Камни последней стены

Абдуллаев Чингиз

Ценой двух человеческих жизней удалось российским спецслужбам предотвратить передачу в ЦРУ засекреченных сведений, ставящих под удар ВСЮ «русскую» резидентуру в Германии. Однако разведке становится известно о подготовке новой операции…

Специальный агент Дронго, которому поручено это дело, уверен: предатель — один из бывших сотрудников секретной группы «Штази».

Однако — кто из пятерых? У каждого — свои мотивы. Под подозрением — ВСЕ ПЯТЕРО.

Виновен — ТОЛЬКО ОДИН…

 

НАЧАЛО

Берлин.

21 октября 1999 года

По-существу, это пригород большого Берлина. Когда еще существовала Стена, это был городок с местным самоуправлением в пригороде Восточного Берлина. Однако после объединения Германии мегаполис стал стремительно расширяться и через десять лет Нойенхаген можно было смело назвать пригородом Берлина.

Моросил дождь. Дитрих Барлах сидел в автобусе, глядя на серые дома, проплывающие мимо него. Его одутловатое, изборожденное морщинами лицо носило отпечаток тех испытаний, которые судьба преподнесла этому преуспевавшему некогда человеку. Рядом смеялись молодые люди. Они целовались, не обращая внимания на пассажиров. Барлах отвернулся: его это раздражало.

В Нойенхагене он вышел за два квартала до своего дома. Привычка из осторожности проходить это расстояние пешком сказалась и на этот раз. Кажется, из автобуса больше никто не вышел. Барлах оглянулся. Болели ноги. В его возрасте ноги еще не должны беспокоить. Ему только пятьдесят два года. Но они болят. Наверно, он застудил их в те осенние дни восемьдесят девятого, когда приходилось часами стоять на этих проклятых митингах, сдерживая напирающую толпу. В конце концов он сам виноват, что все так получилось. Другие устроились лучше. Впрочем, если все получится, он наконец наладит и свою жизнь. Вставит новые зубы, купит бунгало где-нибудь на островах Тихого океана или домик в США. Найдет приличную женщину, конечно немку, американки ему всегда не нравились. Заведет себе детишек, вылечит отмороженные ноги, застарелый радикулит и наконец сможет жить, как должно жить человеку.

Барлах посмотрел в стекло витрины магазина. Через него можно увидеть любого, кто будет его преследовать. Но кроме молодой женщины с ребенком, спешившей в другую сторону, никого не было.

Бывшие пригороды Восточного Берлина все еще оставались «советскими» городками, с казарменным обликом улиц, кварталов, с безликими домами, построенными по типовым проектам. Барлах переехал сюда много лет назад, после развода с женой. Тогда в городке еще можно было услышать смех и увидеть счастливых людей. Потом их становилось все меньше и меньше. Молодежь переселялась ближе к центру или уезжала на Запад. Здесь остались только пенсионеры и люди, разуверившиеся в новых преобразованиях.

Барлах пошел дальше. У своего дома он встретил соседа. Они жили в одном подъезде, но до сих пор не были знакомы и не знали друг друга по имени. Буркнув приветствие, Барлах вошел в подъезд и поднялся на второй этаж. Войдя в квартиру, он услышал привычное мяуканье и горько усмехнулся. С прошлого года единственным его близким существом была кошка, которую он подобрал на улице. Барлах снял старую куртку и повесил на вешалку. Затем достал сигареты и отворил дверь на балкон, чтобы выйти и закурить. Такая привычка осталась еще с тех пор, когда он был женат, — его супруга не выносила табачного дыма. Сейчас он был один и мог курить даже лежа в постели. В этой квартире никто не нарушал его одиночества. Женщины его давно не интересовали, а друзей у него не осталось. За исключением одного, которому он очень верил.

За спиной мяукнула кошка. Барлах обернулся и усмехнулся. Хочет молока. Он прошел на кухню, достал пакет с молоком и тарелку.

— Иди, — позвал он кошку, поставив тарелку с молоком на пол.

Он не заметил стоявшую около дома машину, которая выехала из-за угла, когда он уже вошел в дом. Это был темно-серый «фольксваген». В нем находились два человека. Сидевший за рулем взглянул на своего спутника. Тот кивнул. Не было произнесено ни слова. Второй достал мобильный телефон.

Барлах еще раз позвал кошку. Она почему-то не пришла на кухню. Он разозлился. В конце концов он не обязан кормить ее, выкраивая марки из своей пенсии.

— Где ты? — зло спросил Барлах.

В столовой послышался шум. Он прошел в комнату и увидел, что кошка выскочила на балкон.

— Черт тебя возьми, — выругался Барлах, — еще не хватало, чтобы ты носилась по балконам.

Он поспешил за кошкой. И проходя через столовую, механически включил свет. Сидевшие в «фольксвагене» увидели, как загорелся свет в доме. И один из них, державший в руках аппарат мобильной связи, начал набирать номер. В этот момент Барлах вышел на балкон. Он не мог представить, что это маленькое животное спасет ему жизнь. Выйдя на балкон, он увидел, как она спускается по водосточной трубе.

— Куда? — хотел крикнуть Барлах, но в этот момент раздался телефонный звонок. Он обернулся. Телефон зазвонил второй раз.

Откуда ему было знать, что именно два телефонных звонка служили условным сигналом для включения взрывного устройства. Барлах смотрел на аппарат, понимая, что нужно войти в комнату и взять трубку. И в этот момент раздался страшный взрыв. Взрывной волной его выбросило во двор вместе с оторвавшимся от здания балконом. Очевидно, даже немецкие строители, построившие дом в начале семидесятых, не полностью избавились «от родимых пятен социализма» и сэкономили на цементе. Балкон оторвался и рухнул.

Барлах был еще в сознании, когда услышал завывание полицейской сирены и почувствовал, что чьи-то руки осторожно поднимают его голову.

— Кажется, он еще жив, — взволнованно сказал кто-то из соседей.

Барлах с трудом открыл один глаз. Последнее, что он увидел, — кошку, смотревшую ему в глаза, и потерял сознание.

Москва. Ясенево.

23 октября 1999 года

— Как это могло случиться? — Он спрашивал тем свистящим шепотом, который выражал высшую степень негодования.

— Мы ничего не понимаем, Георгий Самойлович, — оправдывался сидевший перед ним генерал. — Все было сделано, как нужно. Он вошел в дом и включил свет. Кроме него в квартире никого не было. Наши сотрудники вывели сигнал на телефонный звонок. Это самая надежная система. Взрыв происходит даже в том случае, если объект не поднимет трубку. Два звонка — и сигнал срабатывает.

— Значит, он не сработал, — зло прервал хозяин кабинета, — и Барлах остался жив. Он тяжело контужен. Его отвезли в больницу. Неужели нельзя было выполнить задание нормально?

— Это случайность. Там были наши лучшие специалисты. Барлах вышел на балкон как раз в тот момент, когда произошел взрыв. И балкон оторвало взрывной волной. Это абсолютная случайность, Георгий Самойлович. Мы попытаемся исправить свою ошибку и достать его в больнице.

— Случайность, — зло повторил за генералом его собеседник. — Вы могли бы знать, что в нашем деле случайности недопустимы. И в больницу лезть не нужно. Он ведь только передаточное звено. Необходимо выявить его источник и постараться ликвидировать этого человека до того, как он передаст сведения Барлаху.

— Так точно, Георгий Самойлович. На этот раз мы не допустим случайностей.

— Надеюсь, — он помолчал. — Мы проанализировали состав их группы. Все наши аналитики полагают, что это Фредерик Нигбур. Если вам удастся ликвидировать информатора, мы будем гарантированы от всяких неожиданностей, связанных с Барлахом. Вы меня понимаете, генерал?

— Два дня, — кивнул генерал, поднимаясь со стула. — За два дня мы решим эту проблему. Я даю вам слово.

Гамбург.

25 октября 1999 года

Пригород Гамбурга Ольсдорф находился рядом с аэропортом Фульсбюттель, и он часто слышал шум взлетающих самолетов, когда проезжал по трассе, ведущей на север. Сегодня утром он должен был отправиться по делам их фирмы в Любек. Нигбур считал, что ему повезло. Даже несмотря на то, что он жил с семьей в небольшой квартире, за которую платил так много. Даже несмотря на характер его работы, связанной с постоянными переездами по делам их машиностроительной фирмы. Другие сотрудники бывших спецслужб ГДР не могли найти и такой работы. Это был своеобразный «волчий билет» — бывших сотрудников «Штази» не брали на работу ни при каких обстоятельствах. А тем более — в западных землях. Ему помог брат жены. Юрген пригласил их в Гамбург, где Нигбура никто не знал. Правда, он честно указал в анкете, что работал сотрудником Министерства безопасности Восточной Германии, но руководитель фирмы был родом из восточных земель и не придал этому никакого значения.

Нигбур сильно изменился за последние десять лет. Он поседел, поправился, отпустил небольшой животик. В свои сорок пять он стал грузным, мрачным бюргером. Его интересовали только проблемы его семьи и работы. Сегодня нужно было выехать пораньше, и он предупредил жену, что уедет в восемь утра. Вчера сообщили, что возможен туман на дорогах, и он решил отправиться немного раньше, чтобы успеть к вечеру вернуться домой.

Его старый «рено» стоял около дома. У него не было денег на гараж и на другую машину. Приходилось довольствоваться этим автомобилем. Правда, Нигбур, со свойственной немцам упертостью, был уверен, что рано или поздно он сумеет подняться. Дела в их компании шли неплохо, и ему совершенно определенно обещали повышение по службе. Ценилось и его знание языков — русского, чешского, английского.

Выйдя из дома он увидел у своей машины двух полицейских. Только этого не хватало. Он всегда невольно нервничал, когда встречал полицейских у своего дома. Как будто он все еще ждал неприятностей из-за своей работы в «Штази». Правда, его вызывали несколько раз в качестве свидетеля в суд, но никто и никогда не предъявлял ему конкретных обвинений.

Один из полицейских наклонился, очевидно, рассматривая колеса. Затем поднялся. Нигбур подошел.

— У меня проблемы? — заискивающе улыбнулся он. — Доброе утро. Здесь стоянка разрешена.

— Все нормально, — ответил полицейский. В его речи чувствовался акцент. Наверно, он из судетских немцев. Они говорят с таким акцентом. Хотя только старики, у молодых его уже нет.

— Спасибо, офицер. — Нигбур сел в свой «рено» и, осторожно выруливая, отъехал от дома.

Сотрудники полиции долго смотрели ему вслед.

— Все в порядке, — сказал один из них, обращаясь к другому. Он посмотрел на своего напарника, и тот кивнул, вдруг добавив по-русски:

— Нужно проследить.

Они быстро подбежали к светлому «оппелю», стоявшему метрах в двадцати, и выехали за автомобилем Нигбура, ориентируясь на маяк, установленный на его машине.

Нигбур выехал на дорогу и, обогнув аэропорт, направился через Лангенхорн на трассу. Через несколько минут его автомобиль уже двигался по трассе, набирая скорость. «Нужно по позже позвонить домой», — подумал Нигбур. Хотя он через полтора-два часа уже будет в Любеке и сможет позвонить, после того как закончит дела. Он посмотрел на часы. Если все будет нормально, он успеет сегодня вернуться в Гамбург. Не хотелось бы оставаться в придорожной гостинице. Он не любил отели, их стандартные запахи и безликие номера.

На трассе его «рено» набрал довольно приличную скорость. Стало больше машин. Немцы трудоголики и поэтому поднимаются с рассветом. Он обратил внимание на появившийся позади него белый «оппель», который почему-то его не обгонял и держался на почтительном расстоянии.

— Странно, — подумал Нигбур. Привычка отмечать автомобили, идущие на трассе за его машиной, стала частью его натуры. Он нахмурился. Неужели появление полицейских было запланировано, и за ним теперь организовано внешнее наблюдение? Только этого не хватало. Хотя, чему удивляться. Все бывшие сотрудники «Штази» находились под пристальным вниманием западногерманских спецслужб.

Туман сгущался. На одном из поворотов Нигбур вспомнил о полицейском. «Акцент, — подумал Нигбур. — Ведь он сравнительно молодой человек. Такой акцент может быть у немцев, проживших долгие годы в славянской стране. Или… или у славянина, говорящего по-немецки». Нигбур вспомнил выражение лица второго полицейского и прибавил скорость. «Оппель» также пошел быстрее.

«Почему я становлюсь таким подозрительным? — подумал Нигбур. — Ведь это мог быть немец, переехавший из России. Сейчас здесь много немцев из бывшего Советского Союза. И конечно, он может говорить с подобным акцентом. В этом нет ничего удивительного».

«Оппель», набирая скорость, пошел на обгон. «Ну вот и прекрасно, — подумал Нигбур, взглянув в зеркало заднего обзора. — Пусть уезжают, иначе моя подозрительность постепенно перейдет в манию».

«Оппель» поравнялся с его «рено», собираясь обойти его слева. Нигбур невольно перевел взгляд на пассажиров «оппеля». И в последний момент узнал сотрудников полиции, которых встретил у своего дома. Он не успел ни удивиться, ни испугаться. Один из пассажиров «оппеля» привел в действие дистанционное устройство, отключившее на мгновение все системы в его машине. «Оппель» резко свернул вправо. Нигбур попытался взять правее, но здесь был крутой склон. Он почувствовал, что руль не слушается его, и нажал на тормоза. Но автомобиль ему уже не подчинялся. Ломая бетонные заграждения, «рено» рухнул со склона, перевернулся несколько раз и ударился о дерево. От удара автомобиль вспыхнул. «Оппель» остановился, и пассажиры вышли из машины.

— Нужно спуститься проверить, — сказал один из них.

— Да, — согласился второй. У него были светлые холодные, безжизненные глаза, какие бывают у дешевых игрушек, которым в пустые глазницы вставляют два тусклых глаза.

Берлин.

28 октября 1999 года

Величественное здание посольства бывшего Советского Союза на Унтер ден Линден напоминало скорее роскошный дворец, чем дипломатическое представительство. В прежние годы, во времена ГДР, здесь находилась по-существу резиденция советского наместника в Германии, настолько значимым был пост посла Советского Союза. Правда, многое зависело и от самого посла. Некоторые серьезно полагали себя настоящими губернаторами на завоеванных территориях. У некоторых хватало ума считать себя стратегическими союзниками. Здания посольства и прилегающего к нему торгового представительства занимали целый квартал. Здесь же располагалось представительство «Аэрофлота».

В первой половине девяностых здесь было необычно тихо. Однако строительство, ведущееся за Бранденбургскими воротами, не могло не сказаться и на главной улице города. Началась реконструкция магазинов и кафе. Рядом с воротами, служившими границей между двумя мирами, с прежней роскошью и великолепием был восстановлен отель «Адлон», некогда один из лучших в Германии. Поменялась табличка и на советском посольстве, которое стало российским, и теперь здесь находился посол России.

Это была всего лишь парадная вывеска дипломатического представительства. Разведчики и дипломаты предпочитали встречаться в других местах, а партийные бонзы принимали советских друзей в Панкове, в пригороде Берлина, где они жили. Именно сюда, в Панков, прибыл один из сотрудников российского посольства на встречу с представителем БНД — западногерманской разведки.

Для БНД не было секретом, что Михаил Воронин — один из сотрудников посольства, работавших на СВР. Представители БНД попросили о встрече с Ворониным для более предметного разговора на интересующую их тему. Воронин хорошо знал своего собеседника — Вальтера Хермана, представлявшего БНД в Берлине. Западногерманская разведка традиционно располагалась в Пуллахе, местечке под Мюнхеном, и не собиралась никуда переезжать даже после объединения Германии.

Сотрудники двух разведывательных ведомств прибыли почти одновременно, обоюдно демонстрируя точность и вежливость. Они были чем-то похожи. Оба чуть выше среднего роста, плотные, коренастые, внимательные, осторожные, с несколько стертыми лицами, какие бывают обычно у разведчиков, привыкших подавлять собственную индивидуальность.

— Добрый день, герр Воронин, — приветствовал своего российского коллегу Вальтер Херман. — Кажется, мы не виделись уже два месяца.

— Здравствуйте. — Воронин протянул руку. Он знал, что его собеседник понимает по-русски, но разговор шел на немецком.

— Вы хотели со мной встретиться? — спросил Воронин. — Что случилось, герр Херман?

— Я встретился с вами по поручению моего руководства, герр Воронин, — сообщил Херман. — Признаюсь, мы не ожидали подобных действий от вашей службы. Если бы не наши давние отношения, мы немедленно приняли бы меры по выдворению из нашей страны ваших представителей.

— Интересное начало, — мрачно заметил Воронин. — Надеюсь, мы разрешим наши недоразумения.

— Не уверен. Я уполномочен заявить протест. Мы не ожидали подобных действий со стороны вашей службы, — повторил с явным возмущением Херман. — Неделю назад ваши сотрудники устроили взрыв в Нойенхагене, едва не уничтожив некоего Дитриха Барлаха. Три дня назад кто-то подстроил автомобильную катастрофу на трассе Гамбург-Любек некоему Фредерику Нигбуру. Вы знаете, что все бывшие сотрудники «Штази» находятся под нашим негласным наблюдением. Нам нетрудно было установить, что Барлах был осведомителем «Штази» и сотрудничал именно с Нигбуром, которому вы так ловко помогли отправиться на тот свет.

— У вас есть доказательства?

— Конечно, — кивнул Херман, — наши эксперты проверили машину Нигбура. Там был найден сгоревший маяк, по которому можно было определить, куда именно направляется Нигбур. Кроме того, наши эксперты полагают, что снаружи был подан импульс, подавляющий работу электрических систем в автомобиле погибшего. Я думаю, мы будем настаивать, чтобы вы немедленно покинули Германию, даже если вы никогда не были в Гамбурге. Эксперты легко установили, что смерть Нигбура не была случайной. С некоторых пор мы стали особенно тщательно следить за дорожными происшествиями, в которые попадают бывшие сотрудники спецслужб ГДР.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к нашим сотрудникам?

— Герр Воронин, ваши люди организовали взрыв в квартире Барлаха. Там пострадало еще шесть квартир, есть несколько раненых. У Нигбура осталась вдова, которая потребует большой компенсации, если выяснится, что он погиб не своей смертью.

— Вы полагаете, мы можем договориться?

— Конечно. Вы сообщаете нам причины вашей очевидной нелюбви к Барлаху и Нигбуру, а мы высылаем вашего сотрудника и не предаем огласке аварию, в которую попал Нигбур. Думаю, вы не будете доказывать, что Барлах и Нигбур не были даже знакомы?

Воронин остановился. Он был в темном плаще, его собеседник — в темной куртке. У обоих клетчатые темные кепки. У Воронина — синяя, у Хермана — коричневая.

— Я должен доложить о нашем разговоре в Москву, — ответил Воронин. Он понимал, насколько важен их разговор для руководства Службы внешней разведки России.

— Конечно, — согласился Херман, — но мы хотели вас предупредить, что в случае повторного террористического акта, проведенного на территории Германии или в любом другом месте против наших граждан, мы немедленно предадим огласке все имеющиеся у нас сведения. Вы меня понимаете, герр Воронин?

Москва. Ясенево.

29 октября 1999 года

Совещание началось ровно в десять утра. За столом сидели несколько человек. Каждый из них осознавал меру собственной ответственности и личную причастность к проводимой операции. Здесь собрались люди, допущенные к самым важным секретам внешней разведки России. Вел совещание руководитель Службы внешней разведки.

— Положение не просто сложное, — закончил он свое выступление. — Мы поставлены перед лицом самой серьезной угрозы, которая когда-либо существовала для нашей службы в Европе. Очевидно, речь идет об «апостолах», особо законспирированных агентах, о которых никто и никогда не должен был знать. Но неизвестный нам источник согласился предоставить американцам всю информацию по этим агентам, добавив к ним списки агентуры, которую нам удалось «законсервировать» в период объединения Германии. Георгий Самойлович, — обратился он к одному из своих заместителей, — я хочу знать ваше мнение о случившемся.

Здесь не принято было вставать. Несколько пар внимательных глаз посмотрели на заместителя руководителя Службы внешней разведки, курировавшего в том числе и агентуру в Центральной Европе. Георгию Самойловичу Осипову было пятьдесят два года. Это был настоящий профессионал, один из тех, кому удалось остаться в разведке после распада Советского Союза и развала КГБ. Только благодаря усилиям академика Примакова, возглавившего внешнюю разведку России в этот сложный период, удалось сохранить кадры и потенциал бывшего Первого главного управления. Среди профессионалов, работающих во внешней разведке, уже третий десяток лет был и генерал Осипов.

— Мы получили сообщение о возможной сделке, — глуховатым голосом пояснил Осипов. — Неизвестный нам агент вышел через некоего Дитриха Барлаха на резидентуру ЦРУ в Берлине и предложил эти списки за совершенно фантастическую сумму — пятьдесят миллионов долларов. Подобная сумма и заинтересованность американцев в покупке вынудили нас проверить сообщение Барлаха. Он оказался сотрудником полиции, был уволен на пенсию по инвалидности еще при режиме Хонеккера. По некоторым сведениям, также работал платным агентом «Штази», выполнял отдельные поручения.

Барлах, очевидно, был связным, через которого на американцев пытался выйти настоящий агент. Мы не могли допустить, чтобы подобные списки, если они действительно находились у напарника Барлаха, попали в руки американцев. После тщательного анализа мы пришли к выводу, что Барлах мог работать с одним из бывших сотрудников так называемой группы «П» — специальной группы полковника Хеелиха, сотрудники которого готовили списки агентов к длительной «консервации».

Наши аналитики провели определенную работу и выяснили, что вместе с Барлахом работал Фредерик Нигбур, бывший сотрудник группы «П». Было принято решение об оперативном вмешательстве. В результате Нигбур погиб в автокатастрофе, а в доме Барлаха произошел взрыв, но по не выясненным до конца причинам Барлах остался жив и попал в больницу.

Сидевший рядом с Осиповым генерал Минулин мрачно кивнул. Он лично отвечал за своевременную ликвидацию Барлаха и Нигбура. Подчинявшийся Минулину начальник отдела, который непосредственно руководил действиями своих подчиненных, уже получил строгий выговор. Генерал Минулин помнил об этом, и поэтому упоминание о Барлахе заставило его нахмуриться.

— Мы полагали, что ликвидировали опасность, связанную с этими списками, — пояснил Осипов, — однако оказалось, что мы ошиблись. — Он чуть поколебался и твердо повторил: — Мы неправильно рассчитали — и ошиблись. Нигбур не был напарником Барлаха. Это теперь очевидно. Врачи считали, что смогут выпустить Барлаха из больницы к десятому ноября. Но американцы перевели его в свой военный госпиталь. Они, очевидно, решили таким образом гарантировать его безопасность. Мы еще не знаем, каким образом Барлаху удалось связаться из больницы со своим напарником, который подтвердил, что десятого числа состоится передача документов. Из наших источников мы получили подтверждение, что передача документов состоится именно десятого ноября.

— Вы закончили? — холодно спросил руководитель Службы внешней разведки.

— Да, — кивнул Осипов. — Мы ошиблись с Нигбуром и не смогли вычислить возможного напарника Барлаха.

— Генерал Светлицкий, — хозяин кабинета посмотрел на сидевшего напротив Осипова четвертого человека, — мы вас слушаем.

— Вчера наш представитель в Берлине имел неприятную беседу с высокопоставленным сотрудником БНД, — коротко сообщил Светлицкий. — Немцы официально предостерегли нас от дальнейших активных действий в Германии. В случае любой ликвидации одного из оставшихся сотрудников группы Хеелиха они предадут огласке материалы по фактам убийства Нигбура и покушения на Барлаха.

— Вот и все, — подвел итоги хозяин кабинета. — Итак, мы имеем следующую картину. Кто-то из сотрудников Хеелиха, до сих пор нам неизвестный, предложил через Барлаха списки агентуры, которые имеют для нас абсолютную стратегическую ценность. Более того, в случае опубликования имен агентов-«апостолов» мы рискуем оказаться вовлеченными в самый громкий международный скандал. И наконец, самое важное. Наша неудача с Барлахом и ошибка с Нигбуром привели к тому, что мы сами себя загнали в угол и лишились возможности активно действовать против американцев в Германии. Все верно, Георгий Самойлович, я ничего не пропустил? — несколько раздраженно спросил он, обращаясь к генералу Осипову.

— Верно, — вздохнул тот. — Мы больше не имеем права на ошибку.

— Сколько членов группы Хеелиха осталось в живых? — уточнил руководитель Службы внешней разведки.

— Трое — в Германии, один — в Израиле. Четверо, если не считать Шилковского, — задумчиво произнес Осипов. — Изначально их было восемь человек. Хеелих убит, один умер, Нигбур погиб несколько дней назад. Осталось пять человек.

— У вас есть твердая уверенность, что информатор Барлаха — член группы Хеелиха? Может, это другой человек? — спросил Светлицкий.

— Наши аналитики считают, что только сотрудник группы Хеелиха мог иметь доступ к этим материалам, — пояснил Осипов.

Наступило молчание. Три генерала внешней разведки и руководитель службы молчали. Каждый из присутствующих понимал серьезность случившегося. Случайные люди не могли стать руководителями СВР. Времена наивных демократов начала девяностых, когда к власти пробились дилетанты и романтики, давно прошли. Впрочем, во внешней разведке таких и не было. На это совещание могли попасть только те, кто прошел самый жесткий отбор и был проверен многолетней работой.

— Что вы предлагаете? — спросил руководитель СВР.

— У нас в запасе только десять дней, — сказал Осипов, — если учесть, что в октябре тридцать один день. И за десять дней мы должны вычислить напарника Барлаха. Попасть к Барлаху мы не сможем. Американцы выставили мощную охрану. Полагаю, что они хотят помешать немцам получить доступ к имеющейся у него информации. Однако нам ликвидация Барлаха ничего не даст. В любом случае его напарник останется на свободе и найдет способ связаться с американцами. Значит, мы обязаны вычислить этого человека. Одного из пятерых.

— Может быть, попробовать еще раз, — предложил генерал Минулин. — Мы сформируем пять групп и попытаемся все решить за один день. Одновременно. Снимем все наши сомнения раз и навсегда.

— Вы уже решили, — отмахнулся Осипов. У него были редкие седые волосы, зачесанные наверх, уставшие, внимательные глаза интеллектуала. Он поправил очки и покачал головой. — Извините меня, очевидно, в последнее время у меня сдают нервы. Можно, конечно, попытаться, но это не выход. У нас ничего не получится. К тому же один из бывших сотрудников Хеелиха живет в Израиле. Вы хотите и туда отправить свою группу? Испортить отношения с Израилем? Кроме того, нам не нужно пять групп. Достаточно четырех. Шилковский до сих пор живет в Москве. У него есть женщина.

— Что вы предлагаете? — разозлился Минулин. — Оставить все как есть? Сидеть и ждать, пока этот стукач полиции и его информатор выдадут американцам самую ценную сеть нашей разведки в Европе?

— Осталось пять человек, — ровным голосом напомнил Осипов. Он впервые в жизни сорвался, возражая Минулину, но теперь сумел совладать с собой и снова предстал как хладнокровный и выдержанный профессионал. — У меня другое предложение. Совершенно ясно, что американцы попытаются вычислить всех бывших сотрудников группы Хеелиха и установить за ними наблюдение. Рано или поздно, но это произойдет, если уже не произошло. В таком случае наш сотрудник или даже группа наших сотрудников, как только они появятся рядом с этим человеком, попадут под пристальное внимание и американской разведки и, конечно, немецкой, которые возьмут под контроль всех оставшихся в живых сотрудников группы Хеелиха. Из этого следует, что мы не можем и не должны посылать туда наших.

— В общем, сидеть и ждать, — снова вставил Минулин. Он был явно огорчен неудачей с Барлахом и хотел реабилитировать себя, уничтожив всех оставшихся в живых сотрудников группы.

— Нет, — ответил Осипов, — у меня другое предложение. Послать в Германию профессионального аналитика. Специалиста по подобным проблемам. Он должен выяснить, кто является напарником Барлаха, и вычислить этого агента. В случае успеха мы можем попытаться либо принять радикальное решение о его ликвидации, либо договориться.

— Пятидесяти миллионов долларов у нас нет в любом случае, — напомнил Светлицкий, — но ваша идея мне нравится. У вас есть такой аналитик? И учтите, что его почти наверняка вычислят американцы. А ведь ему еще придется лететь в Израиль.

— У меня есть такой человек, — впервые за время совещания чуть усмехнулся Осипов. — И мы можем абсолютно спокойно отправить его на встречу с любым агентом. Американцы знают о его статусе и не станут подозревать, что он подосланный нами профессиональный «ликвидатор».

— О ком вы говорите? — спросил Минулин.

— Дронго, — пояснил Осипов. — Я говорю о Дронго. Ведь он помог вашей службе разгромить известный вам Фонд в девяносто шестом. А вам, Владимир Николаевич, — обратился он к генералу Светлицкому, — оказал помощь в розыске небезызвестного вам «Мула» в девяносто седьмом. Я, кажется, ничего не перепутал.

— Дронго, — повторил Светлицкий, словно пробуя имя на вкус. — Интересная мысль. Американцы знают, что он бывший эксперт ООН по проблемам преступности. Это подходящая кандидатура, Георгий Самойлович. И неожиданная для американцев и немцев.

— Согласен, — кивнул Минулин.

— В таком случае не будем терять времени, — сказал хозяин кабинета. — Георгий Самойлович, вы лично возглавите операцию по розыску напарника Барлаха. Срок до девятого ноября, до двенадцати часов дня. Если до этого времени ваш Дронго не сумеет ничего обнаружить, мы вынуждены будем задействовать наши группы и в Германии, и в Израиле, и даже здесь, в России. Несмотря на возможное недовольство немцев, мы гарантированно уничтожим всех пятерых оставшихся в живых сотрудников группы Хеелиха. Генерал Минулин, вы готовите резервный вариант. И на этот раз — без ошибок. В случае провала первого варианта мы задействуем второй. В двенадцать часов дня девятого ноября ваши люди должны быть готовы нанести упреждающий удар. Израиль тоже находится не на Луне. Я думаю, у нас есть возможность добраться до нужного нам человека и в этой стране.

— Да, — твердо сказал Минулин, — мы это сделаем.

Москва.

30 октября 1999 года

Он вставал поздно. Это был его недостаток, известный всем «совам», для которых утреннее пробуждение перед выходом на работу всегда бывает маленькой пыткой. Много лет назад, когда после окончания юридического факультета он попал на закрытое военное предприятие, выяснилось, что необходимо являться на работу к восьми часам. Это означало, что вставать нужно в половине седьмого. Работа ему всегда нравилась, особенно работа с людьми, в коллективе, но столь ранний подъем изматывал. Хорошо еще, что ему приходилось ездить в длительные командировки, в которых он отсыпался.

Так продолжалось недолго. Потом он уехал за границу, и на этом его ранние пробуждения закончились. Но он до сих пор помнил начальника отдела кадров этого законспирированного «почтового ящика», который даже не разрешали упоминать в официальных изданиях. У каждого «почтового ящика» был свой войсковой номер.

Дронго просыпался не раньше одиннадцати. Это был своеобразный ритуал, ведь ночью он сидел порой у компьютера до четырех-пяти утра. Чтобы проводить свои знаменитые расследования, он должен был постоянно находиться в курсе всех мировых и местных новостей, читая огромное количество периодических изданий, которые можно было найти в Интернете. Он выписывал нужные ему имена, вводил в память своего компьютера новые данные и официальные биографии людей, которые его интересовали.

В этот день он проснулся в двенадцатом часу и прежде всего побрился и принял душ. После чего выпил традиционную чашку чая и уже собирался посмотреть свежие газеты, когда раздался телефонный звонок. Он поднял трубку.

— Доброе утро, — услышал он голос Владимира Владимировича. — Ты уже проснулся?

— Почти. Уже принял душ и позавтракал.

— Тогда все в порядке. С тобой хочет встретиться один твой знакомый. Не возражаешь, если через час за тобой придет машина?

— Я могу вызвать свою машину, — пробормотал Дронго. Для разъездов по Москве он взял автомобиль «Вольво» и водителя, который освобождал его от рутинных дел.

— Не нужно, — возразил Владимир Владимирович. — За тобой придет машина, и ты поедешь на встречу с этим человеком.

— Хороший человек? — спросил Дронго.

— Интересный. Он наш бывший коллега. Мой и Эдгара, — пояснил его собеседник. Дронго понял, что хотел сказать Владимир Владимирович. И старик, и его друг Эдгар Вейдеманис раньше работали в Первом главном управлении КГБ СССР, во внешней разведке.

— Ты же помнишь Георгия? — спросил Владимир Владимирович, словно речь шла о соседе по лестничной клетке. Конечно, он знал и помнил Георгия Самойловича Осипова, одного из руководителей Службы внешней разведки России.

— Что случилось? — спросил Дронго.

— Это он тебе сам расскажет. И оцени мое благородство. Он позвонил мне в девять часов утра, а я дождался двенадцати, чтобы позвонить тебе.

— Спасибо. Между прочим, сегодня суббота. Неужели это так срочно?

— А как ты думаешь?

— Я все понял. И не нужно ждать моей благодарности, я все равно переключаю телефон на автоответчик, когда ложусь спать.

— Поэтому я и не стал тебя беспокоить. До свидания.

Дронго положил трубку. Они были знакомы с Владимиром Владимировичем много лет. Старик был его своеобразным агентом, он находил ему людей, так нуждающихся в помощи аналитика. Кроме того, Владимир Владимирович имел обширный круг знакомств среди сотрудников спецслужб. Он был полковником КГБ и бывшим разведчиком, которому доверяли и в ФСБ, и в СВР. В случае необходимости сотрудники спецслужб выходили через него на самого Дронго.

Он еще успел позвонить Эдгару Вейдеманису, своему другу и напарнику, чтобы сообщить об отмене сегодняшней встречи.

— Жаль, — сказал Эдгар. — Опять важное дело?

— Кажется, да. По-моему, скоро я открою контору по приему частных клиентов.

— Давно пора, — пробормотал Вейдеманис. — И найди себе хорошего секретаря. Только учти, что ты холостой, а симпатичные девушки любят таких начальников.

— Поэтому я возьму секретарем мужчину, — пробормотал Дронго, попрощавшись.

Ровно через час он спустился вниз. В их доме была наружная охрана. Он вышел за ворота, кивнув охраннику, и пошел по улице. У соседнего дома стояла черная «волга». Дронго подошел ближе, открыл дверь, поздоровался. Водитель обернулся к нему и поздоровался. Очевидно, ему описали человека, который должен был сесть в машину. Впрочем, спутать Дронго с кем-либо посторонним было трудно: он был высокого роста, широкоплечий, с большим выступающим вперед лбом.

— Вы от Георгия Самойловича? — уточнил Дронго.

— Да, — ответил водитель, — садитесь.

Дронго сел на заднее сидение, и автомобиль тронулся. Они поехали не в Ясенево, как ожидал Дронго, а за город, в сторону Жуковки. Уже выезжая на трассу, они услышали звонок мобильного аппарата. Водитель сказал несколько слов и протянул аппарат Дронго.

— Это вас, — предупредил он.

— Добрый день, — Дронго услышал голос генерала Осипова.

— Здравствуйте, Георгий Самойлович.

— Я знаю, что вам сообщили о нашей встрече. Просто хотел вас предупредить, что встреча состоится на моей даче. Так будет лучше. Надеюсь, вы не возражаете?

— Нет, — ответил Дронго, — я не собираюсь выпрыгивать из машины.

— Спасибо. — Осипов явно был не склонен реагировать на шутку и отключился. Через двадцать минут они были около дачи генерала СВР. Машина прошла через ворота и подъехала к двухэтажному кирпичному дому. На пороге уже стоял Георгий Самойлович, одетый в джинсы и легкую светлую куртку. Небо было затянуто тучами, и в любой момент мог пойти дождь. Водитель собрался открыть дверцу, но Дронго вышел из салона и пожал руку Осипову.

— Давайте немного погуляем, — неожиданно предложил Георгий Самойлович.

— Идемте, — согласился Дронго, поднимая воротник плаща. Он купил его в знаменитом «Харродсе» за тысячу долларов. На подкладке можно было увидеть марку магазина. Плащ был водостойким, со специальным покрытием. Однако Дронго часто замечал, что плащ, отталкивая воду, непостижимым образом собирал дорожную пыль. Одежда была его слабостью. Он полагал, что мужчина обязан быть элегантным при любых обстоятельствах.

— У нас проблемы, — сказал Георгий Самойлович, когда они отошли от дома.

— Догадался, — буркнул Дронго. — Кажется, пойдет дождь.

— Может быть, — кивнул Осипов. — Мы хотели бы воспользоваться вашим опытом, Дронго. Ситуация абсолютно уникальная, у нас такого никогда не было.

— Я вас слушаю.

— Сначала, как обычно, подпишете документы. Вы предупреждены об ответственности за нарушение секретности, за разглашение государственной тайны, даете подписку и тому подобное…

— А потом?

— Потом вы узнаете, что нам нужны ваши способности аналитика, — пояснил Осипов.

— Что случилось?

— Вы любите детективы? — ответил вопросом на вопрос Георгий Самойлович.

— Не очень. Мне их вполне хватает в жизни. Классические старые детективы я читал, а современные не люблю. Кроме того, большинство из них специализируется на описании подонков и насильников, а мне такая литература неинтересна. Вы же наверняка знаете, что я больше всего люблю американских фантастов послевоенного поколения.

— Тогда вам придется полюбить современные детективы, — мрачно заметил Осипов. — У нас сложилась парадоксальная ситуация. Есть несколько подозреваемых, один из которых собирается передать информацию американцам. Мы хотим, чтобы вы в максимально короткий срок вычислили этого человека. Вот, собственно, и вся проблема.

— Так, — сказал Дронго, останавливаясь. — Значит, у вас такая проблема. Давайте вместе поразмышляем. Я попытаюсь понять все, о чем вы мне не сказали. Эти люди находятся в России?

— Только один. Трое в Германии. Еще один в Израиле.

— Пять человек, — пробормотал Дронго. — Пять человек, — повторил он. — Судя по количеству агентов в Германии, это бывшие восточные немцы?

— Да. — Осипову было интересно следить за рассуждениями Дронго. Он внимательно слушал его вопросы. Чтобы задать точный вопрос, нужно знать как минимум половину ответа на него.

— Вы сказали «максимально короткий срок». Значит, у вас совсем нет времени. Иначе вы попытались бы установить наблюдение за каждым из этих пятерых и выявить предателя. Сколько у меня времени?

— Девять дней. Хотя нет. Уже восемь. Если не считать сегодняшнего. Все должно закончиться до девятого ноября.

— И последний вопрос, — сказал Дронго, — последний на этом, предварительном, этапе, до того как я подпишу ваши документы. Пять бывших агентов, один из которых хочет сдать информацию американцам. И вы не пытаетесь их вычислить, не пытаетесь определить, кто из них предполагаемый информатор, не пытаетесь ничего сделать. Сразу решили найти меня. При этом зная известный снобизм разведчиков. К тому же имея в запасе только девять дней. И вы хотите, чтобы я в это поверил?

Осипов молчал.

— Неужели вы не пытались определить, кто из них информатор? Неужели ничего не предприняли? И сразу решили вызвать меня? Или вы уже пытались что-то сделать и не смогли? Почему вы просто не уберете всех пятерых? Только не говорите мне о демократизации государства. Я в такие игры не играю. Что вам мешает? Почему вы обратились ко мне? Ведь логичнее убрать всех пятерых или похитить этих людей, чтобы добраться до истины.

— Вы знаете, о чем я думал до нашего разговора? Всю ночь думал? Правильно ли мы сделали, что обратились к вам? А теперь думаю, что правильно. У нас проблемы, Дронго. Мы, конечно, пытались их решить собственными силами. Но нам нужен эксперт, независимый от нашей организации, который сумеет выявить возможный источник угрозы. Если мы вернемся в дом, я смогу объяснить более конкретно. Согласны?

— Ну раз я уж сюда приехал, — пробормотал Дронго, поворачивая в дом.

— Ваш гонорар мы обговорим заранее, — сказал Осипов.

— Это самое важное, что меня волнует, — отмахнулся Дронго. — Идемте быстрее. Дождь пошел.

Берлин.

30 октября 1999 года

Воронин приехал на встречу в мрачном настроении. Он понимал, что у немцев есть все основания для недовольства. Два покушения подряд, это больше чем случайность. Однако он получил твердую установку из Москвы отрицать любые факты, связанные с покушением на жизнь Барлаха или Нигбура.

На этот раз они встретились с Херманом почти в самом центре, недалеко от бывшего отеля «Штадт Берлин», когда-то служившего образцом архитектуры бывшего Восточного Берлина. Вытянутое на сто двадцать четыре метра, это здание более органично смотрелось бы в центре Манхэттена, чем в центре Берлина, где были отреставрированы здания, составляющие историческую ценность столицы. Чем-то этот отель напоминал гостиницу «Интурист» на Тверской: он смотрелся так же нелепо рядом с исторически-монументальными зданиями, окружавшими отель. Обычно по субботам в центре города было меньше людей, чем в будние дни. Хотя среди недели немцы предпочитали праздному времяпровождению конкретные дела.

— Вы просили о встрече, — сказал Херман после приветствия.

— Да, — кивнул Воронин, — мы проверили вашу информацию, герр Херман.

— И как обычно будете все отрицать? — несколько насмешливо спросил Херман. Он провел несколько лет в Бельгии и научился быть более раскованным, чем его коллеги. Сказывался галльский дух Южной Бельгии.

— Будем, — кивнул Воронин, стараясь не замечать сарказма. — Однако мое руководство решило проверить изложенные вами факты.

— Долго будете проверять?

— Несколько дней. Мы абсолютно точно знаем, что наши сотрудники не имеют отношения ни к взрыву в Нойенхагене, ни к автокатастрофе в Гамбурге. Мы, конечно, проверим изложенные вами претензии, но на этот раз вы ошиблись. Наша служба не имеет никакого отношения к этим инцидентам.

— Вы понимаете, что мы проведем собственное расследование. И если выяснится, что вы причастны к смерти Нигбура, мы сделаем официальное заявление.

