Наверно, так. Они бы не стали говорить об агентах, оставленных в Германии. Эта сеть настолько важна и законспирирована, что МОССАД может попытаться начать свою игру.

Он взглянул на часы и вышел из номера. В конце коридора стояла горничная с тележкой. Дронго подошел к ней. Женщине было лет пятьдесят. Она была маленького роста, с темными волосами и загорелым лицом. Увидев Дронго, она приветливо поздоровалась по-английски.

— Вы говорите по-английски? — уточнил Дронго.

— Нет, мистер, — ответила горничная, — извините, но я не говорю по-английски.

— А по-русски? — неожиданно спросил он.

— Я из Биробиджана, — обрадовалась женщина, — мы переехали сюда четыре года назад. Вы тоже оттуда?

— Я приехал в гости, — кивнул Дронго. — Вы можете открыть мне дверь? Жена принимает душ, а я забыл ключ.

— Нам запрещено, — призналась она, — но я вам сейчас открою. Только вы меня не выдавайте.

Она подошла к номеру, где остановились «супруги Шадрины», и карточкой открыла дверь.

— Пожалуйста, — улыбнулась женщина.

— Спасибо. — Дронго положил на ее тележку двадцатидолларовую купюру и вошел в номер. Из ванной доносился шум воды. Он прошел в комнату. Два чемодана, один из которых был открыт. Не составляло труда проверить, какой из них принадлежал женщине. На кровати лежало ее нижнее белье. «Очевидно, она часто ездит за границу, — подумал Дронго. — Такое белье стоит в Москве огромных денег. Наверно, она покупает его за рубежом». Он открыл чемодан. Приборы прослушивания, скремблеры, — он так и думал.

— Закройте чемодан, — услышал Дронго за спиной.

Он обернулся. Лариса стояла на пороге ванной, сжимая в руках пистолет. Ее глаза потемнели от бешенства.

— Вам даже разрешили взять с собой оружие, — заметил Дронго. — Очень мило с их стороны.

— Закройте чемодан, — повторила она.

— Спокойно, — посоветовал Дронго, закрывая чемодан. — Вы можете в меня выстрелить.

— Вы даже не представляете, как я этого хочу, — призналась она.

— Вот почему вы «задержались» с оформлением машины, — понял Дронго. — Вы предупредили израильтян, чтобы они разрешили вам провезти оружие и приборы. Теперь понятно, почему вы были так уверены, что за нами будут следить.

— Отойдите от чемодана, — потребовала она со злостью.

Он сделал два шага в сторону.

— Уберите пистолет, — попросил он. — Пол скользкий. Вы можете поскользнуться и нечаянно выстрелить. А мне совсем не хочется умирать так глупо.

— В следующий раз стучите, когда входите в чужой номер, — посоветовала она, опуская пистолет.

В этот момент полотенце неожиданно упало на пол. Лариса даже не сделала попытки за ним наклониться. Лишь стояла и смотрела на Дронго. Небольшая грудь, плоский живот, развитые мышцы рук и ног, как у спортсменок.

— У вас хорошее тело, — пробормотал он. — Кажется, вы бывшая спортсменка?

— Закончили осмотр? — спросила она, затем наклонилась и подняла полотенце, но даже не сделала попытки снова им прикрыться.

Он увидел на ее левом плече след от затянувшейся раны. Ошибиться было невозможно. Это был след от пулевого ранения.

— Подождите, — громко сказал Дронго, когда она повернулась, чтобы вернуться в ванную.

— Что? — спросила женщина. — Вам еще что-нибудь показать, или достаточно стриптиза на первый раз?

— Я хотел извиниться, — пробормотал он. — Мне показалось странным, что нас так быстро вычислили, и я хотел убедиться в том, что мои подозрения напрасны. Извините, я не думал, что вы выйдете из ванной. И тем более я не рассчитывал, что у вас упадет полотенце.

— Вам не говорили, что вы хам? — неожиданно улыбнулась она. — Я думала, вы извинитесь за то, что влезли в наш номер. А вас, оказывается, смущает только упавшее полотенце.

— И оно тоже, — кивнул Дронго. — Во всяком случае, теперь я знаю распределение ваших обязанностей в паре. Андрей, очевидно, из аналитического управления, а вы отвечаете за мою ликвидацию. Я имею в виду ваш пистолет. Шаг влево, шаг вправо, и вы стреляете. Мне будет приятно умереть от рук такой симпатичной женщины.

— Уходите, — сказала Лариса, все-таки прикрываясь полотенцем.

— Обязательно. Кстати, для вашего возраста у вас идеальная грудь. Вам никто об этом не говорил?

— Хам, — громко сказала она и рассмеялась. — Какой же вы хам!

Он вышел из номера и вернулся к себе в сюит. До назначенного времени оставалось около часа.

— Оливер Бутцман, — вспомнил Дронго. — Значит, он второй из оставшихся в живых. Второй после Шилковского.

Прошлое.

Восточный Берлин.

9 ноября 1989 года

Профессионалы видели ситуацию в Берлине и по всей стране лучше других. И каждый из них понимал, что необходимо уничтожить все документы или самые ценные вывезти из архива еще до того, как сюда войдут посторонние. Всю ночь они работали. Дамме предложил помощь своих сотрудников, но Хеелих отказался, справедливо рассудив, что чем меньше людей, тем больше гарантий от провала.

По приказу Дамме сотрудники его отдела не мешали группе Хеелиха готовить документы. Они работали с небольшими перерывами, чтобы успеть выполнить задание за сутки. Никто из них даже не подумал уехать домой девятого числа. Однако Хеелих несколько не рассчитал время. Чтобы подготовить документы, требовалось гораздо больше времени, чем ночь. Только девятого ноября, примерно к десяти часам вечера, они закончили всю работу, погрузили самые важные досье в микроавтобус и два автомобиля, на которых собирались выехать за город. Хеелих приказал остаться Нигбуру и Вайсу, которые должны были уничтожить следы их пребывания в архиве.

К этому времени события в Берлине уже вылились в массовые демонстрации у Берлинской стены. Член Политбюро Гюнтер Шабовский объявил на пресс-конференции, что визовые ограничения снимаются и каждый гражданин ГДР может посещать соседнее государство. Один из журналистов спросил, с какого момента снимаются эти ограничения. Шабовский, не совсем понявший его вопрос, ответил — с момента опубликования этого решения.

— То есть с этой минуты, — уточнил назойливый журналист.

— Да, — ответил Шабовский несколько растерянно. — Можно сказать, да.

В десятичасовых новостях эта новость была передана как официальное разрешение на посещение Западного Берлина безо всяких ограничений. И толпа хлынула к границе. Растерявшиеся офицеры даже не пытались выдавать визы. Они открыли границы и безучастно наблюдали, как тысячи людей переходят государственную границу, направляясь в обе стороны. Справедливости ради стоит признать, что самый массовый поток был в Западный Берлин. Люди плакали от счастья, кричали, пели. Пограничники и офицеры полиции даже не вмешивались. Многие сотрудники спецслужб ГДР еще никак не могли понять, что именно происходит. Некоторые поворачивались и уходили домой, чтобы не видеть всего этого. К ночи девятого ноября стало ясно, что Берлинская стена, служившая двадцать восемь лет примером противостояния двух систем, обречена.

Группа Хеелиха выехала поздно ночью. В этой части города людей было меньше, чем обычно. Все спешили к Стене, рассчитывая прорваться в Западный Берлин. Многие не верили, что это надолго, некоторые полагали, что границу через несколько дней закроют. Бутцман сидел за рулем первого автомобиля и напряженно смотрел вперед.

Хеелих находился рядом с ним. Автомат лежал на коленях. Даже своему напарнику Бутцману, даже своему заместителю Шилковскому Хеелих не сказал, куда именно они едут. Он понимал, как важно сохранить в тайне их сегодняшнюю поездку. Через час они были на месте. Хеелих увидел огни автомобилей и остановил машину в пятидесяти метрах от нужного места. Затем вышел, сжимая автомат. Из третьей машины вышли для подстраховки Гайслер и Вайсфлог. Они тоже имели при себе автоматы. Хеелих оглянулся. Каждый офицер знал свою задачу. Третья машина затормозила в стороне, чтобы не мешать микроавтобусу в случае необходимости дать задний ход и скрыться. Бутцман, оставшийся за рулем первого автомобиля, развернул свою машину так, чтобы в случае необходимости загородить дорогу преследователям. А они втроем, с Карстеном Гайслером и Габриэллой Вайсфлог, обеспечат отход автомобиля. Шилковский знал, куда нужно прорываться в случае засады.

Хеелих увидел, как к нему медленно приближаются два человека. Он сжал в руках автомат и сделал несколько шагов по направлению к ним.

— Хеелих! — громко окликнул его один из незнакомцев. Полковник растерянно опустил автомат. Он узнал этот голос. Он не мог бы его перепутать ни при каких обстоятельствах. Значит, все нормально. Все так и должно быть, если перед ним этот человек. Значит, согласие на вывоз документов было получено на самом высоком уровне.

— Я здесь, — ответил Хеелих.

Они подошли совсем близко. Один из них был представителем советского КГБ.

— Мы привезли, — сообщил Хеелих. Он не стал объяснять, что именно. Они знали, о чем идет речь.

— Грузите в наши автомобили, — предложил представитель Москвы, — вы успели, Хеелих. У вас с сегодняшнего вечера уже нет государственной границы с Западным Берлином, и любой посторонний может проникнуть в здание вашей организации.

— Я знаю, — ответил Хеелих. Он повернулся и махнул рукой, разрешая автомобилям приблизиться. Бутцман дал газ и медленно поехал к нему. За ним также не спеша двинулся микроавтобус. Когда первая машина поравнялась с ним, Хеелих наклонился к Бутцману: — Поезжай вперед, пусть они следуют за тобой. Вас уже ждут, чтобы выгрузить документы.

Когда мимо проезжал микроавтобус, он увидел напряженные лица Менарта и Шилковского. И кивнул им головой, подтверждая, что все в порядке.

— Почему так случилось? — спросил Хеелих, обращаясь к обоим представителям. — Разве нельзя было этого предусмотреть?

Советский представитель нахмурился. Он ничего не сказал, только чертыхнулся. Немецкий оказался более выдержанным.

— Вы слышали сегодняшние новости? — спросил он. — Из Политбюро выведены Беме, Ланге, Хемнитцер, Вальде.

— Их только вчера избрали, — вспомнил Хеелих. Он понял, о чем именно ему говорил Дамме.

— Вчера, — кивнул его собеседник, доставая сигареты, — а сегодня вывели. Такие у нас теперь правила, полковник. Поэтому не нужно ничему удивляться.

Хеелих замолчал. Он обернулся и заметил, что на него смотрит Габриэлла. Он всегда ей нравился. Полковник знал об этом, она ему сама призналась еще в прошлом году. Но он запретил себе даже думать о ней, понимая, что подобные отношения могут помешать их работе. Кажется, она обиделась на него и не скрывала своей этого.

— Что нам делать? — несколько напряженным голосом спросила Габриэлла. Возможно, она услышала последние слова собеседника Хеелиха.

Очевидно, задавая вопрос, она имела в виду не положение их группы, а состояние их страны. Но полковник Хеелих не знал ответа.

— Ничего, — ответил он. — Мы возвращаемся в город через несколько минут. Как только закончим.

Он впервые подумал, что две страны могут объединиться в одну, и тогда ему не будет места в этой большой стране. Он был на хорошем счету у руководства и слишком часто выполнял деликатные поручения Министерства безопасности, переправляя нужных людей из Западной Германии в Восточную. И не всегда с их согласия. Такое не прощается. На его счету было еще несколько громких дел. В Восточной Германии он получил за них благодарности и ордена. В Западной его обвинят в пособничестве террористам и дадут пожизненное заключение. Он подумал, что не сядет в тюрьму ни при каких обстоятельствах. Скорее, предпочтет самоубийство.

Подбежал Менарт.

— Мы закончили. Все в порядке, полковник. Но, кажется, у меня спустилось колесо.

— Потом разберемся, — отмахнулся Хеелих, — сейчас уезжаем. Надо торопиться. Садитесь в машины.

— Спасибо, полковник, — протянул ему руку советский представитель. — Вы выполнили свою работу.

— Я служил своей стране, — строго ответил Хеелих, — и если бы не эта ситуация… Никто бы меня не заставил сдать вам наши документы. Никто.

Он повернулся и взглянул на немецкого представителя. Тот стоял с поникшим видом. У него не хватило мужества протянуть на прощание руку.

— Прощайте, — кивнул полковник. — Надеюсь, мы еще повоюем за нашу страну.

Когда они расселись по машинам, Хеелих обратился к Бутцману.

— У тебя нет лекарства от головной боли?

— Что? — изумился Оливер Бутцман. — У вас болит голова? Впервые за столько лет, полковник.

— Голова, — кивнул Хеелих, — наверно, это головная боль. Я даже не знаю, как это назвать.

Ему оставалось жить около пятнадцати минут.

Тель-Авив.

1 ноября 1999 года

Дронго заказал обед в номер и ждал, когда наконец сможет позвонить Бутцману. Когда часы показали шестой час, он вышел из своего сюита и прошел в номер, где разместились Лариса и Андрей. На этот раз он постучал. Дверь открыл Андрей. Увидев Дронго, он приветливо кивнул и впустил его. Лариса сидела в кресле и читала газету. Дронго отметил, что газета была на английском языке.

— Мне пора звонить, — пояснил он.

Она холодно посмотрела на него.

— Вы могли бы позвонить из своего номера, — заметила Лариса.

— Хорошо, — кивнул Дронго, — я так и сделаю. Но я хотел, чтобы вы знали. Мы ведь работаем вместе.

— Вы всегда так себя ведете, — поинтересовалась Лариса, — или только по отношению к женщинам.

— Я чувствую себя некомфортно, когда человек изначально настроен ко мне плохо, — признался Дронго. — Нам будет трудно работать вместе, — сказал он достаточно серьезно.

— У меня нет права выбора, — пожала она плечами. — Вернемся через неделю в Москву, и вы сможете выбирать себе других сопровождающих.

— Это не обязательно. — Невозможно было понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно. — Наша вчерашняя встреча доставила мне большое удовольствие.

Она вспыхнула, чуть покраснела. Андрей смотрел на них, не понимая, о чем они говорят.

— Я позвоню отсюда, — сказал Дронго. — Если за нами следят, значит они все равно будут прослушивать оба телефона.

Он подошел к аппарату, набрал номер и, когда услышал ответ, попросил на английском языке Оливера Бутцмана. Женский голос попросил подождать. Дронго помнил, что вместе с Бутцманом в Израиль переехала его мать, жена и две дочери. Очевидно, это была одна из дочерей.

— Добрый вечер, — услышал он в трубке мягкий голос Бутцмана. — Кто говорит?

— Добрый вечер, — ответил Дронго, — я приехал по поручению ваших друзей из Германии, и мне нужно с вами встретиться.

— Каких друзей? — насторожился Бутцман.

— Ваших прежних знакомых, — пояснил Дронго. Он видел, как напряженно следят за разговором его сопровождающие.

— Кто вы? — спросил Бутцман. — Откуда вы?

«Ему наверняка заранее сообщили о моем приезде, — подумал Дронго. — Если они вели нас из аэропорта, значит предупредили Бутцмана. Он ведь бывший сотрудник разведки и должен понимать, что в Израиле ему позволяют жить только на условиях полной лояльности».

— Я приехал из Москвы, — сказал Дронго, заметив нервную реакцию Ларисы. Она взглянула на Андрея, но тот покачал головой, разрешая продолжать беседу. «Я был прав, — подумал Дронго. — Она — специалист по оперативным вопросам, а он аналитик». — Мне нужно с вами встретиться, мистер Бутцман, — продолжал Дронго, понимая, что по реакции собеседника он сумеет понять, насколько верны его подозрения.

— Хорошо, — сразу сказал Бутцман, — я готов с вами встретиться. Где и когда?

— Думаю, вы должны выбрать место встречи, — сказал Дронго. — Вы ведь лучше меня знаете Тель-Авив. Может, нам посидеть в каком-нибудь спокойном месте.

— В каком отеле вы остановились? — спросил Бутцман.

— В «Холидей Инн», на побережье.

— Знаю, — ответил Бутцман. — Встретимся в американском ресторане. Это недалеко от вашего отеля. Запишите адрес.

— Я лучше его запомню, — улыбнулся Дронго. — Ровно через тридцать минут.

Он прослушал адрес и положил трубку. Затем посмотрел на Андрея, стоявшего в проходе.

— У вас своеобразное мышление, — заметил Андрей. Он достал платок и вытер лицо. Дронго вдруг понял, что у Андрея вставлены линзы. Очевидно, раньше тот носил очки. И ему, конечно, не тридцать пять. Ему далеко за тридцать, может быть, сорок, может, даже больше, но выглядел он достаточно молодо.

— Зачем нужно было говорить о том, что вы из Москвы? — поинтересовался Андрей. — Вам нравится подобный эпатаж?

— Не люблю, когда меня держат за дурака, — сказал Дронго, устраиваясь во втором кресле, рядом со столиком. — Вы ведь понимаете, что за нами следили не просто так. Раз вы сообщили, куда и зачем мы едем, то Бутцмана наверняка предупредили. И я не сомневаюсь, что он заранее знал о визитере из Москвы. Более того, убежден, что наша беседа будет прослушана и записана на пленку. Поэтому я и предложил Бутцману самому выбрать место встречи. Зачем нервировать израильские спецслужбы? Пусть они видят, что мы играем в открытую.

— Я не уверен, что нужна подобная открытость, — задумчиво произнес Андрей, — но, возможно, вы правы, — это только поможет вам при общении с Бутцманом.

Его напарница молчала. Очевидно, она не решала подобные вопросы.

— Положите в карман наш микрофон, — предложил Андрей. — Мы будем в машине, рядом с рестораном и будем слушать вашу беседу.

— А если они попытаются подавить прослушивание? — спросил Дронго. — Они могут выбрать специальное место, где невозможно ничего услышать. Или установить скремблеры.

— У нас с ними своеобразное сотрудничество, — объяснил Андрей. — Мы знаем, что они знают, что мы знаем. В общем, мы делаем вид, что не замечаем их наблюдения, хотя понимаем, что они тоже будут прослушивать вашу беседу. Именно поэтому вам нужно построить беседу таким образом, чтобы они не поняли, о чем именно идет речь.

— А может, наоборот? — спросил Дронго. — Сказать правду, и таким образом уверить их в том, что я блефую?

— Не знаю, как это у вас получится! — развел руками Андрей. — Но в любом случае мы просили бы учесть, что вас будут обязательно записывать. А потом израильские аналитики будут изучать ваш разговор!

— Учту, — буркнул Дронго. — В таком случае легче было говорить по телефону, чем лететь сюда за столько километров.

Через тридцать минут они высадили его у американского ресторана и сразу отъехали. Дронго посмотрел по сторонам. На небольшой улице стояли две машины. В них сидели мужчины, которые внимательно смотрели в его сторону.

— Может, Андрей прав, — подумал Дронго. — Это страна, где слишком много профессионалов на один квадратный километр, где приходится труднее всего иностранным шпионам. Нужно вербовать кого-то из местных, но это чревато тем, что ваш агент всегда может выдать вас своему раввину.

Оливер Бутцман оказался человеком средних лет, с заметным брюшком, сильно полысевший с того времени, когда он работал в группе Хеелиха. На фотографиях десятилетней давности это был молодой человек с только намечающейся лысиной, довольно подтянутый. Сейчас это был раздобревший толстяк, страдающий одышкой. Ему было чуть больше сорока. Увидев Дронго, он поднялся из-за стола и кивнул, не протянув руки. Дронго сел напротив него, огляделся. В небольшом зале было не так много людей, но он не сомневался, что за ними следят сразу несколько пар глаз.

— Зачем вы хотели меня видеть? — спросил Бутцман. — Что вам от меня нужно?

— Может, что-нибудь закажем? — предложил Дронго. — Ведь неудобно сидеть просто так. Хозяину могут не понравиться такие клиенты.

— Хорошо, — усмехнулся Бутцман. — Что вы хотите? Я уже заказал себе пива.

— Я — чаю, — сказал Дронго. — И с лимоном, если можно.

Бутцман подозвал молодого официанта и сказал ему несколько слов. Затем добавил по-английски:

— Платить будете за себя сами. Я заказал вам чай.

— Это немецкая расчетливость или еврейская жадность? — улыбнулся Дронго.

— И то и другое одновременно, — сказал, тоже улыбнувшись, Бутцман. Прежняя настороженность уступила место интересу.

— Вы действительно из Москвы? — спросил он. — Вы похожи скорее на итальянца. Или вы с юга России?

— Примерно угадали. Но я не итальянец и действительно прилетел вчера из Москвы. Я не сотрудник спецслужб, если вас это интересует. Не офицер разведки, и уж тем более не работаю в спецслужбах. Я аналитик. Бывший аналитик «Интерпола» и специального комитета экспертов ООН. И меня интересует ваша прежняя деятельность.