— Конечно. Не в наших интересах портить отношения с Германией. Я надеюсь, в это вы можете поверить.

— Не знаю, — ответил Херман. — Мы будем проверять все известные нам факты. К счастью, Барлах остался жив, и нам будет легче установить, кто и почему решил таким образом избавиться от бывшего осведомителя «Штази».

— Это ваше право, — равнодушно ответил Воронин.

— До свидания. — Они не подали друг другу руки. Очевидно, Херман рассчитывал на более серьезное понимание своих проблем. Возвращаясь в посольство, Воронин подумал, что за ним могут следить. Поэтому он шел неторопливо, заглядывая по пути в магазины, стараясь ничем не выдать своего волнения. И лишь вернувшись в посольство, он составил рапорт, в котором указывал на возможные осложнения в случае любых проявлений активности советской резидентуры СВР в Германии.

Он даже не мог предположить, что его рапорт будет передан высшему руководству, и в Москве будут решать, как именно отреагировать на столь жесткое заявление немцев. Воронин не мог даже предположить, что большая игра, в которую он оказался вовлечен, уже началась.

Москва.

30 октября 1999 года.

Они сидели в кабинете Осипова на втором этаже. За окнами лил дождь. Дронго расположился на диване и внимательно слушал хозяина дачи.

— В живых на сегодня остались пять человек, — продолжал свой рассказ Георгий Самойлович. — Оливер Бутцман — в Израиле, Альберт Шилковский — в России, Карстен Гайслер, Бруно Менарт и Габриэлла Вайсфлог — в Германии. Только пять человек, один из которых предполагаемый информатор Барлаха, через которого он и собирается передать документы американцам.

— Может, Барлах блефует? — уточнил Дронго. — Может, просто хочет взять деньги с американцев? Он ведь бывший осведомитель «Штази», бывший сотрудник полиции, как вы говорили. Вряд ли опытный агент ему доверится.

— И тем не менее, Барлах сообщил такие сведения, о которых не должен был знать никто. Никто, кроме членов группы полковника Хеелиха. Именно поэтому американцы ему поверили.

— Вы не можете сказать о чем идет речь?

— Конечно, не могу. Но если в общих чертах, то — об агентуре, оставленной в объединенной Германии. О самых ценных агентах, о существовании которых ни американцы, ни немцы не должны ничего знать.

— Понятно. Барлах представил убедительные доказательства?

— Да. И через наши источники мы вышли на него. Стало ясно, что он представляет угрозу для нашей сети в Германии. Было принято решение устранить эту опасность. Однако в последний момент что-то не сработало, и Барлах остался жив, хотя и попал в больницу.

— И тогда вы решили вычислить его источник?

Осипов сидел в кресле напротив. Он мрачно кивнул.

— Наши аналитики проверили все связи Барлаха. Выяснилось, что он был связан с одним из сотрудников группы Хеелиха — Фредериком Нигбуром. Наши специалисты сделали вывод, что именно Нигбур решил таким образом передать через Барлаха имеющиеся у него документы.

— Почему не сам Нигбур? Почему он доверился другому человеку?

— Это очень опасно. По-существу, немец, который выдает подобные секреты американцам, совершает государственное преступление. Ведь после объединения Германии агенты Восточного блока не должны работать на чужую страну. Мы полагали, что Нигбур каким-то образом получил доступ к закрытой информации. Кроме того, очевидно, сработали стереотипы. Во-первых, связь Нигбура с Барлахом, во-вторых, поведение самого Нигбура. На судебных процессах против бывших сотрудников разведки он несколько раз выступал на стороне обвинения. Если хотите, мы сознательно остановили свой выбор на Нигбуре. И как источнике повышенной опасности и как предателе, от которого давно пора было избавиться.

— Вы его убрали?

— А вы как думаете? Или вы полагаете, что мы могли остаться безучастными к возможной попытке провалить всю нашу европейскую сеть?

— Я думал, от этих методов давно отказались.

— Не нужно, — поморщился Осипов. — Вы все прекрасно понимаете. У разведки всегда свои интересы, у каждой страны — свои. Я не должен вам этого объяснять, ведь вы специалист с многолетним стажем. Кстати, почему вы не хотите работать у нас?

— Не хочу, — упрямо сказал Дронго. — Что было после того, как вы ошиблись?

— Ничего хорошего, — ответил Осипов. — Американцы сумели договориться с Барлахом, который уже был в больнице, что он передаст документы десятого ноября. Они положили его в свой военный госпиталь и уже перевели деньги на счета, но они пока заблокированы.

— Подождите, — довольно невежливо перебил своего собеседника Дронго. — Каким образом неизвестный связался с Барлахом? Откуда вы знаете про десятое ноября?

— У нас свои источники, — уклонился от ответа Осипов. — Думаю, вы понимаете, что мы не можем ошибаться в таком вопросе. Если они перевели деньги, значит, уверены, что документы у них будут. И Барлах уверен, что получит эти документы. Тогда выходит, что с Нигбуром мы ошиблись. И теперь нужно срочно выяснить, кто информатор Барлаха. Мы не можем ошибиться во второй раз. К тому же немецкие представители уже встретились с сотрудниками нашего посольства и официально предостерегли нас от дальнейших активных действий. Они могут негативно сказаться на… наших отношениях.

— Вот почему вы вспомнили обо мне, — понял Дронго. — Теперь понятно, почему вам понадобился бывший эксперт ООН. Американцы и немцы прекрасно знают, что я не соглашусь на роль «ликвидатора». Это другая профессия, она «несколько отличается» от того, чем я до сих пор занимался.

— И поэтому тоже, — согласился Осипов.

— Пять человек, — подвел итог Дронго. — Мне понадобится досье на каждого.

— Безусловно.

— Кто еще входил в состав этой группы кроме Нигбура?

— Всего их было восемь. Полковник Хеелих и Освальд Вайс. Он умер шесть лет назад.

— Действительно умер? Может быть, он решил начать новую жизнь?

— Мы проверили. Первый инфаркт случился у него в девяностом. Потом второй — в девяносто третьем.

— Неужели такого инвалида взяли в специальную группу?

— Он не был инвалидом до объединения Германии, — мрачно заметил Осипов. — Вы забыли, какая тогда была обстановка? Люди стрелялись, умирали от инфарктов, сходили с ума. Кроме того, на Вайсе сказалась и судьба его старшего брата. Тот застрелился в девяностом. Он работал одним из руководителей пограничной службы ГДР. Тогда на них вешали всех собак.

— Ясно. Вы твердо уверены, что Вайс умер?

— Абсолютно. Его похоронили в Лейпциге. На похоронах были сотрудники полиции, его бывшие друзья, супруга и дети. Они бы не могли устроить подобную инсценировку.

— А где сам Хеелих?

— Это как раз самая запутанная история в нашем расследовании. Полковник Хеелих был убит в ноябре восемьдесят девятого. Он вместе со своими сотрудниками готовил реорганизацию всех документов. Вместе с ним был тяжело ранен его заместитель — Альберт Шилковский. Тогда нам удалось его спасти буквально чудом. Он получил ранение в позвоночник. Полная неподвижность несколько лет, интенсивное лечение, четыре операции. Только несколько лет назад он сделал попытку подняться. Потом снова лечился. Сейчас он уже передвигается, но вынужден пользоваться палкой.

— Понятно. Как это случилось?

— Тогда было неспокойное время. На них напали в дороге. До сих пор не установлено, кто именно. Возможно, это было подразделение, специализирующееся на изъятии секретных документов бывших спецслужб. Возможно, действовали китайцы, которые были очень активны в тот период. Возможно — американцы. Или западные немцы. Кто угодно. Может быть, это была даже другая группа восточных немцев. Или наша военная разведка, которая узнала, что готовится операция по ликвидации документов, и решила нанести упреждающий удар. Мы ничего не смогли узнать. Группа Хеелиха проводила работу по нашему заданию. И нашим сотрудникам, прибывшим на место, достался только сожженный микроавтобус, убитый Хеелих и тяжелораненый Шилковский, который, придя в себя, не смог сказать ничего определенного. Вот и вся его история.

— Невеселая, — сказал Дронго. — Это тот самый агент, который находится в России. Кажется, вы назвали именно его.

— Да, — кивнул Осипов, — он сейчас в Москве.

— С ним можно поговорить?

— Конечно. В идеале было бы лучше, если бы вы поговорили с каждым из них. Нам важно выяснить, кто мог выйти на Барлаха и у кого сейчас находятся копии документов.

— Я не совсем понимаю. Группа Хеелиха готовила документы к уничтожению. Если на них напали, когда они были в пути, то все документы должны были похитить нападавшие.

— Нет. Дело в том, что на них напали, когда они возвращались после встречи с нашим представителем. У них с собой документов уже не было. Но нападавшие не могли этого знать. Отсюда мы и сделали вывод, что это Нигбур. Только он не знал, что документы уже были сданы нашему представителю. Он и Вайс остались в здании «Штази», пока остальные перевозили документы. Мы изменили наш план в самом конце на случай, если среди сотрудников Хеелиха окажется предатель. И он действительно был среди них. Но документы они уже передали. Это точно.

— Тогда мне непонятно, почему вы подозреваете одного из этих людей?

— Документы, которые они перевозили, были сверх секретными. О них практически никто из посторонних знать не мог. Вы ведь понимаете, что в разведке ни при каких обстоятельствах нельзя составлять списки самых ценных агентов. Любой, кто заикнется о подобном списке, будет объявлен либо сумасшедшим, либо предателем. Ни в одной разведке мира такого не допустят. Ни в одной, если только заранее не известно, что через несколько дней и ваша разведка, и ваша страна просто исчезнут. Только в этом уникальном случае могут быть заготовлены подобные списки, чтобы уничтожить подлинники всех документов и не дать возможности противной стороне узнать настоящие имена агентов.

— Я, кажется, начинаю разбираться в ситуации, — пробормотал Дронго. — Вы, очевидно, считаете, что у меня может получиться то, что не получилось у ваших аналитиков. Вам не кажется, что вы несколько переоцениваете мои возможности?

— В таком случае вы ничего не найдете, — раздраженно сказал Осипов, — и мы будем считать, что вам не удалось вычислить этого человека. Я думаю, вы понимаете, что параллельно с вами будут работать и наши эксперты.

— Не сомневаюсь, — кивнул Дронго, — но, зная некоторые методы спецслужб, я никогда не поверю, что это единственный вариант разрешения ситуации. В случае, если информатора вычислить не удастся, вы, очевидно, рискнете пойти на нарушение ваших договоренностей с немцами. Верно?

Георгий Самойлович поднялся с кресла, подошел к столу, налил в стакан минеральной воды и залпом выпил. Потом сухо осведомился:

— Что вам еще нужно для выполнения вашей задачи?

— Спасибо, — поднялся Дронго. — Кажется, я получил ответ на предыдущий вопрос. Когда я могу ознакомиться с досье? Надеюсь, они теперь не секретные?

— Конечно, нет. Немедленно. Мой водитель отвезет вас. Я попрошу показать вам все материалы, которые имеют отношение к этому делу. Все документы восьмидесятых и относятся к спецслужбе страны, которой уже десять лет не существует. Можете ознакомиться с ними.

— Завтра утром я хотел бы встретиться с Шилковским. Хотя завтра воскресенье, но мне нужно срочно с ним переговорить. Это возможно?

— Безусловно. Мы с ним много раз беседовали, и вы сможете прочитать протоколы допросов, если захотите. Еще что-нибудь?

— На понедельник мне нужен билет в Тель-Авив.

— Разумеется. Что-нибудь еще?

— Последний вопрос. Зачем вы меня позвали? Вы верите в успех или таким образом хотели использовать последний шанс, перед тем как принять решение о ликвидации всех оставшихся в живых агентов группы Хеелиха?

— Вы же прекрасно знаете, что я не отвечу на этот вопрос. Что бы вы хотели услышать? Какой ответ?

— Ничего, — ответил Дронго. — Вы уже ответили на все мои вопросы.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Прошлое.

Восточный Берлин.

8 ноября 1989 года

Он с трудом продвигался по городу. В центре толпились люди — в ГДР уже вторую неделю шли митинги протеста. Несколько дней назад на Александр-плац вышло почти полмиллиона человек. Многие из них несли портреты Горбачева и лозунги на русском языке. Он хорошо понимал русский язык и видел повсюду эти ненавистные ему слова — «гласность» и «перестройка». Он резко нажал на тормоз, нервно просигналил. Трое подвыпивших молодых людей чуть не попали под его машину. У него была советская «волга», и люди обходили машину стороной, весело улыбаясь.

Поставив автомобиль, он огляделся. Здесь было тихо, спокойно. Он успел заметить, как зашевелилась занавеска в окне дома напротив. Квартира, где они должны были встретиться, находилась под плотным контролем советского КГБ, который чувствовал себя особенно вольготно на территории Восточной Германии. Он знал об этом. Усмехнулся, затем набрал известный ему код и вошел в подъезд. Автоматически включился свет. Он знал, что сейчас за ним следят камеры, уже зафиксировавшие его появление. Он поднялся по лестнице на второй этаж, позвонил. Подумал, интересно, будут ли следить за ним и на этом этаже. Ему было чуть больше сорока лет. Коротко постриженный, с резкими, будто вырубленными, чертами лица, внимательными серыми глазами. Он терпеливо ждал, когда ему наконец откроют.

Дверь мягко отворилась. Неизвестный мужчина, внимательно взглянув на него, посторонился и пропустил в квартиру. Он поздоровался по-немецки, а гость ответил по-русски. В просторной квартире была оборудована одна из конспиративных квартир советской внешней разведки, которых было так много в Восточном Берлине. В одной из комнат за столом сидел человек невысокого роста лет пятидесяти. У него была характерная запоминающаяся внешность: большой лысый череп, выпуклый лоб, тонкие губы, немного раскосые глаза. Перед ним на столе лежала папка. Увидев вошедшего, он поднялся и поздоровался, не протянув руки. Затем сел первым, жестом пригласив сесть.

— Вы полковник Рудольф Хеелих? — спросил он.

— Да, — кивнул полковник.

— Вы меня знаете?

— Знаю. Мы встречались в Москве три года назад, генерал.

— Верно. Вы помните, зачем вы тогда приезжали в Москву?

— Конечно, помню, генерал.

— Я хочу еще раз напомнить некоторые факты. Если я буду неточен, можете меня поправить. Тридцатого мая восемьдесят шестого года ваш бывший непосредственный руководитель генерал Маркус Вольф подал в отставку. По приказу министра национальной безопасности Мильке была сформирована специальная группа офицеров из сотрудников двадцать второго отдела для проверки агентурной сети, известной Вольфу. В течение нескольких месяцев руководителем группы «Р» был полковник Хеелих. Я ничего не спутал?

— Ничего, — угрюмо ответил Хеелих. — Зачем вы меня пригласили, генерал? Маркус Вольф уже три года не работает в нашей внешней разведке.

— Вы работаете в двадцать втором отделе уже восемь лет. А до этого работали в девятом отделе.

— Вы можете объяснить, что происходит?

— Не торопитесь, Хеелих. Я прилетел в Берлин только для того, чтобы встретиться с вами. С вашим руководством я уже согласовал нашу встречу. Ни один человек в Германии не знает истинных причин моего приезда. Мы хотим снова использовать вашу группу, Хеелих.

— Опять кого-то проверять? — недоверчиво спросил Хеелих. — Вы разве не видите, что творится? Вчера подало в отставку наше правительство.

— Именно поэтому я и приехал. Сегодня в отставку ушло Политбюро СЕПГ. Кстати, насчет Маркуса Вольфа. Четыре дня назад он выступал на митинге. Сначала его встретили аплодисментами, а когда он признался, что был генералом госбезопасности, его освистали и не дали закончить выступление.

— Да, он был на митинге, — нахмурился Хеелих. — Это его выбор. Какая-то часть немцев все еще верит в вашу страну, верят вашему Горбачеву. Если так будет продолжаться, уже через несколько дней люди прорвутся сквозь берлинскую Стену и мы не сможем их остановить даже с помощью ваших танков.

— Наших танков не будет, — вдруг сказал генерал.

— Что? — не понял Хеелих.

— Советское командование передало приказ Западной группе войск в Германии. При любом варианте развития событий наши войска не станут вмешиваться во внутренние дела Германии. Это установка нашего политического руководства.

— Значит, вы нас бросили? — ошеломленно спросил полковник. — Вы нас предали? Этого не может быть.

— Я прилетел сюда не для того, чтобы обсуждать с вами моральные аспекты нашего решения, Хеелих. В вашем ведомстве работали тысячи, десятки тысяч людей. Мы обязаны спасти хотя бы часть из них. Вы правильно заметили по поводу Стены. Вы видите, что творится в Берлине? Только я думаю, что у нас нет в запасе нескольких дней. Мы должны немедленно начать эвакуацию личных дел и документации.

— Вернер Гроссман знает об этом? — спросил Хеелих.

Генерал несколько секунд молчал. Очевидно, он обдумывал наиболее подходящий ответ.

— Мы не хотели бы подставлять никого из сотрудников вашей разведки, — осторожно объяснил он. — Мы не знаем, в каком направлении будет развиваться ситуация внутри Германии и германо-германские отношения.

— Нашу группу не пустят в архивы, даже если об этом попросит Эгон Кренц, — возразил Хеелих. — Нужно личное указание Гроссмана. Или министра национальной безопасности.

— Это не проблема. Вы знаете Эриха Дамме?

— Конечно. Мы знакомы много лет.

— В таком случае все гораздо проще. Он отвечает за безопасность архивов. Я думаю, имея приказ, вы сумеете его убедить. А затем нужно срочно эвакуировать наиболее ценные документы.

— Я вас понимаю, — угрюмо кивнул Хеелих.

— Нет, не понимаете. Часть документов мы вывезем в Советский Союз, а самые ценные досье должны быть уничтожены. Вы меня слышите полковник? Уничтожены. Никто не должен знать о наиболее ценных агентах восточногерманской разведки. Сотрудники нашего четвертого отдела несколько дней работали с руководством «Штази». Мы составили список из двенадцати человек. Даже я не знаю, кто они. Ваша задача — найти эти досье и уничтожить. Никаких имен. Эти люди должны исчезнуть из всех списков. Остальные документы — примерно на триста человек, вы передадите нашим представителям.

— Я знаю Анатолия Новикова, берлинского резидента, вашего представителя…

— Забудьте про него. Документы передадите моему личному представителю. Это очень важно, Хеелих.

Полковник колебался. Затем решительно сказал.

— Мне нужно разрешение моего руководства.

— Вот документы, подписанные министром безопасности, — устало произнес генерал, протягивая своему собеседнику папку, которая лежала на столе. — Документы завизированы Гроссманом. Вам даны чрезвычайные полномочия для спасения архива внешней разведки, полковник Хеелих.

Полковник встал. Теперь он не колебался. Получив приказ, он обязан его выполнить. Кроме того, он хорошо понимал мотивы, изложенные русским генералом. Агентов нужно спасать и прикрывать. Документацию следует уничтожить. Он видел, что творится в Берлине. Знал обстановку в Восточной Германии. После отставки Хонеккера все пошло совсем не так, как предполагалось. И Эгон Кренц наверняка не справится с этим обвалом, происшедшим в стране. Полковник Хеелих был профессионалом. А это означало, что он умел просчитывать варианты. И должен был хотя бы немного уметь предвидеть развитие событий. В конце концов любую разведку можно восстановить, если спасти наиболее ценных агентов.

— Хорошо, — сказал Хеелих, — я соберу свою группу немедленно.

Москва.

31 октября 1999 года

Весь вчерашний день Дронго читал документы. Старые архивные документы десяти-, пятнадцати-, двадцатилетней давности, о разведке уже не существующей страны, которую уважали и с которой считались даже в КГБ, настолько зримыми и убедительными были успехи восточногерманских профессионалов.

Привыкший полагаться на свою память, он запоминал сотни фактов, деталей, имен, кличек, которые могли пригодиться ему для последующей работы. Самым важным было ознакомиться с досье каждого из подозреваемых. Здесь были собраны материалы по каждому из пятерых сотрудников группы «Р». Прежде всего Дронго познакомился с личными делами уже погибших сотрудников. Полковник Рудольф Хеелих, очевидно, был цельной личностью. Несколько наград, работа в девятом отделе. Это, кажется, внешняя контрразведка, вспомнил Дронго. Потом Хеелиха перевели в другой отдел, и он занимался нелегалами. Именно ему было поручено возглавить группу, которая должна была уничтожить документы и выделить главных агентов для их последующей консервации.

В деле Нигбура привлекали его связи с бывшими осведомителями «Штази». Раньше он работал с ними, и в числе его внештатных осведомителей был Дитрих Барлах. Затем Нигбур попал в группу Хеелиха. Дронго обратил внимание, что Нигбур попал в группу «Р» последним.

Из личного досье Освальда Вайса известно, что он учился в бывшем Советском Союзе. Очевидно, проходил стажировку в Москве: иногда разведчиков стран Восточного блока направляли в Советский Союз для обмена опытом. С одной стороны, это была прекрасная возможность поучиться у советских коллег. А с другой — позволяла советским спецслужбам более пристально наблюдать за работой «дружеских» спецслужб, направляя их деятельность в нужное русло. После событий шестьдесят восьмого года в Чехословакии, когда система местной госбезопасности дала сбой, в Москве уже не всегда доверяли своим «друзьям».

Дронго закончил в третьем часу ночи. Сотрудник, отвечавший за материалы, буквально валился с ног от усталости. В отличие от Дронго, он приезжал на работу к девяти и не был «совой». Дронго вернулся домой в четвертом часу утра, назначив встречу с Шилковским на воскресенье. Он решил встать пораньше, и назначил время беседы на час дня, решив для себя, что до этого еще успеет ознакомиться с личным досье Шилковского.

Дронго приехал на встречу с некоторым опозданием. Ему отвели комнату, в которой он должен был беседовать с Шилковским. Дронго оглядел голые стены и усмехнулся. Он не сомневался, что все его беседы в этой и в других комнатах будут фиксировать на пленку и сотрудники внешней контрразведки СВР получили указание на его плотную опеку.

Шилковский вошел, опираясь на палку, чуть прихрамывая. У него были красивые седые волосы, породистое, чуть вытянутое лицо. Шилковский был похож скорее на поляка, чем на немца — очевидно, сказывались далекие предки, когда-то переехавшие из Бреслау, переименованного позднее во Вроцлав. Шилковский был немного старше Дронго. Ему шел сорок пятый год. Войдя в комнату, он внимательно посмотрел на Дронго. В его глазах была некоторая растерянность, которую Дронго уловил сразу. Такие глаза бывают у сильных людей, оказавшихся по разным причинам жертвами судьбы. Шилковский был сильным человеком, он перенес столько операций и многолетнюю неподвижность. С другой стороны, эти ранения сказались на его характере, сделав его мрачным, нелюдимым.

— Здравствуйте, — сказал Дронго по-русски, когда Шилковский вошел. Из его досье Дронго знал, что Шилковский хорошо говорит по-русски.

— Добрый день. — Шилковский проковылял к стулу и уселся на него. Ногу он чуть выставил вперед. Палку поставил рядом с собой. Очевидно, он уже привык к допросам в этой комнате. И привык к разговорам о его прежней службе.

— Я аналитик, — представился Дронго, — обычно меня называют Дронго. Вы можете называть меня так. У меня к вам несколько вопросов.

— Я уже догадался, — усмехнулся Шилковский, — меня обычно приглашают сюда, чтобы задать несколько вопросов. Последние несколько лет я был здесь раз пять. И последний раз — несколько дней назад.

— Я знаю, — кивнул Дронго. — Вас спрашивали о Нигбуре. Я читал протокол вашей беседы.

Шилковский усмехнулся второй раз. Он оценил тактичность Дронго, назвавшего допрос беседой.

— Я хотел узнать подробности той ночи, когда вас тяжело ранили, — пояснил Дронго. — Как могло случиться, что вы оторвались от основной группы и оказались вдвоем. Ведь вы выехали все вместе?

— Это есть в документах, — устало сказал Шилковский, — всегда одно и то же. Всех интересует этот вопрос, словно мы специально оторвались, чтобы подставить себя под пули нападавших.

— Кто это мог быть?

— Не знаю, — ответил Шилковский. — Раньше я полагал, что вы знаете, кто это мог быть. Мне казалось естественным, что нас могли убрать после того, как мы сдали документы. Но когда меня стали лечить и каждый раз спрашивать о нападавших, я задумался. Теперь я не знаю ответа на этот вопрос.

— Мне важно услышать вашу версию событий. Вы можете вспомнить, как это было?

— В ту ночь мы выехали с документами на встречу с вашими представителями. На месте остались Нигбур и Вайс. В первой машине были полковник Хеелих и Бутцман, в микроавтобусе, где находилась большая часть документов — мы с Менартом, а в третьей, замыкающей, — Габриэлла Вайсфлог и Гайслер. Она была за рулем, а Гайслер следил за дорогой. Он был у нас настоящим мастером своего дела. Я до сих пор удивляюсь, как он рискнул остаться в Германии после объединения. Если хотя бы одна страничка его досье попадет к нынешним властям… Он всегда был отчаянно смелым человеком. Про встречу вы наверняка знаете. Мы вывезли самые важные документы за город и сдали вашим представителям.

На обратном пути микроавтобус почему-то задержался на переезде. У них спустилось колесо. Мы оставили вторую машину рядом с ними и поехали обратно. Хеелих хотел успеть вернуться и забрать из здания наших офицеров — Нигбура и Вайса. Он опасался за них. Мы оставили их в Эркнере, у станции, а сами направились в центр. Мы проехали озеро Гроссер-Мюггельзе, и в лесопарковой зоне нас обстреляли. Они словно ждали именно нас. Все произошло мгновенно, я даже не успел никого заметить. Стреляли, очевидно, прямо в машину. Хеелих сидел за рулем, и пули попали ему в голову. Он умер сразу, не мучаясь. Меня ранили в плечо — я в этот момент пригнулся. Машина перевернулась и загорелась. Когда я попытался выбраться, в меня выстрелили еще раз. Попали в позвоночник. После этого я потерял сознание. Вот и весь рассказ.

— Полковника Хеелиха расстреляли из автомата. А вас добивали из пистолета. Два выстрела в спину. Вы пытались бежать?

— А как вы думаете? Их было несколько человек. В меня стреляли из автомата и пистолета.

— Но зачем они начали в вас стрелять? Ведь если ждали именно вас, то нападавшие должны были знать, что у вас нет документов.

— Да, — кивнул Шилковский. — Я сам не могу понять, зачем нужно было нас убивать. Возможно, нас с кем-то спутали. Но тогда почему они стали стрелять, даже не проверив, в кого именно стреляют? И откуда они могли узнать наш маршрут?

— И вы не пытались найти ответ на эти вопросы?

— Каким образом? — спросил Шилковский. — Сидя в Москве? Что я мог сделать? Хорошо еще, что меня успели вывезти из Германии. И не забывайте, что несколько лет я провел в больнице. И только потом мог вспомнить все, что со мной случилось.

— Вы даже не можете предположить, кому нужна была ваша смерть?

— Не знаю. Я много об этом думал. За столько лет это должно было проясниться. Но я не знаю. После того как ГДР исчезла с политической карты мира, эта история была уже никому не интересна. Хотя меня несколько раз допрашивали ваши сотрудники.

— Я забыл вас предупредить, — хмуро сказал Дронго, — я не штатный сотрудник этого ведомства. Я всего лишь эксперт-аналитик, который должен попытаться восстановить события десятилетней давности.

— И вас пустили сюда? — не поверил Шилковский.

— Пустили, — кивнул Дронго. — Дело в том, что я собираюсь побеседовать с каждым из оставшихся в живых сотрудников группы, чтобы понять вашу трагическую историю. А в этом ведомстве, очевидно, подозревают, что за всеми вашими бывшими коллегами либо немцы, либо американцы уже давно установили плотное наблюдение. Тогда получается, что там нельзя появляться штатным сотрудникам внешней разведки, а бывший эксперт ООН не вызовет особых вопросов. Американцы меня знают.

— Понятно, — пробормотал Шилковский. — Интересно было бы присоединиться к вам.

— Вы бывали за границей, после того как приехали в Москву?

— Нет. Нигде не бывал. Никто даже не догадывается, что я жив.

— Может, вы случайно встречались с кем-нибудь из своих товарищей после того, как к вам вернулось сознание? Или хотя бы разговаривали с кем-нибудь из них по телефону?

— Нет, конечно. Мне посоветовали не вспоминать прошлое. Для всех своих бывших друзей я умер. Прошло уже десять лет…

Он молчал, словно обдумывая варианты ответа. Дронго терпеливо ждал.

— Я научился работать на компьютере. Десять лет назад такого еще не было. Теперь я живу в Москве, у меня есть женщина, которую я считаю своей женой. Будет лучше, если обо мне никто не вспомнит в Германии. Кроме того, я работал раньше в девятом отделе. Вы ведь должны знать, чем занимался девятый отдел в разведке. Мы выполняли самые деликатные поручения Министерства национальной безопасности за рубежом, в основном в Западной Германии.

— Внешняя контрразведка, — вспомнил Дронго. — Я читал о вашей работе.

— Там написано не все. Боюсь, что мне никогда не вернуться в Германию. Иначе я получу там такой тюремный срок, что выйду на свободу не в третьем, а в четвертом тысячелетии, если, конечно, доживу до того времени.

— Вы хорошо знали сотрудников своей группы?

— Конечно. Мы вместе работали. У нас были очень хорошие ребята. — Когда Шилковский волновался, чувствовался его немецкий акцент.

— Кто из них мог вас подставить? — спросил Дронго. — Кого вы лично стали бы подозревать?

— Никого, — ответил Шилковский. — Меня много раз об этом спрашивали. Конечно, никого.

— А почему спустилось колесо? Вы не проверили машину перед выездом?

— Это был обычный РАФ, — ответил Шилковский, — кажется, так тогда называли ваши микроавтобусы. Мы грузили в него ящиками все, что можно было спасти. И в наши машины тоже. Поэтому не удивительно, что у него спустилось колесо. Но мы заметили это только на обратном пути.

— Кто был за рулем микроавтобуса?

— Менарт. Он вообще был профессиональным гонщиком, любил этот вид спорта, очень увлекался машинами. Он, очевидно, что-то почувствовал и остановил микроавтобус.

— У вас было запасное колесо?

— Конечно. Он его стал менять, а мы поехали дальше.

— Еще один вопрос. В документах вы указали, что сначала ехали в другой машине, но затем к вам пересел Хеелих. Я могу узнать, почему? Ведь вы были первым заместителем Хеелиха. Почему вы оба оказались в одной машине?

— Я же вам объяснил. Он был в микроавтобусе, а Бутцман сидел за рулем автомобиля. Потом, когда спустилось колесо, Хеелих приказал Бутцману пересесть в микроавтобус, а сам позвал меня в свою машину и сел за руль, чтобы успеть забрать Нигбура с Вайсом. Вот поэтому мы и оказались вдвоем в одном автомобиле. Не он пересел ко мне, а я — к нему. Он считал, что старшим офицерам будет легче ориентироваться в том беспорядке, который уже начинался на улицах Берлина.

— Кто кроме вас знал об изъятии документов из архивов «Штази»?

— Точно не знаю. Может быть, кто-то из руководства. Я не знаю. Но нам разрешили работать в архиве.

— Вы можете охарактеризовать ваших коллег? В двух-трех словах. Начиная с Хеелиха. Выделить их главные черты. Я понимаю, что прошло много лет, но вы должны помнить каждого из своих бывших товарищей.

— Почему бывших? — сразу спросил Шилковский. — Они для меня всегда остаются товарищами. Что бы ни случилось. Полковник Хеелих был настоящим руководителем. Дисциплинированный, волевой, абсолютное чувство долга. Габриэлла была импульсивной, отважной, часто безрассудной. Она была очень красива. У нее мать испанка и сказывался южный темперамент. Вайс был человеком совестливым, ответственным. Нигбур мягкий, уступчивый, скрытный. Гайслер тоже скрытный, но хитрый, очень изобретательный. Бутцман расчетливый, прагматичный. Менарт был человеком неуступчивым, несколько заносчивым и храбрым. Вот, пожалуй, так, если в нескольких словах.

Дронго ставил какие-то знаки у каждой фамилии. Понять эти нелепые закорючки мог только он. Шилковский терпеливо ждал, когда его собеседник закончит писать. Дронго отложил ручку, посмотрел на сидевшего перед ним человека и неожиданно произнес:

— У меня последний вопрос, герр Шилковский. Скажите, вы не скучаете по Германии? Вам не хочется вернуться?

Дронго внимательно смотрел на своего собеседника. У Шилковского дрогнуло лицо. Очевидно, такой вопрос в этом здании ему не задавали.

— Не знаю, — ответил он, немного подумав, — я там чужой. Меня никто не знает. И мне не стоит думать об этом. Я бы предпочел остаться здесь. Вам этого не понять. У меня отняли мою страну, мое будущее.

— У меня тоже, — сказал Дронго, — мы с вами примерно в одинаковом положении, герр Шилковский.

Прошлое.

Восточный Берлин.

8 ноября 1989 года

Хеелих вернулся на работу через час после встречи. Митинги сотрясали Берлин. У Стены полицейские и пограничники с трудом сдерживали тысячи людей, рвущихся в другую часть города. Хеелих видел бледные потрясенные лица своих коллег. Каждый понимал, что означало такое количество людей у Стены. Если люди прорвутся, если сметут границу, то будет плохо всем, и в первую очередь сотрудникам «Штази». Об этом уже многие догадывались.

Сотрудники его группы обычно собирались на конспиративной квартире и Хеелих дал указание собрать его группу к семи часам вечера. Затем вошел в кабинет заместителя начальника управления Эриха Дамме.

Среднего роста, плотный, лысый, с густыми бровями, Дамме был похож скорее на бакалейщика, чем на старшего офицера разведки. Хеелих как никто другой знал об обманчивой внешности своего друга. Они были знакомы почти двадцать лет и относились друг к другу с должным уважением. Однако он никогда не был близок с Дамме, сказывалась его замкнутость.

— Здравствуй, — кивнул Хеелих, входя в кабинет, — у меня к тебе важное дело.

— Сейчас у нас у всех важные дела, — пробормотал Дамме, — нам нужно вылезать из этой ситуации.

— Вот поэтому я и пришел.

Дамме вздохнул, посмотрел по сторонам. Ни для кого не было секретом, что в здании прослушивались многие кабинеты. В разведке особенно важно не допускать никакой утечки информации. Хеелих сел напротив хозяина кабинета, мрачно произнес:

— Перестань бояться. Все кончено, Дамме. Неужели ты этого не видишь?

— Это еще не конец, — опасливо уставившись на своего друга, пробормотал Дамме. — Люди просто высказывают свое недовольство. У них есть на это право. — Он произнес эти слова медленно, словно раздумывая, а затем неожиданно поднялся и вышел из кабинета, поманив за собой пальцем Хеелиха.

— Ты с ума сошел? — зло спросил Дамме. — Что на тебя нашло? Ты разве не понимаешь, что сейчас будут искать виноватых? Ты всегда был неуправляемым.

— Ты видишь, что творится на улицах, — устало произнес Хеелих. — Говорят, что на митинге уже успел выступить Маркус Вольф. Еще немного и наши сотрудники будут в первых рядах тех, кто ринется на штурм Стены.

— Не говори глупостей, — разозлился Дамме. — Мы пытаемся овладеть ситуацией. Знаешь, сколько людей было вчера на митинге? У меня на столе лежат сводки из Дрездена, Лейпцига, Карл-Марксштадта. Пойди возьми и почитай. Никто не знает, чем все кончится. Похоже, русские решили нас сдать.

— А ты хочешь, чтобы они вывели свои танки и начали стрелять в немцев? — поинтересовался Хеелих.

— Замолчи, — разозлился Дамме. — Я думал, ты понимаешь в каком мы положении. Они нас предали. Русское командование отказалось вмешиваться в наши внутренние дела. В городе полно американских и западногерманских шпионов. Если Стену прорвут, то первое, что сделает народ, ринутся сюда, чтобы завладеть архивами. Мы уже начали продумывать, как эвакуировать наши архивы. Куда-нибудь на Восток. Возможно, даже вывезем часть документов в Советский Союз. Ты даже не можешь себе представить, в каком положении страна. Вчера вечером наконец подал голос наш генеральный прокурор Гюнтер Вендланд. Он заявил, что прокуратура начала проверку деятельности бывших членов руководства страны. Представляешь? Они теперь осмелели настолько, что говорят о прежних руководителях как о касте «неприкасаемых». Сказал бы он такое при Хонеккере. Этот Кренц мне всегда не нравился, пустое место. Типичный демагог и популист. Он явно не справится с ситуацией. Слава Богу, сегодня они подали в отставку.

— Кто подал в отставку? — не понял Хеелих. — Правительство ушло вчера.

— Политбюро, — пояснил Дамме. — Так ты еще ничего не знаешь? Сегодня на пленуме ушло в отставку в полном составе Политбюро ЦК партии. Сейчас избирают новый состав Политбюро. Хочешь скажу тебе новость, которую все узнают только завтра?

Хеелих молча смотрел на него. Мимо пробежали два офицера «Штази».

— Так вот, — сказал Дамме устало, — наши источники полагают, что завтра опять произойдут изменения. Можешь себе представить наше положение?

— Что думаете делать?

— Ничего, — зло ответил Дамме, — будем сидеть и ждать, пока сюда придут и повесят нас на деревьях рядом с нашим зданием. Ты знаешь, как это было в Будапеште, в пятьдесят шестом. Сначала сотрудников госбезопасности избивали, а затем живыми вешали на деревьях, чтобы все видели. Вот так будет и с нами. Будем качаться на уровне второго этажа.

— А у меня страх высоты, — горько пошутил Хеелих. — Хватит, Дамме. Тебе вредно столько сидеть в кабинете. Выйди и погуляй. Может, начнешь смотреть на жизнь по-другому. Не нужно быть таким мрачным. Если люди не хотят оставаться в нашей стране, значит, что-то мы делали неправильно. Тебе так не кажется?

— Иди ты… — посоветовал Дамме. — Я останусь на своем посту до конца. Ты меня знаешь, я отсюда не уйду.

— У меня есть приказ руководства о ревизии нашего архива, — сообщил Хеелих.

— Понятно, — усмехнулся Дамме. — Я все время думал, кто будет нашим могильщиком. Значит, ты. Приедешь и заберешь самые важные документы, а остальные уничтожишь. Так?

— Мне нужен доступ. Сегодня вечером моя группа будет работать в вашем архиве.

— Делай, что хочешь. У тебя есть приказ, ты его должен выполнять. Я предупрежу охрану, чтобы вас пропустили. Ты всегда нравился начальству. Наверно, поэтому тебе больше доверяют, чем мне.

— С тобой тяжело говорить, — признался Хеелих. — Возьми отпуск и уезжай в горы.

— Нет, — ответил Дамме, — я приеду ночью. Хочу посмотреть, как вы будете разорять наш архив.

— Мы попытаемся спасти самые важные документы, — сказал Хеелих.

— У нас все самое важное, — ответил Дамме. — Я бы никому не позволил вывезти отсюда документы. Они должны исчезнуть вместе с нами.

— Может, люди и правы, — вдруг сказал Хеелих. — Если мы все такие упертые, как ты, Эрих, может, они правильно делают, что бегут от нас?

Он оставил своего собеседника в коридоре и пошел к выходу. Дамме молча смотрел ему вслед. Через полтора часа группа «Р» была в сборе. Полковник Хеелих оглядел сотрудников. Все были на месте. И все понимали сложность момента. Они были вместе в стольких ситуациях. Они так доверяли друг другу. Шилковский, Нигбур, Менарт, Вайс, Гайслер, Бутцман. Шестеро мужчин, не считая его самого, и единственная женщина — Габриэлла Вайсфлог. Они все смотрели на него. Они так привыкли ему доверять.

— У нас важное задание, — строго сказал Хеелих. — Ничего не буду объяснять, думаю, что вы сами все понимаете. Сегодня ночью нужно подготовить часть документации к вывозу из здания «Штази». Работать будем ночью, чтобы нам никто не помешал. Если сегодня начнем, к завтрашнему дню закончим. Перевезем документы завтра ночью. Вопросы есть?

— Вы получили официальный приказ? — Кажется, это спросил осторожный Бутцман.

— Да, — кивнул Хеелих, — у меня есть распоряжение министра национальной безопасности. Мы должны вывезти самые ценные документы из нашего архива.

— Кто еще знает о нашей операции? — уточнил Нигбур.

— Никто, — ответил Хеелих. — У нас есть приказ министра о проверке архива. Нам придется действовать самостоятельно. Я уже предупредил Дамме, что мы собираемся сегодня работать в архиве. Но в план операции он не посвящен. Нам предстоит сложная работа.

— Когда? — Последний вопрос задала Габриэлла. Может, сегодня вечером она должна была встретиться с кем-нибудь из своих многочисленных друзей?

— Прямо сейчас, — ответил Хеелих. — Мы начинаем работать.

Москва.

31 октября 1999 года

— Что у вас за манеры, — рассерженно говорил Осипов, обращаясь к Дронго. — Зачем нужно было говорить Шилковскому, что вы нештатный сотрудник разведки. У вас какая-то болезненная неприязнь к государственным организациям. И ваши расспросы о его возвращении в Германию. Он только начинает приходить в себя. Врачи буквально вытащили его с того света. А вы мучили его своими бестактными вопросами.

— Во-первых, подслушивать всегда плохо, — пошутил Дронго, понимавший, что их разговор не только прослушивался, но и был записан дежурным офицером. — Во-вторых, он не такой слабохарактерный, как вы его представляете. Все-таки он бывший сотрудник внешней разведки и офицер, а не барышня. И наконец, в-третьих, я действительно не люблю государственные организации. Но я их не люблю только после августа девяносто первого года. И еще больше — после декабря, когда именно с них началось разрушение моего государства. Вам легко говорить, Георгий Самойлович. Вы остались работать в своей стране, в своем городе, в своей организации. Вам не пришлось отказываться от своих взглядов, приносить присягу новым господам и новым режимам. А для меня такой выбор был невозможен. Некоторые из моих знакомых очень неплохо устроились. Они продают себя любому режиму, готовы приносить присягу кому угодно. Лишь бы за это им хорошо платили. А я всегда помню Конфуция, который сказал: «Благородный муж служит государству до тех пор, пока это не входит в противоречие с его принципами чести». Хотя Конфуций, кажется, сказал вместо слова «государство» — «государь», а для меня это еще более неприемлемо. Вот поэтому я с тех пор и не люблю государственные организации. Имея такой аппарат, располагая разветвленной агентурной сетью во всем мире, вы не смогли и не захотели предотвратить распад своего государства. Как я после этого должен к вам относиться?

— У меня такое ощущение, что нам пора прекращать операцию, — зло сказал Осипов. — Ваши патетические речи больше подходят для митингов коммунистов, а не для нашего ведомства.

— Думаете, поможет? — пожал плечами Дронго. — Давайте лучше договоримся, что вы не будете меня дергать. Я работаю своими методами. Если вы мне поручили работу, я ее постараюсь сделать. А каким образом я ее выполню, это мое дело.

— Как угодно, — сухо сказал Георгий Самойлович. — Между прочим, гонорар мы уже перевели на ваш банковский счет.

— Напрасно. Если я потерплю неудачу, мне придется возвращать деньги.

— А вы можете потерпеть неудачу?

— Странный вопрос. Вы считаете, что у меня могут быть гарантии? Вы ведь профессионал.

— Именно поэтому я вас и предложил. Дело обстоит не совсем так, как вы полагаете. Вам нужно не просто вычислить предполагаемого информатора. Боюсь, что нам будут мешать. И мешать с определенной целью. Американцы готовы выложить любые, абсолютно фантастические, суммы, чтобы получить информацию об агентуре, «законсервированной в Германии». Мы предприняли очень большие усилия десять лет назад, чтобы сохранить наиболее ценных агентов. Очень большие усилия, — повторил Осипов. — И вы даже не можете себе представить, какой будет нанесен ущерб, если все еще существуют копии документов, которые должны были быть уничтожены.

— Неужели ваши аналитики не имеют никаких версий?

— Мы вычислили Нигбура, — объяснил Осипов. — Они полагали, что это Нигбур. Но мы ошиблись.

— Я знаю, чем кончилась ваша ошибка.

— Хватит. Вы себе много позволяете, Дронго. Вы ведь прекрасно понимаете, что не можете выйти из игры. В течение ближайших дней все будет решено. И пока мы не найдем информатора, вы будете под самым пристальным вниманием наших сотрудников. Если мы его найдем, то прекрасно, все будет закончено. А если не найдем… тогда меня отсюда выгонят и вы вернетесь домой.

— Я подозревал, что вам нельзя доверять, — усмехнулся Дронго. — Только не нужно меня пугать. Чтобы вытряхнуть из меня все секреты, которые мне известны, понадобится работа целого отдела вашего управления в течение нескольких лет. Я уже давно привык ничего не бояться.

— Я вас не пугаю. Я лишь реально смотрю на вещи. Вы согласны продолжить расследование или будете отдыхать у нас до десятого ноября? Вы слишком ценный эксперт, чтобы от вас так просто избавиться.

— Как высоко вы меня оценили. Не нужно меня пугать. Конечно, я полечу в Израиль. И вы прекрасно знаете, что я никогда не останавливаюсь на полпути.

— В таком случае завтра утром вы вылетаете в Тель-Авив. Компания «Трансаэро», вам заказан билет бизнес-класса. Сопровождать вас будут два наших сотрудника. Они будут вас охранять. Мужчина и женщина. Они полетят как семейная пара.

— Неужели они могут ввезти оружие в Израиль?

— Зачем? — удивился Осипов. — Профессионалы умеют действовать и без оружия. Они настоящие специалисты. Вы немного отстали от жизни, Дронго. Сейчас можно обеспечить настоящую охрану и без револьверов. Это уже вчерашний день.

— И наблюдение за мной?

— И наблюдение за вами, — кивнул Осипов. — Завтра утром вы вылетаете в Израиль. Кстати, вы еще не сказали, как вам понравился Шилковский.

— Он действительно был так плох?

— Очень плох. Пуля попала в позвоночник. Мы нашли его в таком тяжелом состоянии, что даже не хотели вывозить из Берлина. Думали, не выживет. Парень оказался живучим. Но обратно в Берлин мы его, конечно, не отпустили. Ведь прошло столько лет.

— Вы не выясняли, почему на них напали? Кому понадобилось их убивать? Шилковский был прав, когда говорил, что только вам было выгодно их убрать, после того как они сдали вам документы.

— Какая чушь, — поморщился Осипов. — Вы мыслите стандартными категориями прошлого. Зачем нам их убирать?

— Очевидно, смерть Нигбура несколько отличается от «стандартных категорий прошлого»? — иронически спросил Дронго.

— С вами невозможно разговаривать, — разозлился Осипов. — Нет, тысячу раз нет. Зачем нам нужно было сначала стрелять в Шилковского, а затем его спасать? Мы бы пристрелили его на месте. Но нам было важно узнать, кто и почему решил напасть на них. Нам важно было понять, кто был предателем в этой группе и кто знал о нашей акции. И все эти годы мы пытались узнать, но у нас ничего не получилось. Повторяю — мы этого не делали. И мы до сих пор не знаем, кто и почему напал на них.

В комнате наступило молчание.

— Я еще поработаю с документами, — сказал Дронго, — отосплюсь в самолете. Надеюсь, с Бутцманом все в порядке. Он еще жив?

— Не нужно так шутить, — парировал Георгий Самойлович. — Вы хотите познакомиться со своими сопровождающими?

— Нет. Завтра мы все равно познакомимся.

— Как хотите. До свидания.

Дронго поднялся и вышел из кабинета. Осипов долго смотрел ему вслед. Затем поднял трубку телефона и сказал:

— У нас могут быть проблемы. Нужно продумать наши варианты во всех подробностях.

Тель-Авив.

2 ноября 1999 года

Он приехал в Шереметьево-1 за час до посадки. Обычно он просил, чтобы ему заказали VIP-зал, чтобы по возможности избежать общения с другими пассажирами. Просторный зал аэропорта Шереметьево-1 напоминал еще о тех временах, когда через него проходили правительственные делегации, и поэтому в зале был установлен бюст Ленина. Дронго сидел на диване и читал газету, когда увидел, что к нему подходит молодая пара.

— Здравствуйте, — вежливо сказал молодой человек. — Мы, кажется, летим вместе.

Дронго убрал газету и посмотрел на подошедших. Высокий молодой человек, лет тридцати пяти. Открытое дружелюбное лицо, светлые волосы, добрая улыбка. Он был похож скорее на журналиста или научного работника, чем на громилу, способного обеспечить безопасность охраняемого лица. Рядом с ним стояла женщина. Ей было тоже не меньше тридцати пяти. Волевой подбородок, нос с небольшой горбинкой, красивые зеленые глаза, темные, коротко остриженные волосы. Дронго поднялся.

— Мне нужно представиться? — усмехнулся он, обращаясь к незнакомцам.

— Нет, — ответил молодой человек, — не нужно. Я Андрей Константинович, а это Лариса. Лариса Шадрина, соответственно моя жена.

— Очень приятно, — пробормотал Дронго, кивнув женщине, которая молча смотрела на него. — Садитесь, — показал он на диван рядом с собой. Они сняли плащи. Мужчина был в костюме. Женщина в платье чуть выше колен. У нее были ровные, красивые, чуть мускулистые ноги, какие бывают у спортсменок. Она села рядом с ним, достала сигареты. Потом взглянула на Дронго.

— Извините, — произнесла она низким резким голосом. — Вы, кажется, не курите?

Это были первые слова, которые он от нее услышал.

— Нет, — ответил Дронго, — но вы можете курить. Я терпеливый.

Она словно не слышала его слов. Поднялась, отошла в сторону и щелкнула зажигалкой.

— Тяжелая у вас «семейная жизнь», — пошутил Дронго, глядя на женщину и обращаясь к Андрею Константиновичу.

— Наверно, — улыбнулся тот. — Вообще-то в семье все должна решать женщина.

— Особенно в такой образцовой, как ваша, — кивнул Дронго. — Как ее зовут на самом деле? Если, конечно, вы не выдаете важную государственную тайну.

— Так и зовут, — ответил Андрей Константинович, — это ее настоящее имя. Мы — журналисты, отправляемся в Израиль готовить материалы для нашего радио.

— Не сомневаюсь, что вы привезете оттуда самый лучший репортаж, — буркнул Дронго, снова разворачивая газету.

Лариса докурила сигарету и вернулась. Усевшись на диван, она взяла другую газету и молча стала читать ее, так и не проронив ни слова до того момента, когда наконец объявили посадку. В салоне Дронго с удивлением обнаружил, что у его сопровождающих были билеты в салон эконом-класса. Поднявшись со своего места, он прошел во второй салон.

— Извините, — сказал он, обращаясь к женщине, — может, мы поменяемся местами. Я сяду с вашим мужем, а вы пересядете на мое место.

Она взглянула на него. Зеленые глаза смотрели с несколько большим интересом. Она говорила, делая небольшие паузы, словно обдумывая каждое свое слово.

— Спасибо, — сказала она, — не нужно пересаживаться. Вам положено сидеть в бизнес-классе, а мы останемся здесь, на своих местах.

— Ваше ведомство могло бы купить всем нам билеты в первый класс, — пробормотал Дронго, — но обещаю вам, что не выйду из самолета до тех пор, пока мы не приземлимся в Тель-Авиве.

— Надеюсь, вы сдержите слово, — ровным голосом произнесла она.

Он вернулся на свое место. Один из знакомых онкологов однажды объяснил Дронго, что радиация в самолете превышает допустимый фон и, чтобы хоть как-то защититься от нее, нужно пить красное вино. А так как красное вино было практически единственным алкогольным напитком, который он употреблял, то он честно последовал рекомендациям врача и выпил несколько стаканов красного вина.

В Тель-Авиве было жарко и многолюдно. Один из самых охраняемых аэропортов мира был по-восточному шумным и многоголосым. Они быстро прошли пограничный и таможенный контроль. Для семейной пары журналистов Шадриных была заказана машина. Когда Дронго получил свой чемодан и направился к выходу, неожиданно за его спиной оказался Андрей.

— Лариса оформила машину, — пояснил он, — мы ждем вас на улице. Сразу отвезем в отель.

— Какой отель вы мне заказали?

— «Холидей Инн».

— Нужно было «Хилтон», — вздохнул Дронго.

— Почему «Хилтон»? — не понял Андрей.

— Меня ведь послали не просто так, — тихо пояснил Дронго. — Ваше руководство полагает, что за Бутцманом должно быть установлено наблюдение. И появление сотрудника внешней разведки рядом с домом Оливера Бутцмана будет выглядеть как своеобразный вызов вашей службы. Я же не должен вызывать раздражения ни у израильтян, ни у немцев, не говоря уже об американцах.

— Не понимаю, при чем тут «Хилтон»? — спросил Андрей.

— Во многих разведках мира знают, что я живу в отелях «Хилтон», уже много лет ношу обувь и ремни фирмы «Балли», употребляю парфюм «Фаренгейт». Я не считаю себя популярным эстрадным исполнителем, о котором пишут таблоиды, но мои привычки всем известны. Хотя в последние годы я иногда живу и в других отелях. Ладно, пусть будет «Холидей Инн». Это не столь принципиально.

Они вышли на улицу, и сразу рядом с ними затормозил «фиат», за рулем которого сидела Лариса. Андрей уселся рядом с ней на переднем сиденье, Дронго устроился сзади.

Почти все время они молчали. Андрей дремал, Дронго смотрел по сторонам. Он отметил, как уверенно женщина чувствовала себя за рулем. Она так же уверенно ориентировалась в дорожных указателях, безошибочно выбирая верный путь.

— Вы раньше бывали в Израиле? — понял Дронго.

Она взглянула на него в зеркало заднего обзора и ничего не ответила.

— Меня нервирует ваше молчание, — заметил Дронго. — Я не уверен, что молчание всегда золото. Либо вам нечего сказать, либо вы не хотите со мной разговаривать.

— Возможно, — коротко ответила Лариса, выруливая на дорогу.

— Что, возможно?

— Любая причина, какая вам нравится.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответил Дронго.

— За нами следят, — неожиданно сказала она, глядя на идущую за ними машину.

— Что? — сразу проснулся Андрей.

— За нами следят, — подтвердила она. — Я заметила их от самого аэропорта.

— Одна машина? — спросил Андрей.

— Кажется, две. Они меняют друг друга, обгоняя нас или немного отставая.

— Я вам говорил про «Хилтон», — напомнил Дронго.

— Нужно было добираться на разных машинах, — нахмурился Андрей.

— Нет, — ответил Дронго, — так гораздо лучше. Если за нами следят, значит, они сразу бы вас вычислили. Мы прилетели на одном самолете, одним рейсом и остановились в одной и той же гостинице. Я думаю, в такие совпадения профессионалы не верят. Они проверили бы вашу службу на радио и все бы узнали. Поэтому лучше, что мы поехали вместе. Если это израильская контрразведка, то они поймут, что вы обеспечиваете мою безопасность.

— А если не израильская? — спросил Андрей.

— Тогда поймут, что меня прислала сюда ваша служба, — невозмутимо ответил Дронго. — В любом случае они должны были нас вычислить. Меня только волнует, почему они сделали это так быстро.

— Это израильтяне, — коротко сообщила Лариса.

— Почему вы так думаете? — нахмурился Дронго. Он примерно догадывался, какой ответ должен услышать.

— Мы предупредили их о своем визите, — сообщила женщина, подтверждая его худшие опасения.

Андрей несколько ошеломленно взглянул на нее, но ничего не сказал. Видимо, Дронго не полагалось знать о таких деталях.

— Можно узнать, почему вы это сделали? — поинтересовался Дронго.

— Можно, — ответила женщина. — Наше руководство полагает, что в такой небольшой стране, как Израиль, спрятаться невозможно. При существующей системе безопасности это еще и рискованно. К тому же вы слишком известный человек, чтобы просто так прилететь в Израиль на один день. За вами все равно бы устроили слежку. Плюс встреча с бывшим сотрудником «Штази», о котором израильтяне знают. Они могли вас задержать на несколько дней и сорвать нам всю операцию. Поэтому было принято решение информировать израильскую разведку о нашем визите. Они знают, что вы собираетесь говорить с Бутцманом и что мы — ваши телохранители. В подробности, конечно, мы их не посвятили. Надеюсь, вы будете говорить так, чтобы никто, в том числе и Бутцман, не поняли истинных целей вашего визита.

— Какой длинный монолог, — восхитился Дронго, — прямо шекспировские страсти. Вы его выучили, или это был экспромт?

Женщина сжала губы и не ответила на его едкое замечание.

— Вы усложняете мне работу, — недовольно закончил Дронго. — Может, вы и в Германию послали сообщение о нашем визите? Может, и в БНД уже обо всем знают?

— Это было необходимо, — пояснила Лариса. — У нас сейчас партнерские отношения с МОССАДом. Мы сотрудничаем…

— С чем я вас и поздравляю, — разозлился Дронго. — И они теперь будут знать, что я прибыл в Израиль в сопровождении двух сотрудников Службы внешней разведки. Вы портите мне репутацию, Лариса. Неужели вы этого не понимаете? Весь мир знает, что я независимый эксперт, а вы так гадко меня подставляете.

— Независимых не бывает, — сказала женщина, глядя на дорогу. — И не нужно больше об этом. Я могла вам этого не говорить, но посчитала нужным поступить именно так.

— Только не врите, — поморщился Дронго. — Вы были обязаны мне сказать об этом, чтобы я, соответственно, правильно построил свой разговор с Бутцманом. Верно?

Она молчала. Андрей взглянул на нее.

— Верно? — снова спросил Дронго. — Если вы не ответите, я попрошу вас остановить автомобиль и сойду.

— Не угрожайте, — мрачно попросила она. — Да, вы правы. Мне разрешили сообщить вам об этом в любое удобное время перед разговором с Бутцманом.

— Считайте, что сообщили, — Дронго закрыл глаза. — Ненавижу все спецслужбы в мире, — пробормотал он достаточно громко, чтобы его услышали. Андрей улыбнулся. Лариса невозмутимо продолжала вести машину.

Они разместились в отеле на одном этаже. Правда, их номер оказался чуть дальше сюита Дронго, выходившего окнами на море. Он принял душ и переоделся, когда в дверь постучали. Дронго открыл дверь. На пороге стоял Андрей. Он тоже успел переодеться и был в светлом костюме и голубой рубашке.

— Я хочу спуститься вниз поесть. Вы не хотите пойти со мной? — любезно спросил Андрей.

— Нет. Я собираюсь звонить Бутцману и договариваться о нашей встрече.

— Он сейчас еще на работе, — взглянул на часы Андрей, — будет дома только через полтора часа. Вы ведь знаете, что он работает в частной строительной компании. И вас просили не звонить ему на работу.

— Вы все обо мне знаете, — отмахнулся Дронго. — Я лучше полежу у себя в номере. А где ваша спутница?

— Принимает душ, — сообщил Андрей.

— После вас? — уточнил Дронго. — У вас влажные волосы, Андрей. Я думаю, вы не станете возражать, если я буду называть вас по имени. Вы, кажется, немного моложе меня. Неужели она уступила вам ванную комнату? Или она в тот момент, когда вы принимали душ, выходила из номера?

— Я иду в ресторан, — ледяным тоном ответил Андрей.

Дронго закрыл дверь. Значит, они сообщили о приезде группы. Значит, эта операция настолько важна для Москвы, что они готовы взять в союзники даже МОССАД, не раскрывая, конечно, истинных мотивов их визита. Наверно, они сообщили, что Дронго хочет уточнить некоторые детали операции восемьдесят девятого года. Наверно, так. Они бы не стали говорить об агентах, оставленных в Германии. Эта сеть настолько важна и законспирирована, что МОССАД может попытаться начать свою игру.

Он взглянул на часы и вышел из номера. В конце коридора стояла горничная с тележкой. Дронго подошел к ней. Женщине было лет пятьдесят. Она была маленького роста, с темными волосами и загорелым лицом. Увидев Дронго, она приветливо поздоровалась по-английски.

— Вы говорите по-английски? — уточнил Дронго.

— Нет, мистер, — ответила горничная, — извините, но я не говорю по-английски.

— А по-русски? — неожиданно спросил он.

— Я из Биробиджана, — обрадовалась женщина, — мы переехали сюда четыре года назад. Вы тоже оттуда?

— Я приехал в гости, — кивнул Дронго. — Вы можете открыть мне дверь? Жена принимает душ, а я забыл ключ.

— Нам запрещено, — призналась она, — но я вам сейчас открою. Только вы меня не выдавайте.

Она подошла к номеру, где остановились «супруги Шадрины», и карточкой открыла дверь.

— Пожалуйста, — улыбнулась женщина.

— Спасибо. — Дронго положил на ее тележку двадцатидолларовую купюру и вошел в номер. Из ванной доносился шум воды. Он прошел в комнату. Два чемодана, один из которых был открыт. Не составляло труда проверить, какой из них принадлежал женщине. На кровати лежало ее нижнее белье. «Очевидно, она часто ездит за границу, — подумал Дронго. — Такое белье стоит в Москве огромных денег. Наверно, она покупает его за рубежом». Он открыл чемодан. Приборы прослушивания, скремблеры, — он так и думал.

— Закройте чемодан, — услышал Дронго за спиной.

Он обернулся. Лариса стояла на пороге ванной, сжимая в руках пистолет. Ее глаза потемнели от бешенства.

— Вам даже разрешили взять с собой оружие, — заметил Дронго. — Очень мило с их стороны.

— Закройте чемодан, — повторила она.

— Спокойно, — посоветовал Дронго, закрывая чемодан. — Вы можете в меня выстрелить.

— Вы даже не представляете, как я этого хочу, — призналась она.

— Вот почему вы «задержались» с оформлением машины, — понял Дронго. — Вы предупредили израильтян, чтобы они разрешили вам провезти оружие и приборы. Теперь понятно, почему вы были так уверены, что за нами будут следить.

— Отойдите от чемодана, — потребовала она со злостью.

Он сделал два шага в сторону.

— Уберите пистолет, — попросил он. — Пол скользкий. Вы можете поскользнуться и нечаянно выстрелить. А мне совсем не хочется умирать так глупо.

— В следующий раз стучите, когда входите в чужой номер, — посоветовала она, опуская пистолет.

В этот момент полотенце неожиданно упало на пол. Лариса даже не сделала попытки за ним наклониться. Лишь стояла и смотрела на Дронго. Небольшая грудь, плоский живот, развитые мышцы рук и ног, как у спортсменок.

— У вас хорошее тело, — пробормотал он. — Кажется, вы бывшая спортсменка?

— Закончили осмотр? — спросила она, затем наклонилась и подняла полотенце, но даже не сделала попытки снова им прикрыться.

Он увидел на ее левом плече след от затянувшейся раны. Ошибиться было невозможно. Это был след от пулевого ранения.

— Подождите, — громко сказал Дронго, когда она повернулась, чтобы вернуться в ванную.

— Что? — спросила женщина. — Вам еще что-нибудь показать, или достаточно стриптиза на первый раз?

— Я хотел извиниться, — пробормотал он. — Мне показалось странным, что нас так быстро вычислили, и я хотел убедиться в том, что мои подозрения напрасны. Извините, я не думал, что вы выйдете из ванной. И тем более я не рассчитывал, что у вас упадет полотенце.

— Вам не говорили, что вы хам? — неожиданно улыбнулась она. — Я думала, вы извинитесь за то, что влезли в наш номер. А вас, оказывается, смущает только упавшее полотенце.

— И оно тоже, — кивнул Дронго. — Во всяком случае, теперь я знаю распределение ваших обязанностей в паре. Андрей, очевидно, из аналитического управления, а вы отвечаете за мою ликвидацию. Я имею в виду ваш пистолет. Шаг влево, шаг вправо, и вы стреляете. Мне будет приятно умереть от рук такой симпатичной женщины.

— Уходите, — сказала Лариса, все-таки прикрываясь полотенцем.

— Обязательно. Кстати, для вашего возраста у вас идеальная грудь. Вам никто об этом не говорил?

— Хам, — громко сказала она и рассмеялась. — Какой же вы хам!

Он вышел из номера и вернулся к себе в сюит. До назначенного времени оставалось около часа.

— Оливер Бутцман, — вспомнил Дронго. — Значит, он второй из оставшихся в живых. Второй после Шилковского.

Прошлое.

Восточный Берлин.

9 ноября 1989 года

Профессионалы видели ситуацию в Берлине и по всей стране лучше других. И каждый из них понимал, что необходимо уничтожить все документы или самые ценные вывезти из архива еще до того, как сюда войдут посторонние. Всю ночь они работали. Дамме предложил помощь своих сотрудников, но Хеелих отказался, справедливо рассудив, что чем меньше людей, тем больше гарантий от провала.

По приказу Дамме сотрудники его отдела не мешали группе Хеелиха готовить документы. Они работали с небольшими перерывами, чтобы успеть выполнить задание за сутки. Никто из них даже не подумал уехать домой девятого числа. Однако Хеелих несколько не рассчитал время. Чтобы подготовить документы, требовалось гораздо больше времени, чем ночь. Только девятого ноября, примерно к десяти часам вечера, они закончили всю работу, погрузили самые важные досье в микроавтобус и два автомобиля, на которых собирались выехать за город. Хеелих приказал остаться Нигбуру и Вайсу, которые должны были уничтожить следы их пребывания в архиве.

К этому времени события в Берлине уже вылились в массовые демонстрации у Берлинской стены. Член Политбюро Гюнтер Шабовский объявил на пресс-конференции, что визовые ограничения снимаются и каждый гражданин ГДР может посещать соседнее государство. Один из журналистов спросил, с какого момента снимаются эти ограничения. Шабовский, не совсем понявший его вопрос, ответил — с момента опубликования этого решения.

— То есть с этой минуты, — уточнил назойливый журналист.

— Да, — ответил Шабовский несколько растерянно. — Можно сказать, да.

В десятичасовых новостях эта новость была передана как официальное разрешение на посещение Западного Берлина безо всяких ограничений. И толпа хлынула к границе. Растерявшиеся офицеры даже не пытались выдавать визы. Они открыли границы и безучастно наблюдали, как тысячи людей переходят государственную границу, направляясь в обе стороны. Справедливости ради стоит признать, что самый массовый поток был в Западный Берлин. Люди плакали от счастья, кричали, пели. Пограничники и офицеры полиции даже не вмешивались. Многие сотрудники спецслужб ГДР еще никак не могли понять, что именно происходит. Некоторые поворачивались и уходили домой, чтобы не видеть всего этого. К ночи девятого ноября стало ясно, что Берлинская стена, служившая двадцать восемь лет примером противостояния двух систем, обречена.

Группа Хеелиха выехала поздно ночью. В этой части города людей было меньше, чем обычно. Все спешили к Стене, рассчитывая прорваться в Западный Берлин. Многие не верили, что это надолго, некоторые полагали, что границу через несколько дней закроют. Бутцман сидел за рулем первого автомобиля и напряженно смотрел вперед.

Хеелих находился рядом с ним. Автомат лежал на коленях. Даже своему напарнику Бутцману, даже своему заместителю Шилковскому Хеелих не сказал, куда именно они едут. Он понимал, как важно сохранить в тайне их сегодняшнюю поездку. Через час они были на месте. Хеелих увидел огни автомобилей и остановил машину в пятидесяти метрах от нужного места. Затем вышел, сжимая автомат. Из третьей машины вышли для подстраховки Гайслер и Вайсфлог. Они тоже имели при себе автоматы. Хеелих оглянулся. Каждый офицер знал свою задачу. Третья машина затормозила в стороне, чтобы не мешать микроавтобусу в случае необходимости дать задний ход и скрыться. Бутцман, оставшийся за рулем первого автомобиля, развернул свою машину так, чтобы в случае необходимости загородить дорогу преследователям. А они втроем, с Карстеном Гайслером и Габриэллой Вайсфлог, обеспечат отход автомобиля. Шилковский знал, куда нужно прорываться в случае засады.

Хеелих увидел, как к нему медленно приближаются два человека. Он сжал в руках автомат и сделал несколько шагов по направлению к ним.

— Хеелих! — громко окликнул его один из незнакомцев. Полковник растерянно опустил автомат. Он узнал этот голос. Он не мог бы его перепутать ни при каких обстоятельствах. Значит, все нормально. Все так и должно быть, если перед ним этот человек. Значит, согласие на вывоз документов было получено на самом высоком уровне.

— Я здесь, — ответил Хеелих.

Они подошли совсем близко. Один из них был представителем советского КГБ.

— Мы привезли, — сообщил Хеелих. Он не стал объяснять, что именно. Они знали, о чем идет речь.

— Грузите в наши автомобили, — предложил представитель Москвы, — вы успели, Хеелих. У вас с сегодняшнего вечера уже нет государственной границы с Западным Берлином, и любой посторонний может проникнуть в здание вашей организации.

— Я знаю, — ответил Хеелих. Он повернулся и махнул рукой, разрешая автомобилям приблизиться. Бутцман дал газ и медленно поехал к нему. За ним также не спеша двинулся микроавтобус. Когда первая машина поравнялась с ним, Хеелих наклонился к Бутцману: — Поезжай вперед, пусть они следуют за тобой. Вас уже ждут, чтобы выгрузить документы.

Когда мимо проезжал микроавтобус, он увидел напряженные лица Менарта и Шилковского. И кивнул им головой, подтверждая, что все в порядке.

— Почему так случилось? — спросил Хеелих, обращаясь к обоим представителям. — Разве нельзя было этого предусмотреть?

Советский представитель нахмурился. Он ничего не сказал, только чертыхнулся. Немецкий оказался более выдержанным.

— Вы слышали сегодняшние новости? — спросил он. — Из Политбюро выведены Беме, Ланге, Хемнитцер, Вальде.

— Их только вчера избрали, — вспомнил Хеелих. Он понял, о чем именно ему говорил Дамме.

— Вчера, — кивнул его собеседник, доставая сигареты, — а сегодня вывели. Такие у нас теперь правила, полковник. Поэтому не нужно ничему удивляться.

Хеелих замолчал. Он обернулся и заметил, что на него смотрит Габриэлла. Он всегда ей нравился. Полковник знал об этом, она ему сама призналась еще в прошлом году. Но он запретил себе даже думать о ней, понимая, что подобные отношения могут помешать их работе. Кажется, она обиделась на него и не скрывала своей этого.

— Что нам делать? — несколько напряженным голосом спросила Габриэлла. Возможно, она услышала последние слова собеседника Хеелиха.

Очевидно, задавая вопрос, она имела в виду не положение их группы, а состояние их страны. Но полковник Хеелих не знал ответа.

— Ничего, — ответил он. — Мы возвращаемся в город через несколько минут. Как только закончим.

Он впервые подумал, что две страны могут объединиться в одну, и тогда ему не будет места в этой большой стране. Он был на хорошем счету у руководства и слишком часто выполнял деликатные поручения Министерства безопасности, переправляя нужных людей из Западной Германии в Восточную. И не всегда с их согласия. Такое не прощается. На его счету было еще несколько громких дел. В Восточной Германии он получил за них благодарности и ордена. В Западной его обвинят в пособничестве террористам и дадут пожизненное заключение. Он подумал, что не сядет в тюрьму ни при каких обстоятельствах. Скорее, предпочтет самоубийство.

Подбежал Менарт.

— Мы закончили. Все в порядке, полковник. Но, кажется, у меня спустилось колесо.

— Потом разберемся, — отмахнулся Хеелих, — сейчас уезжаем. Надо торопиться. Садитесь в машины.

— Спасибо, полковник, — протянул ему руку советский представитель. — Вы выполнили свою работу.

— Я служил своей стране, — строго ответил Хеелих, — и если бы не эта ситуация… Никто бы меня не заставил сдать вам наши документы. Никто.

Он повернулся и взглянул на немецкого представителя. Тот стоял с поникшим видом. У него не хватило мужества протянуть на прощание руку.

— Прощайте, — кивнул полковник. — Надеюсь, мы еще повоюем за нашу страну.

Когда они расселись по машинам, Хеелих обратился к Бутцману.

— У тебя нет лекарства от головной боли?

— Что? — изумился Оливер Бутцман. — У вас болит голова? Впервые за столько лет, полковник.

— Голова, — кивнул Хеелих, — наверно, это головная боль. Я даже не знаю, как это назвать.

Ему оставалось жить около пятнадцати минут.

Тель-Авив.

1 ноября 1999 года

Дронго заказал обед в номер и ждал, когда наконец сможет позвонить Бутцману. Когда часы показали шестой час, он вышел из своего сюита и прошел в номер, где разместились Лариса и Андрей. На этот раз он постучал. Дверь открыл Андрей. Увидев Дронго, он приветливо кивнул и впустил его. Лариса сидела в кресле и читала газету. Дронго отметил, что газета была на английском языке.

— Мне пора звонить, — пояснил он.

Она холодно посмотрела на него.

— Вы могли бы позвонить из своего номера, — заметила Лариса.

— Хорошо, — кивнул Дронго, — я так и сделаю. Но я хотел, чтобы вы знали. Мы ведь работаем вместе.

— Вы всегда так себя ведете, — поинтересовалась Лариса, — или только по отношению к женщинам.

— Я чувствую себя некомфортно, когда человек изначально настроен ко мне плохо, — признался Дронго. — Нам будет трудно работать вместе, — сказал он достаточно серьезно.

— У меня нет права выбора, — пожала она плечами. — Вернемся через неделю в Москву, и вы сможете выбирать себе других сопровождающих.

— Это не обязательно. — Невозможно было понять, когда он шутит, а когда говорит серьезно. — Наша вчерашняя встреча доставила мне большое удовольствие.

Она вспыхнула, чуть покраснела. Андрей смотрел на них, не понимая, о чем они говорят.

— Я позвоню отсюда, — сказал Дронго. — Если за нами следят, значит они все равно будут прослушивать оба телефона.

Он подошел к аппарату, набрал номер и, когда услышал ответ, попросил на английском языке Оливера Бутцмана. Женский голос попросил подождать. Дронго помнил, что вместе с Бутцманом в Израиль переехала его мать, жена и две дочери. Очевидно, это была одна из дочерей.

— Добрый вечер, — услышал он в трубке мягкий голос Бутцмана. — Кто говорит?

— Добрый вечер, — ответил Дронго, — я приехал по поручению ваших друзей из Германии, и мне нужно с вами встретиться.

— Каких друзей? — насторожился Бутцман.

— Ваших прежних знакомых, — пояснил Дронго. Он видел, как напряженно следят за разговором его сопровождающие.

— Кто вы? — спросил Бутцман. — Откуда вы?

«Ему наверняка заранее сообщили о моем приезде, — подумал Дронго. — Если они вели нас из аэропорта, значит предупредили Бутцмана. Он ведь бывший сотрудник разведки и должен понимать, что в Израиле ему позволяют жить только на условиях полной лояльности».

— Я приехал из Москвы, — сказал Дронго, заметив нервную реакцию Ларисы. Она взглянула на Андрея, но тот покачал головой, разрешая продолжать беседу. «Я был прав, — подумал Дронго. — Она — специалист по оперативным вопросам, а он аналитик». — Мне нужно с вами встретиться, мистер Бутцман, — продолжал Дронго, понимая, что по реакции собеседника он сумеет понять, насколько верны его подозрения.

— Хорошо, — сразу сказал Бутцман, — я готов с вами встретиться. Где и когда?

— Думаю, вы должны выбрать место встречи, — сказал Дронго. — Вы ведь лучше меня знаете Тель-Авив. Может, нам посидеть в каком-нибудь спокойном месте.

— В каком отеле вы остановились? — спросил Бутцман.

— В «Холидей Инн», на побережье.

— Знаю, — ответил Бутцман. — Встретимся в американском ресторане. Это недалеко от вашего отеля. Запишите адрес.

— Я лучше его запомню, — улыбнулся Дронго. — Ровно через тридцать минут.

Он прослушал адрес и положил трубку. Затем посмотрел на Андрея, стоявшего в проходе.

— У вас своеобразное мышление, — заметил Андрей. Он достал платок и вытер лицо. Дронго вдруг понял, что у Андрея вставлены линзы. Очевидно, раньше тот носил очки. И ему, конечно, не тридцать пять. Ему далеко за тридцать, может быть, сорок, может, даже больше, но выглядел он достаточно молодо.

— Зачем нужно было говорить о том, что вы из Москвы? — поинтересовался Андрей. — Вам нравится подобный эпатаж?

— Не люблю, когда меня держат за дурака, — сказал Дронго, устраиваясь во втором кресле, рядом со столиком. — Вы ведь понимаете, что за нами следили не просто так. Раз вы сообщили, куда и зачем мы едем, то Бутцмана наверняка предупредили. И я не сомневаюсь, что он заранее знал о визитере из Москвы. Более того, убежден, что наша беседа будет прослушана и записана на пленку. Поэтому я и предложил Бутцману самому выбрать место встречи. Зачем нервировать израильские спецслужбы? Пусть они видят, что мы играем в открытую.

— Я не уверен, что нужна подобная открытость, — задумчиво произнес Андрей, — но, возможно, вы правы, — это только поможет вам при общении с Бутцманом.

Его напарница молчала. Очевидно, она не решала подобные вопросы.

— Положите в карман наш микрофон, — предложил Андрей. — Мы будем в машине, рядом с рестораном и будем слушать вашу беседу.

— А если они попытаются подавить прослушивание? — спросил Дронго. — Они могут выбрать специальное место, где невозможно ничего услышать. Или установить скремблеры.

— У нас с ними своеобразное сотрудничество, — объяснил Андрей. — Мы знаем, что они знают, что мы знаем. В общем, мы делаем вид, что не замечаем их наблюдения, хотя понимаем, что они тоже будут прослушивать вашу беседу. Именно поэтому вам нужно построить беседу таким образом, чтобы они не поняли, о чем именно идет речь.

— А может, наоборот? — спросил Дронго. — Сказать правду, и таким образом уверить их в том, что я блефую?

— Не знаю, как это у вас получится! — развел руками Андрей. — Но в любом случае мы просили бы учесть, что вас будут обязательно записывать. А потом израильские аналитики будут изучать ваш разговор!

— Учту, — буркнул Дронго. — В таком случае легче было говорить по телефону, чем лететь сюда за столько километров.

Через тридцать минут они высадили его у американского ресторана и сразу отъехали. Дронго посмотрел по сторонам. На небольшой улице стояли две машины. В них сидели мужчины, которые внимательно смотрели в его сторону.

— Может, Андрей прав, — подумал Дронго. — Это страна, где слишком много профессионалов на один квадратный километр, где приходится труднее всего иностранным шпионам. Нужно вербовать кого-то из местных, но это чревато тем, что ваш агент всегда может выдать вас своему раввину.

Оливер Бутцман оказался человеком средних лет, с заметным брюшком, сильно полысевший с того времени, когда он работал в группе Хеелиха. На фотографиях десятилетней давности это был молодой человек с только намечающейся лысиной, довольно подтянутый. Сейчас это был раздобревший толстяк, страдающий одышкой. Ему было чуть больше сорока. Увидев Дронго, он поднялся из-за стола и кивнул, не протянув руки. Дронго сел напротив него, огляделся. В небольшом зале было не так много людей, но он не сомневался, что за ними следят сразу несколько пар глаз.

— Зачем вы хотели меня видеть? — спросил Бутцман. — Что вам от меня нужно?

— Может, что-нибудь закажем? — предложил Дронго. — Ведь неудобно сидеть просто так. Хозяину могут не понравиться такие клиенты.

— Хорошо, — усмехнулся Бутцман. — Что вы хотите? Я уже заказал себе пива.

— Я — чаю, — сказал Дронго. — И с лимоном, если можно.

Бутцман подозвал молодого официанта и сказал ему несколько слов. Затем добавил по-английски:

— Платить будете за себя сами. Я заказал вам чай.

— Это немецкая расчетливость или еврейская жадность? — улыбнулся Дронго.

— И то и другое одновременно, — сказал, тоже улыбнувшись, Бутцман. Прежняя настороженность уступила место интересу.

— Вы действительно из Москвы? — спросил он. — Вы похожи скорее на итальянца. Или вы с юга России?

— Примерно угадали. Но я не итальянец и действительно прилетел вчера из Москвы. Я не сотрудник спецслужб, если вас это интересует. Не офицер разведки, и уж тем более не работаю в спецслужбах. Я аналитик. Бывший аналитик «Интерпола» и специального комитета экспертов ООН. И меня интересует ваша прежняя деятельность.

— Как вас зовут?

— Обычно меня называют Дронго.

— Я о вас слышал, — кивнул Бутцман. — У вас характерная внешность борца или боксера. Хотя большой лоб выдает мыслителя. У боксеров обычно более узкие лбы. Говорят, вы просто волшебник. Раскрыли несколько очень запутанных преступлений. У нас в Израиле писали об этом.

— Это только разговоры, — отмахнулся Дронго. — Людям нравится верить в сказки.

Официант принес бокал светлого пива и стакан чая с лимоном и, поставив все на столик, быстро отошел.

— Так что вас интересует? — спросил Бутцман. — Я уже давно сюда переехал и отошел от дел. Должен вас предупредить, что в Тель-Авиве знают, чем я занимался раньше. И если меня спросят о нашем разговоре, я не стану скрывать его содержания. Хочу, чтобы вы меня верно поняли. Здесь живет моя семья, старшая дочь собирается замуж. Мне совсем не нужны неприятности с местной службой контрразведки.

— Не сомневаюсь в вашей благонадежности в отношении нового государства, — иронично заметил Дронго. — И не собираюсь выпытывать у вас секреты Израиля. Мне они не нужны, да и вы мне все равно ничего не расскажете. К тому же, работая в строительной компании, вы могли узнать только секрет бетона или краски. А мне они ни к чему. Поэтому поговорим о вашем прошлом. Вы работали в группе полковника Хеелиха?

— Да, — кивнул Бутцман, — больше трех лет. Он был надежным человеком. Жаль, что все так получилось.

— Он погиб?

— Да. В ноябре восемьдесят девятого.

— Вы можете рассказать, как это произошло?

— Как будто вы не знаете, — усмехнулся Бутцман. — Сами все и устроили. Я думал, вы будете спрашивать о чем-нибудь другом.

— Меня тогда не было в Германии, — зло заметил Дронго. — Вы можете подробно рассказать, как он погиб?

— Конечно, могу. Об этом даже писали. Кажется, в девяносто втором или третьем, не помню точно. Полковник собрал нас восьмого ноября восемьдесят девятого года и поставил задачу вывезти часть архива «Штази». Документы они отбирали вместе с Шилковским, его заместителем. Мы работали целый день, грузили документы, уничтожали ненужные. Вечером в ночь на десятое мы выехали из города. Когда мы доехали до места, нас уже ждали советские представители. Они все были в штатском, но мы поняли, что это были русские. Один из них, поднимая ящик, уронил его себе на ногу и выругался отборным русским матом. Перепутать было невозможно. Они и не особенно скрывали. А мы, собственно, ничего другого и не ждали. В тот момент казалось, что все рушится, и КГБ спасает людей, забирая из наших архивов документы старой агентуры. Нам казалось, что это правильно. На обратном пути у нас спустилось колесо. В это время в городе уже прорвали Стену и границы уже не было. Хеелих приказал нам оставаться у автобуса, пока Менарт, который был за рулем, сменит колесо. А сам вместе с Шилковским поехал выручать двух наших товарищей, которые еще находились в здании «Штази».

Обратно они не вернулись. Когда мы приехали на место происшествия, там уже были случайные прохожие, какие-то люди. В эту ночь полиция вообще не работала. Удивляюсь, как этим не воспользовались грабители. Хотя, наверно, воспользовались, мы просто всего не знаем. Там было несколько русских, тогда еще советских, солдат с офицером. Мы не сомневались, что это они расстреляли наших товарищей. Гайслер даже попытался достать автомат, кричал, что отомстит за Хеелиха, и мы с трудом его успокоили. Мы ждали, когда убьют и нас, — ведь мы были посвящены в столь важную тайну. Все понимали, что следующая очередь будет наша. После смерти Хеелиха и Шилковского я был старшим по званию. Я и Нигбур, но его с нами не было.