— Как вас зовут?

— Обычно меня называют Дронго.

— Я о вас слышал, — кивнул Бутцман. — У вас характерная внешность борца или боксера. Хотя большой лоб выдает мыслителя. У боксеров обычно более узкие лбы. Говорят, вы просто волшебник. Раскрыли несколько очень запутанных преступлений. У нас в Израиле писали об этом.

— Это только разговоры, — отмахнулся Дронго. — Людям нравится верить в сказки.

Официант принес бокал светлого пива и стакан чая с лимоном и, поставив все на столик, быстро отошел.

— Так что вас интересует? — спросил Бутцман. — Я уже давно сюда переехал и отошел от дел. Должен вас предупредить, что в Тель-Авиве знают, чем я занимался раньше. И если меня спросят о нашем разговоре, я не стану скрывать его содержания. Хочу, чтобы вы меня верно поняли. Здесь живет моя семья, старшая дочь собирается замуж. Мне совсем не нужны неприятности с местной службой контрразведки.

— Не сомневаюсь в вашей благонадежности в отношении нового государства, — иронично заметил Дронго. — И не собираюсь выпытывать у вас секреты Израиля. Мне они не нужны, да и вы мне все равно ничего не расскажете. К тому же, работая в строительной компании, вы могли узнать только секрет бетона или краски. А мне они ни к чему. Поэтому поговорим о вашем прошлом. Вы работали в группе полковника Хеелиха?

— Да, — кивнул Бутцман, — больше трех лет. Он был надежным человеком. Жаль, что все так получилось.

— Он погиб?

— Да. В ноябре восемьдесят девятого.

— Вы можете рассказать, как это произошло?

— Как будто вы не знаете, — усмехнулся Бутцман. — Сами все и устроили. Я думал, вы будете спрашивать о чем-нибудь другом.

— Меня тогда не было в Германии, — зло заметил Дронго. — Вы можете подробно рассказать, как он погиб?

— Конечно, могу. Об этом даже писали. Кажется, в девяносто втором или третьем, не помню точно. Полковник собрал нас восьмого ноября восемьдесят девятого года и поставил задачу вывезти часть архива «Штази». Документы они отбирали вместе с Шилковским, его заместителем. Мы работали целый день, грузили документы, уничтожали ненужные. Вечером в ночь на десятое мы выехали из города. Когда мы доехали до места, нас уже ждали советские представители. Они все были в штатском, но мы поняли, что это были русские. Один из них, поднимая ящик, уронил его себе на ногу и выругался отборным русским матом. Перепутать было невозможно. Они и не особенно скрывали. А мы, собственно, ничего другого и не ждали. В тот момент казалось, что все рушится, и КГБ спасает людей, забирая из наших архивов документы старой агентуры. Нам казалось, что это правильно. На обратном пути у нас спустилось колесо. В это время в городе уже прорвали Стену и границы уже не было. Хеелих приказал нам оставаться у автобуса, пока Менарт, который был за рулем, сменит колесо. А сам вместе с Шилковским поехал выручать двух наших товарищей, которые еще находились в здании «Штази».

Обратно они не вернулись. Когда мы приехали на место происшествия, там уже были случайные прохожие, какие-то люди. В эту ночь полиция вообще не работала. Удивляюсь, как этим не воспользовались грабители. Хотя, наверно, воспользовались, мы просто всего не знаем. Там было несколько русских, тогда еще советских, солдат с офицером. Мы не сомневались, что это они расстреляли наших товарищей. Гайслер даже попытался достать автомат, кричал, что отомстит за Хеелиха, и мы с трудом его успокоили. Мы ждали, когда убьют и нас, — ведь мы были посвящены в столь важную тайну. Все понимали, что следующая очередь будет наша. После смерти Хеелиха и Шилковского я был старшим по званию. Я и Нигбур, но его с нами не было.

Потом солдаты забрали Шилковского, он еще дышал, но был в очень тяжелом состоянии. Мы его осмотрели и поняли, что он не дотянет даже до больницы. Пуля попала в позвоночник, он был обречен. А Хеелих погиб на месте. Их обстреляли из засады. Я думаю, что это сделали по приказу КГБ. Полковник верил Москве. Хотя мы все тогда вам верили. И вы нас так подставили. Мы ведь вывозили документы для вас. Хеелиха и Шилковского вы убрали, очевидно, решив, что они слишком много знают. Нас почему-то оставили в живых. Хотя я думаю, что, когда события стали разворачиваться таким образом, КГБ было уже не до нас. А потом Германия объединилась.

— А как сложилась судьба остальных сотрудников группы, вы не знаете?

— Знаю, конечно. Габриэлла вышла замуж и переехала в Нюрнберг. Нигбур с семьей живет в Гамбурге. Бруно Менарт развелся и уехал в Веймар. Кажется, в Веймар, но я точно не знаю. Гайслер сильно пил, он часто срывался, попадал в полицию. Потом исчез. Говорили, что его видели в Дортмунде, у родственников. Вайс умер. Вот, собственно, и все. А почему вы сейчас вспомнили про нашу группу? Уже прошло столько лет. Я думал, все забыли об этом.

— У нас появились подозрения насчет убийства Хеелиха, — пояснил Дронго. — Нам кажется, что кто-то из сотрудников вашей группы специально подставил своего командира. Но пока мы не знаем, почему.

— А какая разница, почему? — обреченно махнул рукой Бутцман. — Была ГДР, и больше нет такой страны. И никогда больше не будет.

— Ну почему не будет? Израиль возродился через две тысячи лет, — напомнил Дронго.

— А я не хочу, чтобы возрождалась. В той Германии было много хорошего, — сказал Бутцман, — но было и немало плохого. Но не поэтому. У меня остались к моей бывшей стране очень теплые чувства. Но в новой Германии я все равно не смог бы жить. А у немцев должна быть своя родина. Как у каждого народа на земле. И конечно, это очень страшно и неприятно, когда через столицу твоей страны проходит Стена, отделяющая тебя от твоих братьев. Знаете, я на выборах в Израиле всегда голосую за левых. За Рабина, Переса, Барака. Они предлагают хоть какой-то план, хоть какой-то вариант отношений с палестинцами. А наши правые думают построить новую Стену и забыть о своих соседях. Но так не бывает. И мы, немцы, это хорошо знаем.

Дронго подумал, что Бутцман остался профессионалом. Он наверняка знает, что их разговор прослушивается. И наверняка специально говорит о своих политических пристрастиях. Сотрудники спецслужб не скрывали своего благожелательного отношения к партии генерала Барака и своего недоверия к правым и религиозным партиям.

— Когда вы приехали на место гибели ваших товарищей, что вы увидели? — спросил Дронго. — Может, что-нибудь особенное бросилось в глаза? Какая-нибудь деталь?

— Нет, ничего необычного. Нападавшие прятались, очевидно, в кустах. Машину расстреляли из автоматов. Она загорелась и взорвалась. Позже мы узнали, что Хеелих погиб сразу, даже его труп сгорел. А Шилковский чудом выбрался из автомобиля, но получил несколько пулевых ранений и умер по дороге в госпиталь. Когда мы подъехали, он был без сознания и ничего не мог сказать.

— Как вы думаете, мог ли кто-нибудь из ваших бывших товарищей подставить Хеелиха и Шилковского?

— Думаете, у нас был предатель? — нахмурился Бутцман. — Нет. Это исключено. Я знаю каждого из оставшихся в живых. И за каждого могу поручиться. У нас были такие ребята! Нас осталось мало.

— Нигбура уже нет в живых, — сообщил Дронго.

— Что? — изумился Бутцман. Для него это сообщение стало ударом.

Сидевшие в автомобиле и слушавшие беседу сотрудники Службы внешней разведки переглянулись.

— Вот негодяй, — тяжело дыша, прошептал Андрей. Беседа Дронго с Бутцманом, проходившая на грани фола, отнимала у него слишком много сил. Он сжал кисти рук. Лариса пожала плечами, полагая, что нельзя было ожидать ничего хорошего от такого взбалмошного типа, как Дронго.

— Он неуправляем, — тихо заметила она.

Андрей Константинович сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы Лариса помолчала, не мешая ему слушать разговор.

— Нигбур погиб в автомобильной аварии несколько дней назад, — подтвердил Дронго.

— Ему помогли, или он погиб сам? — спросил Бутцман.

Все сотрудники МОССАДа, слушавшие разговор, насторожились. Андрей замер, ожидая ответа Дронго. Даже его напарница повернула голову, прислушиваясь, что именно он скажет. Тот сделал большую паузу, понимая, как внимательно его слушают, и сказал:

— Он погиб сам. Говорят, заснул за рулем. Вы же сами сказали — прошло столько лет. Кому он был нужен? Неужели вы думаете, что он до сих пор хранит какие-то секреты?

— Нет, — огорченно подтвердил Бутцман, — конечно, нет. Какие секреты? Прошло столько лет. Нас отстранили от работы еще в девяностом.

Последние фразы он говорил, очевидно, для сотрудников МОССАДа. Так получилось, что его интересы совпали с интересами Дронго. Оба были заинтересованы в том, чтобы убедить сотрудников разведки в полной благонадежности оставшихся в живых сотрудников группы Хеелиха.

— Я хотел вас спросить о погибших, — продолжал Дронго. — Вы могли бы описать Хеелиха и Шилковского?

— Полковник Хеелих был надежным человеком. Таких офицеров было очень немного, — сказал Бутцман. — Шилковский был умным, может, более расчетливым, более тонким. У того и другого был безупречный послужной список.

— Они доверяли друг другу?

— Безусловно. Иначе Хеелих не стал бы работать с Шилковским.

— А Нигбур? Что вы о нем думаете?

— Он был интересным человеком, творчески подходил к работе, умел находить нестандартные решения.

— Кто, кроме сотрудников вашей группы, мог знать о вашей работе в архиве?

— Начальник отдела, который давал разрешение. Но, вообще-то, там никого не было. Охрана была предупреждена, и нас беспрепятственно пропустили.

— Вы не сказали про остальных сотрудников.

— Габриэлла была абсолютно неуправляемым человеком. Она так плакала, когда увидела убитого Хеелиха. Мы боялись за ее рассудок. Потом она изменилась, как-то сразу сникла, ушла в себя. Она дружила с Шилковским, у нее были очень хорошие отношения с полковником Хеелихом. Гайслер был чудесным человеком, дисциплинированным, смелым. Менарта отличала особая настойчивость в достижении целей. Все они были прекрасными людьми. — Бутцман вздохнул: — Это было так давно.

Дронго хотел задать следующий вопрос. Он поднял чашку, пробуя уже остывший чай. И в этот момент раздался выстрел. Бутцман ошеломленно взглянул на него и повалился на бок. Дронго успел упасть на пол, когда следующий выстрел разбил его чашку вдребезги.

— Ложись! — крикнул им кто-то из посетителей, доставая пистолет.

Дронго взглянул на Бутцмана. Тот сжал губы от боли. На правой стороне груди расплывалось большое красное пятно. Дронго повернулся в сторону, откуда стреляли. Но после второго выстрела наступила тишина.

Прошлое.

Берлин.

9 октября 1989 года

Еще за месяц до событий девятого ноября состоялось торжественное собрание, посвященное сорокалетнему юбилею ГДР. Произносились заранее заготовленные речи, отрепетированные лучшими партийными режиссерами. Событие привлекло внимание всего мира. На Унтер ден Линден состоялось стотысячное факельное шествие молодежи в честь этого эпохального события.

«ГДР была и остается надежной составной частью социалистического содружества государств», — заявил под аплодисменты Эрих Хонеккер. «Праздник ГДР — это праздник всех социалистических стран», — повторил за ним приехавший на торжества Михаил Горбачев. Он, как обычно, много говорил о перестройке, гласности, вызывая особое раздражение немецких руководителей, не способных менять свою позицию. В противостоянии с Западной Германией только абсолютно догматическая позиция позволяла надеяться на относительное равновесие. Руководство ГДР понимало это лучше приезжего оратора. Но убедить Горбачева они не могли.

За спиной Горбачева был уже первый съезд Советов с его неслыханной для страны демократией, были кровавые столкновения в Тбилиси. За спиной Горбачева был неурегулированный вопрос в Карабахе, когда осенью противостояние достигло пика и вылилось в январе в настоящую трагедию. Сначала в Баку пройдут погромы, а затем в город будут введены войска, которые начнут безжалостно расправляться с женщинами, детьми и стариками всех национальностей.

Разговоры Горбачева о перестройке раздражают его немецких коллег. Они видят, что происходит в бывшем Советском Союзе, что рухнула правящая партия в Польше, и им явно не хочется терять своих позиций в Восточной Германии. А Горбачев продолжает рассуждать о том, «какой мощный импульс получили все народы после Октября, воодушевленные социалистическими идеалами». Правда, и у него раздражение выливается в конкретные слова. В одном из интервью он вдруг заявляет, что «кое-кто старается принизить значение наших перемен, проблем, которые приходится нам решать». Этот намек Хонеккер не хочет понять, но понимает другое. Слова Горбачева о том, что нужно менять мышление, нужно отказаться от стереотипов «холодной войны», означают пересмотр Москвой германской политики, и это беспокоит Хонеккера более всего остального.

Он всегда недоверчиво относился к Москве, которая часто использовала ГДР в своих интересах. Он был оскорблен, когда в восемьдесят третьем ему «не рекомендовали» выезжать на переговоры в ФРГ. Хонеккер не мог забыть и простить подобные указания. Но он верил, что его страну не сдадут. Он верил в незыблемость порядка, установленного после второй мировой войны.

Однако Горбачев для себя уже многое решил. Именно тогда он приходит к осознанному решению поменять Эриха Хонеккера на другого лидера. При этом Гюнтер Миттаг, который заменяет часто болевшего Хонеккера, тоже не годился. Следовало искать среди более молодых, более гибких политиков. История сыграла с «архитекторами перестройки» злую шутку. Когда на посту руководителя государства и партии был заменен несгибаемый Эрих Хонеккер, не допускавший даже тени сомнения в деле построения социализма, повсеместно это было воспринято, как знак поражения, как шаг отступления. И выборы слишком гибкого Эгона Кренца, никогда в жизни и не мечтавшего о таком посте и, очевидно, растерявшегося с первых дней своего руководства, только усугубили общую панику.

Уже через несколько дней после того, как Стена падет, лидер христианских демократов, Лотар де Мезьяр, выступая на своем съезде, набравшись наглости, громогласно объявит, что «социализм — всего лишь пустая оболочка». Во времена Хонеккера такое заявление он бы не посмел сделать ни при каких обстоятельствах. Но изменение ситуации почувствовали не только политики.

В стране начинаются многотысячные демонстрации, все больше людей уезжает в Западную Германию. Для этого они используют открытые границы с Чехословакией. На юбилейных торжествах в октябре восемьдесят девятого никто даже не подозревал, что уже через месяц государство фактически падет, а еще через некоторое время будет стерто с политической карты мира.

Тель-Авив.

1 ноября 1999 года

— Лежать! — крикнул кто-то по-английски.

Дронго подумал, что они оба уже и так лежат, причем Бутцман, видимо, потерял свою форму и поэтому слишком поздно среагировал на выстрел. Пуля пробила стекло и попала ему в грудь. Дронго подполз к Бутцману. Тот стонал, закрыв глаза.

— Я чувствовал, — прошептал Бутцман, — что эта встреча ничем хорошим не кончится… Нельзя ворошить старое.

— Лежите спокойно, — посоветовал ему Дронго. — Кажется, вам повезло. Пуля попала в верхнюю часть груди, с правой стороны. Я думаю, что жизненные органы не задеты. Хотя, наверно, пуля осталась в теле, она ведь пробила такое толстое стекло.

— Лучше бы она попала в вас, — прошипел Бутцман, кривясь от боли.

Вокруг суетились офицеры МОССАДа, неожиданно появившиеся сотрудники полиции. В этой стране все постоянно были готовы к террористическим актам. И теперь выясняли, откуда стреляли.

— Как он? — наклонился к Бутцману один из «посетителей» ресторана, сидевших в углу.

— Кажется, ранен, — сказал Дронго, поднимаясь, — но надеюсь, выживет.

— Врача! — крикнул этот незнакомец. — Вызовите врача. — И уже обращаясь к Дронго, добавил: — Надеюсь, вы понимаете, что вы арестованы?

— Вы хотите сказать, что это я в него стрелял? Выбежал на улицу, выстрелил через стекло, а потом снова вбежал в ресторан и упал рядом с ним?

— Не шутите, — одернул его офицер МОССАДа. Он был темноволосый, курчавый, с большими чуть навыкате глазами. Очевидно, среди его предков были африканцы. Он был высокого роста, почти как Дронго.

— А что мне остается делать? — поинтересовался Дронго. — Меня только что чуть не убили. А сейчас еще и собираются арестовать.

В ресторан вошел мужчина лет сорока пяти. У него были редкие светлые волосы, худощавое лицо, внимательный взгляд серых глаз за стеклами очков, упрямая линия тонких губ. Офицеры полиции, стоявшие в ресторане, почтительно замолчали. Все сотрудники разведки, оцепившие здание, ждали его распоряжений. Он подошел к Бутцману. Несчастного положили на носилки, чтобы унести.

— Извините, — сказал вошедший, обращаясь к Бутцману. — Мы не думали, что ваш разговор может так закончиться.

Бутцман махнул рукой. Ему было не до извинений. Он снова закрыл глаза и застонал. Носилки понесли к машине «скорой помощи». Незнакомец подошел к Дронго, взглянул на него.

— Вы Дронго? — спросил он.

— Можно подумать, что вы не знаете, — проворчал Дронго, потирая ушибленную при падении руку. — Я думал, ваши службы могут обеспечить безопасность своих людей во время встречи.

Незнакомец не ответил. Он подошел к окну, посмотрел на соседнее здание, откуда раздался выстрел. Там уже суетились люди, но найти стрелявшего они, очевидно, не сумели. Незнакомец снова повернулся к Дронго.

— Поедемте с нами, — предложил он, направляясь к выходу.

— Надеюсь, вы не собираетесь меня арестовывать, — буркнул Дронго, идя следом за ним.

Они сели в серый «шевроле». Рядом с водителем сидел сотрудник разведки. Машина направилась куда-то в сторону от центра.

— Ваши напарники тоже задержаны и приедут к нам, — холодно сказал незнакомец.

— Какие напарники? — не понял Дронго.

— Ваша группа обеспечения, — спокойно пояснил незнакомец. — Они ведь приехали вместе с вами.

— Это некрасиво, — заметил Дронго, — они, между прочим, профессионалы, как и вы. И их руководство заранее сообщило о нашем визите. А теперь вы пользуетесь моментом и свою собственную неудачу пытаетесь списать на них.

— Почему вы так решили?

— А зачем вы их арестовали? Можно подумать, что вы сомневаетесь в их алиби. Они же наверняка не стреляли в Бутцмана. Они приехали вместе со мной, чтобы помочь мне.

— Я знаю. Никто их не арестовывает. Мы посчитали нужным увезти их с места события. Ведь если неизвестный стрелял в вас, он может выстрелить и в них.

— Он стрелял в Оливера Бутцмана, и вы это прекрасно знаете. Во всяком случае, первый выстрел был в Бутцмана, а уже второй — в меня.

— Кто это мог быть?

— Откуда я знаю. Может, какой-нибудь террорист? Вам лучше знать, кто стреляет в ваших гостей.

— Это был не террорист, и я подозреваю, что вы знаете, кто это был.

В этот момент у собеседника Дронго зазвонил телефон мобильной связи. Тот полез в карман и достал телефон. Он говорил на иврите, и Дронго не понял, о чем идет речь. Очевидно, незнакомцу докладывали нечто такое, что заставляло его крепче прижимать аппарат к голове, словно Дронго мог услышать и понять, о чем именно они говорили. Выслушав доклад, он взглянул на Дронго и сказал несколько резких фраз, очевидно отдавая приказ. Затем убрал аппарат, извинился и спросил.

— Итак, почему вы приехали в Израиль? Почему через столько лет вас снова заинтересовал Бутцман?

— Меня лично он не интересует совсем. Но кто-то в Москве вычислил, что в группе полковника Хеелиха мог оказаться предатель. И теперь его пытаются найти.

— Зачем? Кому он нужен через десять лет?

— Этого я не знаю, — соврал Дронго. — Может, он утаил какую-нибудь информацию и теперь они хотят все выяснить. Если бы это был секрет государственной важности, вряд ли они стали присылать сюда бывшего эксперта ООН. Они бы прислали только своих сотрудников.

— А мы думаем, наоборот. Если бы речь шла об обычном расследовании, они бы прислали одного или двух своих сотрудников. Но раз они решили задействовать такого эксперта, как вы, значит, случилось нечто чрезвычайное. Ваша репутация обязывает.

— Не знал, что моя репутация так сильно подмочена, — заметил Дронго, — иначе вы бы не стали увозить меня с места происшествия.

— Это в ваших интересах. Убийца должен знать, что мы вас увезли, и не будет искать вас в городе.

— Вы знаете, кто это был?

— Нет. Но мы полагаем, что это был кто-то из бывших коллег Бутцмана. Очевидно, речь идет об исключительно важной операции, если присылают такого известного в Израиле человека, как вы. И если через столько лет после ухода в отставку Бутцман еще представляет такую опасность.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил Дронго.

— А у меня нет ответа на ваш вопрос. И не может быть, пока вы не объясните мне истинные причины вашего появления в Израиле.

— Опять с самого начала. Как вас зовут? Надеюсь, это не секретная информация? С недавнего времени в ваших газетах наконец стали сообщать фамилии руководителей спецслужб.

— Не секретная. Меня зовут Менахем. Можете меня так называть.

— Фамилию свою вы, конечно, не помните. — Дронго отвернулся: — Как мне вы все надоели.

— Когда мы приедем, вы сможете поговорить со своим старым знакомым, — заметил Менахем, обращаясь к Дронго.

— С каким еще старым знакомым?

— С Песахом Гурвичем. Кажется, вы с ним знакомы?

— Раньше его звали Павлом. Конечно, знаком. Можно подумать, что вы об этом не знали. Зачем нужна была эта таинственность? Могли бы просто пригласить меня поехать на встречу со старым знакомым.

Менахем молчал. Очевидно, он уже сказал все, что должен был сказать. И задал вопросы, которые его интересовали. Примерно через двадцать минут они затормозили у небольшого двухэтажного дома. Менахем вышел из машины и жестом пригласил Дронго за собой. Они вошли в дом, который со стороны казался двухэтажным. На самом деле под ним было еще несколько этажей. Они спустились вниз, прошли несколько комнат и наконец Дронго увидел Гурвича.

— Здравствуй. — Они обнялись, и Дронго с удивлением обнаружил, как располнел его друг за время последней их встречи.

— Ты похудел, — сказал Гурвич, глядя на Дронго.

— А ты решил побить рекорды тяжеловесов? — пошутил Дронго. — Почему ты так поправился?

— Нужно было, — отмахнулся Гурвич, — в целях конспирации. Теперь сижу только на воде. Поправиться в тысячу раз легче, чем похудеть. Садись, — показал он на диван.

Менахем сел в углу, достал со стола какую-то тетрадь и стал читать записи. Разговор между Павлом Гурвичем и Дронго шел на русском, как еще двадцать пять лет назад, когда они учились вместе в одной бакинской школе.

— Ты можешь мне объяснить, почему ты приехал в Израиль? — спросил Гурвич.

— Ты решил меня допросить?

— Нет. Ты же знаешь, как к тебе относятся в Израиле. Если ты захочешь уйти, ты можешь встать и уйти. Если захочешь уехать, ты можешь улететь прямо сегодня. Три года назад ты помог нам нейтрализовать «Мула». Мы помним об этом.

— Как трогательно. Я сейчас заплачу от умиления. Кстати, где сейчас Алиса?

— В Канаде. Работает в нашем посольстве.

— Передай ей привет.

— Обязательно. Так зачем ты приехал?

— Чтобы поговорить с Бутцманом. По-моему, это и так ясно.

— Что тебя интересует? Может, мы сможем тебе помочь? Мы все-таки твои должники, и мне не хотелось, чтобы ты считал нас неблагодарными.

— Прямо Робин Гуды, а не сборище шпионов и убийц.

— Хватит, — поморщился Павел. — У нас, между прочим, государственная организация.

— Знаю я вашу организацию. Много раз сталкивался. И помню, как вы «отличились» в Вене, в девяносто первом.

— У каждого своя работа, — резонно заметил Гурвич. — Ты прекрасно знаешь, что наша задача — обеспечить безопасность нашей страны и наших людей.

— В таком случае могу тебя сразу успокоить. Бутцман не имеет отношения к безопасности вашей страны. Хотя подожди, — вдруг сказал Дронго, — вы ведь выставили такую охрану. Как это я сразу не понял. Он ваш информатор. Работа в строительной компании только прикрытие? Верно?

— Ты же знаешь, что я тебе ничего не отвечу. Бутцман работает в строительной компании. Из Москвы нам сообщили, что ты прилетишь сюда для разговора с ним. Мы решили обеспечить вашу безопасность. Вот и все. И ничего больше не спрашивай про Бутцмана.

— Он мне понравился, — вздохнул Дронго. — Надеюсь, он поправится. У него нет озлобления, нет комплексов, которые бывают у неудачников. После того, как рухнула его страна, после того, как он потерял работу, он сумел найти себя в этом мире. По-моему, это совсем неплохо.

— У него мать — еврейка, — заметил Гурвич, — и поэтому у него всегда были две родины…

— Знаю. Сейчас начнешь рассказывать, что по вашим законам он еврей и его любимая страна Израиль. Между прочим, мне сказали, что в Нью-Йорке евреев живет больше, чем в Израиле. Надеюсь, у них тоже развито чувство родины. Только Бутцман жил и работал в ГДР. И надеялся всегда там жить. А сюда он приехал только потому, что в той стране ему уже не было места.

— Тебе нравится разговаривать со мной в таком тоне? Кстати, хочешь кофе?

— Не хочу. Ты уже забыл, Павел, я никогда не пью кофе. Только чай. А тему мы можем переменить. Только от этого Бутцману не станет легче. Кто-то в него стрелял, а вы со всеми вашими агентами и секретами не смогли его защитить.

— Зачем ты приехал? — в который раз устало спросил Гурвич. — Если ты не ответишь на этот вопрос, мы не сможем вычислить и убийцу Бутцмана.

— Я уже объяснял несколько раз. Бутцман был сотрудником специальной группы полковника Хеелиха. Когда они перевозили документы, на них напали и убили несколько офицеров. В Москве считают, что это было сделано не без помощи предателя. Вот и вся правда.

— Не вся, — упрямо сказал Гурвич. — Ты забыл добавить, что группа полковника Хеелиха вывезла секретные документы, которые передала представителям Москвы. А потом Хеелиха и его заместителя действительно убили. И мы подозреваем, что при них остались какие-то важные документы, которые исчезли десять лет назад и всплыли только теперь. Такое возможно?

— Возможно, — кивнул Дронго. — Но моя задача — найти предателя в их группе, а не слушать твои умозаключения.

— Вы напрасно так нервничаете, Дронго, — вдруг сказал по-русски Менахем. Все это время он спокойно слушал беседу, не вмешиваясь. У него был правильный русский язык, но с некоторым прибалтийским акцентом. Возможно, его семья выехала из Литвы или Латвии. — Если вас интересует, кто мог сдать Хеелиха и его заместителя, то мы уже вычислили этого человека. — Менахем положил тетрадь, поправил очки и подошел к Дронго. — Неделю назад в Берлине израильскую визу попросил Гайслер, бывший сотрудник группы Хеелиха. Вам знакома эта фамилия?

— И вы дали ему визу?

— Конечно, дали. Мы тогда не связывали его визит с вашей беседой. Он прилетел в Тель-Авив четыре дня назад. Вместе с туристической группой.

— И вы не проверили его?

— Конечно, проверили. Но мы не предполагали, что он выйдет на Бутцмана. Поэтому мы держали Бутцмана под постоянным наблюдением. Но Гайслер оказался умнее. Он ушел от нашего наблюдения еще вчера. А сегодня он сумел узнать о вашей предполагаемой встрече с Бутцманом. Видимо, он сумел считать информацию по оконному стеклу. Или всадить жучок в оконную раму. К телефону он подключиться не мог, это было невозможно.

— И где он сейчас?

— Мы его ищем. В отеле, где жила их группа, он не появлялся. Со вчерашнего дня.

— Поздравляю, — пробормотал Дронго. — Я думал, у вас не бывает подобных проколов.

— Как видите, бывают, — сухо ответил Менахем. Он постоял еще несколько секунд, затем повернулся и пошел к выходу.

— Можете уезжать, — сказал он перед выходом, — вы уже знаете главное. Предателем в группе полковника Хеелиха был Карстен Гайслер. Мы еще не знаем, почему он решил убить Бутцмана, но думаю, что это вопрос времени. Врачи считают, что они смогут вытянуть Бутцмана, и тот будет жить. А Гайслера мы найдем. Ему в Израиле не спрятаться. С его типично немецкой внешностью это невозможно. До свидания.

Менахем повернулся и вышел из комнаты. Гурвич взглянул на Дронго, тяжело вздохнул.

— Он из Советского Союза? — понял Дронго.

— Вообще-то, в детстве его звали Мишей, — усмехнулся Гурвич. — Его родители приехали из Риги в семьдесят восьмом. В Москве его хорошо знают, поэтому я тебе и говорю. Он координирует действия спецслужб против террористов.

— Как могло получиться, что вы так ошиблись с Гайслером? Вы ведь должны были знать, что он бывший член группы Хеелиха.

— Ну и что? Нас боятся только бывшие нацисты. Почему Гайслер не мог приехать в Израиль? Против нашей страны и наших людей он ничего предосудительного не сделал. Кстати, их самый главный руководитель, который возглавлял восточногерманскую разведку тридцать лет, — генерал Маркус Вольф, даже хотел получить убежище в Израиле. Но американцы настояли, чтобы мы ему отказали. У нас были очень хорошие отношения с разведкой ГДР, и поэтому Гайслеру нечего было опасаться. Бутцману он не звонил и не ходил к нему. Поэтому мы его даже не взяли под наблюдение. Просто регистрировали его присутствие в группе, пока вчера он не исчез. Именно тогда мы вспомнили и о твоем приезде, и о визите Гайслера. Но мы не думали, что он решится на такое безумие. И самое главное — для чего? Что такого опасного мог знать Бутцман, чтобы его нужно было ликвидировать? Не понимаю.

— И я не понимаю, — нахмурился Дронго. — Поэтому завтра я не уеду. Останусь в Израиле и буду ждать, когда вы найдете Гайслера.

— Это может быть опасно, — предостерег Гурвич.

— Ничего. Я надеюсь на ваших профессионалов. — Дронго поднялся с дивана, взглянул на часы. — Свинья ты, — неожиданно сказал он. — Я же тебе говорил, что люблю чай, а не кофе. А ты мне даже не предложил чаю.

— У нас нет чая, — улыбнулся Павел, — только кофе.

— Я так и знал. Вас, очевидно, плохо финансируют. Где мои напарники? Надеюсь, вы их отпустите вместе со мной?

— Конечно. Можете забрать свою машину. Между прочим, твоя спутница — очень решительная особа. Она явно не хотела выполнять приказ сотрудников полиции и выходить из машины.

— Не нужно было ее пускать в вашу страну с оружием в руках, — заметил Дронго. — Меня всегда поражает лицемерие спецслужб. Всем и все всегда бывает известно, но каждый делает вид, что никто и ничего не знал.

— Когда ты хочешь уехать? — устало спросил Гурвич.

— Я тебе уже надоел? Как только ты сообщишь мне, что вы взяли Гайслера. Надеюсь, вы возьмете его живым.

— Увидим, — недовольно кивнул Павел. — Завтра утром я заеду к тебе в отель. Мы могли бы вместе пообедать.

— Надеюсь, наш обед пройдет лучше, чем моя встреча с Бутцманом.

— Надеюсь, — улыбнулся Павел. — Сколько лет тебя знаю, а ты не меняешься. Алиса говорила, что у тебя душа клоуна и вместо головы компьютер. Интересное сочетание, ты не находишь?

За две недели до начала событий.

Берлин.

7 октября 1999 года

На Потсдамер-плац работа не прекращалась ни днем, ни ночью. После объединения Германии город превратился в большую строительную площадку. Особенно интенсивно велось строительство в центре города, в некогда «мертвой зоне», возникшей вокруг Берлинской стены.

Мужчина среднего роста, в кепке и темно-зеленой куртке, неторопливо прогуливался вокруг строящегося здания, словно ему доставляло удовольствие ходить именно в этом месте, где даже ночью работа не прекращалась. В эту часть площади не могли проехать машины, и редкие прохожие старались обходить стороной участок строительства.

Он увидел этого человека издалека. Высокого роста, в несколько старомодной шляпе, длинном плаще, незнакомец неторопливо приближался, не пытаясь форсировать свой шаг. Когда они наконец сошлись, пришедший кивнул в знак приветствия и тихо спросил:

— Вы нам звонили?

— Да.

— Здравствуйте. Я Филипп Данери, представитель американского посольства. Вы просили о встрече. — По-немецки американец говорил так, словно провел всю жизнь в Германии.

— Да. — Он кивнул и оглянулся.

— Вы чего-то опасаетесь? — понял Данери.

— Нет, ничего. Пойдемте быстрее. Не нужно здесь оставаться. — И пошел в сторону строящегося дома. Данери удивленно поднял брови и двинулся следом. Они прошли мимо голубого забора, окружавшего здание. Немец еще раз оглянулся и очень тихо сказал:

— У меня к вам предложение.

— Какое? — нетерпеливо спросил американец. «Количество идиотов в любой стране мира — неизменная величина», — зло подумал Данери. Хотя сюда могли послать любого сотрудника посольства, резидент ЦРУ в Берлине настоял, чтобы это был Данери. «Они все еще помешаны на документах бывшей Восточной Германии». Данери было тридцать шесть лет, половину из которых он провел в Европе: сначала учился в Мюнхене, затем жил в Риме. Он кончал исторический факультет и пришел в разведку достаточно поздно, в двадцать восемь лет. Данери владел немецким и итальянским языками и считался перспективным сотрудником американской разведки в Германии. Он рано полысел, у него были усы щеточкой, большой выпуклый лоб, темные внимательные глаза.

— Вы говорили, что у вас есть какие-то старые документы, — сказал Данери, не получив ответа на свой предыдущий вопрос.

— Да. — Неизвестный еще раз оглянулся. — У меня есть такие документы. Я могу их вам передать.

— Какие документы? — За время работы Данери в Берлине к ним несколько раз обращались с подобными предложениями. И каждый раз эти встречи оказывались ненужной тратой времени и сил: им приносили старые партийные документы или постановления бывших органов власти Восточной Германии, на которых стоял гриф «секретно», но которые были никому не нужны уже тогда, когда готовились к принятию.

— У меня есть документы. — Незнакомец вздохнул и вдруг спросил: — Вы действительно из ЦРУ?

— Да, — кивнул Данери. — Какие у вас документы? Мы теряем время.

— Документы «Штази», — выдавил наконец этот тип.

«Наверно, списки сотрудников, — разочарованно подумал Данери. — Сколько людей пытаются заработать на своей прежней работе в „Штази“. Составляют списки бывших сотрудников, куда включают уборщиц, поваров и водителей».

— Как вас зовут? — уточнил Данери.

— Мюллер. — Незнакомец назвал самую распространенную фамилию в Германии. — Герр Мюллер.

«Он, конечно, врет, — подумал Данери, — впрочем, мне все равно».

— Очень хорошо, герр Мюллер. Я так понимаю, что вы хотите показать их нам. Или продать? — чуть насмешливо спросил Данери.

— Продать, — выдохнул «Мюллер», — я хочу продать вам эти списки.

Данери оглядел его неказистую фигуру, покрытое морщинами лицо, старую куртку.

— И сколько вы хотите за ваши документы? — улыбнулся он. — Тысячу, десять тысяч или двадцать?

— Пятьдесят миллионов, — сказал «Мюллер». Он назвал эту цифру твердо, глядя прямо в глаза своему собеседнику.

— Сколько? — Данери показалось, что он ослышался. — Пятьдесят миллионов чего?

— Долларов, — кашлянул «Мюллер». — Мне нужно пятьдесят миллионов долларов и три чистых американских паспорта.

«Он ненормальный, — подумал Данери, — такую сумму не сможет найти даже директор ЦРУ. Даже Президент Соединенных Штатов. Нужно заканчивать разговор и уходить. Если человек говорит о такой сумме, значит, он сумасшедший».

— И вы полагаете, что ваши документы стоят таких денег? — с некоторым сочувствием спросил Данери. В конце концов он может пожалеть несчастного, который потерял чувство реальности.

— Стоят, — кивнул «Мюллер». — Это списки агентуры Восточной Германии. Триста агентов. Которых вы до сих пор не знаете.

Данери насторожился. Эту цифру он слышал. «А вдруг этот „Мюллер“ не сумасшедший? Может, он действительно что-то знает?»

— Девять лет назад эти документы искал мистер Хэтэуэй, — продолжал «Мюллер». — Он предлагал тогда генералу Маркусу Вольфу очень выгодные условия, на которых тот мог сдать своих агентов. Но генерал Вольф отказался.

Данери сосредоточенно думал. Нет, его собеседник явно не сумасшедший. Если он говорит правду, то это, возможно, самая большая удача в жизни Данери. Он слышал о мистере Хэтэуэе, личном уполномоченном бывшего директора ЦРУ Уильяма Уэбстера. Именно Хэтэуэй сумел перевербовать несколько десятков бывших агентов «Штази» и получить доступ к уникальной информации. Но его попытки уговорить перейти на сторону Запада генерала Вольфа провалились. Многие знали о списке особо ценных агентов, подготовленных в Восточном Берлине накануне падения Берлинской стены. Но никто не видел этих списков. Хэтэуэю удалось выяснить, что отвечавшие за подготовку этих документов старшие офицеры восточногерманской разведки были уничтожены сразу после выполнения задания.

— Что у вас есть? — спросил Данери.

— Списки, — ответил «Мюллер», — у меня есть списки агентуры, которые готовила группа полковника Хеелиха. Если мы договоримся, списки перейдут к вам.

Этот человек знал не просто много. Он знал столько, что Данери начал волноваться. Если незнакомцу известна фамилия руководителя специальной группы, то, возможно, он знает, где документы, которые готовила эта группа.

— Я должен убедиться, что вы говорите мне правду, — чуть поколебался Данери и сразу добавил: — Чтобы доложить своему начальству. Думаю, вы понимаете, что речь идет о невероятной сумме, которую никогда и никому не платили.

— У вас богатое государство, — сказал с плохо скрываемой ненавистью «Мюллер» и еще раз кашлянул. — Мне нужны пятьдесят миллионов долларов и три американских паспорта.

— Вы должны дать мне какие-то документы, — настаивал несколько растерявшийся Данери, — чтобы я мог предметно говорить по вашему вопросу.

— Скажите своему руководству, что у меня есть не только списки агентуры, — тихо сказал «Мюллер». Он поправил кепку и, наклонившись, прошептал на ухо Данери: — У меня есть данные и по «апостолам».

— Что? — не понял Данери. Он не понял, о чем говорит его собеседник.

— У меня есть данные по «апостолам», — снова прошептал «Мюллер». — Передайте в Лэнгли, меня поймут. И сразу согласятся выплатить мне пятьдесят миллионов долларов. Я думаю, они не станут торговаться. Вы будете меня просить взять эти деньги.

Данери был достаточно умным человеком, чтобы понять необычность ситуации. И неплохим профессионалом, чтобы не выдавать своего непонимания ситуации. Он никогда не слышал об «апостолах». Но говорить об этом собеседнику не следовало. Данери кивнул.

— Вы должны меня понять, герр «Мюллер», — сказал он, — я ничего не могу вам заранее обещать. Вы должны предоставить более убедительные доказательства. Речь идет об очень крупной сумме. Я думаю, вы меня понимаете? Кроме того, я должен обговорить ваше предложение.

— Хорошо, — согласился его таинственный собеседник, — встретимся через два дня в Потсдаме. Отель «Аскот-Бристоль». Вы знаете, где это?

— Знаю. Аста-Нильсен стрит. Я буду ждать вас в отеле. В котором часу?

— В пять часов вечера.

«Мюллер» кивнул на прощанье и почему-то пошел в глубь строящегося комплекса, словно намереваясь раствориться именно там. Данери проводил его долгим взглядом. Возвращаясь домой, он долго обдумывал разговор, выделяя главные моменты их беседы. Его таинственный собеседник не знал, что у Данери в кармане был магнитофон и он записал их беседу. Уже дома, прослушивая запись беседы, он попытался найти по своему компьютеру какие-либо сообщения об «апостолах» и ничего не нашел. Он знал, что телефоны многих американских представителей в Берлине прослушиваются германской контрразведкой и поэтому, позвонив резиденту ЦРУ в Берлине, постарался уложиться в несколько слов.

— Все в порядке, сэр, — сообщил Данери, — мы встретились и поговорили.

— Пустышка? — осведомился равнодушно резидент.

— Не совсем, — осторожно сказал Данери, — если разрешите, я к вам приеду.

— Прямо сейчас? — удивился его собеседник. — Нельзя подождать до утра?

— Нет, сэр.

— Приезжайте, — разрешил резидент.

Через полчаса Данери уже рассказывал резиденту о состоявшейся беседе. Он включил запись, предоставив возможность ему самому прослушать разговор. Когда речь зашла о Хэтэуэе, резидент удовлетворенно кивнул головой.