Потом солдаты забрали Шилковского, он еще дышал, но был в очень тяжелом состоянии. Мы его осмотрели и поняли, что он не дотянет даже до больницы. Пуля попала в позвоночник, он был обречен. А Хеелих погиб на месте. Их обстреляли из засады. Я думаю, что это сделали по приказу КГБ. Полковник верил Москве. Хотя мы все тогда вам верили. И вы нас так подставили. Мы ведь вывозили документы для вас. Хеелиха и Шилковского вы убрали, очевидно, решив, что они слишком много знают. Нас почему-то оставили в живых. Хотя я думаю, что, когда события стали разворачиваться таким образом, КГБ было уже не до нас. А потом Германия объединилась.

— А как сложилась судьба остальных сотрудников группы, вы не знаете?

— Знаю, конечно. Габриэлла вышла замуж и переехала в Нюрнберг. Нигбур с семьей живет в Гамбурге. Бруно Менарт развелся и уехал в Веймар. Кажется, в Веймар, но я точно не знаю. Гайслер сильно пил, он часто срывался, попадал в полицию. Потом исчез. Говорили, что его видели в Дортмунде, у родственников. Вайс умер. Вот, собственно, и все. А почему вы сейчас вспомнили про нашу группу? Уже прошло столько лет. Я думал, все забыли об этом.

— У нас появились подозрения насчет убийства Хеелиха, — пояснил Дронго. — Нам кажется, что кто-то из сотрудников вашей группы специально подставил своего командира. Но пока мы не знаем, почему.

— А какая разница, почему? — обреченно махнул рукой Бутцман. — Была ГДР, и больше нет такой страны. И никогда больше не будет.

— Ну почему не будет? Израиль возродился через две тысячи лет, — напомнил Дронго.

— А я не хочу, чтобы возрождалась. В той Германии было много хорошего, — сказал Бутцман, — но было и немало плохого. Но не поэтому. У меня остались к моей бывшей стране очень теплые чувства. Но в новой Германии я все равно не смог бы жить. А у немцев должна быть своя родина. Как у каждого народа на земле. И конечно, это очень страшно и неприятно, когда через столицу твоей страны проходит Стена, отделяющая тебя от твоих братьев. Знаете, я на выборах в Израиле всегда голосую за левых. За Рабина, Переса, Барака. Они предлагают хоть какой-то план, хоть какой-то вариант отношений с палестинцами. А наши правые думают построить новую Стену и забыть о своих соседях. Но так не бывает. И мы, немцы, это хорошо знаем.

Дронго подумал, что Бутцман остался профессионалом. Он наверняка знает, что их разговор прослушивается. И наверняка специально говорит о своих политических пристрастиях. Сотрудники спецслужб не скрывали своего благожелательного отношения к партии генерала Барака и своего недоверия к правым и религиозным партиям.

— Когда вы приехали на место гибели ваших товарищей, что вы увидели? — спросил Дронго. — Может, что-нибудь особенное бросилось в глаза? Какая-нибудь деталь?

— Нет, ничего необычного. Нападавшие прятались, очевидно, в кустах. Машину расстреляли из автоматов. Она загорелась и взорвалась. Позже мы узнали, что Хеелих погиб сразу, даже его труп сгорел. А Шилковский чудом выбрался из автомобиля, но получил несколько пулевых ранений и умер по дороге в госпиталь. Когда мы подъехали, он был без сознания и ничего не мог сказать.

— Как вы думаете, мог ли кто-нибудь из ваших бывших товарищей подставить Хеелиха и Шилковского?

— Думаете, у нас был предатель? — нахмурился Бутцман. — Нет. Это исключено. Я знаю каждого из оставшихся в живых. И за каждого могу поручиться. У нас были такие ребята! Нас осталось мало.

— Нигбура уже нет в живых, — сообщил Дронго.

— Что? — изумился Бутцман. Для него это сообщение стало ударом.

Сидевшие в автомобиле и слушавшие беседу сотрудники Службы внешней разведки переглянулись.

— Вот негодяй, — тяжело дыша, прошептал Андрей. Беседа Дронго с Бутцманом, проходившая на грани фола, отнимала у него слишком много сил. Он сжал кисти рук. Лариса пожала плечами, полагая, что нельзя было ожидать ничего хорошего от такого взбалмошного типа, как Дронго.

— Он неуправляем, — тихо заметила она.

Андрей Константинович сделал нетерпеливый жест рукой, чтобы Лариса помолчала, не мешая ему слушать разговор.

— Нигбур погиб в автомобильной аварии несколько дней назад, — подтвердил Дронго.

— Ему помогли, или он погиб сам? — спросил Бутцман.

Все сотрудники МОССАДа, слушавшие разговор, насторожились. Андрей замер, ожидая ответа Дронго. Даже его напарница повернула голову, прислушиваясь, что именно он скажет. Тот сделал большую паузу, понимая, как внимательно его слушают, и сказал:

— Он погиб сам. Говорят, заснул за рулем. Вы же сами сказали — прошло столько лет. Кому он был нужен? Неужели вы думаете, что он до сих пор хранит какие-то секреты?

— Нет, — огорченно подтвердил Бутцман, — конечно, нет. Какие секреты? Прошло столько лет. Нас отстранили от работы еще в девяностом.

Последние фразы он говорил, очевидно, для сотрудников МОССАДа. Так получилось, что его интересы совпали с интересами Дронго. Оба были заинтересованы в том, чтобы убедить сотрудников разведки в полной благонадежности оставшихся в живых сотрудников группы Хеелиха.

— Я хотел вас спросить о погибших, — продолжал Дронго. — Вы могли бы описать Хеелиха и Шилковского?

— Полковник Хеелих был надежным человеком. Таких офицеров было очень немного, — сказал Бутцман. — Шилковский был умным, может, более расчетливым, более тонким. У того и другого был безупречный послужной список.

— Они доверяли друг другу?

— Безусловно. Иначе Хеелих не стал бы работать с Шилковским.

— А Нигбур? Что вы о нем думаете?

— Он был интересным человеком, творчески подходил к работе, умел находить нестандартные решения.

— Кто, кроме сотрудников вашей группы, мог знать о вашей работе в архиве?

— Начальник отдела, который давал разрешение. Но, вообще-то, там никого не было. Охрана была предупреждена, и нас беспрепятственно пропустили.

— Вы не сказали про остальных сотрудников.

— Габриэлла была абсолютно неуправляемым человеком. Она так плакала, когда увидела убитого Хеелиха. Мы боялись за ее рассудок. Потом она изменилась, как-то сразу сникла, ушла в себя. Она дружила с Шилковским, у нее были очень хорошие отношения с полковником Хеелихом. Гайслер был чудесным человеком, дисциплинированным, смелым. Менарта отличала особая настойчивость в достижении целей. Все они были прекрасными людьми. — Бутцман вздохнул: — Это было так давно.

Дронго хотел задать следующий вопрос. Он поднял чашку, пробуя уже остывший чай. И в этот момент раздался выстрел. Бутцман ошеломленно взглянул на него и повалился на бок. Дронго успел упасть на пол, когда следующий выстрел разбил его чашку вдребезги.

— Ложись! — крикнул им кто-то из посетителей, доставая пистолет.

Дронго взглянул на Бутцмана. Тот сжал губы от боли. На правой стороне груди расплывалось большое красное пятно. Дронго повернулся в сторону, откуда стреляли. Но после второго выстрела наступила тишина.

Прошлое.

Берлин.

9 октября 1989 года

Еще за месяц до событий девятого ноября состоялось торжественное собрание, посвященное сорокалетнему юбилею ГДР. Произносились заранее заготовленные речи, отрепетированные лучшими партийными режиссерами. Событие привлекло внимание всего мира. На Унтер ден Линден состоялось стотысячное факельное шествие молодежи в честь этого эпохального события.

«ГДР была и остается надежной составной частью социалистического содружества государств», — заявил под аплодисменты Эрих Хонеккер. «Праздник ГДР — это праздник всех социалистических стран», — повторил за ним приехавший на торжества Михаил Горбачев. Он, как обычно, много говорил о перестройке, гласности, вызывая особое раздражение немецких руководителей, не способных менять свою позицию. В противостоянии с Западной Германией только абсолютно догматическая позиция позволяла надеяться на относительное равновесие. Руководство ГДР понимало это лучше приезжего оратора. Но убедить Горбачева они не могли.

За спиной Горбачева был уже первый съезд Советов с его неслыханной для страны демократией, были кровавые столкновения в Тбилиси. За спиной Горбачева был неурегулированный вопрос в Карабахе, когда осенью противостояние достигло пика и вылилось в январе в настоящую трагедию. Сначала в Баку пройдут погромы, а затем в город будут введены войска, которые начнут безжалостно расправляться с женщинами, детьми и стариками всех национальностей.

Разговоры Горбачева о перестройке раздражают его немецких коллег. Они видят, что происходит в бывшем Советском Союзе, что рухнула правящая партия в Польше, и им явно не хочется терять своих позиций в Восточной Германии. А Горбачев продолжает рассуждать о том, «какой мощный импульс получили все народы после Октября, воодушевленные социалистическими идеалами». Правда, и у него раздражение выливается в конкретные слова. В одном из интервью он вдруг заявляет, что «кое-кто старается принизить значение наших перемен, проблем, которые приходится нам решать». Этот намек Хонеккер не хочет понять, но понимает другое. Слова Горбачева о том, что нужно менять мышление, нужно отказаться от стереотипов «холодной войны», означают пересмотр Москвой германской политики, и это беспокоит Хонеккера более всего остального.

Он всегда недоверчиво относился к Москве, которая часто использовала ГДР в своих интересах. Он был оскорблен, когда в восемьдесят третьем ему «не рекомендовали» выезжать на переговоры в ФРГ. Хонеккер не мог забыть и простить подобные указания. Но он верил, что его страну не сдадут. Он верил в незыблемость порядка, установленного после второй мировой войны.

Однако Горбачев для себя уже многое решил. Именно тогда он приходит к осознанному решению поменять Эриха Хонеккера на другого лидера. При этом Гюнтер Миттаг, который заменяет часто болевшего Хонеккера, тоже не годился. Следовало искать среди более молодых, более гибких политиков. История сыграла с «архитекторами перестройки» злую шутку. Когда на посту руководителя государства и партии был заменен несгибаемый Эрих Хонеккер, не допускавший даже тени сомнения в деле построения социализма, повсеместно это было воспринято, как знак поражения, как шаг отступления. И выборы слишком гибкого Эгона Кренца, никогда в жизни и не мечтавшего о таком посте и, очевидно, растерявшегося с первых дней своего руководства, только усугубили общую панику.

Уже через несколько дней после того, как Стена падет, лидер христианских демократов, Лотар де Мезьяр, выступая на своем съезде, набравшись наглости, громогласно объявит, что «социализм — всего лишь пустая оболочка». Во времена Хонеккера такое заявление он бы не посмел сделать ни при каких обстоятельствах. Но изменение ситуации почувствовали не только политики.

В стране начинаются многотысячные демонстрации, все больше людей уезжает в Западную Германию. Для этого они используют открытые границы с Чехословакией. На юбилейных торжествах в октябре восемьдесят девятого никто даже не подозревал, что уже через месяц государство фактически падет, а еще через некоторое время будет стерто с политической карты мира.

Тель-Авив.

1 ноября 1999 года

— Лежать! — крикнул кто-то по-английски.

Дронго подумал, что они оба уже и так лежат, причем Бутцман, видимо, потерял свою форму и поэтому слишком поздно среагировал на выстрел. Пуля пробила стекло и попала ему в грудь. Дронго подполз к Бутцману. Тот стонал, закрыв глаза.

— Я чувствовал, — прошептал Бутцман, — что эта встреча ничем хорошим не кончится… Нельзя ворошить старое.

— Лежите спокойно, — посоветовал ему Дронго. — Кажется, вам повезло. Пуля попала в верхнюю часть груди, с правой стороны. Я думаю, что жизненные органы не задеты. Хотя, наверно, пуля осталась в теле, она ведь пробила такое толстое стекло.

— Лучше бы она попала в вас, — прошипел Бутцман, кривясь от боли.

Вокруг суетились офицеры МОССАДа, неожиданно появившиеся сотрудники полиции. В этой стране все постоянно были готовы к террористическим актам. И теперь выясняли, откуда стреляли.

— Как он? — наклонился к Бутцману один из «посетителей» ресторана, сидевших в углу.

— Кажется, ранен, — сказал Дронго, поднимаясь, — но надеюсь, выживет.

— Врача! — крикнул этот незнакомец. — Вызовите врача. — И уже обращаясь к Дронго, добавил: — Надеюсь, вы понимаете, что вы арестованы?

— Вы хотите сказать, что это я в него стрелял? Выбежал на улицу, выстрелил через стекло, а потом снова вбежал в ресторан и упал рядом с ним?

— Не шутите, — одернул его офицер МОССАДа. Он был темноволосый, курчавый, с большими чуть навыкате глазами. Очевидно, среди его предков были африканцы. Он был высокого роста, почти как Дронго.

— А что мне остается делать? — поинтересовался Дронго. — Меня только что чуть не убили. А сейчас еще и собираются арестовать.

В ресторан вошел мужчина лет сорока пяти. У него были редкие светлые волосы, худощавое лицо, внимательный взгляд серых глаз за стеклами очков, упрямая линия тонких губ. Офицеры полиции, стоявшие в ресторане, почтительно замолчали. Все сотрудники разведки, оцепившие здание, ждали его распоряжений. Он подошел к Бутцману. Несчастного положили на носилки, чтобы унести.

— Извините, — сказал вошедший, обращаясь к Бутцману. — Мы не думали, что ваш разговор может так закончиться.

Бутцман махнул рукой. Ему было не до извинений. Он снова закрыл глаза и застонал. Носилки понесли к машине «скорой помощи». Незнакомец подошел к Дронго, взглянул на него.

— Вы Дронго? — спросил он.

— Можно подумать, что вы не знаете, — проворчал Дронго, потирая ушибленную при падении руку. — Я думал, ваши службы могут обеспечить безопасность своих людей во время встречи.

Незнакомец не ответил. Он подошел к окну, посмотрел на соседнее здание, откуда раздался выстрел. Там уже суетились люди, но найти стрелявшего они, очевидно, не сумели. Незнакомец снова повернулся к Дронго.

— Поедемте с нами, — предложил он, направляясь к выходу.

— Надеюсь, вы не собираетесь меня арестовывать, — буркнул Дронго, идя следом за ним.

Они сели в серый «шевроле». Рядом с водителем сидел сотрудник разведки. Машина направилась куда-то в сторону от центра.

— Ваши напарники тоже задержаны и приедут к нам, — холодно сказал незнакомец.

— Какие напарники? — не понял Дронго.

— Ваша группа обеспечения, — спокойно пояснил незнакомец. — Они ведь приехали вместе с вами.

— Это некрасиво, — заметил Дронго, — они, между прочим, профессионалы, как и вы. И их руководство заранее сообщило о нашем визите. А теперь вы пользуетесь моментом и свою собственную неудачу пытаетесь списать на них.

— Почему вы так решили?

— А зачем вы их арестовали? Можно подумать, что вы сомневаетесь в их алиби. Они же наверняка не стреляли в Бутцмана. Они приехали вместе со мной, чтобы помочь мне.

— Я знаю. Никто их не арестовывает. Мы посчитали нужным увезти их с места события. Ведь если неизвестный стрелял в вас, он может выстрелить и в них.

— Он стрелял в Оливера Бутцмана, и вы это прекрасно знаете. Во всяком случае, первый выстрел был в Бутцмана, а уже второй — в меня.

— Кто это мог быть?

— Откуда я знаю. Может, какой-нибудь террорист? Вам лучше знать, кто стреляет в ваших гостей.

— Это был не террорист, и я подозреваю, что вы знаете, кто это был.

В этот момент у собеседника Дронго зазвонил телефон мобильной связи. Тот полез в карман и достал телефон. Он говорил на иврите, и Дронго не понял, о чем идет речь. Очевидно, незнакомцу докладывали нечто такое, что заставляло его крепче прижимать аппарат к голове, словно Дронго мог услышать и понять, о чем именно они говорили. Выслушав доклад, он взглянул на Дронго и сказал несколько резких фраз, очевидно отдавая приказ. Затем убрал аппарат, извинился и спросил.

— Итак, почему вы приехали в Израиль? Почему через столько лет вас снова заинтересовал Бутцман?

— Меня лично он не интересует совсем. Но кто-то в Москве вычислил, что в группе полковника Хеелиха мог оказаться предатель. И теперь его пытаются найти.

— Зачем? Кому он нужен через десять лет?

— Этого я не знаю, — соврал Дронго. — Может, он утаил какую-нибудь информацию и теперь они хотят все выяснить. Если бы это был секрет государственной важности, вряд ли они стали присылать сюда бывшего эксперта ООН. Они бы прислали только своих сотрудников.

— А мы думаем, наоборот. Если бы речь шла об обычном расследовании, они бы прислали одного или двух своих сотрудников. Но раз они решили задействовать такого эксперта, как вы, значит, случилось нечто чрезвычайное. Ваша репутация обязывает.

— Не знал, что моя репутация так сильно подмочена, — заметил Дронго, — иначе вы бы не стали увозить меня с места происшествия.

— Это в ваших интересах. Убийца должен знать, что мы вас увезли, и не будет искать вас в городе.

— Вы знаете, кто это был?

— Нет. Но мы полагаем, что это был кто-то из бывших коллег Бутцмана. Очевидно, речь идет об исключительно важной операции, если присылают такого известного в Израиле человека, как вы. И если через столько лет после ухода в отставку Бутцман еще представляет такую опасность.

— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнил Дронго.

— А у меня нет ответа на ваш вопрос. И не может быть, пока вы не объясните мне истинные причины вашего появления в Израиле.

— Опять с самого начала. Как вас зовут? Надеюсь, это не секретная информация? С недавнего времени в ваших газетах наконец стали сообщать фамилии руководителей спецслужб.

— Не секретная. Меня зовут Менахем. Можете меня так называть.

— Фамилию свою вы, конечно, не помните. — Дронго отвернулся: — Как мне вы все надоели.

— Когда мы приедем, вы сможете поговорить со своим старым знакомым, — заметил Менахем, обращаясь к Дронго.

— С каким еще старым знакомым?

— С Песахом Гурвичем. Кажется, вы с ним знакомы?

— Раньше его звали Павлом. Конечно, знаком. Можно подумать, что вы об этом не знали. Зачем нужна была эта таинственность? Могли бы просто пригласить меня поехать на встречу со старым знакомым.

Менахем молчал. Очевидно, он уже сказал все, что должен был сказать. И задал вопросы, которые его интересовали. Примерно через двадцать минут они затормозили у небольшого двухэтажного дома. Менахем вышел из машины и жестом пригласил Дронго за собой. Они вошли в дом, который со стороны казался двухэтажным. На самом деле под ним было еще несколько этажей. Они спустились вниз, прошли несколько комнат и наконец Дронго увидел Гурвича.

— Здравствуй. — Они обнялись, и Дронго с удивлением обнаружил, как располнел его друг за время последней их встречи.

— Ты похудел, — сказал Гурвич, глядя на Дронго.

— А ты решил побить рекорды тяжеловесов? — пошутил Дронго. — Почему ты так поправился?

— Нужно было, — отмахнулся Гурвич, — в целях конспирации. Теперь сижу только на воде. Поправиться в тысячу раз легче, чем похудеть. Садись, — показал он на диван.

Менахем сел в углу, достал со стола какую-то тетрадь и стал читать записи. Разговор между Павлом Гурвичем и Дронго шел на русском, как еще двадцать пять лет назад, когда они учились вместе в одной бакинской школе.

— Ты можешь мне объяснить, почему ты приехал в Израиль? — спросил Гурвич.

— Ты решил меня допросить?

— Нет. Ты же знаешь, как к тебе относятся в Израиле. Если ты захочешь уйти, ты можешь встать и уйти. Если захочешь уехать, ты можешь улететь прямо сегодня. Три года назад ты помог нам нейтрализовать «Мула». Мы помним об этом.

— Как трогательно. Я сейчас заплачу от умиления. Кстати, где сейчас Алиса?

— В Канаде. Работает в нашем посольстве.

— Передай ей привет.

— Обязательно. Так зачем ты приехал?

— Чтобы поговорить с Бутцманом. По-моему, это и так ясно.

— Что тебя интересует? Может, мы сможем тебе помочь? Мы все-таки твои должники, и мне не хотелось, чтобы ты считал нас неблагодарными.

— Прямо Робин Гуды, а не сборище шпионов и убийц.

— Хватит, — поморщился Павел. — У нас, между прочим, государственная организация.

— Знаю я вашу организацию. Много раз сталкивался. И помню, как вы «отличились» в Вене, в девяносто первом.

— У каждого своя работа, — резонно заметил Гурвич. — Ты прекрасно знаешь, что наша задача — обеспечить безопасность нашей страны и наших людей.

— В таком случае могу тебя сразу успокоить. Бутцман не имеет отношения к безопасности вашей страны. Хотя подожди, — вдруг сказал Дронго, — вы ведь выставили такую охрану. Как это я сразу не понял. Он ваш информатор. Работа в строительной компании только прикрытие? Верно?

— Ты же знаешь, что я тебе ничего не отвечу. Бутцман работает в строительной компании. Из Москвы нам сообщили, что ты прилетишь сюда для разговора с ним. Мы решили обеспечить вашу безопасность. Вот и все. И ничего больше не спрашивай про Бутцмана.

— Он мне понравился, — вздохнул Дронго. — Надеюсь, он поправится. У него нет озлобления, нет комплексов, которые бывают у неудачников. После того, как рухнула его страна, после того, как он потерял работу, он сумел найти себя в этом мире. По-моему, это совсем неплохо.

— У него мать — еврейка, — заметил Гурвич, — и поэтому у него всегда были две родины…

— Знаю. Сейчас начнешь рассказывать, что по вашим законам он еврей и его любимая страна Израиль. Между прочим, мне сказали, что в Нью-Йорке евреев живет больше, чем в Израиле. Надеюсь, у них тоже развито чувство родины. Только Бутцман жил и работал в ГДР. И надеялся всегда там жить. А сюда он приехал только потому, что в той стране ему уже не было места.

— Тебе нравится разговаривать со мной в таком тоне? Кстати, хочешь кофе?

— Не хочу. Ты уже забыл, Павел, я никогда не пью кофе. Только чай. А тему мы можем переменить. Только от этого Бутцману не станет легче. Кто-то в него стрелял, а вы со всеми вашими агентами и секретами не смогли его защитить.

— Зачем ты приехал? — в который раз устало спросил Гурвич. — Если ты не ответишь на этот вопрос, мы не сможем вычислить и убийцу Бутцмана.

— Я уже объяснял несколько раз. Бутцман был сотрудником специальной группы полковника Хеелиха. Когда они перевозили документы, на них напали и убили несколько офицеров. В Москве считают, что это было сделано не без помощи предателя. Вот и вся правда.

— Не вся, — упрямо сказал Гурвич. — Ты забыл добавить, что группа полковника Хеелиха вывезла секретные документы, которые передала представителям Москвы. А потом Хеелиха и его заместителя действительно убили. И мы подозреваем, что при них остались какие-то важные документы, которые исчезли десять лет назад и всплыли только теперь. Такое возможно?

— Возможно, — кивнул Дронго. — Но моя задача — найти предателя в их группе, а не слушать твои умозаключения.

— Вы напрасно так нервничаете, Дронго, — вдруг сказал по-русски Менахем. Все это время он спокойно слушал беседу, не вмешиваясь. У него был правильный русский язык, но с некоторым прибалтийским акцентом. Возможно, его семья выехала из Литвы или Латвии. — Если вас интересует, кто мог сдать Хеелиха и его заместителя, то мы уже вычислили этого человека. — Менахем положил тетрадь, поправил очки и подошел к Дронго. — Неделю назад в Берлине израильскую визу попросил Гайслер, бывший сотрудник группы Хеелиха. Вам знакома эта фамилия?

— И вы дали ему визу?

— Конечно, дали. Мы тогда не связывали его визит с вашей беседой. Он прилетел в Тель-Авив четыре дня назад. Вместе с туристической группой.

— И вы не проверили его?

— Конечно, проверили. Но мы не предполагали, что он выйдет на Бутцмана. Поэтому мы держали Бутцмана под постоянным наблюдением. Но Гайслер оказался умнее. Он ушел от нашего наблюдения еще вчера. А сегодня он сумел узнать о вашей предполагаемой встрече с Бутцманом. Видимо, он сумел считать информацию по оконному стеклу. Или всадить жучок в оконную раму. К телефону он подключиться не мог, это было невозможно.

— И где он сейчас?

— Мы его ищем. В отеле, где жила их группа, он не появлялся. Со вчерашнего дня.

— Поздравляю, — пробормотал Дронго. — Я думал, у вас не бывает подобных проколов.

— Как видите, бывают, — сухо ответил Менахем. Он постоял еще несколько секунд, затем повернулся и пошел к выходу.

— Можете уезжать, — сказал он перед выходом, — вы уже знаете главное. Предателем в группе полковника Хеелиха был Карстен Гайслер. Мы еще не знаем, почему он решил убить Бутцмана, но думаю, что это вопрос времени. Врачи считают, что они смогут вытянуть Бутцмана, и тот будет жить. А Гайслера мы найдем. Ему в Израиле не спрятаться. С его типично немецкой внешностью это невозможно. До свидания.

Менахем повернулся и вышел из комнаты. Гурвич взглянул на Дронго, тяжело вздохнул.

— Он из Советского Союза? — понял Дронго.

— Вообще-то, в детстве его звали Мишей, — усмехнулся Гурвич. — Его родители приехали из Риги в семьдесят восьмом. В Москве его хорошо знают, поэтому я тебе и говорю. Он координирует действия спецслужб против террористов.

— Как могло получиться, что вы так ошиблись с Гайслером? Вы ведь должны были знать, что он бывший член группы Хеелиха.

— Ну и что? Нас боятся только бывшие нацисты. Почему Гайслер не мог приехать в Израиль? Против нашей страны и наших людей он ничего предосудительного не сделал. Кстати, их самый главный руководитель, который возглавлял восточногерманскую разведку тридцать лет, — генерал Маркус Вольф, даже хотел получить убежище в Израиле. Но американцы настояли, чтобы мы ему отказали. У нас были очень хорошие отношения с разведкой ГДР, и поэтому Гайслеру нечего было опасаться. Бутцману он не звонил и не ходил к нему. Поэтому мы его даже не взяли под наблюдение. Просто регистрировали его присутствие в группе, пока вчера он не исчез. Именно тогда мы вспомнили и о твоем приезде, и о визите Гайслера. Но мы не думали, что он решится на такое безумие. И самое главное — для чего? Что такого опасного мог знать Бутцман, чтобы его нужно было ликвидировать? Не понимаю.

— И я не понимаю, — нахмурился Дронго. — Поэтому завтра я не уеду. Останусь в Израиле и буду ждать, когда вы найдете Гайслера.

— Это может быть опасно, — предостерег Гурвич.

— Ничего. Я надеюсь на ваших профессионалов. — Дронго поднялся с дивана, взглянул на часы. — Свинья ты, — неожиданно сказал он. — Я же тебе говорил, что люблю чай, а не кофе. А ты мне даже не предложил чаю.

— У нас нет чая, — улыбнулся Павел, — только кофе.

— Я так и знал. Вас, очевидно, плохо финансируют. Где мои напарники? Надеюсь, вы их отпустите вместе со мной?

— Конечно. Можете забрать свою машину. Между прочим, твоя спутница — очень решительная особа. Она явно не хотела выполнять приказ сотрудников полиции и выходить из машины.

— Не нужно было ее пускать в вашу страну с оружием в руках, — заметил Дронго. — Меня всегда поражает лицемерие спецслужб. Всем и все всегда бывает известно, но каждый делает вид, что никто и ничего не знал.

— Когда ты хочешь уехать? — устало спросил Гурвич.

— Я тебе уже надоел? Как только ты сообщишь мне, что вы взяли Гайслера. Надеюсь, вы возьмете его живым.

— Увидим, — недовольно кивнул Павел. — Завтра утром я заеду к тебе в отель. Мы могли бы вместе пообедать.

— Надеюсь, наш обед пройдет лучше, чем моя встреча с Бутцманом.

— Надеюсь, — улыбнулся Павел. — Сколько лет тебя знаю, а ты не меняешься. Алиса говорила, что у тебя душа клоуна и вместо головы компьютер. Интересное сочетание, ты не находишь?

За две недели до начала событий.

Берлин.

7 октября 1999 года

На Потсдамер-плац работа не прекращалась ни днем, ни ночью. После объединения Германии город превратился в большую строительную площадку. Особенно интенсивно велось строительство в центре города, в некогда «мертвой зоне», возникшей вокруг Берлинской стены.

Мужчина среднего роста, в кепке и темно-зеленой куртке, неторопливо прогуливался вокруг строящегося здания, словно ему доставляло удовольствие ходить именно в этом месте, где даже ночью работа не прекращалась. В эту часть площади не могли проехать машины, и редкие прохожие старались обходить стороной участок строительства.

Он увидел этого человека издалека. Высокого роста, в несколько старомодной шляпе, длинном плаще, незнакомец неторопливо приближался, не пытаясь форсировать свой шаг. Когда они наконец сошлись, пришедший кивнул в знак приветствия и тихо спросил:

— Вы нам звонили?

— Да.

— Здравствуйте. Я Филипп Данери, представитель американского посольства. Вы просили о встрече. — По-немецки американец говорил так, словно провел всю жизнь в Германии.

— Да. — Он кивнул и оглянулся.

— Вы чего-то опасаетесь? — понял Данери.

— Нет, ничего. Пойдемте быстрее. Не нужно здесь оставаться. — И пошел в сторону строящегося дома. Данери удивленно поднял брови и двинулся следом. Они прошли мимо голубого забора, окружавшего здание. Немец еще раз оглянулся и очень тихо сказал:

— У меня к вам предложение.

— Какое? — нетерпеливо спросил американец. «Количество идиотов в любой стране мира — неизменная величина», — зло подумал Данери. Хотя сюда могли послать любого сотрудника посольства, резидент ЦРУ в Берлине настоял, чтобы это был Данери. «Они все еще помешаны на документах бывшей Восточной Германии». Данери было тридцать шесть лет, половину из которых он провел в Европе: сначала учился в Мюнхене, затем жил в Риме. Он кончал исторический факультет и пришел в разведку достаточно поздно, в двадцать восемь лет. Данери владел немецким и итальянским языками и считался перспективным сотрудником американской разведки в Германии. Он рано полысел, у него были усы щеточкой, большой выпуклый лоб, темные внимательные глаза.

— Вы говорили, что у вас есть какие-то старые документы, — сказал Данери, не получив ответа на свой предыдущий вопрос.

— Да. — Неизвестный еще раз оглянулся. — У меня есть такие документы. Я могу их вам передать.

— Какие документы? — За время работы Данери в Берлине к ним несколько раз обращались с подобными предложениями. И каждый раз эти встречи оказывались ненужной тратой времени и сил: им приносили старые партийные документы или постановления бывших органов власти Восточной Германии, на которых стоял гриф «секретно», но которые были никому не нужны уже тогда, когда готовились к принятию.

— У меня есть документы. — Незнакомец вздохнул и вдруг спросил: — Вы действительно из ЦРУ?

— Да, — кивнул Данери. — Какие у вас документы? Мы теряем время.

— Документы «Штази», — выдавил наконец этот тип.

«Наверно, списки сотрудников, — разочарованно подумал Данери. — Сколько людей пытаются заработать на своей прежней работе в „Штази“. Составляют списки бывших сотрудников, куда включают уборщиц, поваров и водителей».

— Как вас зовут? — уточнил Данери.

— Мюллер. — Незнакомец назвал самую распространенную фамилию в Германии. — Герр Мюллер.

«Он, конечно, врет, — подумал Данери, — впрочем, мне все равно».

— Очень хорошо, герр Мюллер. Я так понимаю, что вы хотите показать их нам. Или продать? — чуть насмешливо спросил Данери.

— Продать, — выдохнул «Мюллер», — я хочу продать вам эти списки.

Данери оглядел его неказистую фигуру, покрытое морщинами лицо, старую куртку.

— И сколько вы хотите за ваши документы? — улыбнулся он. — Тысячу, десять тысяч или двадцать?

— Пятьдесят миллионов, — сказал «Мюллер». Он назвал эту цифру твердо, глядя прямо в глаза своему собеседнику.

— Сколько? — Данери показалось, что он ослышался. — Пятьдесят миллионов чего?

— Долларов, — кашлянул «Мюллер». — Мне нужно пятьдесят миллионов долларов и три чистых американских паспорта.

«Он ненормальный, — подумал Данери, — такую сумму не сможет найти даже директор ЦРУ. Даже Президент Соединенных Штатов. Нужно заканчивать разговор и уходить. Если человек говорит о такой сумме, значит, он сумасшедший».

— И вы полагаете, что ваши документы стоят таких денег? — с некоторым сочувствием спросил Данери. В конце концов он может пожалеть несчастного, который потерял чувство реальности.

— Стоят, — кивнул «Мюллер». — Это списки агентуры Восточной Германии. Триста агентов. Которых вы до сих пор не знаете.

Данери насторожился. Эту цифру он слышал. «А вдруг этот „Мюллер“ не сумасшедший? Может, он действительно что-то знает?»

— Девять лет назад эти документы искал мистер Хэтэуэй, — продолжал «Мюллер». — Он предлагал тогда генералу Маркусу Вольфу очень выгодные условия, на которых тот мог сдать своих агентов. Но генерал Вольф отказался.

Данери сосредоточенно думал. Нет, его собеседник явно не сумасшедший. Если он говорит правду, то это, возможно, самая большая удача в жизни Данери. Он слышал о мистере Хэтэуэе, личном уполномоченном бывшего директора ЦРУ Уильяма Уэбстера. Именно Хэтэуэй сумел перевербовать несколько десятков бывших агентов «Штази» и получить доступ к уникальной информации. Но его попытки уговорить перейти на сторону Запада генерала Вольфа провалились. Многие знали о списке особо ценных агентов, подготовленных в Восточном Берлине накануне падения Берлинской стены. Но никто не видел этих списков. Хэтэуэю удалось выяснить, что отвечавшие за подготовку этих документов старшие офицеры восточногерманской разведки были уничтожены сразу после выполнения задания.

— Что у вас есть? — спросил Данери.

— Списки, — ответил «Мюллер», — у меня есть списки агентуры, которые готовила группа полковника Хеелиха. Если мы договоримся, списки перейдут к вам.

Этот человек знал не просто много. Он знал столько, что Данери начал волноваться. Если незнакомцу известна фамилия руководителя специальной группы, то, возможно, он знает, где документы, которые готовила эта группа.

— Я должен убедиться, что вы говорите мне правду, — чуть поколебался Данери и сразу добавил: — Чтобы доложить своему начальству. Думаю, вы понимаете, что речь идет о невероятной сумме, которую никогда и никому не платили.

— У вас богатое государство, — сказал с плохо скрываемой ненавистью «Мюллер» и еще раз кашлянул. — Мне нужны пятьдесят миллионов долларов и три американских паспорта.

— Вы должны дать мне какие-то документы, — настаивал несколько растерявшийся Данери, — чтобы я мог предметно говорить по вашему вопросу.

— Скажите своему руководству, что у меня есть не только списки агентуры, — тихо сказал «Мюллер». Он поправил кепку и, наклонившись, прошептал на ухо Данери: — У меня есть данные и по «апостолам».

— Что? — не понял Данери. Он не понял, о чем говорит его собеседник.

— У меня есть данные по «апостолам», — снова прошептал «Мюллер». — Передайте в Лэнгли, меня поймут. И сразу согласятся выплатить мне пятьдесят миллионов долларов. Я думаю, они не станут торговаться. Вы будете меня просить взять эти деньги.

Данери был достаточно умным человеком, чтобы понять необычность ситуации. И неплохим профессионалом, чтобы не выдавать своего непонимания ситуации. Он никогда не слышал об «апостолах». Но говорить об этом собеседнику не следовало. Данери кивнул.

— Вы должны меня понять, герр «Мюллер», — сказал он, — я ничего не могу вам заранее обещать. Вы должны предоставить более убедительные доказательства. Речь идет об очень крупной сумме. Я думаю, вы меня понимаете? Кроме того, я должен обговорить ваше предложение.

— Хорошо, — согласился его таинственный собеседник, — встретимся через два дня в Потсдаме. Отель «Аскот-Бристоль». Вы знаете, где это?

— Знаю. Аста-Нильсен стрит. Я буду ждать вас в отеле. В котором часу?

— В пять часов вечера.

«Мюллер» кивнул на прощанье и почему-то пошел в глубь строящегося комплекса, словно намереваясь раствориться именно там. Данери проводил его долгим взглядом. Возвращаясь домой, он долго обдумывал разговор, выделяя главные моменты их беседы. Его таинственный собеседник не знал, что у Данери в кармане был магнитофон и он записал их беседу. Уже дома, прослушивая запись беседы, он попытался найти по своему компьютеру какие-либо сообщения об «апостолах» и ничего не нашел. Он знал, что телефоны многих американских представителей в Берлине прослушиваются германской контрразведкой и поэтому, позвонив резиденту ЦРУ в Берлине, постарался уложиться в несколько слов.

— Все в порядке, сэр, — сообщил Данери, — мы встретились и поговорили.

— Пустышка? — осведомился равнодушно резидент.

— Не совсем, — осторожно сказал Данери, — если разрешите, я к вам приеду.

— Прямо сейчас? — удивился его собеседник. — Нельзя подождать до утра?

— Нет, сэр.

— Приезжайте, — разрешил резидент.

Через полчаса Данери уже рассказывал резиденту о состоявшейся беседе. Он включил запись, предоставив возможность ему самому прослушать разговор. Когда речь зашла о Хэтэуэе, резидент удовлетворенно кивнул головой.

— Этот человек имеет доступ к секретной информации, — пробормотал он, — но вполне возможно, что он блефует. Можно будет с ним встретиться еще раз и выяснить, кто он такой, посмотреть, что принесет. Нужно уточнить всю информацию, какая есть у нас по этому «Мюллеру». И вообще, покопаться в наших архивах. Может, его нам решили подставить немцы или русские.

Когда «Мюллер» в разговоре с Данери произнес, что пятьдесят миллионов не слишком большая сумма для такого богатого государства, резидент недовольно фыркнул.

— У него чересчур богатая фантазия. Зачем нам эти отработанные агенты? — поморщился резидент. И в этот момент «Мюллер» упомянул об «апостолах». Данери не мог даже себе представить, что его руководитель может быть так потрясен. От волнения у него перекосилось лицо. Он ошеломленно взглянул на Данери.

— Что он сказал? — заикаясь, спросил резидент.

— Он говорил об «апостолах».

— Тише, — махнул рукой резидент. Уже немолодой человек, он подбежал к Филиппу Данери и, тяжело дыша, уточнил:

— Кто? Кто еще слышал вашу беседу?

— Больше никто. — Данери поразило необычное возбуждение обычно флегматичного резидента. Таким он не видел его никогда. — Эту запись я у вас забираю. Надеюсь, вы не сделали копии? Мы едем в посольство. Немедленно. — Резидент был вне себя от волнения. Затем вдруг он подскочил к телефону и поднял трубку.

— Нет, — прошептал он, — будем говорить из посольства.

Он посмотрел на своего сотрудника.

— Вы даже не представляете, насколько ценна информация этого «Мюллера», если она окажется верной.

— Неужели она стоит пятьдесят миллионов?

— Она стоит гораздо больше, — признался резидент. — Думаю, оценить эту информацию невозможно. И запомните, Данери. С этой минуты вы не имеете права никому и ничего рассказывать. Ни одному человеку, даже моему заместителю. Даже послу Соединенных Штатов. Вы меня понимаете?

— Понимаю. Разрешите спросить, сэр. Я не совсем, понял о чем идет речь.

— И очень хорошо, что не поняли, Данери. Мы едем немедленно. Мне нужно будет связаться с Лэнгли, чтобы прислали специального уполномоченного Директора ЦРУ.

Уже в здании посольства, когда они прошли мимо охраны, резидент, снова вспомнив о Данери, обратился к нему: — Возможно, мы начинаем с вами самую крупную операцию в истории разведывательных служб, Данери. Самую крупную в этом веке. Идемте быстрее.

Ни один из них еще не знал настоящего имени «герра Мюллера», который, проверив нет ли за ним наблюдения, пошел к станции метро, чтобы отправиться в другую часть города. Перед тем как войти в вагон, он посмотрел по сторонам. Данери не знал, что его собеседником был Дитрих Барлах.

Тель-Авив.

1 ноября 1999 года

Они возвращались домой в своем автомобиле. За их «фиатом» снова двигались две машины, на этот раз даже не скрывавшие своего присутствия. Лариса не подчинилась приказу, когда их машину окружили сотрудники израильских спецслужб. Конечно, у нее хватило ума не достать оружия. Рассказывая о случившемся Дронго, Менахем несколько сгустил краски, но она действительно не вышла сразу из автомобиля. И пока ее напарник как можно медленнее покидал машину, она быстро убрала наушники и отключила аппарат прямой связи с микрофоном Дронго. И лишь затем не спеша вышла из автомобиля.

Ее не стали обыскивать, только попросили сдать оружие, о котором они знали. При посадке в самолет она сдала чемодан с пистолетом в багаж. И получила оружие обратно уже в самом Израиле. Сидя за рулем, она недовольно смотрела на Дронго, расположившегося на заднем сидении. Ей казалось, что он не испытывает неудобства от сложившейся ситуации.

— Вас допрашивали? — спросил Андрей Константинович, когда они уже отъехали на достаточно большое расстояние.

— Конечно, — кивнул Дронго. Он открыл окно и наслаждался бризом с моря. По вечерам здесь бывало прохладно. Поздняя осень и ранняя весна — лучшие времена года в Израиле.

— И что вы им сказали? — нервно спросил Андрей Константинович, поглаживая верхнюю губу.