— Этот человек имеет доступ к секретной информации, — пробормотал он, — но вполне возможно, что он блефует. Можно будет с ним встретиться еще раз и выяснить, кто он такой, посмотреть, что принесет. Нужно уточнить всю информацию, какая есть у нас по этому «Мюллеру». И вообще, покопаться в наших архивах. Может, его нам решили подставить немцы или русские.

Когда «Мюллер» в разговоре с Данери произнес, что пятьдесят миллионов не слишком большая сумма для такого богатого государства, резидент недовольно фыркнул.

— У него чересчур богатая фантазия. Зачем нам эти отработанные агенты? — поморщился резидент. И в этот момент «Мюллер» упомянул об «апостолах». Данери не мог даже себе представить, что его руководитель может быть так потрясен. От волнения у него перекосилось лицо. Он ошеломленно взглянул на Данери.

— Что он сказал? — заикаясь, спросил резидент.

— Он говорил об «апостолах».

— Тише, — махнул рукой резидент. Уже немолодой человек, он подбежал к Филиппу Данери и, тяжело дыша, уточнил:

— Кто? Кто еще слышал вашу беседу?

— Больше никто. — Данери поразило необычное возбуждение обычно флегматичного резидента. Таким он не видел его никогда. — Эту запись я у вас забираю. Надеюсь, вы не сделали копии? Мы едем в посольство. Немедленно. — Резидент был вне себя от волнения. Затем вдруг он подскочил к телефону и поднял трубку.

— Нет, — прошептал он, — будем говорить из посольства.

Он посмотрел на своего сотрудника.

— Вы даже не представляете, насколько ценна информация этого «Мюллера», если она окажется верной.

— Неужели она стоит пятьдесят миллионов?

— Она стоит гораздо больше, — признался резидент. — Думаю, оценить эту информацию невозможно. И запомните, Данери. С этой минуты вы не имеете права никому и ничего рассказывать. Ни одному человеку, даже моему заместителю. Даже послу Соединенных Штатов. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Разрешите спросить, сэр. Я не совсем, понял о чем идет речь.

— И очень хорошо, что не поняли, Данери. Мы едем немедленно. Мне нужно будет связаться с Лэнгли, чтобы прислали специального уполномоченного Директора ЦРУ.

Уже в здании посольства, когда они прошли мимо охраны, резидент, снова вспомнив о Данери, обратился к нему: — Возможно, мы начинаем с вами самую крупную операцию в истории разведывательных служб, Данери. Самую крупную в этом веке. Идемте быстрее.

Ни один из них еще не знал настоящего имени «герра Мюллера», который, проверив нет ли за ним наблюдения, пошел к станции метро, чтобы отправиться в другую часть города. Перед тем как войти в вагон, он посмотрел по сторонам. Данери не знал, что его собеседником был Дитрих Барлах.

Тель-Авив.

1 ноября 1999 года

Они возвращались домой в своем автомобиле. За их «фиатом» снова двигались две машины, на этот раз даже не скрывавшие своего присутствия. Лариса не подчинилась приказу, когда их машину окружили сотрудники израильских спецслужб. Конечно, у нее хватило ума не достать оружия. Рассказывая о случившемся Дронго, Менахем несколько сгустил краски, но она действительно не вышла сразу из автомобиля. И пока ее напарник как можно медленнее покидал машину, она быстро убрала наушники и отключила аппарат прямой связи с микрофоном Дронго. И лишь затем не спеша вышла из автомобиля.

Ее не стали обыскивать, только попросили сдать оружие, о котором они знали. При посадке в самолет она сдала чемодан с пистолетом в багаж. И получила оружие обратно уже в самом Израиле. Сидя за рулем, она недовольно смотрела на Дронго, расположившегося на заднем сидении. Ей казалось, что он не испытывает неудобства от сложившейся ситуации.

— Вас допрашивали? — спросил Андрей Константинович, когда они уже отъехали на достаточно большое расстояние.

— Конечно, — кивнул Дронго. Он открыл окно и наслаждался бризом с моря. По вечерам здесь бывало прохладно. Поздняя осень и ранняя весна — лучшие времена года в Израиле.

— И что вы им сказали? — нервно спросил Андрей Константинович, поглаживая верхнюю губу.

— Правду, — вздохнул Дронго, закрывая стекло. Их могли подслушать, даже несмотря на включенный скремблер.

— Какую правду?

— Я рассказал, что Бутцман входил в группу сотрудников полковника Хеелиха. Десять лет назад кто-то подставил полковника и его заместителя. И нас интересует, кто это сделал. Вот и все.

— И они вам поверили?

— Не думаю. Они понимают, что мы не стали бы искать мерзавца, который сдал своих товарищей. Во-первых, прошло много лет, а во-вторых, наши билеты, суточные и командировочные стоят больших денег и мы не полетели бы сюда из «археологического интереса».

— И как вы объяснили наш интерес?

— Сказал правду. — Дронго заметил, как нахмурилась Лариса, слушавшая их диалог, и уточнил: — Я объяснил, что мы не только подозреваем предателя в измене, но и полагаем, что у него были какие-то документы.

— Вы с ума сошли? — дернулся Андрей. — Что вы им еще сказали?

— Это не я сказал. Они сами просчитали варианты. Во-первых, Бутцман теперь работает на их спецслужбы, и они решили использовать богатый опыт бывшего сотрудника разведки ГДР. Во-вторых, они уже вычислили, кто стрелял в Бутцмана. Они знают его имя и фамилию. Он бывший сотрудник группы Хеелиха.

Лариса не стала тормозить, но немного прибавила скорость и с интересом взглянула на Дронго, ожидая продолжения.

— Говорите, — потребовал Андрей.

— Можно одно замечание? — вдруг сказал Дронго.

— Какое замечание?

— Вы напрасно все время трете верхнюю губу. От этого ваши усы не будут расти быстрее. Видимо, у вас ощущение голой губы, какое бывает у людей, сбривших усы.

— С чего вы взяли?

— Это очевидно. Утром, когда вы были чисто выбриты, это было не так заметно, а теперь видно, что раньше у вас были усы, которые вы сбрили несколько дней назад. Вероятно, вы хотели несколько омолодить свой облик, чтобы все принимали вас за телохранителя, каким в сущности вы не являетесь. Вы ведь аналитик, Андрей Константинович. И думаю, что старше меня. У вас неплохие линзы, но заметно, что раньше вы носили очки. И короткая стрижка вас смущает. Ваши седоватые волосы раньше были чуть длиннее.

— Браво, — захлопал в ладоши Андрей Константинович. — Сейчас вы скажете нам имя сотрудника Хеелиха, который стрелял в Бутцмана, и мы вернемся в отель праздновать вашу поразительную наблюдательность. Так кто это был? Вы сказали, что это «он». Значит, либо Гайслер либо Менарт. Кто из них двоих?

— Гайслер. Он попросил визу неделю назад и прилетел в Израиль с группой немецких туристов. За ним особенно не следили, считая, что он не посмеет встретиться с Бутцманом. Но он, очевидно, каким-то образом вычислил нашу встречу. Они еще пока не знают, как. Вчера он не вернулся в свой отель, а сегодня неизвестный стрелял в Бутцмана. Теперь в Израиле ищут Гайслера. Его фото будет передано по всей стране и по телевидению.

— Зачем он приехал в Израиль? — нахмурился Андрей Константинович. — Зачем ему через столько лет понадобилось стрелять в Бутцмана и так рисковать? Его могли убить прямо на месте. Зачем он это сделал? Что за демонстрация своей причастности?

— Не знаю. Похоже, израильтян тоже смущает этот факт. Стрелявший не знал только одного обстоятельства. Оливер Бутцман нашел в Израиле вторую родину, а в лице ее спецслужб — новую работу. И если бы ему были известны какие-то секреты, он бы давно передал их МОССАДу.

— Тогда зачем ему нужно было убивать?

— Этого я не знаю. Желательно было бы еще раз поговорить с раненным Бутцманом, но боюсь, что меня к нему уже не пустят. Его чуть не убили, и предстоящую неделю он наверняка проведет в реанимации. Если вообще выживет, на что я очень рассчитываю. Все-таки у него двое детей, и получается, что я невольный пособник убийцы. Мне это очень неприятно.

Лариса снова взглянула на Дронго, но опять промолчала. Андрей Константинович уселся поудобнее.

— Все, кто с вами работал раньше, в один голос говорили, что это тяжкое испытание, — негромко произнес он. И спустя несколько секунд добавил: — И достаточно интересное.

— А вы как считаете? — поинтересовался Дронго.

— Они были правы. Так вы думаете, что подобное поведение Гайслера нелогично?

— Безусловно, — ответил Дронго. — Я не верю в легкие решения. Что же, Гайслер получил визу в немецком посольстве и приехал сюда только для того, чтобы дождаться нашей встречи и попытаться убить Бутцмана? Бред какой-то. Я не верю в нелогичные действия профессионалов. Значит, у него был свой расчет. И я хочу узнать, зачем он сюда приехал и что хотел получить.

За тринадцать дней до начала событий.

Лэнгли.

8 октября 1999 года

Майкл Кардиган получил документы в кабинете директора ЦРУ Джорджа Тенета ровно пятнадцать минут назад. Эту папку нельзя было выносить из здания Лэнгли ни при каких обстоятельствах, и он прошел в свой кабинет, прижимая ее к себе. Он словно опасался, что папку могут вырвать даже здесь, в строго охраняемом правом крыле, куда вход посторонним был запрещен.

Пройдя к столу, он сел в кресло и раскрыл папку. Первые сообщения об «апостолах» датированы еще восемьдесят шестым годом. Тогда впервые о них упомянул один из высокопоставленных перебежчиков полковник КГБ Гордиевский. Он сообщил о специальных агентах — «апостолах», работающих на Восточную Германию, людях, занимающих самые высокие посты в Западной Германии и в НАТО. Через три года эти сообщения были подтверждены еще несколькими перебежчиками из Восточной Германии. Несмотря на все усилия найти «апостолов», ничего конкретного сделать не удалось. Даже когда представители ЦРУ вместе с демонстрантами проникли в здание бывшей разведки ГДР. Даже когда Стена окончательно рухнула и все оставшиеся документы перешли к представителям ЦРУ и БНД. Американцы тогда скрыли большую часть документов от своих западногерманских партнеров. Но документы на самых важных агентов так найдены и не были.

Лишь однажды на многочисленных процессах против бывших сотрудников разведки ГДР прозвучало имя одного из «апостолов». Но к тому времени он был уже раскрыт. Это был помощник Вилли Брандта, разоблачение которого послужило поводом к отставке федерального канцлера.

Кардиган занимался этой проблемой уже несколько лет. Специальная группа анализировала все вывезенные из Германии документы, пытаясь вычислить оставшихся «кротов». На их счету были удачи — им удалось разоблачить несколько бывших информаторов «Штази» и секретных агентов. Но это были слишком незначительные успехи, чтобы о них говорить серьезно. И всегда, при всех удачах и неудачах, Майкл Кардиган помнил о группе «апостолов», которая была «законсервирована» в Германии и в объединенных штабах НАТО еще десять лет назад. Она была как бомба с механизмом замедленного действия. Любой сигнал извне мог запустить эту бомбу, взрыв которой привел бы к самым разрушительным последствиям.

В ЦРУ давно подозревали, что здесь действуют два хорошо законспирированных «крота», вычислить которых не удавалось. Именно потому что их было двое, информация все время распылялась. В конце восьмидесятых в Европе была создана группа Хэтэуэйя, которая занималась получением секретной информации из стран Восточной Европы. Но, несмотря на очевидные успехи, группа не смогла выйти на предателей в ЦРУ, работающих на советский КГБ. К тому времени распался Восточный блок, многие разведки и страны прекратили свое существование. С политической карты мира исчезли Советский Союз, Чехословакия, Югославия, ГДР. Был расформирован КГБ, который распался на несколько организаций. Но линия противостояния между разведками ведущих государств мира продолжала существовать. И американские «кроты» в ЦРУ продолжали работать уже на Службу внешней безопасности России.

Американцам помог свой «крот», внедренный в СВР. Он сумел вычислить самого ценного агента российской разведки в ЦРУ и передать эти сведения в Лэнгли. Таким агентом оказался Олдридж Эймс, арестованный и уличенный в работе на Москву. Но второй агент, находившийся в ЦРУ, так и не был вычислен. В Москве использовали его очень осторожно, чтобы не утратить источник настолько важной информации. Кардиган знал о перипетиях борьбы двух разведок.

И когда вчера они получили сообщение о том, что в Германии появился человек, готовый продать информацию об «апостолах», они посчитали это невероятной удачей. Только такой человек, как Давид Страус, резидент ЦРУ в Берлине, мог по достоинству оценить это сообщение и выйти на самого Тенета, чтобы настоять на дальнейших контактах с неизвестным. Только тогда гигантская машина наконец завертелась, и на сегодняшнем совещании Кардиган получил конкретные указания на командировку в Берлин. Если окажется, что этот «Мюллер» действительно знает хоть что-нибудь об «апостолах», Кардиган будет иметь все полномочия для разговора с ним. Но если подтвердится невероятное, что у «Мюллера» действительно есть неизвестно каким образом попавшие к нему списки «апостолов», тогда Кардиган должен готовить соглашение о переводе указанной суммы. Эта будет самая выгодная сделка в истории разведки США. В конце концов американцы умеют совершать крупные сделки: в прошлом веке они купили Луизиану у французов и Аляску — у русских. А ведь по своим размерам эти территории превышали многие европейские страны вместе взятые.

Кардиган заказал по телефону билет на Берлин. Завтра вечером должна состояться встреча Филиппа Данери с этим неизвестным. А вместо Данери на встречу пойдет сам Кардиган.

Тель-Авив.

2 ноября 1999 года

Утром Дронго не спустился к завтраку. Он привычно повесил табличку на дверь, чтобы его не беспокоили, и спал до одиннадцати часов. Во всех странах мира горничные ведут себя одинаково, даже в очень дорогих отелях. Заметив, что клиент не выходит из своего номера до полудня, а на его двери висит табличка «не беспокоить», они начинают нервничать. Ведь им необходимо убрать все номера и закончить смену, а из-за этого придется остаться после полудня. Дронго знал все хитрости горничных, которые роняли тяжелые предметы на пол, громко разговаривали, включали телевизор в соседнем номере, чтобы таким образом разбудить гостя и убрать в номере.

Но на этот раз в одиннадцать часов в номер постучали. Он не успел даже подняться из постели, когда постучали второй раз. Он всегда закрывал входную дверь на внутренний замок и цепочку. Подойдя к двери, он осторожно посмотрел в глазок. У двери стояла Лариса, которая собиралась уже постучать третий раз. Он чертыхнулся, вернулся в комнату, надел халат и снова пошел к двери. Как раз в этот момент она постучала третий раз. Он открыл дверь и недовольно посмотрел на женщину.

— Доброе утро, — ровным голосом произнесла Лариса. — Андрей Константинович беспокоится, что вы не спустились к завтраку.

— Напрасно, — пробормотал Дронго, — я никогда не спускаюсь к завтраку. Предпочитаю поспать. Между прочим, на двери у меня висит табличка «не беспокоить».

— Вы собираетесь спать или уже проснулись? — спросила она.

— Собираюсь спать, — ответил Дронго, — в двенадцать должен позвонить Павел Гурвич. А вы напрасно так нервничаете. Спуститесь вниз и идите в бассейн. Там всегда много молодых людей. Они наверняка оценят вашу фигуру.

— А как вы? — спросила она. Иногда ее глаза становились изумрудными.

— Я лично оценил и вашу фигуру, и ваш тяжелый характер, — пробормотал Дронго, запирая дверь.

Он прошел в ванную комнату, чтобы принять душ и побриться. Чай он заказал себе в номер. Дронго еще не успел одеться, как позвонил Гурвич.

— Я буду ждать тебя внизу, — сказал он. — Ты можешь спуститься один, избавившись от своих горилл?

— Конечно, могу. Только вряд ли они похожи на горилл. Скорее на егерей, которые держат меня в загоне.

— Спускайся вниз, я сейчас подъеду, — снова сказал Павел.

Дронго оделся и спустился вниз, не предупредив своих напарников. Автомобиль Гурвича подъехал через пять минут после того, как Дронго вышел на улицу. Павел сидел за рулем «пежо». Дронго поспешил сесть. Машина сразу тронулась с места, словно Гурвич опасался преследования.

— Мы проверили досье на этого Гайслера, — сообщил Павел, когда они выехали на трассу.

Дронго взглянул на него, ожидая продолжения.

— Он работал на Ближнем Востоке, — пояснил Гурвич. — Вполне возможно, у него остались старые связи. И его сейчас нет в Израиле. Мы перекрыли границы, проверяем все выезды, аэропорт, морские порты, но, вероятно, что он успел выехать из страны.

— Откуда у вас его досье?

— Мы запросили немцев. Они нам передали, что Гайслер раньше работал на Ближнем Востоке. Немного, но работал.

— Вы дали на него ориентировку?

— Конечно, дали. Мы отправили запрос в Интерпол. Вернуться в Германию под своим именем и со своим паспортом он уже не сможет. Его арестуют по требованию Интерпола как преступника, находящегося в розыске.

— Тогда получается, что он сумасшедший, — сказал Дронго.

— Выходит так, — кивнул Гурвич, выруливая ближе к морю. Он остановил автомобиль и взглянул на Дронго.

— Вот такие у нас дела, — негромко сказал он, — а ты не хочешь говорить правду. Он работает на Москву. Вы придумали этот трюк с разговором, чтобы выманить Бутцмана и его убить?

— У тебя дикая фантазия, — заметил Дронго. — Надеюсь, что это только твои мысли, а не мнение ваших аналитиков. Иначе я буду очень плохого мнения о вашей службе. Неужели ты думаешь, что меня прислали сюда только для того, чтобы выманить Бутцмана и потом его застрелить? По-моему, это идиотизм. И поэтому Москва заранее сообщила вам о прибытии нашей группы?

— Это может быть хорошо спланированная акция прикрытия, — заметил Павел. — Специально сообщить нам о вашем приезде, чтобы у вас было алиби, а затем поручить Гайслеру его убрать. Разве такое невозможно?

— Нет, невозможно. Во-первых, если его хотят убить, зачем присылать известного вам Гайслера. Можно прислать другого убийцу, которого вы никогда не сумеете вычислить. Во-вторых, кому мешает Бутцман? Что он такого знает? Почему его нужно убирать? Мне кажется, мы с тобой несколько увлеклись и не отвечаем на главный вопрос — кому это выгодно?

— А у тебя есть ответ?

— Нет. Но поверить в идиотизм Гайслера я не могу.

— Он попросил визу совсем недавно. Может, тогда, когда стало известно о вашем визите в Израиль? — спросил Павел.

— Нет. Я не должен тебе этого говорить, но скажу. Я сам узнал о своем визите несколько дней назад. Только несколько дней назад. Получается, что он заранее знал, что я сюда прилечу и захочу встретиться с Бутцманом. Интересная мысль. Но тогда логично предположить, что он ждал именно нашего появления, чтобы убить Бутцмана. Ведь он мог выстрелить в него и в другом месте. Вы проверили, каким образом он сумел узнать о нашей встрече?

— Конечно, проверили. Наши специалисты всю ночь осматривали квартиру Бутцмана. Гайслер подсоединился к телевизионной антенне на балконе. Закрепил там свой передатчик. Не знаю, каким образом ему удалось это сделать, ведь Бутцман живет на втором этаже — можно было либо влезть, либо попытаться закрепить магнитный передатчик, сбросив его с крыши. Но в любом случае Гайслер мог слышать, как вы договаривались о встрече.

— И все это для того, чтобы убить человека, ушедшего на пенсию десять лет назад. Ты сам веришь в такое?

— Не верю. Но факты — упрямая вещь. Гайслер получил визу. Он приехал в Израиль. Он исчез из отеля. Кто-то стрелял в Бутцмана. И этот неизвестный сумел закрепить на телевизионной антенне магнитный передатчик. И самое главное, что Гайслер появился здесь за несколько дней до вашего приезда. Очень интересные факты, Дронго. Если их внимательно проанализировать, получается, что он ждал не Бутцмана. Он ждал именно вас.

Наступило молчание. Дронго несколько раз наклонил голову в разные стороны. От многочасовых бдений у компьютера часто болела шея. Послышался характерный хруст. Дронго помассировал шею, думая о словах Гурвича. Потом согласно кивнул:

— Эта версия мне нравится больше. Но тогда выходит, что я был его главной мишенью. А это не так. Мы сидели напротив друг друга. Если бы целью убийцы был я, он бы выстрелил сначала в меня. А он стрелял в Бутцмана. И только потом — в меня.

— Может, он хотел таким образом дать знать о своем присутствии? — спросил Павел. — Ты ведь все равно не говоришь нам правды, а сделать верный анализ, не владея всей ситуацией, невозможно. Вы что-то скрываете. И поэтому не хотите нам сообщить самое важное.

— Мы ищем предателя из группы Хеелиха, — твердо сказал Дронго. — Можешь проверить меня на детекторе, я тебя не обманываю.

— Спустя столько лет?

— Нам кажется, что он знает что-то очень важное, что до сих пор неизвестно Москве.

— Что думаешь делать? — поинтересовался Павел. — Будешь ждать, пока мы найдем Гайслера?

— Нет. Полечу в Германию. Постараюсь понять, почему он вдруг превратился в сумасшедшего. Мотивацию его поступков. А заодно встречусь с оставшимися членами группы Хеелиха.

— Знаешь, что я тебе скажу. — Павел вздохнул, собираясь с мыслями. — Конечно, ты не говоришь всей правды. Но я думаю, что тебе будет сложно работать в Германии. Об этой группе знают не только в Москве. Сейчас о ней известно и у нас, и в Германии. А значит, рядом с тобой всегда будет пара чужих глаз. Ты это понимаешь?

— Успокоил. — Дронго посмотрел на море. Здесь оно было серовато-синим. — Посмотрим, — задумчиво сказал он, — я постараюсь не обращать внимания на всех этих шпионов-вуайеристов. Ты можешь дать мне фотографию Гайслера? У вас ведь наверняка есть его последняя фотография, которую он сдал при получении визы.

— Я пришлю тебе в отель, хотя не понимаю, чем она тебе поможет. Если он сбежал, то уже не объявится ни в Германии, ни у нас. Или ты думаешь, он приедет в Москву за новым орденом?

— Ты поправился и стал злым, — заметил Дронго, — а обычно полные люди добреют. Неужели не замечал? В таком случае тебе нужно соблюдать диету.

— Хватит, — недовольно прервал его Гурвич. — Насчет ордена я пошутил. Но ты ведь понимаешь, что вся эта история дурно пахнет.

— Понимаю. Но мне нужно знать, кто предал группу Хеелиха десять лет назад. И больше ничего.

— Не могу пожелать тебе удачи, — пробормотал Гурвич. — Я подготовлю разрешение на выезд. Но учти, что ты остаешься свидетелем по делу о нападении на гражданина Израиля Оливера Бутцмана. Если понадобится, мы тебя вызовем в Тель-Авив. И лететь тебе придется за свой счет, оплачивать дорогу тебе никто не будет. Конечно, в том случае, если ты еще захочешь сюда приехать.

— Я знал, что все разговоры закончатся деньгами, — засмеялся Дронго. — Так, кажется, говорил известный тебе персонаж Корзухин из булгаковского «Бега». Что ж, спасибо и на этом. Обещаю вернуться по первому вашему требованию. Между прочим, ты говорил, что мы вместе пообедаем. Надеюсь, ты откажешься ради меня на один день от своей диеты. По-моему, лучше умереть от переедания, чем от язвы желудка и голодной смерти. Ты ведь наверняка знаешь, где здесь хороший ресторан.

За двенадцать дней до начала событий.

Потсдам.

9 октября 1999 года

Потсдам известен достаточно давно. Здесь прусский король Фридрих Второй разбил парк Сан-Суси по образцу Версаля.

Уникальная роль Потсдама была обусловлена его географическим положением. Он примыкал к Западному Берлину, и, чтобы попасть из центра собственной столицы в Потсдам, восточным немцам приходилось огибать Стену. Потсдам стал известен миру благодаря состоявшейся здесь исторической конференции. Обычно, когда говорят о встречах руководителей трех держав, имеют в виду встречи Сталина, Рузвельта и Черчилля. Но парадокс в том, что на главном, решающем, этапе переговоров, определявших послевоенное устройство Европы, два руководителя из «великой тройки» уже не присутствовали.

Они встречались втроем и на Тегеранской конференции, и на Ялтинской. Но в Потсдам президент США Рузвельт уже не приехал. Он умер в апреле сорок пятого, не дожив всего месяц до окончательной победы над фашистской Германией. А затем произошло невероятное. Черчилль, под руководством которого Англия не сдалась самому сильному противнику в своей истории, человек, под руководством которого была одержана столь необходимая и великая победа, неожиданно проиграл выборы. Англичане преподнесли миру урок демократии: политика следует оценивать по особому счету, учитывая и то, каким он будет в послевоенном мире, куда поведет страну. Военная риторика Черчилля начала утомлять англичан. И маятник качнулся в сторону лейбористов. Можно представить себе состояние Сталина, когда ему доложили, что Черчилль проиграл выборы. Он уехал из Потсдама на несколько дней, пообещав вернуться, но так и не вернулся на переговоры. Вместо Черчилля место руководителя делегации Великобритании занял бесцветный Эттли, вошедший в историю только благодаря тому, что он занял место Черчилля.

Уинстон Черчилль был слишком гордым человеком, чтобы вернуться в Ялту в качестве руководителя оппозиции и расположиться в задних рядах, за спиной лейбористов. Наверно, Сталин в тот момент еще раз подумал, что его собственная «демократия», когда все голосуют за одного кандидата, гораздо лучше демократии по-английски, когда в разгаре самых серьезных переговоров приходится менять выдающегося политического деятеля на столь незначительное лицо.

Благодаря этому Сталин легко переиграл и Трумэна и Эттли. Он добился всего, чего хотел. Восточная территория Германии была оккупирована советскими войсками. Вся Восточная Европа покорно отдавалась победителю. Пруссия была стерта с лица земли. Большие земельные наделы получила Литва, вошедшая в состав Советского Союза, и Польша, граница которой была существенно сдвинута на запад. В свою очередь, восточная граница Польши была сильно сдвинута — Западная Украина и Западная Белоруссия были включены в состав соответствующих республик.

Англичанам удалось зацепиться за Грецию и настоять на международном статусе Берлина, который был разделен на четыре оккупационные зоны. Сталин легко согласился на это, понимая, что вокруг Берлина будет располагаться советская зона. В то время он был не просто победителем. Он оказывал почти мистическое влияние. Его именем клялись миллионы людей во всем мире. Коммунистические партии Франции и Италии занимали незыблемо прочные позиции в своих странах.

В послевоенные годы в Потсдаме почти на каждого немца, проживающего здесь, приходился хотя бы один советский солдат или офицер. В городе были расположены контингента Западной группы войск, и русская речь слышалась так же часто, как и немецкая.

Кардиган прилетел вчера поздно вечером в Берлин. Необходимо было соблюдать предельную осторожность, чтобы, с одной стороны, не спугнуть неизвестного герра «Мюллера», который мог продать этот ценный список англичанам или французам. А с другой — не привлекать внимания немецкой контрразведки, которая наверняка бы противодействовала передаче списка американцам. Немцы и так все время обвиняли американцев в том, что они утаивают часть списков «Штази», оказавшихся в руках ЦРУ сразу после распада ГДР.

Всю ночь они обсуждали ситуацию с Давидом Страусом, резидентом ЦРУ в Берлине. К утру план был продуман во всех деталях. Из западной части Германии были срочно вызваны сотрудники ЦРУ, работавшие под прикрытием дипломатических и научных представительств. В отель «Аскот-Бристоль» были направлены несколько человек, которые должны были снять номера, чтобы «случайно» оказаться в гостинице в тот момент, когда там состоится встреча Кардигана с неизвестным посланцем. Было решено, что будут работать сразу два оператора, которые снимут встречу во всех деталях. Страус задействовал всех своих сотрудников, которые понимали важность предстоящей беседы.

Ровно в пять часов Кардиган со скучающим видом сидел в холле отеля и читал газету. Напротив в кресле расположился Филипп Данери, который должен был узнать своего собеседника. Напряжение росло с каждой минутой. В четыре минуты шестого Кардиган убрал газету и начал искать сигареты. Но он бросил курить еще четыре года назад, а здесь курить было нельзя. Кардиган вспомнил об этом только тогда, когда обшарил все карманы. И снова взял газету.

В пять часов восемь минут на пороге отеля наконец появился незнакомец. Он вошел в холл, огляделся и, увидев Данери, направился к нему. Его уже снимали со всех сторон. Незнакомец подошел к Данери и угрюмо кивнул ему. Они поднялись, прошли в кафе и сели за столик. Кардиган убрал газету и старался рассмотреть незнакомца.

Очевидно, они говорили о материалах, которые принес для проверки «Мюллер». Он протянул конверт Данери. Тот взял его. Затем произнес несколько слов. Данери сообщил ему, что с ним хочет встретиться его руководитель, который сейчас находится в отеле. «Мюллер» посмотрел по сторонам и кивнул. Очевидно, он тоже понимал значимость подобной сделки.

Данери поднялся и приветливо махнул Кардигану, словно приглашая своего старого знакомого за столик. Кардиган прошел в кафе. Попросив официанта принести ему «эспрессо», он сел напротив неизвестного. Тот внимательно посмотрел на нового человека и ничего не спросил.

— Здравствуйте, — сказал Кардиган. — Вы говорите по-английски?

— Нет, — буркнул незнакомец.

— Тогда перейдем на немецкий, — предложил Кардиган.

Два оператора снимали их встречу с разных точек. Один из них — мужчина, его камера лежала в портфеле. Другой — женщина, приехавшая со своими детьми и все время снимавшая «свою семью» переносной профессиональной камерой. По «случайности» дети сидели так, что она могла снимать встречу Кардигана и Данери с этим неизвестным посланцем.

— Мы обсудили ваше предложение, герр Мюллер, — осторожно начал Кардиган. — Оно кажется нам несколько неожиданным. Я думаю, вы понимаете, что мы еще никогда не оперировали подобными суммами. Однако мы согласны на ваше предложение, если вы сумеете убедительно подтвердить, что у вас есть данные по той категории людей, которая нас интересует. Я имею в виду не список трехсот бывших агентов. Они интересны сами по себе, но не это главное. Нас интересует второй список.

— В конверте, который я вам дал, есть одна фамилия, можете проверить, — мрачно заметил «Мюллер», — но только одна. Если вы убедитесь, что все правильно, я дам вам еще одиннадцать фамилий, а вы заплатите мне деньги и выдадите три американских паспорта.

— С паспортами нет проблем, — улыбнулся Кардиган. — Но где гарантия, что у нас будет весь список? Как вы представляете себе передачу списка и денег? Я надеюсь, вы не предполагаете, что мы можем выдать такую сумму наличными?

— Нет, — хрипло сказал «Мюллер». — И не нужно наличными. Только два миллиона для страховки. Принесете в сумке. А остальные деньги переведете на счет, куда я укажу. Когда вы разблокируете счет, я передам вам списки. Все честно. Мне невыгодно обманывать, имея на руках ваши паспорта.

— Конечно, — согласился Кардиган. — В таком случае у нас возникает абсолютно закономерный вопрос. Как такая информация могла попасть к вам, герр «Мюллер»? Я думаю, вы осознаете ценность этих документов?

— Поэтому и продаю их вам, — ответил «Мюллер».

Кардиган переглянулся с Данери. Этот тип был тверд, как скала. Его невозможно сдвинуть, расшевелить. Он хочет за свой товар деньги, как упрямый сельский фермер за свою продукцию. И больше его ничего не волнует. «Конечно, он подставное лицо, — подумал Кардиган. — Он не имел доступа ни к документам, ни к секретной информации. Его используют, чтобы выйти на нас и получить деньги. Нужно проверить по нашим данным, кто этот тип. И выяснить, где он живет. Хотя с этим проблем не будет. В ЦРУ уже разработан новый метод определения местонахождения человека. Для этого совсем не обязательно за ним следить. Кардиган улыбнулся. Эти неизвестные бывшие агенты решили сыграть свою игру с самой крупной разведкой мира. Они полагают, что могут позволить себе подобные игры».

— Как вас найти? — спросил Кардиган, задавая заведомо провокационный вопрос.

— Я сам вас найду, — сказал «Мюллер». Именно на такой ответ и рассчитывал его собеседник.

— Давайте договоримся таким образом, — предложил Кардиган. — Я дам вам свою визитную карточку. Мы проверим до завтра ваши данные и сообщим результат. Завтра вечером, после шести, вы мне позвоните. И если все будет нормально, мы встретимся и обговорим наши условия. Вас устраивает такой вариант?

Незнакомец нахмурился. Было видно, что он напряженно думает. Наконец он кивнул головой.

— Хорошо, — сказал «Мюллер», — я вам завтра позвоню. Давайте вашу визитную карточку.

Кардиган достал приготовленную визитную карточку. Она была сделана на блестящей бумаге. В приличное общество с подобной карточкой могли не пустить. Американский флаг блестел рядом с фамилией Майкла Кардигана, руководителя частной туристической фирмы. Откуда «Мюллеру» знать, что эта визитная карточка — последняя разработка американских специалистов. В изображение американского флага были вставлены частицы изотопов, по которым можно было в любой момент определить, где находится их обладатель. И вообще, сама визитная карточка была выполнена таким образом, что отражала поступающие сигналы, которые могли идентифицировать их обладателя.

«Мюллер» взял карточку, повертел в руках. Кардиган ждал, когда он положит ее в карман.

— Здесь написано, что вы руководитель туристической фирмы, — вдруг сказал «Мюллер». — Это ваша карточка?

— Конечно, — широко улыбнулся Кардиган. — Вы же понимаете, что я не могу указать свою настоящую фирму.

— Хорошо, — наконец сказал «Мюллер», пряча визитную карточку в карман. — Я вам позвоню.

— До свидания, — любезно ответил Кардиган.

«Мюллер» поднялся и пошел к выходу. По дороге его перегнала веселая семья — дети суетились, а мать снимала их на свою камеру под веселые крики отца. Кардиган проводил их внимательным взглядом. Потом взглянул на Данери. Тот передал ему конверт.

— Едем к мистеру Страусу, — быстро сказал Кардиган, — нужно проверить все данные. Передайте нашим сотрудникам, чтобы очень аккуратно вели его по городу. Чтобы не показывались рядом с ним. Иначе он заподозрит неладное. Нужно выяснить, кто этот тип и с кем он связан. Он, конечно, не разведчик, но судя по тому, как он вошел в отель и выбрал себе место, оставив за спиной высокий барьер с цветами, он имел какое-то отношение к оперативной работе. Может, он бывший полицейский или бывший сотрудник охраны. Нужно уже к вечеру собрать о нем всю информацию. Я буду у Давида Страуса ждать вашего сообщения, Данери.

Кардиган вышел из кафе. Данери поднялся следом. Он подозвал официанта и передал ему кредитную карточку для оплаты. Откуда ему было знать, что в этот раз он ошибся. Платить следовало наличными. Внимательный консьерж, пожилой человек лет шестидесяти, заметил, что два иностранца, судя по всему американцы, встречались с немцем. Он видел, что немец передал конверт. Однако консьерж не обратил бы внимания на эту встречу, если бы не одно обстоятельство. Сегодня утром в отель вселились сразу несколько человек. Все они были американцами, которые «случайно» оказались в кафе именно в этот момент. Консьерж работал осведомителем полиции уже тридцать лет, сначала восточногерманской, а теперь — германской. Он подумал, что нужно будет обратить внимание на эту странную встречу и поведение американцев. Когда официант вернул Данери его кредитную карточку, консьерж удовлетворенно кивнул. Теперь вычислить этого американца будет совсем несложно. И почему они все оказались в кафе одновременно?

Борт «Люфтганзы».

2 ноября 1999 года

На этот раз они летели в салоне бизнес-класса. Билеты были взяты только в одну сторону, и поэтому все трое оказались в этом салоне. Дронго сел рядом с Андреем Константиновичем. Лариса оказалась в другом ряду, о чем она, кажется, не особенно жалела. При выезде ей пришлось сдать оружие представителю посольства. Иначе процедура оформления оружия в аэропорту отняла бы столько времени, что самолет мог улететь без них.

Когда самолет набрал высоту, Андрей Константинович убрал газету и спросил Дронго:

— Почему вы решили лететь? О чем вы говорили с Гурвичем?

— О любви, — пошутил Дронго. — Вспоминали школьные годы.

— Я вас серьезно спрашиваю.

— Гайслер исчез, — коротко объяснил Дронго. — По данным израильтян, он раньше работал с арабами. Вполне возможно, что у него был план на случай внезапного исчезновения. Он получил визу неделю назад, приехал в Израиль и ждал, когда мы появимся, чтобы застрелить своего бывшего товарища. Вас устраивает такой вариант?

— Нет.

— И меня не устраивает. Но, тем не менее, все было именно так. И никаких других объяснений пока не существует. Если исключить вариант, что мы имеем дело с шизофреником. Вы верите, что он сумасшедший?

— Не верю.

— И я не верю. Вот поэтому и решил лететь. Меня интересует другой вопрос. Почему вы сообщили израильтянам о нашем визите? Только не говорите, что вы ничего не знаете. Вы ведь наверняка один из тех, кто разрабатывал этот план. Кстати, кто вы по званию? Полковник? Или подполковник? Надеюсь, не генерал?

— Мы считали, что так будет правильно. Бутцман работал в восточногерманской разведке, которая была нашим союзником. Даже если предположить, что Бутцман никого не интересовал в Израиле, то и тогда встреча сотрудников российской Службы внешней разведки с бывшим сотрудником разведки ГДР выглядит неубедительно. Они бы не поверили, что он не работает на нас. А нам ни к чему сейчас портить отношения с израильтянами такой вызывающей демонстрацией. Не говоря уже о том, что они просто могли помешать нашей встрече. Это обстоятельство тоже учитывалось. Наши аналитики полагали, что Бутцман наверняка сообщил о своей бывшей работе, когда переезжал в Израиль. Значит, он как минимум будет информировать о нашей встрече. Но вполне возможно, что он и в Тель-Авиве работает, используя свой прежний опыт. И наконец, самое главное. Передача документов должна состояться десятого ноября. Барлах уже обговорил все с американцами. В таком случае, какая разница, кто первыми узнает об этих документах, — американцы, израильтяне или немцы? У нас только одна задача: установить, кто мог получить копии документов, кто хочет их продать американцам, и не допустить этого никоим образом. Вот наша единственная и главная задача. А все остальное — второстепенные детали, на которые можно не обращать внимания.

— Исчерпывающее объяснение, — согласился Дронго. — Сегодня второе ноября. У нас осталась только неделя. В Германии живут два сотрудника группы Хеелиха. Габриэлла Вайсфлог и Бруно Менарт. Она живет в Нюрнберге, а он — в Веймаре.

— Да, — кивнул Андрей Константинович, — два человека. Вы думаете, они могут рассказать нам о Гайслере? Если это он, то тогда мы его упустили. Он появится в Берлине только десятого числа, когда будет уже поздно.

— У нас есть еще время, — ответил Дронго. — Кроме того, мы уже договорились, что если это Гайслер, то тогда он — сумасшедший. А псих не стал бы требовать такой суммы. К тому же, Гайслер не стал бы стрелять. Зачем ему подвергать себя такому риску? Ведь ему достаточно отсидеться неделю и получить свои деньги. Поэтому я думаю мы продолжим наши поиски. И из Франкфурта сразу поедем в Нюрнберг. Прямо сегодня вечером. Там недалеко, несколько часов езды на поезде.

— Лучше самолетом. Так будет быстрее.

— Я не знаю, как к вам обращаться. Андрей — слишком фамильярно, учитывая ваше звание и статус, а Андрей Константинович — слишком официально. Вам все-таки не больше сорока пяти. Так как мне вас называть?

— Андрей. А насчет звания вы ошиблись. Я всего-навсего…

— Сержант. Знаю. И не сомневаюсь, что вы еще будете маршалом. Но хочу сразу обговорить одно обстоятельство. Я не летаю самолетом там, где можно доехать поездом. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я ненавижу самолеты. Терпеть их не могу. И летаю только в силу вынужденной необходимости, когда невозможно добраться другим видом транспорта. Поэтому в Нюрнберг мы поедем поездом. И вообще, у меня есть несколько вредных привычек, о которых вам нужно было бы знать.

— Можно узнать сейчас, какие, чтобы не допускать ошибок в будущем? — спросил, скрывая усмешку, Андрей.

— Я вам скажу. Это совсем не смешно. Во-первых, я люблю поспать по утрам и вам не обязательно каждый раз посылать ко мне по утрам Ларису. Во-вторых, забудьте про самолеты. В Германии прекрасно отлаженная система железных дорог. В-третьих, я не люблю, когда ко мне относятся так демонстративно плохо, как Лариса. Это меня очень нервирует. И наконец, в-четвертых. Это самое важное. Я провожу расследование так, как считаю нужным. И если мне понадобится для этого запереться в отеле и семь дней думать, я так и сделаю. У вас есть возражения?

— Нет, — рассмеялся Андрей. — Насчет Ларисы не обещаю. У нее сложный характер. К тому же вы сами испортили отношения, когда проникли в наш номер и начали копаться в ее вещах…

— Она вам уже рассказала? Плюс ко всем недостаткам она еще и стучит на меня.

— Не думаю, что ей это понравилось. Повторяю, за исключением Ларисы, я готов выполнять все остальные пункты. Увы, ее характер трудно переделать. Кстати, я вас еще не спросил, что вы искали в наших вещах?

— Мне было интересно посмотреть ваши вещи, — объяснил Дронго, — чтобы составить мнение о степени вашей откровенности. Ведь если у вас в чемодане была специальная аппаратура и оружие, значит, вы привезли их в Израиль только с согласия местных спецслужб.