— Правду, — вздохнул Дронго, закрывая стекло. Их могли подслушать, даже несмотря на включенный скремблер.

— Какую правду?

— Я рассказал, что Бутцман входил в группу сотрудников полковника Хеелиха. Десять лет назад кто-то подставил полковника и его заместителя. И нас интересует, кто это сделал. Вот и все.

— И они вам поверили?

— Не думаю. Они понимают, что мы не стали бы искать мерзавца, который сдал своих товарищей. Во-первых, прошло много лет, а во-вторых, наши билеты, суточные и командировочные стоят больших денег и мы не полетели бы сюда из «археологического интереса».

— И как вы объяснили наш интерес?

— Сказал правду. — Дронго заметил, как нахмурилась Лариса, слушавшая их диалог, и уточнил: — Я объяснил, что мы не только подозреваем предателя в измене, но и полагаем, что у него были какие-то документы.

— Вы с ума сошли? — дернулся Андрей. — Что вы им еще сказали?

— Это не я сказал. Они сами просчитали варианты. Во-первых, Бутцман теперь работает на их спецслужбы, и они решили использовать богатый опыт бывшего сотрудника разведки ГДР. Во-вторых, они уже вычислили, кто стрелял в Бутцмана. Они знают его имя и фамилию. Он бывший сотрудник группы Хеелиха.

Лариса не стала тормозить, но немного прибавила скорость и с интересом взглянула на Дронго, ожидая продолжения.

— Говорите, — потребовал Андрей.

— Можно одно замечание? — вдруг сказал Дронго.

— Какое замечание?

— Вы напрасно все время трете верхнюю губу. От этого ваши усы не будут расти быстрее. Видимо, у вас ощущение голой губы, какое бывает у людей, сбривших усы.

— С чего вы взяли?

— Это очевидно. Утром, когда вы были чисто выбриты, это было не так заметно, а теперь видно, что раньше у вас были усы, которые вы сбрили несколько дней назад. Вероятно, вы хотели несколько омолодить свой облик, чтобы все принимали вас за телохранителя, каким в сущности вы не являетесь. Вы ведь аналитик, Андрей Константинович. И думаю, что старше меня. У вас неплохие линзы, но заметно, что раньше вы носили очки. И короткая стрижка вас смущает. Ваши седоватые волосы раньше были чуть длиннее.

— Браво, — захлопал в ладоши Андрей Константинович. — Сейчас вы скажете нам имя сотрудника Хеелиха, который стрелял в Бутцмана, и мы вернемся в отель праздновать вашу поразительную наблюдательность. Так кто это был? Вы сказали, что это «он». Значит, либо Гайслер либо Менарт. Кто из них двоих?

— Гайслер. Он попросил визу неделю назад и прилетел в Израиль с группой немецких туристов. За ним особенно не следили, считая, что он не посмеет встретиться с Бутцманом. Но он, очевидно, каким-то образом вычислил нашу встречу. Они еще пока не знают, как. Вчера он не вернулся в свой отель, а сегодня неизвестный стрелял в Бутцмана. Теперь в Израиле ищут Гайслера. Его фото будет передано по всей стране и по телевидению.

— Зачем он приехал в Израиль? — нахмурился Андрей Константинович. — Зачем ему через столько лет понадобилось стрелять в Бутцмана и так рисковать? Его могли убить прямо на месте. Зачем он это сделал? Что за демонстрация своей причастности?

— Не знаю. Похоже, израильтян тоже смущает этот факт. Стрелявший не знал только одного обстоятельства. Оливер Бутцман нашел в Израиле вторую родину, а в лице ее спецслужб — новую работу. И если бы ему были известны какие-то секреты, он бы давно передал их МОССАДу.

— Тогда зачем ему нужно было убивать?

— Этого я не знаю. Желательно было бы еще раз поговорить с раненным Бутцманом, но боюсь, что меня к нему уже не пустят. Его чуть не убили, и предстоящую неделю он наверняка проведет в реанимации. Если вообще выживет, на что я очень рассчитываю. Все-таки у него двое детей, и получается, что я невольный пособник убийцы. Мне это очень неприятно.

Лариса снова взглянула на Дронго, но опять промолчала. Андрей Константинович уселся поудобнее.

— Все, кто с вами работал раньше, в один голос говорили, что это тяжкое испытание, — негромко произнес он. И спустя несколько секунд добавил: — И достаточно интересное.

— А вы как считаете? — поинтересовался Дронго.

— Они были правы. Так вы думаете, что подобное поведение Гайслера нелогично?

— Безусловно, — ответил Дронго. — Я не верю в легкие решения. Что же, Гайслер получил визу в немецком посольстве и приехал сюда только для того, чтобы дождаться нашей встречи и попытаться убить Бутцмана? Бред какой-то. Я не верю в нелогичные действия профессионалов. Значит, у него был свой расчет. И я хочу узнать, зачем он сюда приехал и что хотел получить.

За тринадцать дней до начала событий.

Лэнгли.

8 октября 1999 года

Майкл Кардиган получил документы в кабинете директора ЦРУ Джорджа Тенета ровно пятнадцать минут назад. Эту папку нельзя было выносить из здания Лэнгли ни при каких обстоятельствах, и он прошел в свой кабинет, прижимая ее к себе. Он словно опасался, что папку могут вырвать даже здесь, в строго охраняемом правом крыле, куда вход посторонним был запрещен.

Пройдя к столу, он сел в кресло и раскрыл папку. Первые сообщения об «апостолах» датированы еще восемьдесят шестым годом. Тогда впервые о них упомянул один из высокопоставленных перебежчиков полковник КГБ Гордиевский. Он сообщил о специальных агентах — «апостолах», работающих на Восточную Германию, людях, занимающих самые высокие посты в Западной Германии и в НАТО. Через три года эти сообщения были подтверждены еще несколькими перебежчиками из Восточной Германии. Несмотря на все усилия найти «апостолов», ничего конкретного сделать не удалось. Даже когда представители ЦРУ вместе с демонстрантами проникли в здание бывшей разведки ГДР. Даже когда Стена окончательно рухнула и все оставшиеся документы перешли к представителям ЦРУ и БНД. Американцы тогда скрыли большую часть документов от своих западногерманских партнеров. Но документы на самых важных агентов так найдены и не были.

Лишь однажды на многочисленных процессах против бывших сотрудников разведки ГДР прозвучало имя одного из «апостолов». Но к тому времени он был уже раскрыт. Это был помощник Вилли Брандта, разоблачение которого послужило поводом к отставке федерального канцлера.

Кардиган занимался этой проблемой уже несколько лет. Специальная группа анализировала все вывезенные из Германии документы, пытаясь вычислить оставшихся «кротов». На их счету были удачи — им удалось разоблачить несколько бывших информаторов «Штази» и секретных агентов. Но это были слишком незначительные успехи, чтобы о них говорить серьезно. И всегда, при всех удачах и неудачах, Майкл Кардиган помнил о группе «апостолов», которая была «законсервирована» в Германии и в объединенных штабах НАТО еще десять лет назад. Она была как бомба с механизмом замедленного действия. Любой сигнал извне мог запустить эту бомбу, взрыв которой привел бы к самым разрушительным последствиям.

В ЦРУ давно подозревали, что здесь действуют два хорошо законспирированных «крота», вычислить которых не удавалось. Именно потому что их было двое, информация все время распылялась. В конце восьмидесятых в Европе была создана группа Хэтэуэйя, которая занималась получением секретной информации из стран Восточной Европы. Но, несмотря на очевидные успехи, группа не смогла выйти на предателей в ЦРУ, работающих на советский КГБ. К тому времени распался Восточный блок, многие разведки и страны прекратили свое существование. С политической карты мира исчезли Советский Союз, Чехословакия, Югославия, ГДР. Был расформирован КГБ, который распался на несколько организаций. Но линия противостояния между разведками ведущих государств мира продолжала существовать. И американские «кроты» в ЦРУ продолжали работать уже на Службу внешней безопасности России.

Американцам помог свой «крот», внедренный в СВР. Он сумел вычислить самого ценного агента российской разведки в ЦРУ и передать эти сведения в Лэнгли. Таким агентом оказался Олдридж Эймс, арестованный и уличенный в работе на Москву. Но второй агент, находившийся в ЦРУ, так и не был вычислен. В Москве использовали его очень осторожно, чтобы не утратить источник настолько важной информации. Кардиган знал о перипетиях борьбы двух разведок.

И когда вчера они получили сообщение о том, что в Германии появился человек, готовый продать информацию об «апостолах», они посчитали это невероятной удачей. Только такой человек, как Давид Страус, резидент ЦРУ в Берлине, мог по достоинству оценить это сообщение и выйти на самого Тенета, чтобы настоять на дальнейших контактах с неизвестным. Только тогда гигантская машина наконец завертелась, и на сегодняшнем совещании Кардиган получил конкретные указания на командировку в Берлин. Если окажется, что этот «Мюллер» действительно знает хоть что-нибудь об «апостолах», Кардиган будет иметь все полномочия для разговора с ним. Но если подтвердится невероятное, что у «Мюллера» действительно есть неизвестно каким образом попавшие к нему списки «апостолов», тогда Кардиган должен готовить соглашение о переводе указанной суммы. Эта будет самая выгодная сделка в истории разведки США. В конце концов американцы умеют совершать крупные сделки: в прошлом веке они купили Луизиану у французов и Аляску — у русских. А ведь по своим размерам эти территории превышали многие европейские страны вместе взятые.

Кардиган заказал по телефону билет на Берлин. Завтра вечером должна состояться встреча Филиппа Данери с этим неизвестным. А вместо Данери на встречу пойдет сам Кардиган.

Тель-Авив.

2 ноября 1999 года

Утром Дронго не спустился к завтраку. Он привычно повесил табличку на дверь, чтобы его не беспокоили, и спал до одиннадцати часов. Во всех странах мира горничные ведут себя одинаково, даже в очень дорогих отелях. Заметив, что клиент не выходит из своего номера до полудня, а на его двери висит табличка «не беспокоить», они начинают нервничать. Ведь им необходимо убрать все номера и закончить смену, а из-за этого придется остаться после полудня. Дронго знал все хитрости горничных, которые роняли тяжелые предметы на пол, громко разговаривали, включали телевизор в соседнем номере, чтобы таким образом разбудить гостя и убрать в номере.

Но на этот раз в одиннадцать часов в номер постучали. Он не успел даже подняться из постели, когда постучали второй раз. Он всегда закрывал входную дверь на внутренний замок и цепочку. Подойдя к двери, он осторожно посмотрел в глазок. У двери стояла Лариса, которая собиралась уже постучать третий раз. Он чертыхнулся, вернулся в комнату, надел халат и снова пошел к двери. Как раз в этот момент она постучала третий раз. Он открыл дверь и недовольно посмотрел на женщину.

— Доброе утро, — ровным голосом произнесла Лариса. — Андрей Константинович беспокоится, что вы не спустились к завтраку.

— Напрасно, — пробормотал Дронго, — я никогда не спускаюсь к завтраку. Предпочитаю поспать. Между прочим, на двери у меня висит табличка «не беспокоить».

— Вы собираетесь спать или уже проснулись? — спросила она.

— Собираюсь спать, — ответил Дронго, — в двенадцать должен позвонить Павел Гурвич. А вы напрасно так нервничаете. Спуститесь вниз и идите в бассейн. Там всегда много молодых людей. Они наверняка оценят вашу фигуру.

— А как вы? — спросила она. Иногда ее глаза становились изумрудными.

— Я лично оценил и вашу фигуру, и ваш тяжелый характер, — пробормотал Дронго, запирая дверь.

Он прошел в ванную комнату, чтобы принять душ и побриться. Чай он заказал себе в номер. Дронго еще не успел одеться, как позвонил Гурвич.

— Я буду ждать тебя внизу, — сказал он. — Ты можешь спуститься один, избавившись от своих горилл?

— Конечно, могу. Только вряд ли они похожи на горилл. Скорее на егерей, которые держат меня в загоне.

— Спускайся вниз, я сейчас подъеду, — снова сказал Павел.

Дронго оделся и спустился вниз, не предупредив своих напарников. Автомобиль Гурвича подъехал через пять минут после того, как Дронго вышел на улицу. Павел сидел за рулем «пежо». Дронго поспешил сесть. Машина сразу тронулась с места, словно Гурвич опасался преследования.

— Мы проверили досье на этого Гайслера, — сообщил Павел, когда они выехали на трассу.

Дронго взглянул на него, ожидая продолжения.

— Он работал на Ближнем Востоке, — пояснил Гурвич. — Вполне возможно, у него остались старые связи. И его сейчас нет в Израиле. Мы перекрыли границы, проверяем все выезды, аэропорт, морские порты, но, вероятно, что он успел выехать из страны.

— Откуда у вас его досье?

— Мы запросили немцев. Они нам передали, что Гайслер раньше работал на Ближнем Востоке. Немного, но работал.

— Вы дали на него ориентировку?

— Конечно, дали. Мы отправили запрос в Интерпол. Вернуться в Германию под своим именем и со своим паспортом он уже не сможет. Его арестуют по требованию Интерпола как преступника, находящегося в розыске.

— Тогда получается, что он сумасшедший, — сказал Дронго.

— Выходит так, — кивнул Гурвич, выруливая ближе к морю. Он остановил автомобиль и взглянул на Дронго.

— Вот такие у нас дела, — негромко сказал он, — а ты не хочешь говорить правду. Он работает на Москву. Вы придумали этот трюк с разговором, чтобы выманить Бутцмана и его убить?

— У тебя дикая фантазия, — заметил Дронго. — Надеюсь, что это только твои мысли, а не мнение ваших аналитиков. Иначе я буду очень плохого мнения о вашей службе. Неужели ты думаешь, что меня прислали сюда только для того, чтобы выманить Бутцмана и потом его застрелить? По-моему, это идиотизм. И поэтому Москва заранее сообщила вам о прибытии нашей группы?

— Это может быть хорошо спланированная акция прикрытия, — заметил Павел. — Специально сообщить нам о вашем приезде, чтобы у вас было алиби, а затем поручить Гайслеру его убрать. Разве такое невозможно?

— Нет, невозможно. Во-первых, если его хотят убить, зачем присылать известного вам Гайслера. Можно прислать другого убийцу, которого вы никогда не сумеете вычислить. Во-вторых, кому мешает Бутцман? Что он такого знает? Почему его нужно убирать? Мне кажется, мы с тобой несколько увлеклись и не отвечаем на главный вопрос — кому это выгодно?

— А у тебя есть ответ?

— Нет. Но поверить в идиотизм Гайслера я не могу.

— Он попросил визу совсем недавно. Может, тогда, когда стало известно о вашем визите в Израиль? — спросил Павел.

— Нет. Я не должен тебе этого говорить, но скажу. Я сам узнал о своем визите несколько дней назад. Только несколько дней назад. Получается, что он заранее знал, что я сюда прилечу и захочу встретиться с Бутцманом. Интересная мысль. Но тогда логично предположить, что он ждал именно нашего появления, чтобы убить Бутцмана. Ведь он мог выстрелить в него и в другом месте. Вы проверили, каким образом он сумел узнать о нашей встрече?

— Конечно, проверили. Наши специалисты всю ночь осматривали квартиру Бутцмана. Гайслер подсоединился к телевизионной антенне на балконе. Закрепил там свой передатчик. Не знаю, каким образом ему удалось это сделать, ведь Бутцман живет на втором этаже — можно было либо влезть, либо попытаться закрепить магнитный передатчик, сбросив его с крыши. Но в любом случае Гайслер мог слышать, как вы договаривались о встрече.

— И все это для того, чтобы убить человека, ушедшего на пенсию десять лет назад. Ты сам веришь в такое?

— Не верю. Но факты — упрямая вещь. Гайслер получил визу. Он приехал в Израиль. Он исчез из отеля. Кто-то стрелял в Бутцмана. И этот неизвестный сумел закрепить на телевизионной антенне магнитный передатчик. И самое главное, что Гайслер появился здесь за несколько дней до вашего приезда. Очень интересные факты, Дронго. Если их внимательно проанализировать, получается, что он ждал не Бутцмана. Он ждал именно вас.

Наступило молчание. Дронго несколько раз наклонил голову в разные стороны. От многочасовых бдений у компьютера часто болела шея. Послышался характерный хруст. Дронго помассировал шею, думая о словах Гурвича. Потом согласно кивнул:

— Эта версия мне нравится больше. Но тогда выходит, что я был его главной мишенью. А это не так. Мы сидели напротив друг друга. Если бы целью убийцы был я, он бы выстрелил сначала в меня. А он стрелял в Бутцмана. И только потом — в меня.

— Может, он хотел таким образом дать знать о своем присутствии? — спросил Павел. — Ты ведь все равно не говоришь нам правды, а сделать верный анализ, не владея всей ситуацией, невозможно. Вы что-то скрываете. И поэтому не хотите нам сообщить самое важное.

— Мы ищем предателя из группы Хеелиха, — твердо сказал Дронго. — Можешь проверить меня на детекторе, я тебя не обманываю.

— Спустя столько лет?

— Нам кажется, что он знает что-то очень важное, что до сих пор неизвестно Москве.

— Что думаешь делать? — поинтересовался Павел. — Будешь ждать, пока мы найдем Гайслера?

— Нет. Полечу в Германию. Постараюсь понять, почему он вдруг превратился в сумасшедшего. Мотивацию его поступков. А заодно встречусь с оставшимися членами группы Хеелиха.

— Знаешь, что я тебе скажу. — Павел вздохнул, собираясь с мыслями. — Конечно, ты не говоришь всей правды. Но я думаю, что тебе будет сложно работать в Германии. Об этой группе знают не только в Москве. Сейчас о ней известно и у нас, и в Германии. А значит, рядом с тобой всегда будет пара чужих глаз. Ты это понимаешь?

— Успокоил. — Дронго посмотрел на море. Здесь оно было серовато-синим. — Посмотрим, — задумчиво сказал он, — я постараюсь не обращать внимания на всех этих шпионов-вуайеристов. Ты можешь дать мне фотографию Гайслера? У вас ведь наверняка есть его последняя фотография, которую он сдал при получении визы.

— Я пришлю тебе в отель, хотя не понимаю, чем она тебе поможет. Если он сбежал, то уже не объявится ни в Германии, ни у нас. Или ты думаешь, он приедет в Москву за новым орденом?

— Ты поправился и стал злым, — заметил Дронго, — а обычно полные люди добреют. Неужели не замечал? В таком случае тебе нужно соблюдать диету.

— Хватит, — недовольно прервал его Гурвич. — Насчет ордена я пошутил. Но ты ведь понимаешь, что вся эта история дурно пахнет.

— Понимаю. Но мне нужно знать, кто предал группу Хеелиха десять лет назад. И больше ничего.

— Не могу пожелать тебе удачи, — пробормотал Гурвич. — Я подготовлю разрешение на выезд. Но учти, что ты остаешься свидетелем по делу о нападении на гражданина Израиля Оливера Бутцмана. Если понадобится, мы тебя вызовем в Тель-Авив. И лететь тебе придется за свой счет, оплачивать дорогу тебе никто не будет. Конечно, в том случае, если ты еще захочешь сюда приехать.

— Я знал, что все разговоры закончатся деньгами, — засмеялся Дронго. — Так, кажется, говорил известный тебе персонаж Корзухин из булгаковского «Бега». Что ж, спасибо и на этом. Обещаю вернуться по первому вашему требованию. Между прочим, ты говорил, что мы вместе пообедаем. Надеюсь, ты откажешься ради меня на один день от своей диеты. По-моему, лучше умереть от переедания, чем от язвы желудка и голодной смерти. Ты ведь наверняка знаешь, где здесь хороший ресторан.

За двенадцать дней до начала событий.

Потсдам.

9 октября 1999 года

Потсдам известен достаточно давно. Здесь прусский король Фридрих Второй разбил парк Сан-Суси по образцу Версаля.

Уникальная роль Потсдама была обусловлена его географическим положением. Он примыкал к Западному Берлину, и, чтобы попасть из центра собственной столицы в Потсдам, восточным немцам приходилось огибать Стену. Потсдам стал известен миру благодаря состоявшейся здесь исторической конференции. Обычно, когда говорят о встречах руководителей трех держав, имеют в виду встречи Сталина, Рузвельта и Черчилля. Но парадокс в том, что на главном, решающем, этапе переговоров, определявших послевоенное устройство Европы, два руководителя из «великой тройки» уже не присутствовали.

Они встречались втроем и на Тегеранской конференции, и на Ялтинской. Но в Потсдам президент США Рузвельт уже не приехал. Он умер в апреле сорок пятого, не дожив всего месяц до окончательной победы над фашистской Германией. А затем произошло невероятное. Черчилль, под руководством которого Англия не сдалась самому сильному противнику в своей истории, человек, под руководством которого была одержана столь необходимая и великая победа, неожиданно проиграл выборы. Англичане преподнесли миру урок демократии: политика следует оценивать по особому счету, учитывая и то, каким он будет в послевоенном мире, куда поведет страну. Военная риторика Черчилля начала утомлять англичан. И маятник качнулся в сторону лейбористов. Можно представить себе состояние Сталина, когда ему доложили, что Черчилль проиграл выборы. Он уехал из Потсдама на несколько дней, пообещав вернуться, но так и не вернулся на переговоры. Вместо Черчилля место руководителя делегации Великобритании занял бесцветный Эттли, вошедший в историю только благодаря тому, что он занял место Черчилля.

Уинстон Черчилль был слишком гордым человеком, чтобы вернуться в Ялту в качестве руководителя оппозиции и расположиться в задних рядах, за спиной лейбористов. Наверно, Сталин в тот момент еще раз подумал, что его собственная «демократия», когда все голосуют за одного кандидата, гораздо лучше демократии по-английски, когда в разгаре самых серьезных переговоров приходится менять выдающегося политического деятеля на столь незначительное лицо.

Благодаря этому Сталин легко переиграл и Трумэна и Эттли. Он добился всего, чего хотел. Восточная территория Германии была оккупирована советскими войсками. Вся Восточная Европа покорно отдавалась победителю. Пруссия была стерта с лица земли. Большие земельные наделы получила Литва, вошедшая в состав Советского Союза, и Польша, граница которой была существенно сдвинута на запад. В свою очередь, восточная граница Польши была сильно сдвинута — Западная Украина и Западная Белоруссия были включены в состав соответствующих республик.

Англичанам удалось зацепиться за Грецию и настоять на международном статусе Берлина, который был разделен на четыре оккупационные зоны. Сталин легко согласился на это, понимая, что вокруг Берлина будет располагаться советская зона. В то время он был не просто победителем. Он оказывал почти мистическое влияние. Его именем клялись миллионы людей во всем мире. Коммунистические партии Франции и Италии занимали незыблемо прочные позиции в своих странах.

В послевоенные годы в Потсдаме почти на каждого немца, проживающего здесь, приходился хотя бы один советский солдат или офицер. В городе были расположены контингента Западной группы войск, и русская речь слышалась так же часто, как и немецкая.

Кардиган прилетел вчера поздно вечером в Берлин. Необходимо было соблюдать предельную осторожность, чтобы, с одной стороны, не спугнуть неизвестного герра «Мюллера», который мог продать этот ценный список англичанам или французам. А с другой — не привлекать внимания немецкой контрразведки, которая наверняка бы противодействовала передаче списка американцам. Немцы и так все время обвиняли американцев в том, что они утаивают часть списков «Штази», оказавшихся в руках ЦРУ сразу после распада ГДР.

Всю ночь они обсуждали ситуацию с Давидом Страусом, резидентом ЦРУ в Берлине. К утру план был продуман во всех деталях. Из западной части Германии были срочно вызваны сотрудники ЦРУ, работавшие под прикрытием дипломатических и научных представительств. В отель «Аскот-Бристоль» были направлены несколько человек, которые должны были снять номера, чтобы «случайно» оказаться в гостинице в тот момент, когда там состоится встреча Кардигана с неизвестным посланцем. Было решено, что будут работать сразу два оператора, которые снимут встречу во всех деталях. Страус задействовал всех своих сотрудников, которые понимали важность предстоящей беседы.

Ровно в пять часов Кардиган со скучающим видом сидел в холле отеля и читал газету. Напротив в кресле расположился Филипп Данери, который должен был узнать своего собеседника. Напряжение росло с каждой минутой. В четыре минуты шестого Кардиган убрал газету и начал искать сигареты. Но он бросил курить еще четыре года назад, а здесь курить было нельзя. Кардиган вспомнил об этом только тогда, когда обшарил все карманы. И снова взял газету.

В пять часов восемь минут на пороге отеля наконец появился незнакомец. Он вошел в холл, огляделся и, увидев Данери, направился к нему. Его уже снимали со всех сторон. Незнакомец подошел к Данери и угрюмо кивнул ему. Они поднялись, прошли в кафе и сели за столик. Кардиган убрал газету и старался рассмотреть незнакомца.

Очевидно, они говорили о материалах, которые принес для проверки «Мюллер». Он протянул конверт Данери. Тот взял его. Затем произнес несколько слов. Данери сообщил ему, что с ним хочет встретиться его руководитель, который сейчас находится в отеле. «Мюллер» посмотрел по сторонам и кивнул. Очевидно, он тоже понимал значимость подобной сделки.

Данери поднялся и приветливо махнул Кардигану, словно приглашая своего старого знакомого за столик. Кардиган прошел в кафе. Попросив официанта принести ему «эспрессо», он сел напротив неизвестного. Тот внимательно посмотрел на нового человека и ничего не спросил.

— Здравствуйте, — сказал Кардиган. — Вы говорите по-английски?

— Нет, — буркнул незнакомец.

— Тогда перейдем на немецкий, — предложил Кардиган.

Два оператора снимали их встречу с разных точек. Один из них — мужчина, его камера лежала в портфеле. Другой — женщина, приехавшая со своими детьми и все время снимавшая «свою семью» переносной профессиональной камерой. По «случайности» дети сидели так, что она могла снимать встречу Кардигана и Данери с этим неизвестным посланцем.

— Мы обсудили ваше предложение, герр Мюллер, — осторожно начал Кардиган. — Оно кажется нам несколько неожиданным. Я думаю, вы понимаете, что мы еще никогда не оперировали подобными суммами. Однако мы согласны на ваше предложение, если вы сумеете убедительно подтвердить, что у вас есть данные по той категории людей, которая нас интересует. Я имею в виду не список трехсот бывших агентов. Они интересны сами по себе, но не это главное. Нас интересует второй список.

— В конверте, который я вам дал, есть одна фамилия, можете проверить, — мрачно заметил «Мюллер», — но только одна. Если вы убедитесь, что все правильно, я дам вам еще одиннадцать фамилий, а вы заплатите мне деньги и выдадите три американских паспорта.

— С паспортами нет проблем, — улыбнулся Кардиган. — Но где гарантия, что у нас будет весь список? Как вы представляете себе передачу списка и денег? Я надеюсь, вы не предполагаете, что мы можем выдать такую сумму наличными?

— Нет, — хрипло сказал «Мюллер». — И не нужно наличными. Только два миллиона для страховки. Принесете в сумке. А остальные деньги переведете на счет, куда я укажу. Когда вы разблокируете счет, я передам вам списки. Все честно. Мне невыгодно обманывать, имея на руках ваши паспорта.

— Конечно, — согласился Кардиган. — В таком случае у нас возникает абсолютно закономерный вопрос. Как такая информация могла попасть к вам, герр «Мюллер»? Я думаю, вы осознаете ценность этих документов?

— Поэтому и продаю их вам, — ответил «Мюллер».

Кардиган переглянулся с Данери. Этот тип был тверд, как скала. Его невозможно сдвинуть, расшевелить. Он хочет за свой товар деньги, как упрямый сельский фермер за свою продукцию. И больше его ничего не волнует. «Конечно, он подставное лицо, — подумал Кардиган. — Он не имел доступа ни к документам, ни к секретной информации. Его используют, чтобы выйти на нас и получить деньги. Нужно проверить по нашим данным, кто этот тип. И выяснить, где он живет. Хотя с этим проблем не будет. В ЦРУ уже разработан новый метод определения местонахождения человека. Для этого совсем не обязательно за ним следить. Кардиган улыбнулся. Эти неизвестные бывшие агенты решили сыграть свою игру с самой крупной разведкой мира. Они полагают, что могут позволить себе подобные игры».

— Как вас найти? — спросил Кардиган, задавая заведомо провокационный вопрос.

— Я сам вас найду, — сказал «Мюллер». Именно на такой ответ и рассчитывал его собеседник.

— Давайте договоримся таким образом, — предложил Кардиган. — Я дам вам свою визитную карточку. Мы проверим до завтра ваши данные и сообщим результат. Завтра вечером, после шести, вы мне позвоните. И если все будет нормально, мы встретимся и обговорим наши условия. Вас устраивает такой вариант?

Незнакомец нахмурился. Было видно, что он напряженно думает. Наконец он кивнул головой.

— Хорошо, — сказал «Мюллер», — я вам завтра позвоню. Давайте вашу визитную карточку.

Кардиган достал приготовленную визитную карточку. Она была сделана на блестящей бумаге. В приличное общество с подобной карточкой могли не пустить. Американский флаг блестел рядом с фамилией Майкла Кардигана, руководителя частной туристической фирмы. Откуда «Мюллеру» знать, что эта визитная карточка — последняя разработка американских специалистов. В изображение американского флага были вставлены частицы изотопов, по которым можно было в любой момент определить, где находится их обладатель. И вообще, сама визитная карточка была выполнена таким образом, что отражала поступающие сигналы, которые могли идентифицировать их обладателя.

«Мюллер» взял карточку, повертел в руках. Кардиган ждал, когда он положит ее в карман.

— Здесь написано, что вы руководитель туристической фирмы, — вдруг сказал «Мюллер». — Это ваша карточка?

— Конечно, — широко улыбнулся Кардиган. — Вы же понимаете, что я не могу указать свою настоящую фирму.

— Хорошо, — наконец сказал «Мюллер», пряча визитную карточку в карман. — Я вам позвоню.

— До свидания, — любезно ответил Кардиган.

«Мюллер» поднялся и пошел к выходу. По дороге его перегнала веселая семья — дети суетились, а мать снимала их на свою камеру под веселые крики отца. Кардиган проводил их внимательным взглядом. Потом взглянул на Данери. Тот передал ему конверт.

— Едем к мистеру Страусу, — быстро сказал Кардиган, — нужно проверить все данные. Передайте нашим сотрудникам, чтобы очень аккуратно вели его по городу. Чтобы не показывались рядом с ним. Иначе он заподозрит неладное. Нужно выяснить, кто этот тип и с кем он связан. Он, конечно, не разведчик, но судя по тому, как он вошел в отель и выбрал себе место, оставив за спиной высокий барьер с цветами, он имел какое-то отношение к оперативной работе. Может, он бывший полицейский или бывший сотрудник охраны. Нужно уже к вечеру собрать о нем всю информацию. Я буду у Давида Страуса ждать вашего сообщения, Данери.

Кардиган вышел из кафе. Данери поднялся следом. Он подозвал официанта и передал ему кредитную карточку для оплаты. Откуда ему было знать, что в этот раз он ошибся. Платить следовало наличными. Внимательный консьерж, пожилой человек лет шестидесяти, заметил, что два иностранца, судя по всему американцы, встречались с немцем. Он видел, что немец передал конверт. Однако консьерж не обратил бы внимания на эту встречу, если бы не одно обстоятельство. Сегодня утром в отель вселились сразу несколько человек. Все они были американцами, которые «случайно» оказались в кафе именно в этот момент. Консьерж работал осведомителем полиции уже тридцать лет, сначала восточногерманской, а теперь — германской. Он подумал, что нужно будет обратить внимание на эту странную встречу и поведение американцев. Когда официант вернул Данери его кредитную карточку, консьерж удовлетворенно кивнул. Теперь вычислить этого американца будет совсем несложно. И почему они все оказались в кафе одновременно?

Борт «Люфтганзы».

2 ноября 1999 года

На этот раз они летели в салоне бизнес-класса. Билеты были взяты только в одну сторону, и поэтому все трое оказались в этом салоне. Дронго сел рядом с Андреем Константиновичем. Лариса оказалась в другом ряду, о чем она, кажется, не особенно жалела. При выезде ей пришлось сдать оружие представителю посольства. Иначе процедура оформления оружия в аэропорту отняла бы столько времени, что самолет мог улететь без них.

Когда самолет набрал высоту, Андрей Константинович убрал газету и спросил Дронго:

— Почему вы решили лететь? О чем вы говорили с Гурвичем?

— О любви, — пошутил Дронго. — Вспоминали школьные годы.

— Я вас серьезно спрашиваю.

— Гайслер исчез, — коротко объяснил Дронго. — По данным израильтян, он раньше работал с арабами. Вполне возможно, что у него был план на случай внезапного исчезновения. Он получил визу неделю назад, приехал в Израиль и ждал, когда мы появимся, чтобы застрелить своего бывшего товарища. Вас устраивает такой вариант?

— Нет.

— И меня не устраивает. Но, тем не менее, все было именно так. И никаких других объяснений пока не существует. Если исключить вариант, что мы имеем дело с шизофреником. Вы верите, что он сумасшедший?

— Не верю.

— И я не верю. Вот поэтому и решил лететь. Меня интересует другой вопрос. Почему вы сообщили израильтянам о нашем визите? Только не говорите, что вы ничего не знаете. Вы ведь наверняка один из тех, кто разрабатывал этот план. Кстати, кто вы по званию? Полковник? Или подполковник? Надеюсь, не генерал?

— Мы считали, что так будет правильно. Бутцман работал в восточногерманской разведке, которая была нашим союзником. Даже если предположить, что Бутцман никого не интересовал в Израиле, то и тогда встреча сотрудников российской Службы внешней разведки с бывшим сотрудником разведки ГДР выглядит неубедительно. Они бы не поверили, что он не работает на нас. А нам ни к чему сейчас портить отношения с израильтянами такой вызывающей демонстрацией. Не говоря уже о том, что они просто могли помешать нашей встрече. Это обстоятельство тоже учитывалось. Наши аналитики полагали, что Бутцман наверняка сообщил о своей бывшей работе, когда переезжал в Израиль. Значит, он как минимум будет информировать о нашей встрече. Но вполне возможно, что он и в Тель-Авиве работает, используя свой прежний опыт. И наконец, самое главное. Передача документов должна состояться десятого ноября. Барлах уже обговорил все с американцами. В таком случае, какая разница, кто первыми узнает об этих документах, — американцы, израильтяне или немцы? У нас только одна задача: установить, кто мог получить копии документов, кто хочет их продать американцам, и не допустить этого никоим образом. Вот наша единственная и главная задача. А все остальное — второстепенные детали, на которые можно не обращать внимания.

— Исчерпывающее объяснение, — согласился Дронго. — Сегодня второе ноября. У нас осталась только неделя. В Германии живут два сотрудника группы Хеелиха. Габриэлла Вайсфлог и Бруно Менарт. Она живет в Нюрнберге, а он — в Веймаре.

— Да, — кивнул Андрей Константинович, — два человека. Вы думаете, они могут рассказать нам о Гайслере? Если это он, то тогда мы его упустили. Он появится в Берлине только десятого числа, когда будет уже поздно.

— У нас есть еще время, — ответил Дронго. — Кроме того, мы уже договорились, что если это Гайслер, то тогда он — сумасшедший. А псих не стал бы требовать такой суммы. К тому же, Гайслер не стал бы стрелять. Зачем ему подвергать себя такому риску? Ведь ему достаточно отсидеться неделю и получить свои деньги. Поэтому я думаю мы продолжим наши поиски. И из Франкфурта сразу поедем в Нюрнберг. Прямо сегодня вечером. Там недалеко, несколько часов езды на поезде.

— Лучше самолетом. Так будет быстрее.

— Я не знаю, как к вам обращаться. Андрей — слишком фамильярно, учитывая ваше звание и статус, а Андрей Константинович — слишком официально. Вам все-таки не больше сорока пяти. Так как мне вас называть?

— Андрей. А насчет звания вы ошиблись. Я всего-навсего…

— Сержант. Знаю. И не сомневаюсь, что вы еще будете маршалом. Но хочу сразу обговорить одно обстоятельство. Я не летаю самолетом там, где можно доехать поездом. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Я ненавижу самолеты. Терпеть их не могу. И летаю только в силу вынужденной необходимости, когда невозможно добраться другим видом транспорта. Поэтому в Нюрнберг мы поедем поездом. И вообще, у меня есть несколько вредных привычек, о которых вам нужно было бы знать.

— Можно узнать сейчас, какие, чтобы не допускать ошибок в будущем? — спросил, скрывая усмешку, Андрей.

— Я вам скажу. Это совсем не смешно. Во-первых, я люблю поспать по утрам и вам не обязательно каждый раз посылать ко мне по утрам Ларису. Во-вторых, забудьте про самолеты. В Германии прекрасно отлаженная система железных дорог. В-третьих, я не люблю, когда ко мне относятся так демонстративно плохо, как Лариса. Это меня очень нервирует. И наконец, в-четвертых. Это самое важное. Я провожу расследование так, как считаю нужным. И если мне понадобится для этого запереться в отеле и семь дней думать, я так и сделаю. У вас есть возражения?

— Нет, — рассмеялся Андрей. — Насчет Ларисы не обещаю. У нее сложный характер. К тому же вы сами испортили отношения, когда проникли в наш номер и начали копаться в ее вещах…

— Она вам уже рассказала? Плюс ко всем недостаткам она еще и стучит на меня.

— Не думаю, что ей это понравилось. Повторяю, за исключением Ларисы, я готов выполнять все остальные пункты. Увы, ее характер трудно переделать. Кстати, я вас еще не спросил, что вы искали в наших вещах?

— Мне было интересно посмотреть ваши вещи, — объяснил Дронго, — чтобы составить мнение о степени вашей откровенности. Ведь если у вас в чемодане была специальная аппаратура и оружие, значит, вы привезли их в Израиль только с согласия местных спецслужб.

— Убедились?

— Да. Между прочим, я тоже собираюсь жаловаться. Ваша спутница вылезла из ванной, наставила на меня пистолет и чуть не застрелила. Мир мог лишиться такого «гениального человека», как я. Хотя я думаю, что мир бы этого не заметил.

— Давайте договоримся. Вы не будете копаться в ее вещах, а она не станет угрожать вам оружием. Тем более что сделать этого она уже не сможет. Она сдала пистолет представителю посольства.

Лариса поняла, что речь идет о ней, повернулась и посмотрела на мужчин. Равнодушно-холодные глаза скользнули по лицу Дронго.

— Я хотел у вас уточнить, — вспомнил Дронго. — Шилковский сказал, что не был за границей после своего переезда в Москву. Это действительно так?

— Нет. Он один раз был за границей, но, наверно, забыл об этом.

— Как это забыл? Где он был?

— В Белоруссии, — усмехнулся Андрей Константинович. — Раньше говорили, что Болгария не заграница, а сейчас это, наверно, Белоруссия. Он ездил туда на отдых три года назад. В бывший санаторий КГБ. У нас хорошие отношения с белорусскими товарищами. Поэтому он туда и поехал. Но мы, конечно, держали его и там под наблюдением.

— Понятно. Тогда он был прав. Если кроме Белоруссии нигде не был. Вы тоже хороши. Неужели все это время вы держали его под домашним арестом?

— Нет, конечно. Просто не было необходимости в его возвращении. Врачи вытащили его с того света, буквально спасли ему жизнь. В Германии все считали его убитым. Мы решили, что так будет лучше. Ему не стоило возвращаться.

— Вы точно знаете, что на них напали не сотрудники КГБ?

— Не нужно задавать таких вопросов, — попросил Андрей. — Мы не убийцы. Все было бы гораздо легче, если бы на Хеелиха и Шилковского напали наши бывшие коллеги. Тогда мы не пытались бы вычислить предателя.

— А может, он появился как результат вашего неспровоцированного нападения? Такой вариант разве исключен? Хеелих мог не доверять вам и попросить кого-нибудь из сотрудников подстраховать их на случай провала. Узнав, что вы ликвидировали руководителей группы, сотрудник посчитал возможным передать секреты американцам. Разве такой вариант событий невозможен?

Андрей Константинович оглянулся по сторонам. Дотронулся до лица, словно пытаясь снять несуществующие очки. И тихо произнес:

— Такой вариант возможен, и он был бы психологически оправдан. Но два момента мешают мне поверить в него. Я точно знаю, что никто в КГБ не хотел ликвидации полковника Хеелиха. И самое важное, что особенно опровергает вашу версию — если этот человек решил «подстраховаться» или у него был психологический шок после случившегося, то почему он так долго ждал. Он мог выйти на американцев несколько лет назад.

— Да, — согласился Дронго. — Я сам об этом подумал и поэтому не тороплюсь принимать свою версию за основную. Нужно понять, почему Гайслер, если это был Гайслер, столько лет ждал. Я думаю, мы обязаны поговорить с Габриэллой и Бруно Менартом.

— Поедем в Нюрнберг поездом, — согласился Андрей, — прямо из аэропорта.

За двенадцать дней до начала событий.

Берлин.

9 октября 1999 года

Майкл Кардиган приехал к берлинскому резиденту в хорошем настроении. Он привез материалы на одного из «апостолов», которые передал ему неизвестный. Уже по пути, зная, что этого делать нельзя, Кардиган открыл конверт и прочитал сообщение. Он прочел несколько раз, пока смысл записки не дошел до его сознания.

— О, Господи, — прошептал потрясенный Кардиган, едва не врезавшись в остановившуюся впереди перед светофором машину. Он приехал к Страусу, уже не сомневаясь в подлинности всех документов. Страус взял конверт, прочел сообщение. Осторожно, словно опасаясь нарушить равновесие, положил конверт на стол и посмотрел на Кардигана.

— Что вы об этом думаете?

— Даже не знаю, что сказать. И если это только один человек из списка, какую же ценность представляют остальные одиннадцать?

— Да, — кивнул Страус, глядя на конверт, — кажется, они очень серьезные люди. Я передам срочное сообщение в Лэнгли. Пока об этом агенте не знает никто. Кроме нас с вами, Кардиган. И я не собираюсь передавать сообщение своим сотрудникам. Извините, Кардиган, я должен поговорить с мистером Тенетом.