— Убедились?

— Да. Между прочим, я тоже собираюсь жаловаться. Ваша спутница вылезла из ванной, наставила на меня пистолет и чуть не застрелила. Мир мог лишиться такого «гениального человека», как я. Хотя я думаю, что мир бы этого не заметил.

— Давайте договоримся. Вы не будете копаться в ее вещах, а она не станет угрожать вам оружием. Тем более что сделать этого она уже не сможет. Она сдала пистолет представителю посольства.

Лариса поняла, что речь идет о ней, повернулась и посмотрела на мужчин. Равнодушно-холодные глаза скользнули по лицу Дронго.

— Я хотел у вас уточнить, — вспомнил Дронго. — Шилковский сказал, что не был за границей после своего переезда в Москву. Это действительно так?

— Нет. Он один раз был за границей, но, наверно, забыл об этом.

— Как это забыл? Где он был?

— В Белоруссии, — усмехнулся Андрей Константинович. — Раньше говорили, что Болгария не заграница, а сейчас это, наверно, Белоруссия. Он ездил туда на отдых три года назад. В бывший санаторий КГБ. У нас хорошие отношения с белорусскими товарищами. Поэтому он туда и поехал. Но мы, конечно, держали его и там под наблюдением.

— Понятно. Тогда он был прав. Если кроме Белоруссии нигде не был. Вы тоже хороши. Неужели все это время вы держали его под домашним арестом?

— Нет, конечно. Просто не было необходимости в его возвращении. Врачи вытащили его с того света, буквально спасли ему жизнь. В Германии все считали его убитым. Мы решили, что так будет лучше. Ему не стоило возвращаться.

— Вы точно знаете, что на них напали не сотрудники КГБ?

— Не нужно задавать таких вопросов, — попросил Андрей. — Мы не убийцы. Все было бы гораздо легче, если бы на Хеелиха и Шилковского напали наши бывшие коллеги. Тогда мы не пытались бы вычислить предателя.

— А может, он появился как результат вашего неспровоцированного нападения? Такой вариант разве исключен? Хеелих мог не доверять вам и попросить кого-нибудь из сотрудников подстраховать их на случай провала. Узнав, что вы ликвидировали руководителей группы, сотрудник посчитал возможным передать секреты американцам. Разве такой вариант событий невозможен?

Андрей Константинович оглянулся по сторонам. Дотронулся до лица, словно пытаясь снять несуществующие очки. И тихо произнес:

— Такой вариант возможен, и он был бы психологически оправдан. Но два момента мешают мне поверить в него. Я точно знаю, что никто в КГБ не хотел ликвидации полковника Хеелиха. И самое важное, что особенно опровергает вашу версию — если этот человек решил «подстраховаться» или у него был психологический шок после случившегося, то почему он так долго ждал. Он мог выйти на американцев несколько лет назад.

— Да, — согласился Дронго. — Я сам об этом подумал и поэтому не тороплюсь принимать свою версию за основную. Нужно понять, почему Гайслер, если это был Гайслер, столько лет ждал. Я думаю, мы обязаны поговорить с Габриэллой и Бруно Менартом.

— Поедем в Нюрнберг поездом, — согласился Андрей, — прямо из аэропорта.

За двенадцать дней до начала событий.

Берлин.

9 октября 1999 года

Майкл Кардиган приехал к берлинскому резиденту в хорошем настроении. Он привез материалы на одного из «апостолов», которые передал ему неизвестный. Уже по пути, зная, что этого делать нельзя, Кардиган открыл конверт и прочитал сообщение. Он прочел несколько раз, пока смысл записки не дошел до его сознания.

— О, Господи, — прошептал потрясенный Кардиган, едва не врезавшись в остановившуюся впереди перед светофором машину. Он приехал к Страусу, уже не сомневаясь в подлинности всех документов. Страус взял конверт, прочел сообщение. Осторожно, словно опасаясь нарушить равновесие, положил конверт на стол и посмотрел на Кардигана.

— Что вы об этом думаете?

— Даже не знаю, что сказать. И если это только один человек из списка, какую же ценность представляют остальные одиннадцать?

— Да, — кивнул Страус, глядя на конверт, — кажется, они очень серьезные люди. Я передам срочное сообщение в Лэнгли. Пока об этом агенте не знает никто. Кроме нас с вами, Кардиган. И я не собираюсь передавать сообщение своим сотрудникам. Извините, Кардиган, я должен поговорить с мистером Тенетом.

Страус поднял трубку и набрал служебный номер Лэнгли. В Европе был уже вечер, в Нью-Йорке — еще полдень. В семь часов по берлинскому времени в Нью-Йорке только час дня. Страус попросил соединить его с Тенетом. И когда трубку взял директор ЦРУ, он коротко доложил:

— Мы получили сведения. Ваш представитель уже встретился…

— Вы получили конкретные подтверждения? — перебил его директор ЦРУ. Линия связи была защищена от прослушивания, но даже здесь они говорили так, словно их могли услышать.

— Да.

— Хорошо. Тогда мы будем готовить записку в Министерство финансов. Перешлите нам ваши данные.

— Да, конечно. Здесь ваш представитель.

— Попросите его, — потребовал Тенет.

Когда Кардиган взял трубку, он услышал характерный голос директора.

— Как ваши дела?

— Все подтвердилось, — выдохнул Кардиган. — Полагаю, что нам нужно работать в этом направлении, сэр.

— Согласен. До свидания. — Тенет отключился. Кардиган положил трубку и посмотрел на Страуса.

— Мы немедленно передадим данные в Лэнгли, — сообщил тот. — Если это правда и чиновник НАТО такого уровня был завербован восточногерманской разведкой еще двенадцать лет назад, то это объясняет многие наши провалы.

— Не думаю, что это фальшивка, — устало сказал Кардиган. — Мы имеем дело с невероятными фактами, мистер Страус. С абсолютно невероятными. И я думаю, что пятьдесят миллионов — это ничтожная цена, которую мы можем заплатить за такую информацию.

— Да, — сказал Страус. — Мы искали «апостолов» по всей Германии и нигде не нашли даже копий каких-либо документов. Это будет несомненная удача. Нужно подождать Данери и выяснить, кто этот тип.

Сообщение было послано в Лэнгли. Уже через десять минут оттуда сообщили, что послание передано самому директору ЦРУ. Еще через полчаса попросили всю информацию уточнить. В десятом часу вечера позвонил возбужденный Данери. Он сообщил, что они установили адрес и местожительство герра «Мюллера». Данери приехал, когда часы показывали половину двенадцатого. Он был очень взволнован.

— Мы все выяснили, — победным тоном сообщил он, — это Дитрих Барлах. Вы были правы, сэр, — обратился он к Кардигану, — это бывший полицейский. Вышел в отставку еще в ГДР. Живет в пригороде Берлина — Нойенхагене. За квартирой установлено наблюдение. Наши сотрудники уже подключились к его телефонной линии. Он, конечно, используется неизвестными людьми как связной и не знает никаких деталей.

— Барлах, — повторил незнакомую фамилию Страус. — Нужно поднять старые архивы и узнать о нем как можно больше. Но учтите, Данери, нужна ювелирная работа. Немцы не должны знать, зачем мы собираем досье на этого Барлаха. И вообще, его фамилия не должна упоминаться нигде. Ни в одном вашем отчете. Для нас он остается «герром Мюллером», неизвестным человеком, который вышел на контакт с нашей резидентурой в Берлине. Вы меня понимаете, Данери?

В ответ Данери утвердительно кивнул.

— Почему он ушел из полиции? — спросил Кардиган.

— Пока не знаем, — смутился Данери. — Мы проверяем все сведения. Но пока не сумели узнать. Мы не стали расспрашивать его соседей, чтобы не вызвать ненужной огласки.

— Правильно сделали. И ни в коем случае не проявляйте активности. Вообще, лучше уберите своих людей от дома Барлаха. Он может не заметить наблюдения, но другие могут оказаться более внимательными. Если сведения, которые нам хочет продать Барлах, точны, значит, речь идет о бывшем высокопоставленном функционере восточногерманской разведки. А он может оказаться профессионалом высокого класса, который сразу обнаружит ваших людей. Думаю, их лучше убрать от дома Барлаха, — предложил Кардиган, взглянув на Страуса. Подобное решение должен был принимать резидент ЦРУ. Тот явно колебался.

— А если он уйдет? Или с ним что-нибудь случится?

— Куда он уйдет? Оставит пятьдесят миллионов долларов и уйдет? Если у него есть эта информация и мы готовы за нее заплатить, зачем ему скрываться? Иначе он не стал бы выходить на контакт с нами. Но если там появится его напарник, ваши сотрудники могут его спугнуть.

— Хорошо, — сказал наконец Страус, — уберите наблюдение за домом Барлаха. Но телефон нужно прослушивать обязательно. И вообще, в идеале нужно было бы проверить и его квартиру.

— Ни в коем случае, — возразил Кардиган, чувствуя легкую досаду. Все-таки Страус привык работать старыми методами. Его переубедить нельзя. — Документов в доме наверняка нет, а посторонний будет замечен хозяином дома, — объяснил Кардиган и, уже обращаясь к Данери, уточнил: — Он живет один?

— Нет. С кошкой, — пояснил Данери, и Кардиган усмехнулся.

— Тем более, — сказал он. — Значит, их уже двое. Будет лучше, если вы не станете к нему лазить. Документов у него нет, за это я ручаюсь.

— Я тоже так думаю, — согласился Страус. Он подошел к столу и достал из коробки сигару. Кардиган с завистью посмотрел на него, но твердо решил проявить силу воли. В конце концов он уже четыре года не курит.

— Мы должны разработать схему передачи документов, — сказал Страус, выдыхая сигарный дым, который приятно щекотал ноздри сладковатым ароматом. — Надеюсь, с оплатой проблемы не будет? — уточнил он у специального представителя Лэнгли.

— Нет, — ответил Кардиган, — никаких проблем. Деньги будут готовы к завтрашнему дню. Для нас самое важное — это документы, мистер Страус. И я намерен вернуться в Лэнгли, только имея на руках все эти списки. Только так, мистер Страус.

Нюрнберг.

3 ноября 1999 года

На привокзальной площади находился пятизвездный отель «Ле Меридиан Гранд-отель». Дронго останавливался в нем несколько раз и рекомендовал членам своей небольшой группы снять номера именно здесь. Утром Дронго спустился к завтраку, чем немало удивил своих напарников. Лариса холодно взглянула на него, но ничего не спросила. Андрей Константинович удовлетворенно кивнул и спросил:

— Вы меняете свои принципы?

— Нет. Но у нас осталось совсем мало времени, — заметил Дронго, усаживаясь за их столик, — меньше недели. А я хотел бы успеть поговорить с оставшимися членами группы и составить хотя бы какое-то мнение, прежде чем ваше руководство примет роковое решение об их ликвидации.

— У вас мрачные шутки.

— Нет, это не шутки. Во-первых, у Габриэллы есть дети, и, во-вторых, она живет достаточно далеко от центра. Муж, насколько я знаю из ее досье, сейчас находится в командировке в Канаде. Я, кажется, не ошибся?

— Да, — кивнул Андрей. — Вы хотите предложить…

— Вот именно. Подъехать к их дому к восьми часам утра. Сейчас половина восьмого. Если мы рассчитаем все верно, через пятнадцать-двадцать минут мы окажемся у ее дома. Я провел целый день в ваших архивах, изучая все имеющиеся досье. Семья Габриэллы живет в районе Эрленстегена, что на северо-востоке города. Оттуда до центра ехать минут пятнадцать. Предположим, школа находится где-то недалеко от дома. Но и тогда они не выйдут раньше пятнадцати минут девятого. Может, чуть раньше, учитывая склонность немцев серьезно относиться ко всему, в том числе и к образованию собственных детей.

— Понимаю, — сказал Андрей. — Но почему вчера вы меня не предупредили?

— Ночью, когда мы вселились, я взял карту Нюрнберга и подробно ее изучил. А в каждом номере лежит телефонный справочник города. Я переписал адреса всех школ и просмотрел их по своей карте. А потом вычислил, когда нам нужно подъехать к дому Габриэллы. На самом деле уточнить не сложно, где находятся школы в центре города и какое расстояние от их дома до ближайшей школы.

— Вы не спали всю ночь, — понял Андрей. — Вам будет сегодня трудно.

Лариса с некоторым интересом взглянула на Дронго.

— Ничего, — улыбнулся он, — отосплюсь через неделю. Я, как верблюд. Умею копить бессонницу, а потом отсыпаюсь. Правда, сон копить не удается. Но думаю, со временем научусь выделывать и такой трюк.

— Значит, нам нужно выехать через полчаса, — взглянул на часы Андрей. Он перевел взгляд на Ларису. — Вы успеете взять машину?

— Я уже заказала ее к восьми. Пойду потороплю, чтобы дали ключи немного раньше.

— Мы будем ждать вас на улице! — крикнул Андрей, когда она поднялась и двинулась к выходу.

— Интересная женщина, — кивнул Дронго. — Жаль, что такая холодная. Это ее несколько портит.

— Вы находите время шутить даже в такой ситуации, — развел руками Андрей. — Кто будет говорить с Габриэллой? Хотите поговорить сами?

— Иначе зачем я приехал? Конечно, хочу.

Андрей Константинович пожал плечами и ничего не ответил. Через пятнадцать минут «мерседес-230» уже ждал их у дверей отеля. Лариса получила ключи и села на место водителя, дожидаясь своих напарников. Они спустились почти одновременно, и автомобиль, развернувшись, направился на северо-восток. Центр Нюрнберга был строго очерчен городской стеной. Собственно, сам старый центр и находился в этих пределах. Однако затем город сильно разросся и теперь раскинулся на территории, во много раз превышающей территорию старого города-крепости. Славу Нюрнбергу принес знаменитый судебный процесс. Во время второй мировой войны город почти не пострадал. Здесь не было крупных предприятий военной промышленности, лагерей для пленных, военных объектов. И поэтому бомбардировщики союзников выбирали другие мишени, часто облетая город стороной.

Именно относительный порядок и отсутствие видимых разрушений и выдвинули город Нюрнберг для проведения здесь беспрецедентного в мировой истории процесса, когда судили нацистских преступников, руководителей государства, виновного в развязывании второй мировой войны и геноциде народов.

Центральная часть города сохранилась достаточно хорошо, и по крепостной стене можно было обойти город и представить, каким он был в средние века. Отель «Меридиан» находился как раз у городской стены, и, пройдя по мосту, перекинутому когда-то через ров, можно было оказаться в старом городе. Однако они выехали на северо-восток. Проехали Реннвиг и Шопперсдорф и направились в район, находившийся на краю города, с востока окруженного огромным зеленым массивом. Нужный им дом находился на Эйхенштрассе, и они выехали на улицу точно к восьми утра.

Андрей Константинович ориентировался по четко проставленным номерам домов. Когда мелькнула табличка с номером тридцать два, он попросил Ларису остановиться. Следующий дом принадлежал Габриэлле, вернее — ее мужу. После объединения Германии она вышла замуж за служащего страховой компании Арнольда Мельтцера и переехала к нему в Нюрнберг. За это время у них родились двое детей, одному из которых было восемь, а другому — шесть лет. Все это можно было узнать из досье, которое удалось собрать сотрудникам Службы внешней разведки. Сама Габриэлла работала в крупном универмаге, в отделе менеджмента. Очевидно, она не очень распространялась о своем прошлом, а коллеги им не интересовались.

Когда машина остановилась, Лариса взглянула на своего напарника.

— Вы пойдете вместе с ним? — спросила она.

— Думаю, да, — кивнул Андрей. — Давайте подъедем ближе, и мы примем решение на месте.

— Стойте, — сказал Дронго. — Кажется, они выходят из дома. Я был прав. Ей нужно отвезти детей в школу. Этот «ауди», который стоит у дома, ее. Посмотрите.

Он показал на соседний дом, из которого вышла женщина, одетая в темный плащ, в сопровождении двух мальчиков в разноцветных куртках. Они весело смеялись. Женщина поторопила сыновей и обошла машину спереди, чтобы сесть за руль.

— Поезжай, — разрешил Андрей. — Мы попросим ее о встрече, после того как она отвезет детей.

За прошедшие годы Габриэлла довольно сильно изменилась. Теперь она носила очки, у нее были короткая стрижка, крашеные волосы цвета меди. Она сохранила фигуру даже после рождения двух детей, хотя была склонна к полноте, и, очевидно, в ее возрасте это достигалось путем изнурительных тренировок либо диеты.

Их автомобиль затормозил рядом с машиной Габриэллы. Женщина равнодушно подняла голову, посмотрела в их сторону и открыла дверцу автомобиля. И в тот момент, когда Андрей Константинович попытался выйти из машины, Лариса резко дала газ и их автомобиль отъехал. Дронго, сидевший на заднем сиденье, с трудом сохранил равновесие и ударился о спинку переднего кресла. Андрей успел упереться двумя руками и избежать удара. Он ошеломленно взглянул на Ларису.

— Вы участвовали в автомобильных ралли? — уточнил сзади Дронго. — Неужели нельзя предупредить, прежде чем так резко трогать с места?

— Там нельзя было оставаться, — пояснила женщина, медленно отъезжая. — За ее домом следят. Когда мы подъехали, я обратила внимание на БМВ, стоявший на углу. С вашей стороны его не было видно. Идеальное место для наблюдения за машиной Габриэллы. Я тоже выбрала бы именно это место. Они следили отсюда и за домом Габриэллы.

— Вы уверены? — мрачно спросил Андрей Константинович.

— Они поехали за ее машиной, — показала Лариса на серый БМВ, который следовал за «ауди».

— Надеюсь, немцев вы не предупреждали о своем приезде? — поинтересовался Дронго. — Или опять какие-то проблемы?

— Мы не знаем, кто эти люди, — признался Андрей. — Возможно, это сообщники Гайслера, возможно, американцы. Самый худший вариант, если это БНД или местная контрразведка. Тогда мы не подступимся к Габриэлле.

— Ехать за ними? — уточнила Лариса.

— Ни в коем случае, — запретил Андрей. — Только не хватает неприятностей с немецкой службой безопасности. Поедем к ней на работу и попытаемся убедить ее поговорить с нами без свидетелей.

Лариса свернула в сторону. Она остановилась, и они продолжали сидеть молча, обдумывая ситуацию.

— Немцы могли догадаться о случившемся, — признался Андрей. — Учтите, что погиб Нигбур и была попытка покушения на Барлаха. Кроме того, израильтяне запросили данные на Гайслера. Они могли догадаться и взять под плотный контроль всех сотрудников группы Хеелиха. На что-то похожее мы и рассчитывали, когда решили послать вас, Дронго. Вы независимый эксперт, о котором все знают. Ваше появление в Нюрнберге можно отчасти объяснить расследованием, которое вы проводите по просьбе Шилковского. Думаю, спустя столько лет немцы не станут настаивать на его выдаче.

— Для этого мне нужно поговорить с Габриэллой без свидетелей, — заметил Дронго. — Вы знаете, Андрей, я должен получать молоко за вредность. Невозможно работать в таких условиях. Поедем к ней на работу. Надеюсь, они не сидят у нее под столом.

— Вы не говорите по-немецки, — напомнил ему Андрей. — Может быть, мне пойти с вами?

— Появление сразу двух мужчин может вызвать нежелательный интерес. Нет, я пойду один, а вы будете ждать меня в машине. Дадите мне ваш микрофон, и я сделаю так, чтобы вы слышали нашу беседу.

— Она плохо говорит по-английски, — напомнил Андрей. — На каком языке вы будете с ней говорить?

— Зато она знает испанский, ведь у нее мать испанка, — напомнил Дронго. — В ее анкете было написано, что, кроме немецкого, она знает испанский и итальянский.

— И на каком языке вы говорите?

— На итальянском. Думаю, мы с ней как-то объяснимся. Поедем, Лариса, к универмагу. Вы, как Вергилий, возите нас кругами по этому городу. Только он мало похож на ад, а мы — на гостей Вергилия. Скорее — на грешников, место которых в самых ближних кругах ада. Поедем, — снова повторил он.

Лариса молча тронула автомобиль с места. К нужному им универмагу они подъехали даже немного раньше Габриэллы. Они видели, как она вырулила на стоянку свою «ауди». Видели, как закрыла дверцу и, приветливо поздоровавшись с кем-то из коллег, поспешила к зданию. БМВ подъехал за ней сразу. Ее преследователи остановились в нескольких метрах от «ауди». Один мужчина остался сидеть за рулем машины, а другой вышел из салона и направился к зданию. Очевидно, он должен был убедиться, что рядом с кабинетом Габриэллы никого нет. Через несколько минут он вышел и снова сел в БМВ. Так они и сидели перед зданием универмага, наблюдая за автомобилем Габриэллы.

— Кажется, они будут сидеть здесь до вечера, — недовольно заметил Дронго. — Я пойду поговорю с ней.

— Это немцы, — уверенно сказал Андрей Константинович, вглядываясь в сидевших в салоне БМВ людей. — Узнаю их порядок. Они наверняка уже поставили свои «жучки» в кабинете Габриэллы. Боюсь, что ваш разговор может быть услышан не только нами.

— Раз они так спокойно сидят в машине, значит, наверняка прослушивают ее кабинет, — согласился Дронго. — Ничего, я что-нибудь придумаю. Вы ждите меня здесь и ни в коем случае не вмешивайтесь.

Он вышел из машины и обернулся к Ларисе.

— Я хотел у вас уточнить.

— Что? — удивилась она.

— Как вы думаете, я еще могу понравиться женщине? Или для меня уже все кончено?

Она взглянула на него, все еще пытаясь сохранить невозмутимую мину на лице. Потом сказала:

— Если вы не станете смотреть на нее, когда она купается, и не будете рыться в ее вещах… Думаю, у вас есть шансы. Может быть, у нее дурной вкус, — быстро добавила Лариса, а Андрей улыбнулся.

— Прекрасный ответ. Самое интересное, что я за вами не подсматривал. Грех проверки ваших вещей был, а из ванной вы вышли сами. До свидания.

Он поправил галстук и пошел к зданию универмага с другой стороны, чтобы его не заметили наблюдатели из БМВ. Поднимаясь по лестнице, он обдумывал ситуацию, понимая, как важно убедить женщину для разговора выйти из кабинета. Он прошел в административное здание. Отдел менеджмента был расположен на третьем этаже. В небольших кабинетах работали сотрудники отдела. Дронго прошел по коридору. Кажется, Габриэлла сидит одна, ведь она начальник отдела. Он улыбнулся. Всегда дает о себе знать хорошая подготовка агентов. В мирной жизни именно бывшие сотрудники КГБ, отличавшиеся дисциплинированностью в работе, затем преуспевают и в других областях, успешно применяя знание психологии людей.

— Извините, — сказал Дронго, обращаясь к одному из сотрудников, оказавшихся на лестнице. — Как фамилия вашего директора?

— Кеппен. Рууд Кеппен, — пояснил сотрудник, улыбаясь. Он даже не спросил, зачем незнакомому человеку нужна фамилия директора. Здесь ценили свое время и время других. Если фамилия кого-то интересовала, значит, следовало ее назвать.

— Он сидит на четвертом этаже, — сообщил сотрудник по-английски.

Если бы она сидела в кабинете с кем-нибудь из сотрудников, ее было бы легче убедить выйти. Но если она сидит одна, нужно будет придумать что-то убедительное, чтобы она поверила ему и вышла в коридор. Хотя абсолютной гарантии все равно нет. Возможно, немецкая контрразведка следит за ней с согласия самой Габриэллы. Возможно, они поставили свои микрофоны и в коридоре. Возможно, у них есть свой осведомитель. Собственно, таких «возможно» очень много. Но он должен убедить женщину на несколько минут выйти из кабинета. Учитывая, что она родила детей после тридцати, идеальный вариант, когда она пулей вылетит из кабинета, передать просьбу срочно приехать в школу. Любая женщина на ее месте среагирует мгновенно. Но он не знает немецкого языка и, наверно, хорошо, что не знает. Прибегать к таким подлым приемам запрещено: она замкнется в себе и не захочет с ним разговаривать.

«Надеюсь, ее наблюдатели не знают итальянского языка», — подумал Дронго, подходя к ее кабинету. Дверь была открыта. Габриэлла сидела за столом и работала. На ней был бежевый костюм — двойка. Дронго подумал, что они чем-то похожи с Ларисой. Обе чуть выше среднего роста, мускулистые, атлетически сложенные. У Габриэллы был немного вытянутый нос, темные глаза и чувственной рот, напоминавший о том, что ее мать испанка. На щеке слева у нее была родинка, придававшая пикантность ее лицу. Увидев Дронго, она подняла голову и равнодушно скользнула по нему взглядом.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она по-немецки.

— Да, — ответил по-английски Дронго, — меня прислали из Рима. Я должен обговорить с вами детали нашего нового проекта. Мистер Кеппен сказал, чтобы я подошел к вам.

— Какие детали? — Она знала английский, очевидно, работа в отделе менеджмента заставила ее преуспеть в знании этого языка. — Он мне ничего не говорил. Извините мой английский, но я специализируюсь на латиноамериканском направлении.

— Вы знаете испанский или итальянский? — обрадовался Дронго.

— Знаю, — улыбнулась она, — входите. Снимите плащ. Герр Кеппен мне ничего не говорил, но если он вас прислал, значит, я к вашим услугам.

— Давайте говорить на итальянском, — предложил Дронго. Он снял плащ и повесил его рядом с плащом хозяйки кабинета. Потом прошел к столу. Она поднялась и протянула ему руку. Рукопожатие было сильным, мужским.

— Я вас слушаю, — сказала она приветливо улыбаясь. — Чем могу помочь?

— Вы Габриэлла Мельтцер? Я не ошибся?

— Нет, — снова улыбнулась она, — не ошиблись. Чем я могу помочь?

Он подвинул к себе лист бумаги. Достал ручку и написал несколько слов.

«Ваш кабинет прослушивается. Мне нужно с вами поговорить».

Она удивленно взглянула на него. Потом медленно произнесла:

— Не понимаю, о чем вы говорите. Кстати, вы еще не представились.

— У меня очень важное дело, — сказал он, глядя ей в глаза.

— Вы действительно пришли от герра Кеппена или это не так? — начала понимать женщина.

«Группа Хеелиха» — написал он крупными буквами. Она прочла и нахмурилась. Потом отчеканила:

— Уходите. Я не хочу с вами разговаривать.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал он, стараясь выглядеть убедительно. — Это очень важно.

— Я вызову охрану, — сказала она, поднимаясь. — Уходите. Мне не о чем с вами разговаривать.

«Погиб Нигбур» — написал он на листке бумаги. Она прочла и закусила губу. Но снова упрямо сказала:

— Уходите.

— Сейчас наблюдатели поймут, о чем мы говорим, — разозлился Дронго.

«Ранен Бутцман» — снова написал он. Она прочла и молча покачала головой. Очевидно, она уже поверила, что ее кабинет действительно прослушивается. У него оставалось в запасе только несколько секунд. Нужно было решаться. Кажется, Шилковский очень тепло о ней отзывался. Если…

«Шилковский жив» — написал он. Габриэлла прочла, ее лицо дрогнуло. Она растерянно опустилась в кресло, взглянула на Дронго.

— Вы блефуете? — уточнила она.

Он покачал головой. Очевидно, наблюдатели уже поняли, что между неизвестным посетителем и женщиной происходит какой-то странный разговор. Неожиданно в кабинете резко зазвонил мобильный телефон Дронго. Глядя на растерявшуюся женщину, он достал аппарат. Звонил Андрей.

— Уходите, — услышал Дронго. — Они уже идут к вам.

— У меня мало времени, — сказал открытым текстом Дронго. — Через несколько секунд здесь будут чужие. И меня могут арестовать. Нам нужно срочно поговорить. Поверьте мне, это очень важно.

— Он остался жив? — спросила она.

— Да, идемте.

Он буквально схватил ее за руку, забрал с вешалки оба плаща, и они выбежали из кабинета. К лестнице пройти было невозможно. К лифтам — тоже. Преследователи могли появиться с любой стороны. Он увидел небольшую комнату в конце коридора, где находилась кухня, буквально поволок за собой женщину и втолкнул туда. Он успел закрыть дверь, когда двое из БМВ вбежали в коридор. Увидев пустой кабинет Габриэллы, один из преследователей громко выругался по-немецки. Дронго прижал палец к губам, показывая, чтобы она молчала. Женщина стояла рядом. От нее исходил сладковатый аромат парфюма. Дронго следил в приоткрытую дверь за незнакомцами. Один из них достал телефон и позвонил. Другой побежал по коридору, заглядывая в каждый кабинет. Если он дойдет сюда, нужно будет что-то предпринять. Неизвестный приближался. Через секунду он откроет и их дверь. Дронго схватил женщину и, чуть наклонив ее голову, начал целовать. Сухие губы сопротивлялись. Она не понимала, что нужно этому человеку. В этот момент дверь открылась. Неизвестный увидел только широкую спину Дронго, застывшего в поцелуе с женщиной.

— Извините, — сказал незнакомец, закрывая дверь.

В этот момент она улыбнулась, поняв, почему именно Дронго сделал это, и открыла рот. Поцелуй получился более долгим, чем он ожидал. Настоящим. Они стояли так еще несколько секунд. Потом смущенно отпрянули друг от друга.

— Извините, — сказал Дронго, — я не хотел, чтобы наш разговор прервали.

— Первый раз в жизни меня целуют и извиняются, — призналась Габриэлла. — Вы употребляете «Фаренгейт». Это мой любимый парфюм.

— Да, — кивнул Дронго, — а у вас, кажется, Гуччи. Но его ароматы бисексуальны. Вы не боитесь так открыто бросать вызов?

Она усмехнулась. Потом взглянула на Дронго.

— Что теперь мы будем делать?

— Нам нужно выйти отсюда и найти место, где можно спокойно поговорить, — сказал Дронго. — Вы не знаете, куда мы могли бы пойти? Боюсь, что нам лучше сейчас не выходить из здания. Пусть наши преследователи думают, что мы уже сбежали, и ищут нас по всему универмагу.

— На пятом этаже есть комната психолога, — сообщила Габриэлла. — Это моя подруга. Она сегодня в Кельне, и ключи от кабинета у меня. Если хотите, мы поднимемся туда.

— Идемте, — сразу согласился он.

Они вышли из комнаты и прошли к аварийной лестнице. Осторожно открыв дверь, вышли на лестницу и поднялись на пятый этаж. Здесь было тихо, людей не было видно. Габриэлла достала ключи и открыла дверь. Они вошли в комнату, и она заперла дверь. Здесь стоял стол и несколько стульев. Висели копии картин импрессионистов. В соседней комнате находилась кровать и несколько кресел, где сотрудники могли расслабиться под успокаивающую музыку. Габриэлла прошла к столу и села в кресло психолога.

— Садитесь, — указала она на соседнее кресло. Дронго положил плащи и сел напротив нее.

— Вы из Москвы, — сказала женщина. Она не спрашивала, это было утверждение.

— Да, — кивнул он.

— Шилковский на самом деле жив, или вы мне солгали?

— Жив. Он перенес несколько операций, был в очень тяжелом состоянии, но выжил.

— Слава Богу, — произнесла она с чувством. — Мы считали себя виноватыми в их смерти. Все произошло так неожиданно и так быстро. Мы думали, что Хеелиха и Шилковского убрали по приказу из Москвы.

— Я вас понимаю.

— У вас есть его адрес? Хотя нет, не нужно. Спустя столько лет.

Он молчал, ожидая, когда она выговорится.

— Первое время было так ужасно. Ни во что не хотелось верить, я никому не могла верить. — Она достала из сумки сигареты, потом посмотрела на запертую дверь и убрала пачку чисто подсознательно, как бывший профессионал. Она верно вычислила, что сигаретный дым могли почувствовать в коридоре и найти их в этом убежище.

— Хорошо, что вы мне сказали о Шилковском, — призналась женщина. — А насчет остальных тоже правда?

— Да. Нигбур погиб несколько дней назад в автомобильной катастрофе. А два дня назад в Тель-Авиве кто-то стрелял в вашего бывшего коллегу Оливера Бутцмана. Он чудом остался жив, хотя его положение еще достаточно сложное.

— Непонятно, — нахмурилась она, — кому понадобилось убивать Бутцмана. Он был прекрасным человеком.

— Вы хорошо знали Гайслера?

— Конечно, хорошо. Мы работали в одной группе. А почему вы спрашиваете?

— В Израиле считают, что именно он стрелял в Бутцмана.

— Карстен Гайслер стрелял в Бутцмана? — Она медленно покачала головой. — Никогда в жизни. Никогда. Либо вы блефуете, либо в Тель-Авиве произошла какая-то ошибка. Это абсолютно исключено.

— Почему?

— Он не станет стрелять в Бутцмана. Это невозможно.

— Тем не менее кто-то выстрелил в вашего бывшего коллегу. И у следователей есть все основания полагать, что это сделал Гайслер.

— Значит, они ошибаются. — Она снова взглянула на пачку сигарет. Но не притронулась к ним.

— Что значит ошибаются? Почему вы так в этом уверены?

— Гайслер обязан жизнью Бутцману. Он его спас в восемьдесят восьмом, в Марокко. Тогда в дом, где должна была состояться встреча, заложили взрывчатку. Бутцман успел в последний момент предупредить Гайслера. Он спас ему жизнь, и Карстен об этом всегда помнил.

— Значит, вы считаете, что он не мог выстрелить?

— Никогда, — твердо сказала она, — никогда. Нужно было знать Гайслера. Это неправда.

— В таком случае чем вы можете объяснить эти покушения?

— Не знаю. Я сама заметила, что за моим домом установили слежку. Я думала, что это обычная проверка. Здесь часто проверяют прибывших с Востока. Но потом заметила, как профессионально они меня «ведут», и поняла, что это специалисты из другого ведомства.

— Вы помните ноябрь восемьдесят девятого, когда вы вывозили документы из архивов?

— Конечно, помню. Тогда убили Хеелиха и Шилковского. Черт возьми, никак не могу привыкнуть, что он жив. Интересно было бы на него посмотреть.

— Он изменился.

— Мы все изменились.

— Вы сдали документы и возвращались все вместе. Правильно?

— Да. Но у нас спустилось колесо. Менарт решил его поменять, а полковник Хеелих не стал ждать. Он собирался ехать за ребятами и Шилковский попросил взять его с собой. Они поехали в машине полковника за оставшимися ребятами. В здании оставались Нигбур и Вайс. Как раз в этот момент толпа прорвала Берлинскую стену, и мы опасались погромов.

— Что было потом?

— Мы остались вчетвером. Я, Менарт, Гайслер и Бутцман. Как странно, что мы остались именно вчетвером. Потом Гайслер сказал, что напрасно мы отпустили Хеелиха. Нужно было ехать всем вместе. А Бутцман сказал, что напрасно мы сдали документы русским. Их можно было продать.

— Продать?

— Да, я точно помню, что он сказал «продать». Но потом сам засмеялся и добавил: «Кому они будут нужны, ведь скоро не будет ни нашего государства, ни нашей разведки». Только Менарт молчал. Он возился с колесом и ничего не говорил. Потом мы поехали дальше и забрали Нигбура с Вайсом. К этому времени выяснилось, что Хеелих и Шилковский еще не вернулись. Мы поехали обратно и увидели, что они убиты. Вернее, убитого Хеелиха и тяжело раненного Шилковского. Неужели он выжил? Мы были убеждены, что он умер.

— Чудом, — кивнул Дронго. — А Бутцман мне не говорил, что вы сначала забрали Нигбура и Вайса, а потом поехали за Хеелихом.

— Может, он забыл. — Она тихо вздохнула. — Прошло столько лет, а я помню события той ночи во всех подробностях. Собственно, та ночь разделила мою жизнь на две части. В первой была Восточная Германия, служба, командировки, мои коллеги. Во второй — эта сытая, спокойная, равнодушная Западная Германия с ее устоявшимися правилами и привычками. Мне еще повезло, я встретила своего будущего мужа и переехала сюда. Потом родились дети. Первое время я здесь сходила с ума от тоски и скуки. В нашей прежней стране люди были гораздо приветливее, умели смеяться и плакать, не были такими равнодушными. А здесь — вежливость и политкорректность. Здесь никого не интересует, что у тебя в душе, какие у тебя проблемы в семье. Пришла, отработала и ушла. Вот такая у меня теперь жизнь. После моей прежней привыкнуть к этой было достаточно сложно. Но я смогла.

— Как вы думаете, кто-нибудь из ваших бывших коллег мог оказаться предателем? Мог сдать Хеелиха и Шилковского?

— Зачем? Документы мы уже отдали представителям КГБ. Зачем нужно было убивать наших товарищей? Мы были абсолютно убеждены, что это было сделано по приказу КГБ. Лично я в этом не сомневалась. Через два с половиной месяца мы узнали, что по приказу Горбачева в Баку были введены войска. По телевидению показывали убитых и раненых. Если ваше руководство могло решиться на такое в отношении собственного народа, разве для них имели какую-нибудь ценность жизни двух наших офицеров? И мы жили ожидая, когда очередь дойдет до нас.

— Вам было трудно, — сказал Дронго.

— Да, — вздохнула она. — Вы первый человек, которому я выговорилась за столько лет. Не знаю почему, но мне стало легче. Наверно, раньше такую функцию брали на себя исповедники. Как вы думаете?

— Наверно. Бальзак говорил, что юристы, врачи и священники не могут любить и уважать людей. Они знают слишком много их пороков.

— Вот именно. Пороках. У каждого из нас свое прошлое. В этой проклятой жизни все узнаешь.

— Мы хотим выяснить, кто мог сдать ваших товарищей.

— Не знаю. Если погиб Нигбур, если ранен Бутцман. Не знаю. Остались только Гайслер и Менарт. Но ни с одним из них вы поговорить не сможете.

— Что-нибудь случилось с Менартом?

— Нет. Но он ни с кем не хочет разговаривать. У него проблемы в семье. Жена ушла от него с сыном, которого он очень любит. Менарт замкнулся. Я несколько раз пробовала его пригласить к нам, вытащить из Веймара. Но все безрезультатно. Сейчас он, кажется, переехал в Зуль. Это небольшой городок в Тюрингии. Вы знаете, где находится Зуль?

— Я был там лет пятнадцать назад. У вас есть его адрес?

— Это маленький городок. Его дом чуть выше музея оружия. Вы знаете, где находится этот музей.

— Примерно представляю.

— Значит, знаете. Только это не Менарт. И не Гайслер. Среди наших ребят предателей быть не могло.

— Я могу только восхититься вашей самоотверженностью по отношению к бывшим коллегам, — пробормотал Дронго. — Кто еще мог знать о вашей работе в архивах «Штази»?

— Никто. Нам разрешили работать в архивах. Охрана пропускала нас, проверив документы. Хеелих, видимо, заранее согласовал список с Дамме, руководителем отдела, который отвечал за безопасность архивов. Пока мы работали, никого там не было.

— Ясно. Я сейчас подумал, что у вас могут быть неприятности после того, как я отсюда уеду.

— Может быть, — улыбнулась она. — Я уже отвыкла от неприятностей. Отвыкла от прежней жизни. Вы на несколько минут вернули мне ощущение полноты жизни. Я вам благодарна за это.

— Вы не слышали фамилию Барлах?

— Барлах? Нет, не слышала. У нас в группе не было такого сотрудника.

— Спасибо. Вы мне очень помогли, Габриэлла.

Она снова взглянула на пачку сигарет. Очевидно, ей нестерпимо хотелось курить.

— Я думала, вы действительно итальянец, — грустно улыбнулась женщина. — Вы даже внешне похожи.

— Мне многие об этом говорят.

— Как вас зовут?

— Извините. Я не представился. Обычно меня называют Дронго. Так и называют — Дронго.

— Это ваше имя? Красивое.

— Нет. Но меня так называют.

— Вы хорошо целуетесь, — вдруг сказала она, глядя ему в глаза.

— Вы тоже.

Молчание длилось долго, секунд двадцать. Затем она, не спуская с него глаз, поднялась, подошла к нему и села на колени, обхватив своими ногами его ноги и приблизив к нему лицо.

— У вас есть еще час? — спросила она.

Он понимал ее состояние. Сегодня она выговорилась, сегодня она выплеснула из себя некий энергетический заряд, который носила в душе много лет. И теперь образовавшуюся пустоту она хотела заполнить нежностью, чтобы сохранить память об этой встрече на всю жизнь. Она осторожно дотронулась губами до его губ. На этот раз поцелуй был более глубоким и долгим. Она, не сказав ни слова, начала снимать с него галстук, расстегнула рубашку. Он обхватил ее руками и начал поднимать юбку. На ней были чулки вместо колготок, словно она была готова именно к этой, единственной в своей неповторимости, встрече. Он осторожно поднял юбку еще выше. Она наклонилась к нему.

— Да, — сказала она, — здесь. Сейчас.

Он вспомнил про микрофон в своем кармане. Достать его сейчас из кармана означало оскорбить женщину, нанести ей страшную душевную рану.

«Какие мы все сволочи», — подумал Дронго с отвращением. Он чуть привстал, освобождаясь от пиджака, в котором был микрофон. И бросил пиджак в угол, подальше от кресла. Она удивленно взглянула на его пиджак, потом понимающе улыбнулась. Очевидно, она поняла все, о чем он ей не сказал. Они молча прошли в другую комнату, где была кровать. Больше им в этот момент ничего не было нужно.

За одиннадцать дней до начала событий.

Берлин.