Страус поднял трубку и набрал служебный номер Лэнгли. В Европе был уже вечер, в Нью-Йорке — еще полдень. В семь часов по берлинскому времени в Нью-Йорке только час дня. Страус попросил соединить его с Тенетом. И когда трубку взял директор ЦРУ, он коротко доложил:

— Мы получили сведения. Ваш представитель уже встретился…

— Вы получили конкретные подтверждения? — перебил его директор ЦРУ. Линия связи была защищена от прослушивания, но даже здесь они говорили так, словно их могли услышать.

— Да.

— Хорошо. Тогда мы будем готовить записку в Министерство финансов. Перешлите нам ваши данные.

— Да, конечно. Здесь ваш представитель.

— Попросите его, — потребовал Тенет.

Когда Кардиган взял трубку, он услышал характерный голос директора.

— Как ваши дела?

— Все подтвердилось, — выдохнул Кардиган. — Полагаю, что нам нужно работать в этом направлении, сэр.

— Согласен. До свидания. — Тенет отключился. Кардиган положил трубку и посмотрел на Страуса.

— Мы немедленно передадим данные в Лэнгли, — сообщил тот. — Если это правда и чиновник НАТО такого уровня был завербован восточногерманской разведкой еще двенадцать лет назад, то это объясняет многие наши провалы.

— Не думаю, что это фальшивка, — устало сказал Кардиган. — Мы имеем дело с невероятными фактами, мистер Страус. С абсолютно невероятными. И я думаю, что пятьдесят миллионов — это ничтожная цена, которую мы можем заплатить за такую информацию.

— Да, — сказал Страус. — Мы искали «апостолов» по всей Германии и нигде не нашли даже копий каких-либо документов. Это будет несомненная удача. Нужно подождать Данери и выяснить, кто этот тип.

Сообщение было послано в Лэнгли. Уже через десять минут оттуда сообщили, что послание передано самому директору ЦРУ. Еще через полчаса попросили всю информацию уточнить. В десятом часу вечера позвонил возбужденный Данери. Он сообщил, что они установили адрес и местожительство герра «Мюллера». Данери приехал, когда часы показывали половину двенадцатого. Он был очень взволнован.

— Мы все выяснили, — победным тоном сообщил он, — это Дитрих Барлах. Вы были правы, сэр, — обратился он к Кардигану, — это бывший полицейский. Вышел в отставку еще в ГДР. Живет в пригороде Берлина — Нойенхагене. За квартирой установлено наблюдение. Наши сотрудники уже подключились к его телефонной линии. Он, конечно, используется неизвестными людьми как связной и не знает никаких деталей.

— Барлах, — повторил незнакомую фамилию Страус. — Нужно поднять старые архивы и узнать о нем как можно больше. Но учтите, Данери, нужна ювелирная работа. Немцы не должны знать, зачем мы собираем досье на этого Барлаха. И вообще, его фамилия не должна упоминаться нигде. Ни в одном вашем отчете. Для нас он остается «герром Мюллером», неизвестным человеком, который вышел на контакт с нашей резидентурой в Берлине. Вы меня понимаете, Данери?

В ответ Данери утвердительно кивнул.

— Почему он ушел из полиции? — спросил Кардиган.

— Пока не знаем, — смутился Данери. — Мы проверяем все сведения. Но пока не сумели узнать. Мы не стали расспрашивать его соседей, чтобы не вызвать ненужной огласки.

— Правильно сделали. И ни в коем случае не проявляйте активности. Вообще, лучше уберите своих людей от дома Барлаха. Он может не заметить наблюдения, но другие могут оказаться более внимательными. Если сведения, которые нам хочет продать Барлах, точны, значит, речь идет о бывшем высокопоставленном функционере восточногерманской разведки. А он может оказаться профессионалом высокого класса, который сразу обнаружит ваших людей. Думаю, их лучше убрать от дома Барлаха, — предложил Кардиган, взглянув на Страуса. Подобное решение должен был принимать резидент ЦРУ. Тот явно колебался.

— А если он уйдет? Или с ним что-нибудь случится?

— Куда он уйдет? Оставит пятьдесят миллионов долларов и уйдет? Если у него есть эта информация и мы готовы за нее заплатить, зачем ему скрываться? Иначе он не стал бы выходить на контакт с нами. Но если там появится его напарник, ваши сотрудники могут его спугнуть.

— Хорошо, — сказал наконец Страус, — уберите наблюдение за домом Барлаха. Но телефон нужно прослушивать обязательно. И вообще, в идеале нужно было бы проверить и его квартиру.

— Ни в коем случае, — возразил Кардиган, чувствуя легкую досаду. Все-таки Страус привык работать старыми методами. Его переубедить нельзя. — Документов в доме наверняка нет, а посторонний будет замечен хозяином дома, — объяснил Кардиган и, уже обращаясь к Данери, уточнил: — Он живет один?

— Нет. С кошкой, — пояснил Данери, и Кардиган усмехнулся.

— Тем более, — сказал он. — Значит, их уже двое. Будет лучше, если вы не станете к нему лазить. Документов у него нет, за это я ручаюсь.

— Я тоже так думаю, — согласился Страус. Он подошел к столу и достал из коробки сигару. Кардиган с завистью посмотрел на него, но твердо решил проявить силу воли. В конце концов он уже четыре года не курит.

— Мы должны разработать схему передачи документов, — сказал Страус, выдыхая сигарный дым, который приятно щекотал ноздри сладковатым ароматом. — Надеюсь, с оплатой проблемы не будет? — уточнил он у специального представителя Лэнгли.

— Нет, — ответил Кардиган, — никаких проблем. Деньги будут готовы к завтрашнему дню. Для нас самое важное — это документы, мистер Страус. И я намерен вернуться в Лэнгли, только имея на руках все эти списки. Только так, мистер Страус.

Нюрнберг.

3 ноября 1999 года

На привокзальной площади находился пятизвездный отель «Ле Меридиан Гранд-отель». Дронго останавливался в нем несколько раз и рекомендовал членам своей небольшой группы снять номера именно здесь. Утром Дронго спустился к завтраку, чем немало удивил своих напарников. Лариса холодно взглянула на него, но ничего не спросила. Андрей Константинович удовлетворенно кивнул и спросил:

— Вы меняете свои принципы?

— Нет. Но у нас осталось совсем мало времени, — заметил Дронго, усаживаясь за их столик, — меньше недели. А я хотел бы успеть поговорить с оставшимися членами группы и составить хотя бы какое-то мнение, прежде чем ваше руководство примет роковое решение об их ликвидации.

— У вас мрачные шутки.

— Нет, это не шутки. Во-первых, у Габриэллы есть дети, и, во-вторых, она живет достаточно далеко от центра. Муж, насколько я знаю из ее досье, сейчас находится в командировке в Канаде. Я, кажется, не ошибся?

— Да, — кивнул Андрей. — Вы хотите предложить…

— Вот именно. Подъехать к их дому к восьми часам утра. Сейчас половина восьмого. Если мы рассчитаем все верно, через пятнадцать-двадцать минут мы окажемся у ее дома. Я провел целый день в ваших архивах, изучая все имеющиеся досье. Семья Габриэллы живет в районе Эрленстегена, что на северо-востоке города. Оттуда до центра ехать минут пятнадцать. Предположим, школа находится где-то недалеко от дома. Но и тогда они не выйдут раньше пятнадцати минут девятого. Может, чуть раньше, учитывая склонность немцев серьезно относиться ко всему, в том числе и к образованию собственных детей.

— Понимаю, — сказал Андрей. — Но почему вчера вы меня не предупредили?

— Ночью, когда мы вселились, я взял карту Нюрнберга и подробно ее изучил. А в каждом номере лежит телефонный справочник города. Я переписал адреса всех школ и просмотрел их по своей карте. А потом вычислил, когда нам нужно подъехать к дому Габриэллы. На самом деле уточнить не сложно, где находятся школы в центре города и какое расстояние от их дома до ближайшей школы.

— Вы не спали всю ночь, — понял Андрей. — Вам будет сегодня трудно.

Лариса с некоторым интересом взглянула на Дронго.

— Ничего, — улыбнулся он, — отосплюсь через неделю. Я, как верблюд. Умею копить бессонницу, а потом отсыпаюсь. Правда, сон копить не удается. Но думаю, со временем научусь выделывать и такой трюк.

— Значит, нам нужно выехать через полчаса, — взглянул на часы Андрей. Он перевел взгляд на Ларису. — Вы успеете взять машину?

— Я уже заказала ее к восьми. Пойду потороплю, чтобы дали ключи немного раньше.

— Мы будем ждать вас на улице! — крикнул Андрей, когда она поднялась и двинулась к выходу.

— Интересная женщина, — кивнул Дронго. — Жаль, что такая холодная. Это ее несколько портит.

— Вы находите время шутить даже в такой ситуации, — развел руками Андрей. — Кто будет говорить с Габриэллой? Хотите поговорить сами?

— Иначе зачем я приехал? Конечно, хочу.

Андрей Константинович пожал плечами и ничего не ответил. Через пятнадцать минут «мерседес-230» уже ждал их у дверей отеля. Лариса получила ключи и села на место водителя, дожидаясь своих напарников. Они спустились почти одновременно, и автомобиль, развернувшись, направился на северо-восток. Центр Нюрнберга был строго очерчен городской стеной. Собственно, сам старый центр и находился в этих пределах. Однако затем город сильно разросся и теперь раскинулся на территории, во много раз превышающей территорию старого города-крепости. Славу Нюрнбергу принес знаменитый судебный процесс. Во время второй мировой войны город почти не пострадал. Здесь не было крупных предприятий военной промышленности, лагерей для пленных, военных объектов. И поэтому бомбардировщики союзников выбирали другие мишени, часто облетая город стороной.

Именно относительный порядок и отсутствие видимых разрушений и выдвинули город Нюрнберг для проведения здесь беспрецедентного в мировой истории процесса, когда судили нацистских преступников, руководителей государства, виновного в развязывании второй мировой войны и геноциде народов.

Центральная часть города сохранилась достаточно хорошо, и по крепостной стене можно было обойти город и представить, каким он был в средние века. Отель «Меридиан» находился как раз у городской стены, и, пройдя по мосту, перекинутому когда-то через ров, можно было оказаться в старом городе. Однако они выехали на северо-восток. Проехали Реннвиг и Шопперсдорф и направились в район, находившийся на краю города, с востока окруженного огромным зеленым массивом. Нужный им дом находился на Эйхенштрассе, и они выехали на улицу точно к восьми утра.

Андрей Константинович ориентировался по четко проставленным номерам домов. Когда мелькнула табличка с номером тридцать два, он попросил Ларису остановиться. Следующий дом принадлежал Габриэлле, вернее — ее мужу. После объединения Германии она вышла замуж за служащего страховой компании Арнольда Мельтцера и переехала к нему в Нюрнберг. За это время у них родились двое детей, одному из которых было восемь, а другому — шесть лет. Все это можно было узнать из досье, которое удалось собрать сотрудникам Службы внешней разведки. Сама Габриэлла работала в крупном универмаге, в отделе менеджмента. Очевидно, она не очень распространялась о своем прошлом, а коллеги им не интересовались.

Когда машина остановилась, Лариса взглянула на своего напарника.

— Вы пойдете вместе с ним? — спросила она.

— Думаю, да, — кивнул Андрей. — Давайте подъедем ближе, и мы примем решение на месте.

— Стойте, — сказал Дронго. — Кажется, они выходят из дома. Я был прав. Ей нужно отвезти детей в школу. Этот «ауди», который стоит у дома, ее. Посмотрите.

Он показал на соседний дом, из которого вышла женщина, одетая в темный плащ, в сопровождении двух мальчиков в разноцветных куртках. Они весело смеялись. Женщина поторопила сыновей и обошла машину спереди, чтобы сесть за руль.

— Поезжай, — разрешил Андрей. — Мы попросим ее о встрече, после того как она отвезет детей.

За прошедшие годы Габриэлла довольно сильно изменилась. Теперь она носила очки, у нее были короткая стрижка, крашеные волосы цвета меди. Она сохранила фигуру даже после рождения двух детей, хотя была склонна к полноте, и, очевидно, в ее возрасте это достигалось путем изнурительных тренировок либо диеты.

Их автомобиль затормозил рядом с машиной Габриэллы. Женщина равнодушно подняла голову, посмотрела в их сторону и открыла дверцу автомобиля. И в тот момент, когда Андрей Константинович попытался выйти из машины, Лариса резко дала газ и их автомобиль отъехал. Дронго, сидевший на заднем сиденье, с трудом сохранил равновесие и ударился о спинку переднего кресла. Андрей успел упереться двумя руками и избежать удара. Он ошеломленно взглянул на Ларису.

— Вы участвовали в автомобильных ралли? — уточнил сзади Дронго. — Неужели нельзя предупредить, прежде чем так резко трогать с места?

— Там нельзя было оставаться, — пояснила женщина, медленно отъезжая. — За ее домом следят. Когда мы подъехали, я обратила внимание на БМВ, стоявший на углу. С вашей стороны его не было видно. Идеальное место для наблюдения за машиной Габриэллы. Я тоже выбрала бы именно это место. Они следили отсюда и за домом Габриэллы.

— Вы уверены? — мрачно спросил Андрей Константинович.

— Они поехали за ее машиной, — показала Лариса на серый БМВ, который следовал за «ауди».

— Надеюсь, немцев вы не предупреждали о своем приезде? — поинтересовался Дронго. — Или опять какие-то проблемы?

— Мы не знаем, кто эти люди, — признался Андрей. — Возможно, это сообщники Гайслера, возможно, американцы. Самый худший вариант, если это БНД или местная контрразведка. Тогда мы не подступимся к Габриэлле.

— Ехать за ними? — уточнила Лариса.

— Ни в коем случае, — запретил Андрей. — Только не хватает неприятностей с немецкой службой безопасности. Поедем к ней на работу и попытаемся убедить ее поговорить с нами без свидетелей.

Лариса свернула в сторону. Она остановилась, и они продолжали сидеть молча, обдумывая ситуацию.

— Немцы могли догадаться о случившемся, — признался Андрей. — Учтите, что погиб Нигбур и была попытка покушения на Барлаха. Кроме того, израильтяне запросили данные на Гайслера. Они могли догадаться и взять под плотный контроль всех сотрудников группы Хеелиха. На что-то похожее мы и рассчитывали, когда решили послать вас, Дронго. Вы независимый эксперт, о котором все знают. Ваше появление в Нюрнберге можно отчасти объяснить расследованием, которое вы проводите по просьбе Шилковского. Думаю, спустя столько лет немцы не станут настаивать на его выдаче.

— Для этого мне нужно поговорить с Габриэллой без свидетелей, — заметил Дронго. — Вы знаете, Андрей, я должен получать молоко за вредность. Невозможно работать в таких условиях. Поедем к ней на работу. Надеюсь, они не сидят у нее под столом.

— Вы не говорите по-немецки, — напомнил ему Андрей. — Может быть, мне пойти с вами?

— Появление сразу двух мужчин может вызвать нежелательный интерес. Нет, я пойду один, а вы будете ждать меня в машине. Дадите мне ваш микрофон, и я сделаю так, чтобы вы слышали нашу беседу.

— Она плохо говорит по-английски, — напомнил Андрей. — На каком языке вы будете с ней говорить?

— Зато она знает испанский, ведь у нее мать испанка, — напомнил Дронго. — В ее анкете было написано, что, кроме немецкого, она знает испанский и итальянский.

— И на каком языке вы говорите?

— На итальянском. Думаю, мы с ней как-то объяснимся. Поедем, Лариса, к универмагу. Вы, как Вергилий, возите нас кругами по этому городу. Только он мало похож на ад, а мы — на гостей Вергилия. Скорее — на грешников, место которых в самых ближних кругах ада. Поедем, — снова повторил он.

Лариса молча тронула автомобиль с места. К нужному им универмагу они подъехали даже немного раньше Габриэллы. Они видели, как она вырулила на стоянку свою «ауди». Видели, как закрыла дверцу и, приветливо поздоровавшись с кем-то из коллег, поспешила к зданию. БМВ подъехал за ней сразу. Ее преследователи остановились в нескольких метрах от «ауди». Один мужчина остался сидеть за рулем машины, а другой вышел из салона и направился к зданию. Очевидно, он должен был убедиться, что рядом с кабинетом Габриэллы никого нет. Через несколько минут он вышел и снова сел в БМВ. Так они и сидели перед зданием универмага, наблюдая за автомобилем Габриэллы.

— Кажется, они будут сидеть здесь до вечера, — недовольно заметил Дронго. — Я пойду поговорю с ней.

— Это немцы, — уверенно сказал Андрей Константинович, вглядываясь в сидевших в салоне БМВ людей. — Узнаю их порядок. Они наверняка уже поставили свои «жучки» в кабинете Габриэллы. Боюсь, что ваш разговор может быть услышан не только нами.

— Раз они так спокойно сидят в машине, значит, наверняка прослушивают ее кабинет, — согласился Дронго. — Ничего, я что-нибудь придумаю. Вы ждите меня здесь и ни в коем случае не вмешивайтесь.

Он вышел из машины и обернулся к Ларисе.

— Я хотел у вас уточнить.

— Что? — удивилась она.

— Как вы думаете, я еще могу понравиться женщине? Или для меня уже все кончено?

Она взглянула на него, все еще пытаясь сохранить невозмутимую мину на лице. Потом сказала:

— Если вы не станете смотреть на нее, когда она купается, и не будете рыться в ее вещах… Думаю, у вас есть шансы. Может быть, у нее дурной вкус, — быстро добавила Лариса, а Андрей улыбнулся.

— Прекрасный ответ. Самое интересное, что я за вами не подсматривал. Грех проверки ваших вещей был, а из ванной вы вышли сами. До свидания.

Он поправил галстук и пошел к зданию универмага с другой стороны, чтобы его не заметили наблюдатели из БМВ. Поднимаясь по лестнице, он обдумывал ситуацию, понимая, как важно убедить женщину для разговора выйти из кабинета. Он прошел в административное здание. Отдел менеджмента был расположен на третьем этаже. В небольших кабинетах работали сотрудники отдела. Дронго прошел по коридору. Кажется, Габриэлла сидит одна, ведь она начальник отдела. Он улыбнулся. Всегда дает о себе знать хорошая подготовка агентов. В мирной жизни именно бывшие сотрудники КГБ, отличавшиеся дисциплинированностью в работе, затем преуспевают и в других областях, успешно применяя знание психологии людей.

— Извините, — сказал Дронго, обращаясь к одному из сотрудников, оказавшихся на лестнице. — Как фамилия вашего директора?

— Кеппен. Рууд Кеппен, — пояснил сотрудник, улыбаясь. Он даже не спросил, зачем незнакомому человеку нужна фамилия директора. Здесь ценили свое время и время других. Если фамилия кого-то интересовала, значит, следовало ее назвать.

— Он сидит на четвертом этаже, — сообщил сотрудник по-английски.

Если бы она сидела в кабинете с кем-нибудь из сотрудников, ее было бы легче убедить выйти. Но если она сидит одна, нужно будет придумать что-то убедительное, чтобы она поверила ему и вышла в коридор. Хотя абсолютной гарантии все равно нет. Возможно, немецкая контрразведка следит за ней с согласия самой Габриэллы. Возможно, они поставили свои микрофоны и в коридоре. Возможно, у них есть свой осведомитель. Собственно, таких «возможно» очень много. Но он должен убедить женщину на несколько минут выйти из кабинета. Учитывая, что она родила детей после тридцати, идеальный вариант, когда она пулей вылетит из кабинета, передать просьбу срочно приехать в школу. Любая женщина на ее месте среагирует мгновенно. Но он не знает немецкого языка и, наверно, хорошо, что не знает. Прибегать к таким подлым приемам запрещено: она замкнется в себе и не захочет с ним разговаривать.

«Надеюсь, ее наблюдатели не знают итальянского языка», — подумал Дронго, подходя к ее кабинету. Дверь была открыта. Габриэлла сидела за столом и работала. На ней был бежевый костюм — двойка. Дронго подумал, что они чем-то похожи с Ларисой. Обе чуть выше среднего роста, мускулистые, атлетически сложенные. У Габриэллы был немного вытянутый нос, темные глаза и чувственной рот, напоминавший о том, что ее мать испанка. На щеке слева у нее была родинка, придававшая пикантность ее лицу. Увидев Дронго, она подняла голову и равнодушно скользнула по нему взглядом.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она по-немецки.

— Да, — ответил по-английски Дронго, — меня прислали из Рима. Я должен обговорить с вами детали нашего нового проекта. Мистер Кеппен сказал, чтобы я подошел к вам.

— Какие детали? — Она знала английский, очевидно, работа в отделе менеджмента заставила ее преуспеть в знании этого языка. — Он мне ничего не говорил. Извините мой английский, но я специализируюсь на латиноамериканском направлении.

— Вы знаете испанский или итальянский? — обрадовался Дронго.

— Знаю, — улыбнулась она, — входите. Снимите плащ. Герр Кеппен мне ничего не говорил, но если он вас прислал, значит, я к вашим услугам.

— Давайте говорить на итальянском, — предложил Дронго. Он снял плащ и повесил его рядом с плащом хозяйки кабинета. Потом прошел к столу. Она поднялась и протянула ему руку. Рукопожатие было сильным, мужским.

— Я вас слушаю, — сказала она приветливо улыбаясь. — Чем могу помочь?

— Вы Габриэлла Мельтцер? Я не ошибся?

— Нет, — снова улыбнулась она, — не ошиблись. Чем я могу помочь?

Он подвинул к себе лист бумаги. Достал ручку и написал несколько слов.

«Ваш кабинет прослушивается. Мне нужно с вами поговорить».

Она удивленно взглянула на него. Потом медленно произнесла:

— Не понимаю, о чем вы говорите. Кстати, вы еще не представились.

— У меня очень важное дело, — сказал он, глядя ей в глаза.

— Вы действительно пришли от герра Кеппена или это не так? — начала понимать женщина.

«Группа Хеелиха» — написал он крупными буквами. Она прочла и нахмурилась. Потом отчеканила:

— Уходите. Я не хочу с вами разговаривать.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал он, стараясь выглядеть убедительно. — Это очень важно.

— Я вызову охрану, — сказала она, поднимаясь. — Уходите. Мне не о чем с вами разговаривать.

«Погиб Нигбур» — написал он на листке бумаги. Она прочла и закусила губу. Но снова упрямо сказала:

— Уходите.

— Сейчас наблюдатели поймут, о чем мы говорим, — разозлился Дронго.

«Ранен Бутцман» — снова написал он. Она прочла и молча покачала головой. Очевидно, она уже поверила, что ее кабинет действительно прослушивается. У него оставалось в запасе только несколько секунд. Нужно было решаться. Кажется, Шилковский очень тепло о ней отзывался. Если…

«Шилковский жив» — написал он. Габриэлла прочла, ее лицо дрогнуло. Она растерянно опустилась в кресло, взглянула на Дронго.

— Вы блефуете? — уточнила она.

Он покачал головой. Очевидно, наблюдатели уже поняли, что между неизвестным посетителем и женщиной происходит какой-то странный разговор. Неожиданно в кабинете резко зазвонил мобильный телефон Дронго. Глядя на растерявшуюся женщину, он достал аппарат. Звонил Андрей.

— Уходите, — услышал Дронго. — Они уже идут к вам.

— У меня мало времени, — сказал открытым текстом Дронго. — Через несколько секунд здесь будут чужие. И меня могут арестовать. Нам нужно срочно поговорить. Поверьте мне, это очень важно.

— Он остался жив? — спросила она.

— Да, идемте.

Он буквально схватил ее за руку, забрал с вешалки оба плаща, и они выбежали из кабинета. К лестнице пройти было невозможно. К лифтам — тоже. Преследователи могли появиться с любой стороны. Он увидел небольшую комнату в конце коридора, где находилась кухня, буквально поволок за собой женщину и втолкнул туда. Он успел закрыть дверь, когда двое из БМВ вбежали в коридор. Увидев пустой кабинет Габриэллы, один из преследователей громко выругался по-немецки. Дронго прижал палец к губам, показывая, чтобы она молчала. Женщина стояла рядом. От нее исходил сладковатый аромат парфюма. Дронго следил в приоткрытую дверь за незнакомцами. Один из них достал телефон и позвонил. Другой побежал по коридору, заглядывая в каждый кабинет. Если он дойдет сюда, нужно будет что-то предпринять. Неизвестный приближался. Через секунду он откроет и их дверь. Дронго схватил женщину и, чуть наклонив ее голову, начал целовать. Сухие губы сопротивлялись. Она не понимала, что нужно этому человеку. В этот момент дверь открылась. Неизвестный увидел только широкую спину Дронго, застывшего в поцелуе с женщиной.

— Извините, — сказал незнакомец, закрывая дверь.

В этот момент она улыбнулась, поняв, почему именно Дронго сделал это, и открыла рот. Поцелуй получился более долгим, чем он ожидал. Настоящим. Они стояли так еще несколько секунд. Потом смущенно отпрянули друг от друга.

— Извините, — сказал Дронго, — я не хотел, чтобы наш разговор прервали.

— Первый раз в жизни меня целуют и извиняются, — призналась Габриэлла. — Вы употребляете «Фаренгейт». Это мой любимый парфюм.

— Да, — кивнул Дронго, — а у вас, кажется, Гуччи. Но его ароматы бисексуальны. Вы не боитесь так открыто бросать вызов?

Она усмехнулась. Потом взглянула на Дронго.

— Что теперь мы будем делать?

— Нам нужно выйти отсюда и найти место, где можно спокойно поговорить, — сказал Дронго. — Вы не знаете, куда мы могли бы пойти? Боюсь, что нам лучше сейчас не выходить из здания. Пусть наши преследователи думают, что мы уже сбежали, и ищут нас по всему универмагу.

— На пятом этаже есть комната психолога, — сообщила Габриэлла. — Это моя подруга. Она сегодня в Кельне, и ключи от кабинета у меня. Если хотите, мы поднимемся туда.

— Идемте, — сразу согласился он.

Они вышли из комнаты и прошли к аварийной лестнице. Осторожно открыв дверь, вышли на лестницу и поднялись на пятый этаж. Здесь было тихо, людей не было видно. Габриэлла достала ключи и открыла дверь. Они вошли в комнату, и она заперла дверь. Здесь стоял стол и несколько стульев. Висели копии картин импрессионистов. В соседней комнате находилась кровать и несколько кресел, где сотрудники могли расслабиться под успокаивающую музыку. Габриэлла прошла к столу и села в кресло психолога.

— Садитесь, — указала она на соседнее кресло. Дронго положил плащи и сел напротив нее.

— Вы из Москвы, — сказала женщина. Она не спрашивала, это было утверждение.

— Да, — кивнул он.

— Шилковский на самом деле жив, или вы мне солгали?

— Жив. Он перенес несколько операций, был в очень тяжелом состоянии, но выжил.

— Слава Богу, — произнесла она с чувством. — Мы считали себя виноватыми в их смерти. Все произошло так неожиданно и так быстро. Мы думали, что Хеелиха и Шилковского убрали по приказу из Москвы.

— Я вас понимаю.

— У вас есть его адрес? Хотя нет, не нужно. Спустя столько лет.

Он молчал, ожидая, когда она выговорится.

— Первое время было так ужасно. Ни во что не хотелось верить, я никому не могла верить. — Она достала из сумки сигареты, потом посмотрела на запертую дверь и убрала пачку чисто подсознательно, как бывший профессионал. Она верно вычислила, что сигаретный дым могли почувствовать в коридоре и найти их в этом убежище.

— Хорошо, что вы мне сказали о Шилковском, — призналась женщина. — А насчет остальных тоже правда?

— Да. Нигбур погиб несколько дней назад в автомобильной катастрофе. А два дня назад в Тель-Авиве кто-то стрелял в вашего бывшего коллегу Оливера Бутцмана. Он чудом остался жив, хотя его положение еще достаточно сложное.

— Непонятно, — нахмурилась она, — кому понадобилось убивать Бутцмана. Он был прекрасным человеком.

— Вы хорошо знали Гайслера?

— Конечно, хорошо. Мы работали в одной группе. А почему вы спрашиваете?

— В Израиле считают, что именно он стрелял в Бутцмана.

— Карстен Гайслер стрелял в Бутцмана? — Она медленно покачала головой. — Никогда в жизни. Никогда. Либо вы блефуете, либо в Тель-Авиве произошла какая-то ошибка. Это абсолютно исключено.

— Почему?

— Он не станет стрелять в Бутцмана. Это невозможно.

— Тем не менее кто-то выстрелил в вашего бывшего коллегу. И у следователей есть все основания полагать, что это сделал Гайслер.

— Значит, они ошибаются. — Она снова взглянула на пачку сигарет. Но не притронулась к ним.

— Что значит ошибаются? Почему вы так в этом уверены?

— Гайслер обязан жизнью Бутцману. Он его спас в восемьдесят восьмом, в Марокко. Тогда в дом, где должна была состояться встреча, заложили взрывчатку. Бутцман успел в последний момент предупредить Гайслера. Он спас ему жизнь, и Карстен об этом всегда помнил.

— Значит, вы считаете, что он не мог выстрелить?

— Никогда, — твердо сказала она, — никогда. Нужно было знать Гайслера. Это неправда.

— В таком случае чем вы можете объяснить эти покушения?

— Не знаю. Я сама заметила, что за моим домом установили слежку. Я думала, что это обычная проверка. Здесь часто проверяют прибывших с Востока. Но потом заметила, как профессионально они меня «ведут», и поняла, что это специалисты из другого ведомства.

— Вы помните ноябрь восемьдесят девятого, когда вы вывозили документы из архивов?

— Конечно, помню. Тогда убили Хеелиха и Шилковского. Черт возьми, никак не могу привыкнуть, что он жив. Интересно было бы на него посмотреть.

— Он изменился.

— Мы все изменились.

— Вы сдали документы и возвращались все вместе. Правильно?

— Да. Но у нас спустилось колесо. Менарт решил его поменять, а полковник Хеелих не стал ждать. Он собирался ехать за ребятами и Шилковский попросил взять его с собой. Они поехали в машине полковника за оставшимися ребятами. В здании оставались Нигбур и Вайс. Как раз в этот момент толпа прорвала Берлинскую стену, и мы опасались погромов.

— Что было потом?

— Мы остались вчетвером. Я, Менарт, Гайслер и Бутцман. Как странно, что мы остались именно вчетвером. Потом Гайслер сказал, что напрасно мы отпустили Хеелиха. Нужно было ехать всем вместе. А Бутцман сказал, что напрасно мы сдали документы русским. Их можно было продать.

— Продать?

— Да, я точно помню, что он сказал «продать». Но потом сам засмеялся и добавил: «Кому они будут нужны, ведь скоро не будет ни нашего государства, ни нашей разведки». Только Менарт молчал. Он возился с колесом и ничего не говорил. Потом мы поехали дальше и забрали Нигбура с Вайсом. К этому времени выяснилось, что Хеелих и Шилковский еще не вернулись. Мы поехали обратно и увидели, что они убиты. Вернее, убитого Хеелиха и тяжело раненного Шилковского. Неужели он выжил? Мы были убеждены, что он умер.

— Чудом, — кивнул Дронго. — А Бутцман мне не говорил, что вы сначала забрали Нигбура и Вайса, а потом поехали за Хеелихом.

— Может, он забыл. — Она тихо вздохнула. — Прошло столько лет, а я помню события той ночи во всех подробностях. Собственно, та ночь разделила мою жизнь на две части. В первой была Восточная Германия, служба, командировки, мои коллеги. Во второй — эта сытая, спокойная, равнодушная Западная Германия с ее устоявшимися правилами и привычками. Мне еще повезло, я встретила своего будущего мужа и переехала сюда. Потом родились дети. Первое время я здесь сходила с ума от тоски и скуки. В нашей прежней стране люди были гораздо приветливее, умели смеяться и плакать, не были такими равнодушными. А здесь — вежливость и политкорректность. Здесь никого не интересует, что у тебя в душе, какие у тебя проблемы в семье. Пришла, отработала и ушла. Вот такая у меня теперь жизнь. После моей прежней привыкнуть к этой было достаточно сложно. Но я смогла.

— Как вы думаете, кто-нибудь из ваших бывших коллег мог оказаться предателем? Мог сдать Хеелиха и Шилковского?

— Зачем? Документы мы уже отдали представителям КГБ. Зачем нужно было убивать наших товарищей? Мы были абсолютно убеждены, что это было сделано по приказу КГБ. Лично я в этом не сомневалась. Через два с половиной месяца мы узнали, что по приказу Горбачева в Баку были введены войска. По телевидению показывали убитых и раненых. Если ваше руководство могло решиться на такое в отношении собственного народа, разве для них имели какую-нибудь ценность жизни двух наших офицеров? И мы жили ожидая, когда очередь дойдет до нас.

— Вам было трудно, — сказал Дронго.

— Да, — вздохнула она. — Вы первый человек, которому я выговорилась за столько лет. Не знаю почему, но мне стало легче. Наверно, раньше такую функцию брали на себя исповедники. Как вы думаете?

— Наверно. Бальзак говорил, что юристы, врачи и священники не могут любить и уважать людей. Они знают слишком много их пороков.

— Вот именно. Пороках. У каждого из нас свое прошлое. В этой проклятой жизни все узнаешь.

— Мы хотим выяснить, кто мог сдать ваших товарищей.

— Не знаю. Если погиб Нигбур, если ранен Бутцман. Не знаю. Остались только Гайслер и Менарт. Но ни с одним из них вы поговорить не сможете.

— Что-нибудь случилось с Менартом?

— Нет. Но он ни с кем не хочет разговаривать. У него проблемы в семье. Жена ушла от него с сыном, которого он очень любит. Менарт замкнулся. Я несколько раз пробовала его пригласить к нам, вытащить из Веймара. Но все безрезультатно. Сейчас он, кажется, переехал в Зуль. Это небольшой городок в Тюрингии. Вы знаете, где находится Зуль?

— Я был там лет пятнадцать назад. У вас есть его адрес?

— Это маленький городок. Его дом чуть выше музея оружия. Вы знаете, где находится этот музей.

— Примерно представляю.

— Значит, знаете. Только это не Менарт. И не Гайслер. Среди наших ребят предателей быть не могло.

— Я могу только восхититься вашей самоотверженностью по отношению к бывшим коллегам, — пробормотал Дронго. — Кто еще мог знать о вашей работе в архивах «Штази»?

— Никто. Нам разрешили работать в архивах. Охрана пропускала нас, проверив документы. Хеелих, видимо, заранее согласовал список с Дамме, руководителем отдела, который отвечал за безопасность архивов. Пока мы работали, никого там не было.

— Ясно. Я сейчас подумал, что у вас могут быть неприятности после того, как я отсюда уеду.

— Может быть, — улыбнулась она. — Я уже отвыкла от неприятностей. Отвыкла от прежней жизни. Вы на несколько минут вернули мне ощущение полноты жизни. Я вам благодарна за это.

— Вы не слышали фамилию Барлах?

— Барлах? Нет, не слышала. У нас в группе не было такого сотрудника.

— Спасибо. Вы мне очень помогли, Габриэлла.

Она снова взглянула на пачку сигарет. Очевидно, ей нестерпимо хотелось курить.

— Я думала, вы действительно итальянец, — грустно улыбнулась женщина. — Вы даже внешне похожи.

— Мне многие об этом говорят.

— Как вас зовут?

— Извините. Я не представился. Обычно меня называют Дронго. Так и называют — Дронго.

— Это ваше имя? Красивое.

— Нет. Но меня так называют.

— Вы хорошо целуетесь, — вдруг сказала она, глядя ему в глаза.

— Вы тоже.

Молчание длилось долго, секунд двадцать. Затем она, не спуская с него глаз, поднялась, подошла к нему и села на колени, обхватив своими ногами его ноги и приблизив к нему лицо.

— У вас есть еще час? — спросила она.

Он понимал ее состояние. Сегодня она выговорилась, сегодня она выплеснула из себя некий энергетический заряд, который носила в душе много лет. И теперь образовавшуюся пустоту она хотела заполнить нежностью, чтобы сохранить память об этой встрече на всю жизнь. Она осторожно дотронулась губами до его губ. На этот раз поцелуй был более глубоким и долгим. Она, не сказав ни слова, начала снимать с него галстук, расстегнула рубашку. Он обхватил ее руками и начал поднимать юбку. На ней были чулки вместо колготок, словно она была готова именно к этой, единственной в своей неповторимости, встрече. Он осторожно поднял юбку еще выше. Она наклонилась к нему.

— Да, — сказала она, — здесь. Сейчас.

Он вспомнил про микрофон в своем кармане. Достать его сейчас из кармана означало оскорбить женщину, нанести ей страшную душевную рану.

«Какие мы все сволочи», — подумал Дронго с отвращением. Он чуть привстал, освобождаясь от пиджака, в котором был микрофон. И бросил пиджак в угол, подальше от кресла. Она удивленно взглянула на его пиджак, потом понимающе улыбнулась. Очевидно, она поняла все, о чем он ей не сказал. Они молча прошли в другую комнату, где была кровать. Больше им в этот момент ничего не было нужно.

За одиннадцать дней до начала событий.

Берлин.

10 октября 1999 года

В три часа дня, когда в Лэнгли было еще раннее утро, Кардигану позвонил сам Джордж Тенет. Находившийся в кабинете советника посла Майкл Кардиган взял трубку, уже предчувствуя серьезный разговор. Сегодня был воскресный день, и появление Тенета на службе невольно подтверждало исключительную важность полученного сообщения.

— Наши ребята работали всю ночь, — сказал Тенет после обычного приветствия. — Только что мне доложили, что ваши сведения полностью подтвердились. Мы сообщили в Бельгию о необходимости ареста этого типа. Невозможно подсчитать ущерб, который он нанес нам своей деятельностью.

— Я все понимаю, сэр.

— В Министерстве финансов завтра начнут готовить деньги, — подтвердил Тенет. — Думаю, вам не нужно тянуть с решением этого вопроса. Соглашайтесь на любые условия, Кардиган. Если продолжение списка хотя бы наполовину окажется столь обнадеживающим, как и первая фамилия, мы добьемся самого крупного успеха в своей истории.

— Мы ждем его звонка. Сейчас наше представительство проверяет его досье.

— Хорошо. Если будут новости, немедленно сообщайте. Я рассчитываю на вас, Кардиган.

Директор повесил трубку. Кардиган вышел из кабинета советника и отправился в офис Давида Страуса, где его уже ждал Филипп Данери с материалами по Барлаху. Кардиган сел в кресло, наблюдая, как Данери раскрывает папку с данными. Кроме них в кабинете был только Страус, посвященный в детали операции.

— Он ушел на пенсию, — пояснил Данери. — Существовал некий лимит на получение очередной должности и звания. Он в него не входил. Новой должности ему не давали, а на старой он уже оставаться не мог. Его отправили на пенсию, но, очевидно, решили использовать. Есть материалы, которые позволяют считать, что он был осведомителем «Штази».

— Вы проверили, с кем именно он работал? — спросил Кардиган. — Нам очень важно знать, с кем он работал. Может, таким образом мы сможем выйти на бывших сотрудников «Штази», предоставивших ему эту информацию.

— Мы проверяем по нашей картотеке. Это очень сложно. Агентурные дела осведомителей были получены нами не в полном объеме. Некоторая часть копий досталась западным немцам, а они не хотели тогда с нами делиться. Мы уже несколько лет пробуем восстановить все записи. Поэтому сейчас наши люди проверяют все его связи. Сегодня днем он выходил из дома и ездил в западную часть города.

— Он с кем-нибудь встречался?

— Не думаю, сэр. Мы его не «вели». Плотного наблюдения не было, чтобы не спугнуть. Однако он нигде не останавливался. Хотя два раза входил в магазины, один раз был в интернет-кафе. Мы полагаем, что он мог связаться через Интернет со своими сообщниками, хотя, возможно, он почувствовал наблюдение и просто морочит нам голову. Ведь вполне можно было позвонить и договориться о встрече. Однако он никому не звонил. Сейчас он обедает в небольшом кафе на Мейеринк-плац.

— Если бы у вас было несколько профессионалов, мы смогли бы проверить его квартиру, — задумчиво произнес Кардиган. Потом покачал головой, словно отвечая на свой вопрос: — Нет, его нельзя пугать. Если он почувствует, что в доме были посторонние, он может оборвать все контакты или исчезнуть. Такие деньги ему заплатят и другие страны. Он может подумать, что в его доме побывали сотрудники местной контрразведки.

— Мы полагали, что осторожно можно устроить обыск в его доме. Разумеется, только осмотр, чтобы он ничего не понял.

— Нет, — твердо возразил Кардиган. — Мне поручена эта операция, и я не хочу, чтобы она сорвалась. Шансов найти нужные нам документы один на миллион. Он не такая важная птица, чтобы ему доверили хранить столь важные документы. К тому же его используют как связного, а значит, понимают, что риск быть обнаруженным у Барлаха есть. И нормальный профессионал ни при каких обстоятельствах не станет держать в доме своего связного важные документы, которые он готов продать. Поэтому никакой самодеятельности, мистер Данери. Выполняйте только мои распоряжения.

— Разумеется, сэр, мы все понимаем.

Страус неприятно улыбнулся, слушая этот диалог. На его лысой голове блестели капельки пота. Он достал платок, вытер голову и сказал Кардигану:

— Говорят, утром в посольство вам позвонил мистер Тенет.

— Господи Боже ты мой, — всплеснул руками Майкл. — Мистер Страус, неужели у вас есть свои осведомители и в американском посольстве? Или среди окружения мистера Тенета?

— Нет. Просто мне сразу докладывают, если из ЦРУ звонят кому-либо из сотрудников нашего посольства. Мне ужасно не хочется, чтобы в один прекрасный день выяснилось, что среди моих людей оказался и вражеский агент. Или стукач, который сообщает о моих действиях нашему руководству, Кардиган. Для меня это очень важно. Я привык работать, не оглядываясь.

— Я тоже, — сказал с вызовом Кардиган. — А сейчас выясняется, что вас информируют о каждом моем шаге, о каждом телефонном звонке.

— Это всего лишь превентивные меры безопасности. Не забывайте, Кардиган, что мы находимся в городе, который сорок лет был центром борьбы против нашей страны. Восточный Берлин был столицей государства, которое официально провозгласило своим главным приоритетом противостояние с нашей страной.

— Это было давно.

— Мы до сих пор работаем с последствиями сорокалетнего хонеккеровского режима, — резонно возразил Страус. — Можете мне поверить, Кардиган, но я делаю все, чтобы максимально подстраховать вас и не допустить никакого провала. Отвечать в случае поражения мы будем вдвоем.

— Уже второй час дня, — взглянул на часы Кардиган. — Когда вы сможете дать мне список сотрудников «Штази», с которыми мог общаться Барлах?

— Сегодня вечером, — кивнул Данери. — Мы обрабатываем все поступающие к нам данные.

— Сегодня вечером он должен мне позвонить, — напомнил Кардиган. — Надеюсь, у нас все будет в порядке.

— Увидим, — загадочно улыбнулся Страус.

И он оказался провидцем. Барлах позвонил ровно в семь часов вечера. Кардиган снял трубку, уже зная, кто именно звонит. Телефон показывал номер, откуда был звонок.

— Я вас слушаю, — дрогнувшим голосом сказал Кардиган.

— Вы сказали, чтобы я позвонил, — напомнил хриплым голосом Барлах.

— Да, конечно. Мы проверили ваше сообщение. Наши специалисты сейчас обрабатывают информацию, но мы полагаем, что она нас устроит.

Барлах молчал.

— Вы меня слышите? — забеспокоился Кардиган.

— Слышу. Когда вы будете готовы?

— Мы практически готовы. Нам нужно знать ваши условия. Конкретные предложения по переводу денег и передаче нам всех материалов.

— Во вторник, — вдруг сказал Барлах, — послезавтра.

— Почему во вторник? — начал нервничать Кардиган. — Почему нельзя завтра?

— Во вторник, — упрямо повторил Барлах. — Я вам позвоню.

— Но послушайте, герр Барлах, — сорвался наконец Кардиган, — это не серьезно. Вы даете информацию, мы тратим огромные силы и средства на ее проверку. А после этого вы исчезаете. Согласитесь, это несколько настораживает нас.

— Во вторник, — снова повторил Барлах.

— Хорошо, — сжал зубы Кардиган, — пусть будет во вторник. Вы позвоните, или мы увидимся? Скажите хотя бы время, когда вы позвоните, чтобы я не сидел у телефона.

— В полдень, — сообщил Барлах, — ровно в двенадцать. До свидания.

— До встречи, — рявкнул Кардиган, бросая трубку. — Сволочь, — гневно прошептал он. — Настоящая сволочь.

Когда вечером перезвонил мистер Тенет, Кардиган честно признался, что пока у него нет результатов. Тенет положил трубку, даже не попрощавшись.

На следующее утро в кабинете Страуса, когда там был Кардиган, появился ликующий Данери.

— У нас есть список сотрудников «Штази», — победно сообщил он, — восемь человек, которые с ним общались. У меня есть окончательный список, сэр.

— Начинаем работу, — кивнул Кардиган. — Мне нужно получить максимально полную информацию о каждом из них. И еще я хотел бы понять, почему он вчера ничего не сказал. Тянуть с получением такой суммы не может быть ему выгодно. Почему он тянет?

— Может, ему нужно время, чтобы обговорить все детали? — предположил Страус.

— Получается, что он их заранее не обговорил, — пожал плечами Кардиган. — Такое возможно?

— Нет, конечно, — согласился Страус. — Нужно было все-таки обыскать его квартиру. Напрасно вы так долго сопротивлялись. Вы связываете мне руки, мистер Кардиган. — Обычно он обращался к Майклу без слова «мистер». Он был старше своего собеседника почти вдвое. И Кардиган почувствовал, как старик нервничает.

— Если хотите, мы можем проверить, — примиряюще сказал Кардиган. — Вы полагаете, что это даст какой-то эффект?

— Я привык работать так, как работал всегда, — твердо ответил Страус. — Соберу лучших специалистов, вызову, если понадобится, из Лэнгли. Но я должен посмотреть, как живет, чем дышит этот тип. Я должен знать его мысли, понимать смысл его поступков. В подобных случаях нельзя играть втемную. Так меня всегда учили.

— Хорошо, — согласился Кардиган, — делайте, как считаете нужным. Я согласен, мистер Страус. — Он подчеркнул слово «мистер». Хозяин кабинета добродушно усмехнулся. Его трудно было вывести из состояния равновесия, сказывался большой опыт работы. Он посмотрел на Данери и коротко приказал:

— Готовьте группу. Как только этот тип уйдет из дома, нужно провести очень осторожный обыск. Очень осторожный, Данери. И не больше двух человек, чтобы они не мешали друг другу.

Нюрнберг.

3 ноября 1999 года

Он опомнился примерно через час. Представил себе, что о нем думают Лариса и Андрей Константинович.

— Ты торопишься, — поняла Габриэлла по его лицу. — Я, наверно, отняла у тебя много времени.

— Нет. Но меня будут искать.

— Конечно. — Она поднялась первой и прошла в ванную комнату с контрастным душем.

— Иди сюда, — позвала она.

Он поднялся и прошел следом за ней, с трудом умещаясь в ограниченном пространстве тесной кабинки. Сверху хлынула вода. Он невольно вздрогнул.

— Нельзя сделать немного теплее? — попросил он через несколько секунд. — Я совсем не такой закаленный человек, как ты. Мне нужна несколько более высокая температура.

Улыбнувшись, она изменила настройку душа, смещая ее вправо, в направлении теплой воды. Струя хлестнула по его груди и раздвинула волосы. Она увидела след от старого ранения.

— Это что? — спросила она. — Ты тоже был…

— Нет, — улыбнулся он, — получил в детстве, случайно ударился.

— Это след от пулевого ранения, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я видела нечто подобное. Ты напрасно не говоришь мне всей правды.

— Вся правда бывает иногда слишком горькой, — пробормотал Дронго. — Разве ты поверишь, что в меня стреляла женщина?

Он вышел из душевой кабины и достал полотенце. Вытираясь, он увидел, как она вышла следом и замерла, глядя на него.

— У меня не было ни одного мужчины, кроме моего мужа, за последние десять лет, — почему-то сказала она.

Он посмотрел на нее. Убрал полотенце.

— Ты жалеешь, что сделала?

— Нет, — улыбнулась она, — это другое. Мне была необходима такая встреча. Я должна была поверить, что вы не убивали Хеелиха и Шилковского. И мне нужно было с кем-то поговорить. Иначе я бы сошла с ума. Все это столько времени во мне копилось. Ты меня понимаешь? Мне нужна была эта встреча. Для себя.

Дронго подошел к ней и поцеловал ей руку. Он всегда целовал руки женщинам после подобных встреч. Во всех случаях, не делая никаких исключений.

— Будь осторожен, — сказала Габриэлла. — Я убеждена, что ни Гайслер, ни Менарт не могли этого сделать. Но тебе нужно быть осторожным. Теперь тебя будут искать не только предполагаемый предатель, но и наши спецслужбы.

Он одевался, слушая женщину и кивая ей в знак согласия. Закончив одеваться, он подождал, пока она оденется. Когда она начала одеваться, он вдруг улыбнулся. Она вопросительно посмотрела на него.

— Кажется, я сейчас снова захочу в душ, — пошутил Дронго.

— Нет, — она покачала головой, — больше такого не повторится. Ты нужен был мне как… как лекарство. Извини, я не хотела тебя обидеть. Больше мы с тобой не встретимся. Это было бы нечестно по отношению к моему мужу.

Она закончила одеваться и взглянула на него.

— Когда-нибудь приезжай еще раз. Просто так, — предложила она. — Нюрнберг замечательный город, здесь хорошо пожить несколько дней. Не больше, — печально улыбнулась она.

Когда они вышли в коридор, все было тихо.

— Я вернусь в свой кабинет, чтобы отвлечь от тебя внимание, — сказала она. — Иди по аварийной лестнице, я пойду к лифту. Иди и не оглядывайся. Прощай.

Дронго пошел по коридору, чувствуя на себе ее взгляд. И заставил себя выйти на лестницу, так ни разу и не обернувшись. Затем начал осторожно спускаться вниз. На первом этаже, у открытых дверей, стоял мужчина. Дронго нахмурился. Встречаться с этим типом не входило в его планы. Он замер на площадке второго этажа, затем прошел к двери, ведущей на второй этаж. Открыл дверь. На втором этаже никого не было. Он подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Они его не могли видеть, и он может спокойно выйти, не привлекая внимания наблюдателей.

На первом этаже у входных дверей стояли двое мужчин. Они все-таки не поверили в его исчезновение и теперь смотрели на всех выходивших. Дронго отличался от других. К тому же ему часто говорили, что он похож на итальянца. К входной двери подходить нельзя, немецкого языка он не знает, и если его увидят, то могут вычислить.

Он посмотрел по сторонам. Нужно продумать, как отсюда уйти. Черт возьми, он не сможет выйти, пока что-нибудь не придумает. Иногда попадая в такое положение, он невольно бросал вызов самому себе. Чем сложнее было положение, тем изобретательнее должен быть выход из сложившейся ситуации.

Уйти отсюда в универмаг и там раствориться среди людей невозможно. Вход в универмаг перекрыт, а на единственном выходе стоят двое мужчин, которые задают каждому выходящему вопрос на немецком языке. Во-первых, его могут вычислить по голосу. Во-вторых, даже если сумеет заучить нужную фразу, он все равно языка не знает. Значит, положение безвыходное. Или подняться к Габриэлле и снова попросить ее о помощи. Нет. Так не получится. У нее уже, наверно, сидят сотрудники БНД. Интересно, как она объясняет свое отсутствие. Хотя зачем ей объяснять, она может сказать правду. Была наверху, в комнате психолога, принимала душ и вернулась обратно в кабинет. Все правильно, ничего не нужно придумывать.

Но как ему быть? Как отсюда выйти? Из каждой ситуации есть выход. В этом Дронго был убежден абсолютно. Просто нужно заставить себя найти его и строго следовать своему плану. На стоянке перед служебным зданием универмага стоит автомобиль с Ларисой и Андреем. Если их послали с ним в Германию, значит, эти двое должны говорить по-немецки. Нужно вызвать Ларису.

Дронго достал мобильный телефон, набрал номер.

— Андрей, — торопливо сказал он, — мне нужна помощь. Кто из вас знает немецкий язык?

— Мы оба, — объяснил Андрей. — Что случилось? Мы слышали, как ты разговаривал с Габриэллой на итальянском, и решили тебе не мешать.

— Спасибо, — сказал Дронго, — я оценил ваше благородство. Но сейчас мне нужно, чтобы сюда пришла Лариса. Она выведет меня из здания. Иначе мне отсюда не уйти.

— Понимаю. Где вы находитесь?

— На первом этаже. Прямо у лифта. Только чтобы она появилась очень быстро, я не могу здесь долго стоять. На меня обращают внимание.

— Она уже идет, — сказал Андрей.

Убирая аппарат в карман, Дронго подумал, что Лариса слышала начало беседы. Даже если она не знает итальянского, не составляло труда догадаться, чем именно они занимались с Габриэллой в комнате психолога.

Лариса появилась через минуту. Она вошла в здание без плаща, как будто только что вышла отсюда. Подойдя к Дронго, она кивнула ему и тихо спросила:

— Что мне делать?

— Мы вместе идем к выходу, и вы громко говорите по-немецки. В нужный момент будете сгибать пальцы и я буду громко с вами соглашаться. Вы меня поняли?

— Вполне.

Он подумал, что плащ придется оставить. Нужно сделать вид, что они пришли вместе и оба без верхней одежды. Жаль, конечно, терять такой хороший плащ, он покупал его в знаменитом лондонском «хэродсе», но выбирать не приходилось. Если он пойдет к выходу с плащом, эти типы могут его заподозрить, даже несмотря на его спутницу. Если все будет хорошо, он купит себе новый. А сейчас важно выйти из здания. Он оставил плащ на кресле и повернулся к Ларисе:

— Идемте.

Они пошли к выходу, и Лариса стала громко говорить по-немецки, обращаясь к нему. Пока они шли, она трижды сгибала палец, и он трижды громко соглашался по-немецки. Стоявшие у дверей проводили их угрюмыми взглядами. Когда они уже подходили к машине, Лариса вдруг сказала ему:

— Садитесь, я сейчас вернусь.

Он обернулся, не понимая, куда она идет. Лариса повернулась и пошла обратно в здание. Дронго уселся в салоне автомобиля. Андрей взглянул на него и тихо спросил:

— Все в порядке?

— Да, все нормально. Куда она пошла?

— Не знаю. Я думал, вы ее послали. Может, пошла узнать у Габриэллы, каким партнером вы были, — пошутил Андрей.

— Неужели все было слышно? — помрачнел Дронго.

— А вы как думаете? Конечно, слышно. Это хорошая английская техника. Прекрасная слышимость, хотя несколько приглушенная. Вы выбросили свой пиджак?

— И даже оставил его в соседней комнате. Надеюсь, я не позволил себе ничего лишнего. Никаких слов.

— Нет. Вы молчали. В основном слышались только вздохи и бормотание женщины. И хотя я не владею итальянским, но понять, о чем вы говорили, мы смогли. Я имею в виду заключительную часть беседы.

— Лариса тоже слышала?

— Во всех подробностях, — безжалостно подтвердил Андрей. — Вам удалось узнать что-нибудь новое?

— Да. Она убеждена, что Гайслер не мог стрелять в Бутцмана, который спас ему жизнь в Марокко, кажется, в восемьдесят восьмом, так она сказала. Странно, что об этом не знаете ни вы, ни израильтяне.

— Ничего странного. Мы же не могли узнать детали всех операций, которые когда-либо проводила группа Хеелиха. Видимо, у них был прокол и Бутцман помог сотрудникам группы. Естественно, о своей ошибке они не стали никому говорить. И о ней не мог знать никто, кроме непосредственных участников этого происшествия. Поэтому нет ничего странного, что мы не знали таких деталей. Она думает, что он не мог стрелять в Бутцмана? Только потому, что тот спас ему жизнь? Неужели она такой идеалист? Верит в дружеские чувства профессионалов?

— А вы не верите?

— Не всегда, — признался Андрей Константинович. — Мне кажется, что более естественно поверить в предателя Гайслера, способного убить товарища, спасшего ему жизнь, чем в предателя Гайслера, сошедшего с ума и стреляющего в своих бывших товарищей. Или не стреляющего только потому, что он помнит о благородном поступке Бутцмана, совершенном столько лет назад. Странно. Вы мне казались более прагматичным человеком. Полагаю, что у профессионалов на первом плане всегда рациональное объяснение их поступков.

Как только он закончил, дверца машины открылась и Лариса бросила на заднее сиденье плащ Дронго.

— Вы забыли свой плащ, — коротко сказала она, усаживаясь за руль.

Мужчины изумленно уставились на нее.

— Вы вернулись обратно, чтобы забрать мой плащ? — понял Дронго. — Очень любезно с вашей стороны.

— И очень глупо, — тоном, не терпящим возражений, сказал Андрей. — Я бы вас не пустил обратно, если бы вы мне сказали, зачем вы туда идете во второй раз.

— А вы говорили, что у профессионалов всегда на первом плане рациональное объяснение их поступков, — напомнил с улыбкой Дронго.

Андрей пожал плечами.

— Наверно, рядом с вами женщины часто действуют иррационально. — сказал он. — Это единственное мое объяснение.

— Лариса, — дотронулся до плеча женщины Дронго. — Спасибо за плащ.

— Я подумала, что вам нравится, когда женщина берет инициативу на себя. — Ее зеленые глаза смотрели на Дронго. — Кажется, фрау Габриэлла оценила ваш темперамент.

Дронго посмотрел на Андрея. Тот затрясся от смеха. Дронго посмотрел на улицу и тоже улыбнулся.

— Едем в Зуль, — сказал он. — Нам нужно быть сегодня вечером в Зуле. В гостях у Бруно Менарта.

— Если сумеем к нему пробиться, — напомнил Андрей.

— Да, — согласился Дронго. — Если сумеем к нему пробиться.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

За девять дней до начала событий.

Берлин.

12 октября 1999 года

В криминальной полиции Потсдама сообщению, полученному от осведомителя в отеле «Аскот-Бристоль», особого значения не придали. Иностранцами, а особенно американцами, полиция не занималась. Для этого существовали другие организации по охране порядка внутри федеральных земель. Оперативный сотрудник, которому поручили проверить сообщение осведомителя, был молодым человеком и в душе мечтал о громком деле, в котором можно было бы отличиться. Именно поэтому он не поленился проверить фамилию неизвестного, оказавшегося вчера в отеле. К вечеру он уже знал, что это был обладатель карточки «америкэн экспресс» Филипп Данери, американский гражданин, работающий в Берлине. Но каково было его удивление, когда на запрос в отношении семейной пары американцев, приехавших из Мюнхена и разместившихся в тот день в отеле, он не получил внятного ответа. Сотрудник полиции прождал весь день и на следующее утро отправил очередной запрос. Почему американцы, работающие в Мюнхене, вдруг решили срочно приехать в Потсдам?

Молодой человек даже не подозревал, что его запрос попал в БНД — самое засекреченное ведомство ФРГ, занимавшееся теми же вопросами, что и ЦРУ в США. В БНД знали семейную пару американцев — сотрудников ЦРУ, работавших в Мюнхене под прикрытием дипломатических паспортов. Именно поэтому из Пуллаха в Потсдам был командирован Юрген Халлер, который должен был проверить все сообщения на месте.

Он прибыл в Потсдам в понедельник утром и сразу проверил фамилии прибывших в отель, на которых обратил внимание осведомитель полиции. Не составило труда выяснить, что кроме пары агентов ЦРУ, прибывших из Мюнхена, здесь оказались несколько американцев из Берлина и Гамбурга. А мистер Данери, который расплатился своей кредитной карточкой, был известен как сотрудник берлинской резидентуры ЦРУ.

Халлер был среднего роста, коренастый, рыжеволосый с веснушками на квадратном лице. Это был типичный образец пунктуального, исполнительного немца, который делает свою работу безупречно и досконально проверяет каждый факт. Уже к вечеру одиннадцатого октября Халлер знал, что сразу несколько американцев собрались в отеле Потсдама на какую-то встречу.

Его доклад был выслушан руководством во вторник утром, и было решено организовать наблюдение за Филиппом Данери, оказавшимся в центре внимания необычного инцидента в потсдамском отеле. В БНД понимали, что приезд сразу нескольких сотрудников ЦРУ в небольшой городок не может быть случайностью. И почти сразу выяснилось, что в городе находится специальный представитель директора ЦРУ Майкл Кардиган. К вечеру двенадцатого октября удалось сделать снимок Кардигана и доставить его в отель «Аскот-Бристоль». Консьерж опознал в этом человеке собеседника Данери. Теперь у руководства БНД не осталось сомнений, что в Потсдаме состоялась чрезвычайно важная встреча сотрудников ЦРУ с неизвестным. Консьерж подробно описал этого немца, и теперь его фотография была разослана по всему городу, а за американскими представителями в Берлине было установлено плотное наблюдение.

В этот день в двенадцать часов Барлах наконец позвонил Кардигану. Телефон находился в кабинете Страуса. Его провели сюда, чтобы Кардиган разговаривал прямо из кабинета Страуса, в присутствии самого резидента ЦРУ. Едва раздался звонок, как Кардиган взглянул на Страуса, но сразу трубку не поднял. Подождал второго звонка, а затем поднял трубку, глядя на сидевших рядом Страуса и Данери.

— Здравствуйте, — сказал Барлах.

— Добрый день, — равнодушно наигранным голосом ответил Кардиган.

— Мы согласны, — сообщил Барлах. — Мы должны встретиться, чтобы обсудить детали.

— Назовите место, — предложил Кардиган.

— На станции метро «Генрих Гейне». Это на Генрих Гейне штрассе, в начале улицы.

— Я знаю. Мы будем на месте. Скажите, когда мы должны приехать?

— Сегодня в четыре.

— Договорились. — Кардиган положил трубку и взглянул на Страуса. — Он приедет в четыре часа на встречу.

— Хорошо. Мы уже два дня не можем попасть в его квартиру. Он никуда не выходит оттуда. Каким образом он тогда связывается со своим сообщником? Его телефон мы прослушиваем. Если у него есть мобильный телефон, то даже в этом случае мы должны были слышать его разговор. — Страус нахмурился, взглянув на сотрудников ЦРУ. — Мне уже не нравится эта история, — признался он.

Дверь открылась, вошла девушка и передала записку для Страуса. Он прочел и кивнул ей.

— Сейчас выйду, — сказал он. — Извините меня, господа, — обратился он к Кардигану и Данери и вышел. Когда они остались одни, заметил:

— Он сильно сдал за последние годы. Этот уже не тот легендарный Давид Страус, о котором по Европе ходили легенды.

— Он по-прежнему безупречен. — Данери знал, как любит подслушивать шеф, и не собирался давать лишний повод Страусу обвинить его в нелояльности. Но, похоже, сам Кардиган знал об этой особенности Страуса и поэтому кивнул, улыбнувшись и приложив палец к губам.

— И вообще он гениальный человек, — громко сказал Кардиган, — настоящая легенда. Мне нравится стиль его работы.

В этот момент раздался громкий голос Страуса, говорившего из приемной. Очевидно, он все-таки слышал все, о чем они говорили.

— Вы напрасно так меня хвалите, — сказал Страус. — У нас неприятности, Кардиган, и боюсь, что вы напрасно считаете все решенным. А насчет моей гениальности вы правы. Только об этом нужно говорить не в моем кабинете, а в Лэнгли. Когда вы от нас уедете.

— Потрясающий тип, — прошептал, улыбаясь, Кардиган.

Страус вернулся в кабинет и мрачно сообщил:

— У нас неприятности. Наши ребята обратили внимание на странную возню немцев вокруг нашего представительства. Сегодня с самого утра они установили повышенное наблюдение за нашим зданием. И вели вас, Данери, по всему городу.

— Не может быть, — сказал потрясенный Данери. — Я не заметил слежки. Никого не было.

— Вы не заметили и наших ребят, — сказал Страус, усаживаясь в кресло, — а они обратили внимание, что вас «ведут».

В любой резидентуре обязательно есть сектор контрразведки, который подстраховывает своих сотрудников. Страус, очевидно, имел в виду именно тех, кто выполняет эту работу. Кардиган весело посмотрел на Данери и пожал плечами.

— Ничего, — сказал он, — такое иногда случается во время работы в чужой стране. К этому нужно относиться философски. В конце концов, здесь не Россия и не Китай. А немцы — наши союзники. Ничего страшного, даже если они узнали, что мистер Данери работает в ЦРУ.

— Вы напрасно улыбаетесь, — сообщил Страус, — они установили наблюдение и за вашим автомобилем. Понимаете, что происходит? Они взяли под контроль всех наших сотрудников.

— Черт возьми, — прошептал Кардиган, — именно в этот момент. Только этого не хватало. Почему вы раньше не сказали? Мы могли договориться о встрече в другом месте.

— Мне только что сообщили об этом, — сказал Страус. — Думаю, вы понимаете, мистер Кардиган, насколько кардинально поменялась вся ситуация. — Он снова назвал Кардигана «мистером», что указывало на крайнюю степень его возбуждения. — Здесь, конечно, не Китай, но если немцы узнают о Барлахе… Можете считать, что наша операция закончилась. Немцы не отдадут нам Барлаха и уж тем более не согласятся выдать списки агентов бывшей ГДР. Кардиган вскочил со стула. От ярости он готов был разразиться самыми страшными проклятиями. Когда операция почти завершена, в дело вмешался случай. И так глупо все получилось. Очевидно, немцы обратили внимание на подозрительную активность американской резидентуры. Конечно, о встрече с Барлахом в такой ситуации не может быть и речи. Если немцы догадаются, что именно предлагает Барлах, можно считать операцию законченной. Они и так все время предъявляют претензии на документы «Штази», часть из которых так и не была возвращена в Германию.

Все трое понимали серьезность положения. Это был единственный секрет, о котором не должны были знать их союзники. Ни при каких обстоятельствах. Никто из американцев не говорил самого главного вслух, но все понимали, для чего нужны эти списки «апостолов». Ведь столь ценных агентов не обязательно было сдавать немцам. Некоторых из них можно было использовать и в собственных целях, заставив под угрозой разоблачения работать на ЦРУ.

— Что вы думаете делать? — несколько растерянно спросил Кардиган.

— Отменять встречу нельзя, — сказал Страус, — ни в коем случае. Барлаха мы можем спугнуть, и тогда сделка сорвется.

— Проклятье, — прошептал Кардиган. Он уже представлял, как вернется победителем в Лэнгли. Об этой операции могли бы слагать легенды, его имя осталось бы в анналах истории тайных служб. И такая неудача накануне главной встречи. В ЦРУ уже согласовали вопросы выделения необходимой суммы. Все было готово. И вдруг…

— Может быть, ваши люди ошибаются? — спросил Кардиган.

— Нет. Вы можете убедиться сами. За нами наблюдают и сейчас.

— Что делать? — спросил Кардиган, нетерпеливо проходя из конца в конец кабинета. — Мне обязательно нужно встретиться с этим Барлахом. Иначе все пропало.

— Да, — согласился Страус, — у нас есть вариант на экстренный случай. Мы разрабатывали его для подобных ситуаций. Вернее его разрабатывали еще тогда, когда Берлин был разделен на Западный и Восточный. Мы загримируем вас и уложим в багажник автомобиля, который выедет из основных ворот. Немцы, конечно, организуют наблюдение. На Бронитцер-плац есть автоматическая мойка машин. Там работает наш представитель. Вы пересядете в другую машину и уедете на встречу с Барлахом. Учтите, что вы поедете в обход, через Крейцбег. Водитель высадит вас в другом месте, и вы должны будете сами добираться до станции метро. После встречи с Барлахом сюда не возвращайтесь. Снимите номер в каком-нибудь отеле в восточном Берлине. Сейчас мы дадим вас список отелей. Они пронумерованы, и вам достаточно позвонить и сообщить эти цифры. Мы будем знать, где вас искать. Документы на другое имя вы сейчас получите. В отеле вам нужна будет только кредитная карточка. Мы выдадим вам ее на другое имя, чтобы никто не мог вычислить, где именно вы находитесь.

— Я вижу, у вас продуманы все варианты, — сказал, останавливаясь и немного успокаиваясь, Кардиган. — Никогда не думал, что через десять лет после падения Стены мне придется прятаться в Берлине от наблюдения и уходить от преследования.

— Это камни, — невесело сказал Страус, — камни последней Стены. Нам казалось, что ее так просто снести, а оказывается, камни все еще летят в нас из прошлого. Уже много лет, Кардиган. И конца этому не видно.

Эрфурт.

4 ноября 1999 года

Городок Зуль находится в Южной Тюрингии. Во времена ГДР это был туристический центр для гостей из Восточной Европы. Недалеко находился горнолыжный курорт Оберхоф, на котором тренировались всемирно известные спортсмены из социалистической Германии, подтверждавшие своими успехами авторитет государства. Дронго, узнав от Габриэллы, что Менарт перебрался в Зуль, подумал, что им нельзя появляться в небольшом городке такой сплоченной группой. Поэтому он предложил своим напарникам отправиться в Зуль и поселиться в отеле «Тюрингия» напротив музея оружия, недалеко от вокзала. Однако Андрей Константинович резонно отказался, понимая, что супружеская пара из России может вызвать подозрение. Если за Менартом уже было установлено наблюдение, то появление любого постороннего лица в небольшом городке вызовет к нему повышенный интерес контрразведки.

Андрей Константинович предложил несколько другой вариант, и Дронго оценил его план. Сам Андрей выезжает ночью в Зуль, чтобы поселиться там в отеле «Тюрингия» и оттянуть на себя возможные подозрения немцев, которые будут следить именно за ним. Таким образом он как бы специально подставлял себя под наблюдение, помогая своим товарищам незаметно проникнуть в городок. Остаться в одиночестве Дронго не мог, так как не знал немецкого языка. И хотя сам Менарт понимал русский язык, тем не менее оставаться без поддержки такого помощника, как Лариса, ему не следовало. И он согласился на план Андрея Константиновича.

На вокзале они попрощались. Андрей протянул руку Дронго.

— Вы удивительный человек, — задумчиво произнес Андрей. — Мне кажется, что у вас есть интерес к жизни.

— Возможно, — сказал Дронго. — Надеюсь, завтра мы с вами встретимся в Зуле. До свидания.

Поезд ушел, а Дронго с Ларисой поехали в отель «Ренессанс» недалеко от эрфуртского вокзала. Они сняли два номера по соседству. Вечером позвонил Андрей Константинович и сообщил, что благополучно добрался и разместился в отеле «Тюрингия». Он также добавил, что за всеми приезжими в городе ведется наблюдение. Было уже достаточно поздно, когда Дронго позвонил Ларисе.

— Хотел поблагодарить вас за плащ, — сообщил он.

— Я не хотела его оставлять, — ответила Лариса, — по нему можно вычислить ваш высокий рост. Он был бы неплохим пособием по вашему поиску. И потом он пахнет вашим «Фаренгейтом». Вас могут найти по запаху.

— Вас так раздражает этот запах?

— Мне все равно.

— Вы удивительно любезны, — пробормотал Дронго. — Можно я приглашу вас на ужин?

— Уже поздно, — ответила Лариса, — а нам завтра утром рано вставать. Поэтому я не думаю, что это целесообразно.

— Наверно, вы правы, — согласился Дронго, — спокойной ночи.

Он положил трубку, не дав сказать ей ни слова. Затем поднялся, вышел из номера и спустился в ресторан. Он уже заканчивал ужинать, привычно быстро поглощая еду, когда увидел, как в зал вошла Лариса. Она была в темном платье. Подойдя к столику Дронго, она молча села напротив него. Подскочившего официанта она попросила принести минеральную воду.

— Вы так быстро положили трубку, что не дали мне возможности попрощаться с вами, — сказала она, глядя ему в глаза.

— А вы так категорически отказались, что я не счел нужным продолжать разговор.

— Вы всегда так относитесь к женщинам? Или только выборочно?

— Конечно, выборочно. Я выбираю самых неприятных.

Она улыбнулась. Официант принес минеральную воду, поставил на столик и застыл в ожидании заказа.

— Я не ужинаю так поздно, — сообщила Лариса, видя, как Дронго тоже ждет, когда она сделает заказ.

— В таком случае принесите зеленый салат, — попросил Дронго официанта. Тот мгновенно отошел от столика, чтобы не мешать их беседе.

— А я, наоборот, ем по ночам, — признался Дронго, — хотя знаю, что это вредно. Но сейчас только одиннадцать часов вечера, а я обычно ложусь спать не раньше трех-четырех.

— Я знаю. Мы знакомились с вашими привычками перед поездкой.

— Я так и думал. Ваш напарник сделал вид, что очень удивляется некоторым моим привычкам. Хотя он должен был вести себя так, чтобы я не считал вас специально подосланными людьми. У вас ведь наверняка есть инструкции на случай провала моей миссии.

Он увидел, как она вспыхнула и хотела что-то сказать. И сразу перебил ее:

— Не нужно мне отвечать, я ведь понимаю ситуацию. В случае если мне не удастся добиться успеха, вы обязательно задействуете дублирующий план.

На этот раз она молчала. Только внимательно слушала его. Официант принес салат, поставил на столик и сразу отошел. Она взяла вилку, нож.

— Вы все-таки пришли, — сказал Дронго, поднимая бокал с красным вином. — За вас. Вы не будете пить?

— Я не пью, — сообщила она, начиная есть свой салат из листьев, на которые капнули несколько капель оливкового масла.

— Вы наверняка не москвичка, — сказал Дронго. — Откуда вы? Судя по вашему русскому, откуда-то с Волги?

— Может быть, — кивнула она. — Я не москвичка, вы правы.

— Вы замужем?

— Неужели это имеет отношение к нашей будущей встрече с Менартом?

— Нет. Но мне интересно. Вы ведь не аналитик, а оперативный работник. С вашим образом жизни трудно иметь семью.

— Вы решили испортить мне ужин?

— Я не хотел вас обидеть. А вы напрасно все воспринимаете таким образом. Просто я высказал свое предположение.

— Вы чувствуете себя победителем, если женщины так легко вам отдаются? — неожиданно спросила она.

— О чем вы? — не понял Дронго. — Неужели о Габриэлле?

— Мы все слышали, — коротко произнесла она, взглянув на него.

— Тогда вы ничего не поняли, — печально сказал Дронго, — у нас была не обычная постельная сцена. Эта женщина была, очевидно, влюблена в Шилковского, дружила с Хеелихом. Выполняя их указание, она приняла участие в переброске части архива их службы, который они сдали представителям КГБ. Вернувшись после задания, они обнаружили, что на их командиров кто-то напал. Долгие годы она считала, что это сделали ваши бывшие коллеги, Лариса, заплатив ее товарищам столь страшную цену за их верность союзническому долгу. Бутцман говорил мне, что она тогда замкнулась в себе. Ей удалось выйти замуж, переехать в Нюрнберг, у нее появилась семья. Но подсознательно она всегда помнила о том, что произошло. И когда сегодня я ей сообщил, что Шилковский выжил и он находится в Москве, она несколько оттаяла. Ей важно было поверить, что их не предали. Хотя она узнала от меня, что я все равно ищу предателя.

Она была столько лет зажата, столько лет никому и ничего не говорила. А тут появляется человек, которому она может все рассказать. И который ее понимает. Вот почему она была столь раскованна. Только на один час. Чтобы вернуть себе это состояние независимости и свободы. Она даже сказала мне, что я был первым ее мужчиной за последние десять лет. Кроме мужа, разумеется.

— Как трогательно, — сердито сказала Лариса. — Вы всегда выступаете в роли утешителя?

— Когда меня просят женщины. Это было совсем не то, что вы думаете, Лариса. Честное слово, совсем не то.

Она отодвинула тарелку с недоеденным салатом. Очевидно, она думала и о своей фигуре. Ведь бывшие спортсмены обычно склонны к полноте. Дронго, в свою очередь, тоже отодвинул тарелку.

— Надеюсь, вы меня поняли, — сказал он, — это было нужно. Может быть, не только ей, но и мне самому.

Он подозвал официанта и попросил принести счет, чтобы вписать его в стоимость своего номера. Официант принес счет в черной кожаной папке и положил рядом с ним ручку. Дронго расписался, добавив несколько марок на чай.

— Надеюсь, завтрашняя встреча с Менартом пройдет более нейтрально, — грустно пошутил он. — Я не думал, что нас будет так хорошо слышно.

— Вам нравилось заниматься с ней сексом? — прямо спросила она. Прямой вопрос требовал прямого ответа. И он кивнул ей в подтверждение.

— Да, — сказал он, — и она занималась этим достаточно самозабвенно.

Они вместе вышли из ресторана. В лифте оба молчали. Затем вместе вышли в коридор. Она подошла к своему номеру и достала карточку-ключ.

— Спокойной ночи, — сказала она, посмотрев на него.

— Спокойной ночи. — Он подошел к своему номеру и открыл дверь. Затем, подумав немного, взял табличку с надписью «не беспокоить» и повесил ее на дверь. Затем разделся и отправился в душ.

В эту ночь он спал беспокойно. Ему снилась Габриэлла, почему-то иногда с лицом Ларисы.

За девять дней до начала событий.

Берлин.

12 октября 1999 года

Майкл Кардиган был не просто сотрудником Лэнгли. Несколько лет он провел на оперативной работе и теперь вспоминал все прежние навыки, когда его гримировали, переодевали и укладывали в багажник автомобиля. Ему выдали новый американский паспорт, новую кредитную карточку и около тысячи марок в различных купюрах. Выехали благополучно, хотя за ними увязалась машина местной резидентуры.

На мойке все произошло так, как должно было произойти. Он пересел в другой автомобиль на заднее сиденье. Они поехали в объезд. Кардиган терпеливо ждал, пока водитель проверит, нет ли за ними наблюдения, а затем вышел за два квартала до условного места. Майклу пришлось добираться пешком, и он пожалел, что не взял с собой зонт. Начался сильный дождь, и идти пришлось под проливным дождем. К четырем часам он вышел к станции метро, где должна была состояться встреча с Барлахом. Он уже давно не работал на нелегальной работе: в Норвегии и в Испании он действовал под прикрытием дипломатических паспортов и союзнических обязательств НАТО. Однако сейчас все было по-другому. Он не имел права на ошибку. Наконец появился Барлах. Увидев проходящего в нескольких метрах от него офицера полиции, Майкл попятился и только чудовищным усилием воли заставил себя остановиться. Офицер прошел дальше, а Барлах подошел, все еще не узнавая Кардигана.

— Здравствуйте, герр Барлах, — сказал Кардиган, шагнув к нему из темноты.

— Я вас не знаю, — грубо сказал Барлах и, только приглядевшись, узнал своего холеного собеседника из «Бристоля». — Ах, это вы, — сказал он, подходя ближе, — я бы вас не узнал, если бы вы не заговорили.

— Иногда приходится идти на подобные уловки, — ответил Кардиган. — Вы принесли документы?

— Нет, — ответил Барлах, — сначала я назову банки, куда вы мне должны перевести деньги. Вот здесь список банков и суммы, которые вы должны перевести.

— Ясно, ясно, — нетерпеливо сказал Кардиган. — Мы все переведем и выдадим вам три новых американских паспорта. Где документы?

— Сначала деньги, — с крестьянской основательностью потребовал Барлах. — Потом мы еще раз встретимся, и я вам передам копии документов.

— Так дело не пойдет, — разозлился Кардиган. — Вы не верите ЦРУ?

— Конечно, не верю, — усмехнулся Барлах, — я никому не верю. Деньги в обмен на документы.

— Когда? — прохрипел взбешенный Кардиган. — Завтра или послезавтра? Когда мы получим документы?

— Как только деньги будут на указанных счетах, я привезу вам документы. Мы все равно не сможем их тратить. Иначе вы нас легко обманете.

— Сколько ждать? День? Неделю? Месяц? Год?

— Как только вы переведете деньги, — упрямо произнес Барлах. — Мы будем ждать. Я сразу позвоню вам, как только деньги будут на счетах.

— Слушайте, Барлах, — схватил за шиворот мерзавца Кардиган. Этот бывший коп и бывший стукач «Штази» еще выставляет свои собственные условия! Но он прав. В ЦРУ могут не перевести сразу такую сумму. Хотя, с другой стороны, пока не будут получены деньги, они не смогут получить документы. Придется звонить Тенету и торопить его с оформлением. Но подобные суммы невозможно перевести за один-два дня. Это Кардиган хорошо понимал. Он считал, что они получат хотя бы половину списка в обмен на обещание начать перевод денег немедленно. Дело было не в технической стороне перевода. Для этого понадобились бы секунды. Но сам процесс согласования выделения подобной суммы и перевода ее в зарубежные банки мог занять еще несколько дней.

— Вы усложняете нам задачу, герр Барлах, — сказал неприятным голосом Кардиган. — Скажите, где и когда мы сможем встретиться?

— Как только деньги будут на счетах, я вам позвоню, — повторил Барлах, — и вы получите документы.

— Хорошо, — согласился Кардиган, вспомнив, что сейчас в доме Барлаха сотрудники Страуса проводят обыск. — Когда именно вы будете звонить? Может, вы приобретете мобильный аппарат, чтобы я мог вас найти. Или мне ждать, когда вы наконец нам позвоните?

— Я куплю телефон, — кивнул Барлах, — позвоню вам завтра и сообщу свой номер.

— Подождите, — остановил его Кардиган. — Запишите мой номер, по нему вы сможете оперативно меня найти. И учтите, Барлах, вы не сможете взять с указанных счетов ни одного доллара до тех пор, пока документы не будут у нас. Я надеюсь, это вы понимаете? В таком случае шутки с ЦРУ кончаются плохо.

— Мы же не идиоты. — Он сказал слово «мы», впервые обозначив общность некой группы людей, насчитывающей как минимум двух человек. Барлах не обратил внимания на свои слова, а Кардиган обратил. Но не стал уточнять.

— Хорошо, — сказал он, — я буду ждать вашего звонка. И не тяните, это в ваших интересах.

— Вы тоже, — посоветовал Барлах и повернулся, чтобы уйти. Кардиган посмотрел ему вслед и вдруг громко его окликнул: — Барлах!

Тот обернулся и недоумевающе посмотрел на Кардигана. Американец подумал, что ему лучше задержать Барлаха еще на несколько минут, чтобы дать возможность сотрудникам Страуса более тщательно обследовать его квартиру.

— Барлах, вы не хотите кофе? — неожиданно спросил Кардиган, понимая, как по-идиотски нелепо звучит его вопрос.

— Нет, — Барлах подозрительно уставился на него, потом покачал головой и снова сказал: — Нет. Я вам позвоню завтра, когда куплю телефон.

— Лучше купить его прямо сейчас, — предложил Кардиган. — Все магазины открыты. Зачем ждать завтрашнего дня? Может быть, вы нам срочно понадобитесь.

Это было разумное предложение. Барлах кивнул и пошел дальше, растворяясь в темноте, прочерченной струями дождя. Кардиган растерянно смотрел ему вслед. Затем достал свой мобильный телефон и набрал номер Страуса.

— Я с ним встретился. Получил списки банков. Номера счетов.

— Много банков?

— Четыре. И четыре разных счета.

— Он дал какие-нибудь новые документы?

— Нет. Ждет, когда мы переведем деньги.

— Что думаете делать? — поинтересовался Страус.

— Сниму номер в отеле, как мы и договаривались. А потом позвоню вам.

— Договорились. — Страус попрощался и отключился.

Кардиган подумал немного и набрал номер известного ему телефона в Лэнгли и попросил связать его с мистером Тенетом.

— Вы говорите не по нашей официальной связи, мистер Кардиган, — напомнил ему помощник Тенета. — Если вы говорите по обычному телефону, то ваш разговор может быть прослушан.

— Я знаю, — нетерпеливо сказал Кардиган. — Все равно соедините. У меня важный разговор.

Когда трубку взял мистер Тенет, Кардиган поздоровался, не называя себя, и сказал:

— Они спрашивают о деньгах.