10 октября 1999 года

В три часа дня, когда в Лэнгли было еще раннее утро, Кардигану позвонил сам Джордж Тенет. Находившийся в кабинете советника посла Майкл Кардиган взял трубку, уже предчувствуя серьезный разговор. Сегодня был воскресный день, и появление Тенета на службе невольно подтверждало исключительную важность полученного сообщения.

— Наши ребята работали всю ночь, — сказал Тенет после обычного приветствия. — Только что мне доложили, что ваши сведения полностью подтвердились. Мы сообщили в Бельгию о необходимости ареста этого типа. Невозможно подсчитать ущерб, который он нанес нам своей деятельностью.

— Я все понимаю, сэр.

— В Министерстве финансов завтра начнут готовить деньги, — подтвердил Тенет. — Думаю, вам не нужно тянуть с решением этого вопроса. Соглашайтесь на любые условия, Кардиган. Если продолжение списка хотя бы наполовину окажется столь обнадеживающим, как и первая фамилия, мы добьемся самого крупного успеха в своей истории.

— Мы ждем его звонка. Сейчас наше представительство проверяет его досье.

— Хорошо. Если будут новости, немедленно сообщайте. Я рассчитываю на вас, Кардиган.

Директор повесил трубку. Кардиган вышел из кабинета советника и отправился в офис Давида Страуса, где его уже ждал Филипп Данери с материалами по Барлаху. Кардиган сел в кресло, наблюдая, как Данери раскрывает папку с данными. Кроме них в кабинете был только Страус, посвященный в детали операции.

— Он ушел на пенсию, — пояснил Данери. — Существовал некий лимит на получение очередной должности и звания. Он в него не входил. Новой должности ему не давали, а на старой он уже оставаться не мог. Его отправили на пенсию, но, очевидно, решили использовать. Есть материалы, которые позволяют считать, что он был осведомителем «Штази».

— Вы проверили, с кем именно он работал? — спросил Кардиган. — Нам очень важно знать, с кем он работал. Может, таким образом мы сможем выйти на бывших сотрудников «Штази», предоставивших ему эту информацию.

— Мы проверяем по нашей картотеке. Это очень сложно. Агентурные дела осведомителей были получены нами не в полном объеме. Некоторая часть копий досталась западным немцам, а они не хотели тогда с нами делиться. Мы уже несколько лет пробуем восстановить все записи. Поэтому сейчас наши люди проверяют все его связи. Сегодня днем он выходил из дома и ездил в западную часть города.

— Он с кем-нибудь встречался?

— Не думаю, сэр. Мы его не «вели». Плотного наблюдения не было, чтобы не спугнуть. Однако он нигде не останавливался. Хотя два раза входил в магазины, один раз был в интернет-кафе. Мы полагаем, что он мог связаться через Интернет со своими сообщниками, хотя, возможно, он почувствовал наблюдение и просто морочит нам голову. Ведь вполне можно было позвонить и договориться о встрече. Однако он никому не звонил. Сейчас он обедает в небольшом кафе на Мейеринк-плац.

— Если бы у вас было несколько профессионалов, мы смогли бы проверить его квартиру, — задумчиво произнес Кардиган. Потом покачал головой, словно отвечая на свой вопрос: — Нет, его нельзя пугать. Если он почувствует, что в доме были посторонние, он может оборвать все контакты или исчезнуть. Такие деньги ему заплатят и другие страны. Он может подумать, что в его доме побывали сотрудники местной контрразведки.

— Мы полагали, что осторожно можно устроить обыск в его доме. Разумеется, только осмотр, чтобы он ничего не понял.

— Нет, — твердо возразил Кардиган. — Мне поручена эта операция, и я не хочу, чтобы она сорвалась. Шансов найти нужные нам документы один на миллион. Он не такая важная птица, чтобы ему доверили хранить столь важные документы. К тому же его используют как связного, а значит, понимают, что риск быть обнаруженным у Барлаха есть. И нормальный профессионал ни при каких обстоятельствах не станет держать в доме своего связного важные документы, которые он готов продать. Поэтому никакой самодеятельности, мистер Данери. Выполняйте только мои распоряжения.

— Разумеется, сэр, мы все понимаем.

Страус неприятно улыбнулся, слушая этот диалог. На его лысой голове блестели капельки пота. Он достал платок, вытер голову и сказал Кардигану:

— Говорят, утром в посольство вам позвонил мистер Тенет.

— Господи Боже ты мой, — всплеснул руками Майкл. — Мистер Страус, неужели у вас есть свои осведомители и в американском посольстве? Или среди окружения мистера Тенета?

— Нет. Просто мне сразу докладывают, если из ЦРУ звонят кому-либо из сотрудников нашего посольства. Мне ужасно не хочется, чтобы в один прекрасный день выяснилось, что среди моих людей оказался и вражеский агент. Или стукач, который сообщает о моих действиях нашему руководству, Кардиган. Для меня это очень важно. Я привык работать, не оглядываясь.

— Я тоже, — сказал с вызовом Кардиган. — А сейчас выясняется, что вас информируют о каждом моем шаге, о каждом телефонном звонке.

— Это всего лишь превентивные меры безопасности. Не забывайте, Кардиган, что мы находимся в городе, который сорок лет был центром борьбы против нашей страны. Восточный Берлин был столицей государства, которое официально провозгласило своим главным приоритетом противостояние с нашей страной.

— Это было давно.

— Мы до сих пор работаем с последствиями сорокалетнего хонеккеровского режима, — резонно возразил Страус. — Можете мне поверить, Кардиган, но я делаю все, чтобы максимально подстраховать вас и не допустить никакого провала. Отвечать в случае поражения мы будем вдвоем.

— Уже второй час дня, — взглянул на часы Кардиган. — Когда вы сможете дать мне список сотрудников «Штази», с которыми мог общаться Барлах?

— Сегодня вечером, — кивнул Данери. — Мы обрабатываем все поступающие к нам данные.

— Сегодня вечером он должен мне позвонить, — напомнил Кардиган. — Надеюсь, у нас все будет в порядке.

— Увидим, — загадочно улыбнулся Страус.

И он оказался провидцем. Барлах позвонил ровно в семь часов вечера. Кардиган снял трубку, уже зная, кто именно звонит. Телефон показывал номер, откуда был звонок.

— Я вас слушаю, — дрогнувшим голосом сказал Кардиган.

— Вы сказали, чтобы я позвонил, — напомнил хриплым голосом Барлах.

— Да, конечно. Мы проверили ваше сообщение. Наши специалисты сейчас обрабатывают информацию, но мы полагаем, что она нас устроит.

Барлах молчал.

— Вы меня слышите? — забеспокоился Кардиган.

— Слышу. Когда вы будете готовы?

— Мы практически готовы. Нам нужно знать ваши условия. Конкретные предложения по переводу денег и передаче нам всех материалов.

— Во вторник, — вдруг сказал Барлах, — послезавтра.

— Почему во вторник? — начал нервничать Кардиган. — Почему нельзя завтра?

— Во вторник, — упрямо повторил Барлах. — Я вам позвоню.

— Но послушайте, герр Барлах, — сорвался наконец Кардиган, — это не серьезно. Вы даете информацию, мы тратим огромные силы и средства на ее проверку. А после этого вы исчезаете. Согласитесь, это несколько настораживает нас.

— Во вторник, — снова повторил Барлах.

— Хорошо, — сжал зубы Кардиган, — пусть будет во вторник. Вы позвоните, или мы увидимся? Скажите хотя бы время, когда вы позвоните, чтобы я не сидел у телефона.

— В полдень, — сообщил Барлах, — ровно в двенадцать. До свидания.

— До встречи, — рявкнул Кардиган, бросая трубку. — Сволочь, — гневно прошептал он. — Настоящая сволочь.

Когда вечером перезвонил мистер Тенет, Кардиган честно признался, что пока у него нет результатов. Тенет положил трубку, даже не попрощавшись.

На следующее утро в кабинете Страуса, когда там был Кардиган, появился ликующий Данери.

— У нас есть список сотрудников «Штази», — победно сообщил он, — восемь человек, которые с ним общались. У меня есть окончательный список, сэр.

— Начинаем работу, — кивнул Кардиган. — Мне нужно получить максимально полную информацию о каждом из них. И еще я хотел бы понять, почему он вчера ничего не сказал. Тянуть с получением такой суммы не может быть ему выгодно. Почему он тянет?

— Может, ему нужно время, чтобы обговорить все детали? — предположил Страус.

— Получается, что он их заранее не обговорил, — пожал плечами Кардиган. — Такое возможно?

— Нет, конечно, — согласился Страус. — Нужно было все-таки обыскать его квартиру. Напрасно вы так долго сопротивлялись. Вы связываете мне руки, мистер Кардиган. — Обычно он обращался к Майклу без слова «мистер». Он был старше своего собеседника почти вдвое. И Кардиган почувствовал, как старик нервничает.

— Если хотите, мы можем проверить, — примиряюще сказал Кардиган. — Вы полагаете, что это даст какой-то эффект?

— Я привык работать так, как работал всегда, — твердо ответил Страус. — Соберу лучших специалистов, вызову, если понадобится, из Лэнгли. Но я должен посмотреть, как живет, чем дышит этот тип. Я должен знать его мысли, понимать смысл его поступков. В подобных случаях нельзя играть втемную. Так меня всегда учили.

— Хорошо, — согласился Кардиган, — делайте, как считаете нужным. Я согласен, мистер Страус. — Он подчеркнул слово «мистер». Хозяин кабинета добродушно усмехнулся. Его трудно было вывести из состояния равновесия, сказывался большой опыт работы. Он посмотрел на Данери и коротко приказал:

— Готовьте группу. Как только этот тип уйдет из дома, нужно провести очень осторожный обыск. Очень осторожный, Данери. И не больше двух человек, чтобы они не мешали друг другу.

Нюрнберг.

3 ноября 1999 года

Он опомнился примерно через час. Представил себе, что о нем думают Лариса и Андрей Константинович.

— Ты торопишься, — поняла Габриэлла по его лицу. — Я, наверно, отняла у тебя много времени.

— Нет. Но меня будут искать.

— Конечно. — Она поднялась первой и прошла в ванную комнату с контрастным душем.

— Иди сюда, — позвала она.

Он поднялся и прошел следом за ней, с трудом умещаясь в ограниченном пространстве тесной кабинки. Сверху хлынула вода. Он невольно вздрогнул.

— Нельзя сделать немного теплее? — попросил он через несколько секунд. — Я совсем не такой закаленный человек, как ты. Мне нужна несколько более высокая температура.

Улыбнувшись, она изменила настройку душа, смещая ее вправо, в направлении теплой воды. Струя хлестнула по его груди и раздвинула волосы. Она увидела след от старого ранения.

— Это что? — спросила она. — Ты тоже был…

— Нет, — улыбнулся он, — получил в детстве, случайно ударился.

— Это след от пулевого ранения, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я видела нечто подобное. Ты напрасно не говоришь мне всей правды.

— Вся правда бывает иногда слишком горькой, — пробормотал Дронго. — Разве ты поверишь, что в меня стреляла женщина?

Он вышел из душевой кабины и достал полотенце. Вытираясь, он увидел, как она вышла следом и замерла, глядя на него.

— У меня не было ни одного мужчины, кроме моего мужа, за последние десять лет, — почему-то сказала она.

Он посмотрел на нее. Убрал полотенце.

— Ты жалеешь, что сделала?

— Нет, — улыбнулась она, — это другое. Мне была необходима такая встреча. Я должна была поверить, что вы не убивали Хеелиха и Шилковского. И мне нужно было с кем-то поговорить. Иначе я бы сошла с ума. Все это столько времени во мне копилось. Ты меня понимаешь? Мне нужна была эта встреча. Для себя.

Дронго подошел к ней и поцеловал ей руку. Он всегда целовал руки женщинам после подобных встреч. Во всех случаях, не делая никаких исключений.

— Будь осторожен, — сказала Габриэлла. — Я убеждена, что ни Гайслер, ни Менарт не могли этого сделать. Но тебе нужно быть осторожным. Теперь тебя будут искать не только предполагаемый предатель, но и наши спецслужбы.

Он одевался, слушая женщину и кивая ей в знак согласия. Закончив одеваться, он подождал, пока она оденется. Когда она начала одеваться, он вдруг улыбнулся. Она вопросительно посмотрела на него.

— Кажется, я сейчас снова захочу в душ, — пошутил Дронго.

— Нет, — она покачала головой, — больше такого не повторится. Ты нужен был мне как… как лекарство. Извини, я не хотела тебя обидеть. Больше мы с тобой не встретимся. Это было бы нечестно по отношению к моему мужу.

Она закончила одеваться и взглянула на него.

— Когда-нибудь приезжай еще раз. Просто так, — предложила она. — Нюрнберг замечательный город, здесь хорошо пожить несколько дней. Не больше, — печально улыбнулась она.

Когда они вышли в коридор, все было тихо.

— Я вернусь в свой кабинет, чтобы отвлечь от тебя внимание, — сказала она. — Иди по аварийной лестнице, я пойду к лифту. Иди и не оглядывайся. Прощай.

Дронго пошел по коридору, чувствуя на себе ее взгляд. И заставил себя выйти на лестницу, так ни разу и не обернувшись. Затем начал осторожно спускаться вниз. На первом этаже, у открытых дверей, стоял мужчина. Дронго нахмурился. Встречаться с этим типом не входило в его планы. Он замер на площадке второго этажа, затем прошел к двери, ведущей на второй этаж. Открыл дверь. На втором этаже никого не было. Он подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Они его не могли видеть, и он может спокойно выйти, не привлекая внимания наблюдателей.

На первом этаже у входных дверей стояли двое мужчин. Они все-таки не поверили в его исчезновение и теперь смотрели на всех выходивших. Дронго отличался от других. К тому же ему часто говорили, что он похож на итальянца. К входной двери подходить нельзя, немецкого языка он не знает, и если его увидят, то могут вычислить.

Он посмотрел по сторонам. Нужно продумать, как отсюда уйти. Черт возьми, он не сможет выйти, пока что-нибудь не придумает. Иногда попадая в такое положение, он невольно бросал вызов самому себе. Чем сложнее было положение, тем изобретательнее должен быть выход из сложившейся ситуации.

Уйти отсюда в универмаг и там раствориться среди людей невозможно. Вход в универмаг перекрыт, а на единственном выходе стоят двое мужчин, которые задают каждому выходящему вопрос на немецком языке. Во-первых, его могут вычислить по голосу. Во-вторых, даже если сумеет заучить нужную фразу, он все равно языка не знает. Значит, положение безвыходное. Или подняться к Габриэлле и снова попросить ее о помощи. Нет. Так не получится. У нее уже, наверно, сидят сотрудники БНД. Интересно, как она объясняет свое отсутствие. Хотя зачем ей объяснять, она может сказать правду. Была наверху, в комнате психолога, принимала душ и вернулась обратно в кабинет. Все правильно, ничего не нужно придумывать.

Но как ему быть? Как отсюда выйти? Из каждой ситуации есть выход. В этом Дронго был убежден абсолютно. Просто нужно заставить себя найти его и строго следовать своему плану. На стоянке перед служебным зданием универмага стоит автомобиль с Ларисой и Андреем. Если их послали с ним в Германию, значит, эти двое должны говорить по-немецки. Нужно вызвать Ларису.

Дронго достал мобильный телефон, набрал номер.

— Андрей, — торопливо сказал он, — мне нужна помощь. Кто из вас знает немецкий язык?

— Мы оба, — объяснил Андрей. — Что случилось? Мы слышали, как ты разговаривал с Габриэллой на итальянском, и решили тебе не мешать.

— Спасибо, — сказал Дронго, — я оценил ваше благородство. Но сейчас мне нужно, чтобы сюда пришла Лариса. Она выведет меня из здания. Иначе мне отсюда не уйти.

— Понимаю. Где вы находитесь?

— На первом этаже. Прямо у лифта. Только чтобы она появилась очень быстро, я не могу здесь долго стоять. На меня обращают внимание.

— Она уже идет, — сказал Андрей.

Убирая аппарат в карман, Дронго подумал, что Лариса слышала начало беседы. Даже если она не знает итальянского, не составляло труда догадаться, чем именно они занимались с Габриэллой в комнате психолога.

Лариса появилась через минуту. Она вошла в здание без плаща, как будто только что вышла отсюда. Подойдя к Дронго, она кивнула ему и тихо спросила:

— Что мне делать?

— Мы вместе идем к выходу, и вы громко говорите по-немецки. В нужный момент будете сгибать пальцы и я буду громко с вами соглашаться. Вы меня поняли?

— Вполне.

Он подумал, что плащ придется оставить. Нужно сделать вид, что они пришли вместе и оба без верхней одежды. Жаль, конечно, терять такой хороший плащ, он покупал его в знаменитом лондонском «хэродсе», но выбирать не приходилось. Если он пойдет к выходу с плащом, эти типы могут его заподозрить, даже несмотря на его спутницу. Если все будет хорошо, он купит себе новый. А сейчас важно выйти из здания. Он оставил плащ на кресле и повернулся к Ларисе:

— Идемте.

Они пошли к выходу, и Лариса стала громко говорить по-немецки, обращаясь к нему. Пока они шли, она трижды сгибала палец, и он трижды громко соглашался по-немецки. Стоявшие у дверей проводили их угрюмыми взглядами. Когда они уже подходили к машине, Лариса вдруг сказала ему:

— Садитесь, я сейчас вернусь.

Он обернулся, не понимая, куда она идет. Лариса повернулась и пошла обратно в здание. Дронго уселся в салоне автомобиля. Андрей взглянул на него и тихо спросил:

— Все в порядке?

— Да, все нормально. Куда она пошла?

— Не знаю. Я думал, вы ее послали. Может, пошла узнать у Габриэллы, каким партнером вы были, — пошутил Андрей.

— Неужели все было слышно? — помрачнел Дронго.

— А вы как думаете? Конечно, слышно. Это хорошая английская техника. Прекрасная слышимость, хотя несколько приглушенная. Вы выбросили свой пиджак?

— И даже оставил его в соседней комнате. Надеюсь, я не позволил себе ничего лишнего. Никаких слов.

— Нет. Вы молчали. В основном слышались только вздохи и бормотание женщины. И хотя я не владею итальянским, но понять, о чем вы говорили, мы смогли. Я имею в виду заключительную часть беседы.

— Лариса тоже слышала?

— Во всех подробностях, — безжалостно подтвердил Андрей. — Вам удалось узнать что-нибудь новое?

— Да. Она убеждена, что Гайслер не мог стрелять в Бутцмана, который спас ему жизнь в Марокко, кажется, в восемьдесят восьмом, так она сказала. Странно, что об этом не знаете ни вы, ни израильтяне.

— Ничего странного. Мы же не могли узнать детали всех операций, которые когда-либо проводила группа Хеелиха. Видимо, у них был прокол и Бутцман помог сотрудникам группы. Естественно, о своей ошибке они не стали никому говорить. И о ней не мог знать никто, кроме непосредственных участников этого происшествия. Поэтому нет ничего странного, что мы не знали таких деталей. Она думает, что он не мог стрелять в Бутцмана? Только потому, что тот спас ему жизнь? Неужели она такой идеалист? Верит в дружеские чувства профессионалов?

— А вы не верите?

— Не всегда, — признался Андрей Константинович. — Мне кажется, что более естественно поверить в предателя Гайслера, способного убить товарища, спасшего ему жизнь, чем в предателя Гайслера, сошедшего с ума и стреляющего в своих бывших товарищей. Или не стреляющего только потому, что он помнит о благородном поступке Бутцмана, совершенном столько лет назад. Странно. Вы мне казались более прагматичным человеком. Полагаю, что у профессионалов на первом плане всегда рациональное объяснение их поступков.

Как только он закончил, дверца машины открылась и Лариса бросила на заднее сиденье плащ Дронго.

— Вы забыли свой плащ, — коротко сказала она, усаживаясь за руль.

Мужчины изумленно уставились на нее.

— Вы вернулись обратно, чтобы забрать мой плащ? — понял Дронго. — Очень любезно с вашей стороны.

— И очень глупо, — тоном, не терпящим возражений, сказал Андрей. — Я бы вас не пустил обратно, если бы вы мне сказали, зачем вы туда идете во второй раз.

— А вы говорили, что у профессионалов всегда на первом плане рациональное объяснение их поступков, — напомнил с улыбкой Дронго.

Андрей пожал плечами.

— Наверно, рядом с вами женщины часто действуют иррационально. — сказал он. — Это единственное мое объяснение.

— Лариса, — дотронулся до плеча женщины Дронго. — Спасибо за плащ.

— Я подумала, что вам нравится, когда женщина берет инициативу на себя. — Ее зеленые глаза смотрели на Дронго. — Кажется, фрау Габриэлла оценила ваш темперамент.

Дронго посмотрел на Андрея. Тот затрясся от смеха. Дронго посмотрел на улицу и тоже улыбнулся.

— Едем в Зуль, — сказал он. — Нам нужно быть сегодня вечером в Зуле. В гостях у Бруно Менарта.

— Если сумеем к нему пробиться, — напомнил Андрей.

— Да, — согласился Дронго. — Если сумеем к нему пробиться.