— Мы все подготовили, — услышал он далекий голос директора ЦРУ, — но на согласование разных вопросов уйдет еще неделя. Очень большая сумма.

— Да, сэр. Но они нас торопят.

— Мы сами торопимся. Ничего не поделаешь. Таковы американские законы, Кардиган. Успехов вам, и звоните в следующий раз по другому телефону, — посоветовал Тенет.

Кардиган убрал аппарат в карман. Следовало подумать о ночлеге. Ему сообщили, что на его счету около пяти тысяч долларов. На кредитной карточке. И у него еще около тысячи марок. Кардиган подумал, что может снять номер в самом лучшем отеле. Хотя об этом расточительстве обязательно доложат руководству. Поэтому не стоит тратить деньги налогоплательщиков. Достаточно снять номер в обычном отеле. Кардиган поднял воротник и зашагал в сторону центра. Усиливающийся дождь заставил его взять такси, и уже через полчаса он сидел в теплом номере отеля, принимал горячую ванну и чувствовал себя в чужой враждебной стране почти агентом ноль ноль семь.

На следующее утро он с разочарованием узнал, что самый тщательный обыск, проведенный в квартире Барлаха, ничего не дал. Никаких документов в его доме не обнаружили. Это было запущенное жилище одинокого опустившегося холостяка. Кардиган вернулся к Страусу, чтобы дождаться перевода денег и получить наконец копии так необходимых им всем документов.

Эрфурт.

4 ноября 1999 года

Романтичной работа разведчиков бывает только в кино и книгах. На самом деле самый успешный шпион тот, о котором никто ничего не знает. А самая лучшая работа разведчика та, о которой не знают даже его близкие. Но любая история нуждается в эффектных трюках и приключениях, чтобы оправдать деятельность сотрудников спецслужб, тогда как на самом деле чем незаметнее их работа, тем лучше. А самое главное в работе разведчиков — умение думать и умение ждать.

Согласившись на план Андрея, они вынуждены были ждать каждый в своем номере его звонка. Но был уже полдень, а его телефон упрямо показывал, что его владелец и не думал включать аппарат. Дронго, которому надоело звонить, в первом часу подошел к номеру Ларисы и громко постучал. Она открыла дверь и впустила его в номер. Очевидно, она лежала на постели, так как была в белом гостиничном халате.

— Не понимаю, что происходит, — сказал Дронго. — Мы договорились, что он нам позвонит, а вместо этого его аппарат до сих пор не включен. Что там могло произойти? Это все-таки Германия, а не Колумбия, здесь просто так люди не пропадают.

— Мы должны ждать, — сказала Лариса, — он обязательно позвонит.

— У меня не хватает терпения. К тому же сегодня уже четвертое ноября. Сколько нам ждать? Час, два? Не забывайте, что мы еще должны поговорить с Менартом и вернуться в Берлин, чтобы разобраться, что произошло там. У нас совсем нет времени.

— Вы предлагаете поехать в Зуль и выяснить все на месте? — поинтересовалась Лариса. — Или мы все-таки подождем, когда позвонит Андрей Константинович?

— Нет. Мы сделаем по-другому. Вы поедете в Зуль и попытаетесь выяснить, что там произошло.

— Я? — Очевидно, Лариса и раньше не очень верила в суперменов. Теперь ее лицо выражало крайнюю степень презрения.

— Постараюсь объяснить, почему я не люблю самоуверенных женщин и ненавижу феминисток, — пояснил Дронго. — Самое главное достоинство любого мужчины это — мозги. Я считаю, что необходимо максимально, по возможности, конечно, загружать их работой. Так вот, прежде чем бросать на меня такие презрительные взгляды, вы могли бы воспользоваться вашим серым веществом. Дело в том, что в Зуле наверняка ждут появления иностранца, желательно из России, который постарается договориться с Менартом. Или хотя бы с ним переговорить. Я думаю, немцы не идиоты и уже знают, что к Габриэлле приходил какой-то высокий мужчина. Сейчас они его ищут. А ваше появление в Зуле пройдет незамеченным. Тем более что вы владеете немецким, и к тому же вас никто не ждет.

— Я ничего вам не сказала. Я и не думала, что вы струсили.

— Спасибо и на этом. Правда, не понимаю, какой смысл мне бояться. Немецких законов я не нарушал, а разговор с Менартом — не уголовное преступление. Что касается убийства Нигбура, то меня в нем тоже нельзя обвинить, так как меня тогда не было в Германии. Поэтому мне лично нечего бояться. Но на самом деле я боюсь. Боюсь за свою репутацию. Боюсь по-глупому потерпеть поражение, если не сумею раскрыть всей этой загадочной истории.

— Андрей Константинович приказал мне ждать его звонка, — сообщила Лариса. — Я должна оставаться рядом с вами.

— Спасибо за заботу. Но меня больше интересует, почему не отвечает телефон вашего напарника. Хотя, кажется, он старший в вашей паре.

— Мы будем его ждать. — Она упрямо не отвечала ни на один из его вопросов.

— Конечно. Только учтите, что я буду ждать до вечера. Если Андрей не позвонит, я буду вынужден сам отправиться в Зуль. Ждать больше я не смогу.

Он церемонно кивнул ей и вышел из номера. Минул час, другой, третий. Андрей так и не позвонил. В шестом часу вечера Дронго снова постучал в номер Ларисы. На этот раз никто не ответил. Он постучал второй раз. И опять никто не ответил. Дронго уже собирался вернуться в свой номер, как увидел, что Лариса идет по коридору.

— Где вы были? — поинтересовался Дронго. — Опять «тайны мадридского двора»?

— Он до сих пор не позвонил, — сообщила Лариса. — Я думаю, нам нужно позвонить в его отель.

— Давайте, — кивнул Дронго. — И учтите, что я завтра утром уеду в Зуль. Даже без вас.

— Мы поедем вместе, — решила она. — Я не понимаю, что могло случиться. Он такой обязательный человек. Честно говоря, я очень беспокоюсь. Может, нам не нужно ждать до завтрашнего утра? Он бы обязательно позвонил.

— Я думаю, что звонить ему не стоит. Если что-то случилось, это вызовет еще больше подозрений. — Дронго нахмурился: — Собирайте чемодан, Лариса, мы едем в Зуль. Прямо сейчас. Придется нам выдать себя за супружескую пару. Я куплю пластырь в аптеке и наложу его себе на щеку. Пусть думают, что у меня болят зубы или фурункул. Едем немедленно, я закажу билеты в вагон первого класса.

Через полчаса они были уже на вокзале. Дронго внес чемоданы в купе, и они разместились. Почти всю дорогу в Зуль ехали молча. Дронго дремал, а Лариса пыталась дозвониться своему напарнику. Неожиданно раздался телефонный звонок. Она сразу включила аппарат. Дронго проснулся.

— Нет, — сказала Лариса, — нет. Он еще не звонил.

Она отключила аппарат и пояснила:

— Это из Москвы.

— Я вас ни о чем не спрашивал, — улыбнулся Дронго, — но нетрудно было догадаться. Они, видимо, нервничают. Только я думаю, что они не в Москве. По моим расчетам, они должны быть где-то близко. В Берлине или, может быть, в Эрфурте. Убийцы уже ждут условного сигнала. Может быть, ваш человек уже дежурит у постели раненого Бутцмана, чтобы перекрыть ему кислород. И следит за домом Габриэллы, чтобы выстрелить в тот момент, когда она выйдет на улицу, чтобы отвезти детей в школу.

— Вы сами слышите, что говорите?

— Конечно, слышу. И знаю, что так и случится, если я ничего не найду. Их убьют всех, всех до единого. Не пожалеют даже Шилковского, которого столько лет лечили в больнице. Чтобы гарантировать себя от возможного ущерба, любое государство пойдет на все. Есть такое понятие — государственная целесообразность. Это тот случай, когда нужно убрать несколько человек, чтобы спасти гораздо больше людей. Это и есть оборотная сторона работы любой спецслужбы мира. Вот такая — грязная и подлая. Поэтому я не работаю на государство, понимая, что в какие-то моменты его интересы могут прийти в противоречие с моими принципами.

Она молчала, понимая, что он прав.

— Когда приедем в Зуль, нам нужно взять такси, хотя отель находится около вокзала, — сказал Дронго, — но там придется пересечь небольшую площадь. А мне бы не хотелось, чтобы нас сразу обнаружили.

— Хорошо, — ответила она, и дальше они ехали молча.

В Зуль приехали поздно вечером. На вокзале не было ни одной машины. Дронго прошел к служащему и только спросил, где можно заказать такси. Тот показал на номер, указанный рядом с телефонным аппаратом. Дронго обернулся и заметил у выхода мужчину средних лет, который внимательно следил за ними. Дронго улыбнулся, подошел к Ларисе и показал ей на телефонный аппарат. Она поняла все без слов, подошла к телефону, набрала нужный номер и вызвала машину на немецком языке, выговаривая слова достаточно громко, чтобы их мог услышать стоявший у дверей неизвестный мужчина.

— Таксист нас разорвет, когда узнает, куда нужно ехать, — заметила Лариса.

— Ничего, у меня есть для него утешение, — сказал Дронго, доставая купюру в пятьдесят марок.

Машина появилась через пять минут. Они погрузили чемоданы. Лариса оказалась права. Водитель побагровел, услышав, куда нужно ехать. Дронго спокойно положил рядом с ним желтую купюру и снова показал на здание отеля. Водитель взглянул на деньги и сразу успокоился.

Едва они отъехали, как за ними медленно тронулась машина, стоявшая чуть в стороне от вокзала. В «оппеле» находились два человека. Когда такси остановилось у отеля, «оппель» проехал мимо. Очевидно, его пассажирам важно было убедиться, что иностранцы приехали именно сюда.

В отеле миловидная девушка, весело улыбаясь, оформила для них номер. Видимо, в ноябре здесь уже появлялось достаточно много туристов. Лариса оформила номер-сюит с большой спальней и гостиной. Они прошли в номер, и Дронго с неудовольствием обнаружил, что в гостиной стояли небольшой диван и два кресла, а в спальне — большая двуспальная кровать.

— Я пойду осмотрю номер Андрея, — сказал Дронго.

— Мы пойдем вместе, и я вас подстрахую, — предложила она.

По лестнице они спустились на нижний этаж, где находился номер, в котором должен был остановиться Андрей Константинович. Дронго прислушался. Было тихо. Здесь были старые замки, и открыть такую дверь было совсем не сложно. Дронго достал универсальную отмычку, которая была всегда в его чемодане. Он открыл дверь. Лариса стояла в конце коридора. Вошел в номер. Огляделся. Вещей здесь не было. Вообще, не было видно, что в номере кто-то остановился. Дронго вышел из номера. Лариса взглянула на него.

— Там никого нет, — сказал он, — и вещей — тоже.

— Но этого не может быть, — попыталась возразить она.

— Можете убедиться сами, номер пустой. Его вещей там нет.

— Он звонил и назвал нам именно этот номер. Может, он потом его сменил. Нужно спросить у портье.

— Нет. Она наверняка предупреждена, и если мы попытаемся что-нибудь узнать, то окажемся под наблюдением. Лучше ничего не спрашивать. Помочь мы ничем не сможем, а себя засветим.

Они вернулись в свой номер. Лариса достала аппарат и, позвонив по известному ей номеру, сообщила, что Андрея Константиновича нигде нет.

— Как это нет? — спросил кто-то злым голосом. — Куда он мог пропасть?

— Не знаю, — призналась Лариса, — но в номере его нет. И вещей — тоже.

— Сидите в отеле и никуда не выходите, — приказал ее собеседник.

— Мы останемся в отеле до утра, — ответила Лариса.

Она убрала аппарат и посмотрела на Дронго.

— Я могу принять душ? Или вы снова заставите меня оттуда вылезти?

— Не заставлю. Можете спокойно идти в ванную. А я подожду, пока вы закончите, и приму душ позже. Кровать у нас одна, но я попрошу принести второе одеяло.

Лариса не ответила и направилась в ванную комнату. Через полчаса, высушив феном волосы, она вышла из ванной. Дронго сидел в кресле и читал газету.

— Мне не нравится таинственное исчезновение вашего напарника, — сказал он, убирая газету. — Думаю, нам нужно выяснить, куда он исчез. И куда делись в таком случае его личные вещи? Еще вчера он был именно в этом номере. Мы же не могли ошибиться вдвоем. А если бы он поменял свой номер, он бы нам обязательно сообщил.

Он пошел в ванную комнату, разделся и встал под струю горячей воды. Сквозь шум воды он услышал приглушенный голос Ларисы. Он вышел из ванной, подошел к двери и прислушался.

— Не знаю, что случилось, — оправдывалась она. — Не могу понять, что могло произойти. Но его нигде нет. Да, нет. Я говорила. И вещей тоже нет. Я все понимаю. Конечно, понимаю.

Дронго вернулся и встал под душ. Включил воду сильнее. Как южный человек он не выносил холода ни в помещениях, ни во время купаний. Зато он мог мыться почти кипятком. Закрыв глаза, Дронго наслаждался горячей водой, когда услышал, что дверь в ванную открылась. На пороге стояла Лариса, которая внимательно на него смотрела. Он задернул занавеску до конца и спросил:

— Вы решили показать мне, как это неприятно, когда отвлекают человека, принимающего душ?

— Нет. Не считайте, что мне приятно смотреть на вас голого. Мне только что позвонили. Нашелся Андрей Константинович.

— Где? — Он забыл, что стоит под душем и отдернул занавеску. Она окинула его взглядом с головы до ног, и, очевидно, оставшись довольна осмотром, удовлетворенно кивнула.

— В больнице, лежит с переломом черепа, сломанными ребрами и позвоночником. Сегодня утром он попал под машину, которая сразу скрылась. А его вещи забрала из номера полиция. Она уже сообщила в российское посольство о случившемся.

— Думаете, это случайно?

— Конечно, нет. Извините, я вам мешаю.

Она вышла из ванной комнаты. Он достал полотенце и торопливо вытерся, надел халат и тоже вышел.

— Это не могли сделать немцы. Зачем им прибегать к таким подлым приемам. Они вполне могли его просто выслать. Или не допустить встречи с Менартом. А вместо этого они устраивают аварию. Это не немцы, — повторил Дронго. — Тогда одно из двух. Либо это американцы, либо те, по приказу которых Гайслер стрелял в своего лучшего друга, когда-то спасшего ему жизнь.

— Андрею Константиновичу от этого не легче.

— Верно. Но нам будет проще работать, если мы хотя бы попытаемся понять, кто это мог быть. И соответственно вычислим наших возможных соперников.

Он с неудовольствием посмотрел на двуспальную кровать. Второе одеяло уже принесли, а на диване он бы явно не поместился.

— Может, мне поспать в кресле, — рискнул предложить Дронго.

Она изумленно взглянула на него. Чуть усмехнулась.

— Вы стесняетесь или боитесь? — уточнила Лариса.

— Боюсь, рядом с такой красивой женщиной, — улыбнулся Дронго.

— Ничего. Я обещаю, что не дам вам возможности отличиться, как с Габриэллой. Вас устраивает такая гарантия?

— Вполне. Только я не это имел в виду. Я сплю беспокойно, могу вам помешать.

— Надеюсь, вы не кричит во сне. И вас не мучают кошмары.

— Убедили, — кивнул Дронго, — завтра нам нужно будет выяснить, что случилось с Менартом и почему Андрей Константинович не смог с ним встретиться. Кажется, мы остались вдвоем.

— Меня предупредили, чтобы мы не пытались с ним связаться, — сообщила Лариса. — Официальный представитель российского посольства будет здесь и выяснит, как это могло случиться.

Она легла спать гораздо раньше него. Дронго еще сидел перед телевизором, по привычке продумывая сложившуюся ситуацию и план на завтра. Во втором часу ночи он наконец отправился спать. Женщина спала достаточно чутко. Стоило ему войти в комнату, как она проснулась, а взглянув на него, повернулась на бок и укрылась с головой. Дронго осторожно прошел к своей стороне кровати и, тяжело вздохнув, снял халат. Затем он лег в постель, повернул голову и взглянул на женщину. Потом укрылся одеялом и закрыл глаза. В эту ночь они спали беспокойно, просыпаясь от каждого звука. Утром он проснулся раньше обычного. Она уже была в ванной. Он посмотрел на смятую постель рядом с собой и улыбнулся. В его жизни были и такие невероятные случаи.

За пять дней до начала событий.

Вашингтон.

16 октября 1999 года

В любом государственном учреждении свои бюрократы и свой путь прохождения бумаг. Самое уязвимое место спецслужб — это деньги, которые должны отражаться в бухгалтерских отчетах, словно речь идет о закупке оптовой партии мороженой рыбы или детских колготок. Таковы требования во всех демократических государствах. Но даже и не в демократических спецслужбы должны тратить деньги, по возможности отчитываясь за каждый доллар. Понимая, с какими проблемами сталкиваются профессионалы, законодатели иногда идут на некоторые уступки, но, как правило, все равно требуется отчетность. Сами спецслужбы, также понимая сложность ситуаций, всегда имеют фонд для необходимых выплат, которые не всегда указываются в отчетности. В общем, задача любой спецслужбы — быть достаточно закрытой, а проблема любой власти — должным образом контролировать своих профессионалов, чтобы они не чувствовали себя совершенно независимыми.

Пятьдесят миллионов долларов, которые нужно было перевести в четыре банка, были очень большой суммой даже для ЦРУ. В истории спецслужб еще не случалось подобной покупки и поэтому в Министерстве финансов была затребована специальная сумма. Запрос разведывательного ведомства был удовлетворен, и деньги должны были поступить на специальные счета, откуда их следовало перевести в банки, указанные Барлахом. Но в Америке тоже есть своя бюрократия, и согласование всех вопросов заняло около недели, несмотря на личное вмешательство директора ЦРУ.

Еще вчера стало ясно, что деньги поступят на счета ЦРУ в начале следующей недели. И тогда же можно будет начать переводить их за границу. Сегодня, в субботу, был обычный выходной день и многие американцы отправлялись на уик-энд. Погода стояла удивительно теплая, несмотря на ноябрь. Роскошный «кадиллак» двигался по трассе с довольно высокой скоростью. Очевидно, мужчина, сидевший за рулем, куда-то торопился. Часа через два после того, как он выехал из Вашингтона, автомобиль свернул с трассы и направился по узкой дорожке к мотелю. Рядом находилась бензоколонка. Мужчина взглянул на часы и остановился в трехстах метрах от нее. Очевидно, он прибыл сюда раньше времени и теперь ждал. Минут через пятнадцать показался серебристый «шевроле», который медленно проехал мимо его машины. За рулем сидела женщина лет сорока — сорока пяти. Она подъехала к бензоколонке, заправила машину и двинулась в сторону мотеля. «Кадиллак» направился следом. За поворотом, там, где машин не было видно со стороны бензоколонки, они остановились.

— Добрый день, — кивнула женщина, — вы просили о срочной встрече. Что случилось?

— У нас на будущей неделе должен пройти перевод на невероятную сумму — пятьдесят миллионов долларов, — сообщил мужчина. — Его контролирует лично директор ЦРУ. Абсолютная секретность, никто не знает, куда именно будут переведены деньги. Но мне удалось узнать, что деньги высылаются по указанию резидента ЦРУ в Берлине Давида Страуса.

— Что это может быть? — спросила женщина.

— Не знаю. Думаю, вам нужно проверить через свои источники в Германии. Речь идет об очень важном деле. Исключительно важном. Возможно, такая невероятная сумма понадобилась для оплаты информации, которую должны передать нашим представителям в Берлине. Если я не ошибаюсь, речь идет о бывших агентах восточногерманской разведки, «законсервированных» в Германии. В Берлине находится специальный представитель ЦРУ по таким вопросам Майкл Кардиган.

— Спасибо. Я все передам, — кивнула женщина. — На ваш счет поступят деньги из Сан-Франциско.

— Вот некоторые данные, — сказал мужчина и протянул ей лазерную дискету. — До свидания.

Его машина направилась в сторону мотеля, а «шевроле» развернулся в обратную сторону. Вечером сообщение было получено резидентом СВР в Вашингтоне. Еще через сутки оно было в Ясеневе, в штаб-квартире СВР. На следующий день этой проблемой уже занимались Осипов и Минулин.

Всем сотрудникам Службы внешней разведки, работавшим в Германии, было поручено выяснить, с кем могли выйти на связь офицеры ЦРУ, также работавшие в Германии. Через два дня стало известно, что германская БНД следит за своими американскими союзниками, которые собираются купить материалы чрезвычайной важности. Были предприняты самые невероятные усилия, чтобы установить, с кем именно мог встречаться прибывший из Лэнгли специальный представитель директора ЦРУ Майкл Кардиган.

Это срочное задание получил и сотрудник ЦРУ, передавший сведения о выплате столь значительной суммы. Все понимали, как опасно давать подобное поручение своему «кроту», оставшемуся единственным ценным источником в Лэнгли после крушения карьеры Эймса. Но узнать имя человека в Германии было невозможно. Его не знали даже сотрудники БНД, продолжавшие наблюдать за американскими коллегами.

Только двадцатого октября, когда деньги уже были переведены на счета, сотрудник ЦРУ, работавший на Москву, наконец сообщил имя человека, с которым встречался Кардиган. Это был Дитрих Барлах, бывший сотрудник полиции и бывший осведомитель «Штази». Сотрудники германского отдела СВР всю ночь работали с архивными документами и данными по старым картотекам. К утру выяснилось, что Барлах был связан с одним из членов группы Хеелиха, когда-то проводивших срочную эвакуацию особо ценных документов восточногерманской разведки. Сомнений не осталось. Кто-то из сотрудников группы сумел сделать копии и теперь через Барлаха предлагал их американцам. Рано утром двадцать первого октября было послано категорическое предписание остановить Барлаха любым путем.

В этот день Барлах должен был получить сообщение о том, что все деньги переведены. На вечер была назначена его встреча с Кардиганом. Он вернулся домой, прошел на кухню, и в этот момент его кошка выскочила на балкон. Он вышел следом за ней. В доме прогремел взрыв. Дитрих Барлах, рухнувший вместе с балконом на землю, остался жив только чудом.

На следующий день после начала событий.

Берлин.

22 октября 1999 года

Кардиган снова воспользовался старым трюком Страуса, чтобы уйти от наблюдения немцев. Но он напрасно вчера прождал весь вечер Барлаха. Тот так и не появился. В ярости Кардиган готов был придушить его собственными руками. Во все банки было послано предупреждение о заблокировании счетов, на которые были переведены деньги. Но выяснилось, со счетов не было снято ни одного доллара. Через полтора часа после того, как Барлах не пришел на встречу, в кабинет к Кардигану вошел Давид Страус. Кардиган изумленно поднялся, глядя на резидента. Таким он его никогда не видел. У Страуса было красное лицо и, казалось, сейчас он взорвется от охвативших его чувств.

— Я предупреждал вас, Кардиган, что нашим представителям не следует появляться у дома Барлаха, — тяжело дыша, сказал Страус.

— Что случилось? — Кардиган понял — произошло нечто непоправимое.

— Сегодня в доме Барлаха заложили взрывчатку, — сообщил Страус. — Мои представители уже были на месте. Когда Барлах вернулся домой, бомба взорвалась.

— Не может быть. — Кардиган опустился на стул и закрыл лицо руками. Это был крах, это был конец его карьеры, конец его мечтам. — Не может быть, — тупо повторил он, уставившись в одну точку.

— Может, — безжалостно сказал Страус. — Мне кажется, русские нас опередили. Это не немцы — они забрали бы Барлаха к себе. Это могли сделать только русские, им было необходимо убрать Барлаха.

— Что нам теперь делать? Начнем снова проверять все старые связи Барлаха? — растерянно спросил Кардиган. — Черт побери, как все глупо получилось. Как это могло случиться?

— Не знаю. Но хочу вас немного успокоить. Барлах не погиб, он сейчас в больнице.

За всю свою жизнь Кардиган не слышал более обнадеживающего известия. Он вскочил со стула.

— Барлах жив! Я еду к нему.

— Нет, — сурово сказал Страус. — За нами следят. Сегодня вы никуда не поедете. Если Барлах выживет, то завтра его навестит мой представитель. И мы попытаемся узнать, где документы. Вам нельзя там показываться ни при каких обстоятельствах. Иначе Барлаха заберут немцы, которые и без того будут его допрашивать, чтобы докопаться, почему произошел взрыв. Но пока Барлахом занимаются офицеры полиции. А если вы там появитесь, то им заинтересуется БНД. Вы хотите окончательно сорвать всю операцию?

— Нет, — испугался Кардиган, — конечно, нет.

На его красивом холеном лице появилось выражение растерянности. Обычно самоуверенный Майкл, похожий на киноактера или политика, сейчас совсем потерял голову и с надеждой смотрел на стоявшего перед ним Страуса.

— Мы сделаем так, — твердо сказал Страус. — Чтобы не срывать начавшуюся операцию, вы позвоните Тенету и расскажите ему о нашей неудаче.

— Да нет, — окончательно растерялся Кардиган, — может, лучше вам позвонить? Я не знаю, как мне быть. Может, лучше вам обо всем рассказать. Это ваши люди узнали о том, что Барлах был ранен. Я не знаю подробностей.

— Хорошо, — кивнул, поморщившись, Страус.

«Слизняк, — подумал он с отвращением. — Все эти молодые прохвосты ведут себя так. Когда он победитель, его трудно остановить. Он рвется сам доложить директору и, забыв обо мне, рассказывает, как он успешно руководит операцией. А когда случаются провалы, он просит меня поговорить с руководством. Эти молокососы не привыкли держать удар. Слишком у них комфортные условия. Поработал бы он в Берлине, когда еще существовала Стена. Тогда было в тысячу раз труднее. Кроме мощного КГБ, действовала и разведка ГДР, успехи которой были известны во всем мире».

— Я позвоню, — кивнул Страус и вышел из кабинета.

На следующий день Барлаха навестил его «родственник», приехавший из Ганновера. Для начала он показал фотографию Данери и Кардигана и объяснил недоверчивому Барлаху, что его послали именно американцы. Но после взрыва Барлах не хотел никому верить. «Родственнику» пришлось набрать номер Кардигана и передать аппарат Барлаху, чтобы тот лично переговорил с уже знакомым ему человеком. Барлах чудом остался жив, и врачи считали, что через две-три недели он сможет выйти из больницы.

— Вы видите, герр Барлах, какие неприятности возможны в подобных случаях, — сказал Кардиган. — Все уже готово, как вы просили. Деньги переведены. Вы можете сказать, когда мы получим наш долг?

— Я скажу завтра, — сразу ответил Барлах. — Завтра я вам позвоню и все скажу. Пусть ваш представитель оставит свой аппарат. Мой остался в доме. И не приходите больше сюда, иначе меня и здесь найдут.

— Хорошо, — согласился Кардиган. — Он оставит вам аппарат.

— И немного денег, — попросил Барлах, — у меня ничего не осталось.

— Пять тысяч марок на расходы вам хватит? — поинтересовался Кардиган. — Мы их привезем вам немедленно.

— Распорядитесь, чтобы мне передали их в руки, — сказал, задыхаясь, Барлах.

— Обязательно. Врачи считают, что вы поправитесь. Всего хорошего.

Кардиган закончил разговор и взглянул на Страуса. Тот кивнул в знак согласия.

— Деньги мы пошлем, — сказал Страус. — Но как он свяжется со своим человеком? Ведь он в больнице. Значит, этот человек к нему придет? Нет, не думаю. Этого просто не может быть. Профессионал не станет так глупо себя подставлять. Это невозможно. Тогда каким образом они свяжутся? Он же не будет звонить ему по нашему телефону.

— Вы можете его прослушать?

— Конечно. Мы учли возможность, что Барлах может попросить оставить ему аппарат для связи.

Кардиган почувствовал себя уязвленным. О таком развитии событий он не подумал.

— Нужно еще раз просмотреть все списки знакомых Барлаха. Может быть, среди них есть человек, у которого эти документы, — предложил Кардиган.

— Мы проверяем, но нам приходится быть очень осторожными, чтобы не вызвать подозрения немцев, которые внимательно за нами следят.

— Сейчас русские тоже будут за ним следить, — сказал, нахмурившись, Кардиган. — Если они узнают, что он жив, то попытаются его снова убрать.

— Такая опасность существует. Но я думаю, что у нас есть в запасе несколько дней. Русские не станут так упрямо добивать Барлаха, понимая, что это вызовет подозрение. Кроме того, они наверняка станут искать информаторов Барлаха. Нужно срочно передать в ЦРУ. У нас появился русский «крот», который выдал Барлаха. Представляете, Кардиган, насколько эти документы важны для русских, если они готовы подставить своего «крота» в ЦРУ, лишь бы не засветить «апостолов», работающих в Европе. Подождем до завтра, когда Барлах наконец скажет нам про эти документы.

На следующий день Барлах позвонил и сообщил, что передача документов состоится десятого ноября. Когда он закончил разговор, Кардиган спросил Страуса.

— Он кому-то звонил? Как он узнал про документы? У него же их нет с собой в больнице. Где он их возьмет?

— Не знаю, — ответил Страус, — но он не блефует. Раз сказал десятого, значит, его коллеге каким-то непонятным образом удалось с ним связаться.

— Десятого, — повторил Кардиган. — Я сижу здесь уже целый месяц. Надеюсь, что десятого ноября мы наконец получим эти документы.

Он впервые употребил слово «мы», вместо «я», и Страус добродушно усмехнулся. «Этих молодых щенков нужно учить, — в который раз подумал он. — И, конечно, проверить, как Барлах получил информацию, если он никому не звонил и к нему никто не приходил. Это интересная задача».

Зуль.

5 ноября 1999 года

Утром они смотрели друг на друга с некоторой симпатией. Очевидно, Лариса была уверена, что он попытается воспользоваться ситуацией. В свою очередь он чувствовал себя несколько неловко. С одной стороны, она слышала его встречу с Габриэллой и могла составить о нем весьма превратное представление. Но с другой — подобный аскетизм тоже не всегда говорит в пользу мужчины. В этом есть нечто аномальное, если молодой мужчина не испытывает желания к молодой женщине. И хотя ему уже минуло сорок, а ей было тридцать пять, они были еще достаточно молоды, чтобы не обращать внимания на такие моменты.

За завтраком Дронго изложил Ларисе свой план. Следовало быть особенно осторожными. После случившегося с Андреем стало понятно, что американцы пойдут на все, лишь бы не допустить встречи представителей Москвы с бывшими сотрудниками группы Хеелиха.

— Встреча с Менартом представляется мне решающей, — тихо объяснял Дронго, когда они вышли погулять вокруг отеля. — Если Гайслер предатель и это очевидно, почему не подпускают никого к Менарту. Но если Менарт работает на американцев, почему он еще здесь и они действуют столь бесцеремонно. Отсюда я могу сделать единственный вывод. И немцы, и американцы боятся этого информатора. Они не знают, кто именно должен передать сведения Барлаху, чтобы тот затем передал их сотрудникам ЦРУ. Они так же, как и мы, ничего не знают и на всякий случай наблюдают за всеми бывшими сотрудниками группы Хеелиха. А это значит, что нам придется пройти два кольца наблюдений. И американцы, и немцы сейчас должны следить за Менартом. Но нам в любом случае нужно сегодня к нему прорваться.

— Что вы думаете делать?

— Нужно использовать любую слабость в их «обороне». В отличие от Менарта, сотрудники ЦРУ и БНД, наблюдающие за ним, не обязательно должны знать русский язык. Я думаю использовать это обстоятельство. Посмотрим сначала, где он живет.

— В одном из тех домов, — показала она в сторону музея оружия. — Кажется, его квартира на втором этаже.

— У дома стоит автомобиль, — показал Дронго на «фольксваген».

— А другая машина — чуть дальше, — кивнула Лариса в другую сторону, где стоял темный «ситроен». — Они, кажется, следят и друг за другом.

— Ну, это понятно. Они же не могут бить друг другу морду или сбивать машиной, как Андрея. Здесь царит политкорректность. Разведчики обоих государств делают вид, что не знают друг друга. Или не замечают.

— Что будем делать? — поинтересовалась Лариса.

— Мы используем наше преимущество, но сначала нужно уточнить, что именно случилось с Андреем Константиновичем. Когда в Зуль должен прибыть представитель посольства?

— Наверно, часам к десяти. Из Дрездена.

— Тогда дождемся его и уточним, что произошло с Андреем. А потом приступим к осуществлению нашего плана. Кстати, по моим расчетам, Менарт должен уехать на работу. Почему он еще дома?

— Почему вы думаете, что он дома?

— Машины. Они бы не стояли здесь так долго. Зачем им охранять его пустую квартиру? Тогда получается, что он дома. Уже десятый час утра и немцы обычно в такое время уже давно на работе.

— Может, позвонить ему и уточнить? — предложила Лариса. — Его телефон должен быть в телефонном справочнике.

— Давайте позвоним. Только из автомата. Пройдем несколько кварталов и позвоним. А потом нужно уходить — его телефон наверняка стоит на прослушивании.

Они свернули на небольшую площадь и поднялись вверх по мощенной камнем улице. Минут через пять они остановились у телефона-автомата. Лариса достала справочник и довольно быстро нашла фамилию Менарта и его адрес. Она достала носовой платок, набрала номер. Ответил глухой мужской голос. Она повесила трубку.

— Он дома, — кивнула она Дронго. — Что думаете делать теперь?

— Погулять по городу, — невозмутимо ответил Дронго. — Только уйдем отсюда, чтобы нас здесь не видели. Зуль очень красивый городок, я был здесь лет пятнадцать назад. Тогда все было по-другому. Хотя раньше было и везде по-другому. Я становлюсь ворчливым эгоистом. Это, наверно, старость. Как вы думаете?

— Судя по тому, как вы провели ночь, то, наверно, да, — с вызовом сказала она. — Я думала, вы будете решительнее. Или вам было достаточно того, что случилось в Тель-Авиве?

Она тогда вышла из ванной обнаженной и стояла перед ним, не смущаясь ни своих выбритых волос, ни своего тела.

— Я уже извинился за свое вторжение в Тель-Авиве, — хмуро заметил Дронго. — Что касается моей старости, то, наверно, вы правы.

— С Габриэллой Вайсфлог вы немного забыли о своем возрасте, — напомнила Лариса. — Или мне показалось? Может, из-за плохого знания итальянского языка я не совсем поняла, чем именно вы занимались.

— Вы совсем не поняли, — согласился Дронго. — Иногда один человек может дать другому немного тепла. И больше ничего не нужно. Это единственное, что вообще может дать человек.

— Иногда вы становитесь меланхоликом, но вам это не идет. Вы слишком активны.

— Да, — согласился Дронго, — я действительно иногда становлюсь меланхоликом. Идемте быстрее. — Он потянул ее за руку. — Кажется полицейские уже окружают квартал, откуда мы позвонили.

— Оперативно сработали, не думала, что они так быстро среагируют.

— Речь идет о самой крупной агентурной сети, когда-либо имевшей место в истории. Уникальность положения ГДР заключалась в том, что это была как бы часть общего германского государства, развивавшаяся по своим законам. И когда десять лет назад они объединились, возможности внедрения в эти земли агентов и осведомителей были неисчерпаемы. Чем и воспользовалась ваша служба. Кому должны были достаться многочисленные агенты, бывшие сотрудники, проверенные сексоты «Штази». Они же не могли идти работать на западных немцев, против которых вели борьбу всю свою жизнь. Значит, оставался единственный выход — согласиться на сотрудничество с реальным правопреемником КГБ и «Штази» — Службой внешней разведки России.

— Вы говорите так, словно жалеете этих людей.

— Отчасти жалею. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Кажется, так сказал Сент-Экзюпери. Чем все это кончилось? Сорок лет устоявшейся жизни сменились другой, совсем непохожей на прежнюю. А посмотрите, что случилось с Россией. Разве с ней не произошло еще большей трагедии. Людей просто бросили в новую жизнь, заставив приспосабливаться к условиям дикого капитализма. Сейчас рассказывают, какие умные олигархи появились в Москве. Но ум здесь ни при чем. Никто не говорит, что все эти полужуликоватые типы нажили миллионы лишь за счет грабежа собственного государства. Преуспели только те, кто получил доступ к государственной кормушке в период разграбления собственной страны. Я понимаю, что постепенно они сойдут на нет. Нельзя жить одним воровством, нужно что-то и создавать. Но таковы реалии последних десяти лет. А я не принимал их и не могу принять до сих пор.

— Тем не менее гонорары за свои «консультации» вы получаете, — ядовито заметила Лариса. — Говорят, вы самый высокооплачиваемый эксперт в стране.

— В стране, где средняя зарплата двадцать долларов, легко быть самым высокооплачиваемым, — заметил Дронго. — А гонорары я получаю за работу. Это разные вещи, Лариса. Я говорил вам о людях, не сумевших выжить в новых условиях. Если не считать моего материального благополучия, то я отношусь к их числу. Просто я сумел выплыть, не умея плавать. А другие утонули или продолжают медленно тонуть.

Зазвонил мобильный телефон. Лариса достала аппарат. Выслушала и несколько раз произнесла «да». После чего попрощалась и убрала телефон. Взглянула на Дронго.

— Представитель посольства уже в Зуле. Он прибыл сюда еще рано утром. Андрей Константинович пришел в себя. У него сломаны ребра, сильное сотрясение мозга. Он вспомнил, что обернулся и увидел, как на него надвигается машина. Больше он ничего не помнит.

— Американцы, — задумчиво произнес Дронго. — Значит, начинаем действовать.

Он достал бумагу, что-то написал и протянул ее Ларисе. Та взяла бумагу, прочла и удивленно посмотрела на Дронго.

— Да, — кивнул он, — именно так вы и сделаете. Сначала позвоните и произнесете первый текст. Через некоторое время позвоните и произнесете второй.

— Они могут догадаться, — возразила Лариса.

— Конечно. Но они занимаются только живыми, мертвые их не интересуют.

— А как вы с ним встретитесь?

— Если вы точно произнесете свой текст, то потом мне будет легче его увидеть. Учтите, вы должны позвонить ровно через минуту уже со своего мобильного телефона. Затем отключить его и сделать второй звонок из аппарата с улицы. Но звонить нужно не из Зуля. Вы поедете в соседний Оберхоф и позвоните оттуда. Рассчитаете время таким образом, чтобы успеть на вокзал и приехать в Зуль. Они перекроют все дороги, ведущие на запад в Эрфурт или Вюрцбург. Но им и в голову не придет, что вы вернулись в город, где находится Менарт. Согласитесь, это не совсем нормально: уехать отсюда в Оберхоф, чтобы оттуда позвонить в Зуль и снова вернуться сюда.

— Что мне дальше делать?

— Соберете наши вещи и поедете на вокзал. Только дождитесь вечера. Уедете в Веймар. Там, на Бельведер-аллее, находится отель «Хилтон». Снимите два номера и ждите меня.

— Хорошо, — кивнула она, — я все поняла. Вообще-то, я не должна оставлять вас одного, но думаю, вы знаете, что делаете.

— Спасибо, — кивнул Дронго. — Прежде чем позвоните Менарту, перезвоните на мой телефон. Чтобы я был готов действовать.

— Надеюсь, у вас все получится, — пробормотала Лариса и протянула ему руку. — Не беспокойтесь, — добавила она, — я заберу все ваши вещи. Надеюсь, вы не потеряете свой плащ?

— Нет, — рассмеялся Дронго. — Я тоже на это надеюсь. До встречи.

Он пошел в сторону дома, расположенного напротив большого четырехэтажного универсального магазина. Дом, где жил Менарт, был рядом с известным в Зуле двухэтажным музеем оружия. Дронго вошел в музей и долго ходил по залам, рассматривая выставленные здесь образцы. Затем вышел из музея. На месте «ситроена» и «фольксвагена» стояли «форд» и БМВ, в которых сидели другие пары сотрудников разведывательных ведомств. Очевидно, все следили за квартирой Менарта. «Интересно, почему он не выходит из дома, — подумал Дронго. — Или он уже не работает?»

Дронго вошел в магазин и поднялся по эскалатору на второй этаж. Подошел к окну и стал наблюдать за автомобилями, стоявшими у дома Менарта. И в этот момент раздался звонок.

— Я готова, — сообщила Лариса, — уже приехала в Оберхоф. Нашла телефон-автомат.

— Первый звонок с мобильного телефона, — напомнил Дронго, — и сразу отключите его. А второй — из автомата, после чего вы уходите.

— Не беспокойтесь. Я все помню.

Она отключилась. Сейчас она набирает номер Менарта. Раздается звонок в квартире. Наверно, разговор прослушивают обе пары разведчиков. Немцы наверняка подключились к кабелю, американцы используют специальную установку, позволяющую прослушивать любые разговоры в радиусе пятисот метров.

Так и есть. В салоне «форда» немного открылось окно. Очевидно, для того, чтобы развернуть «пушку» в сторону квартиры Менарта. Лариса должна позвонить и сказать первую фразу по-немецки:

— Здравствуйте. Мне нужен Альберт. Вы не могли бы его позвать к телефону. Мне сообщили, что он уехал из Берлина.

Конечно, Менарт должен машинально ответить, что она ошиблась номером. И тогда она скажет, что она ошиблась, и произнесет фамилию Шилковского.

Тут он должен все понять. Она сразу отключит свой телефон. Сотрудники, которые следят за домом Менарта, наверняка оперативники, а не аналитики. Это обычный недостаток всех спецслужб мира. На задание, как правило, выезжают люди, хорошо владеющие приемами и своим телом, а нужен человек, работающий головой. Но аналитики везде штучный товар, а костоломов можно набрать даже с улицы.

Он взглянул на часы. Ровно через две минуты она должна позвонить второй раз. И сказать на этот раз по-русски, что Менарта ждут в магазине напротив, на втором этаже. Вряд ли эти дуболомы знают русский язык. Но если даже знают, они пойдут следом за Менартом, а не к нему. И вот здесь у Дронго должен появиться шанс.

— Извините, — скажет Лариса по-русски, — вас ждут на втором этаже в магазине напротив. Только очень быстро. Ваш друг жив, и вам хотят об этом рассказать.

Менарт учился в Москве. Он должен знать русский. Его должна хотя бы заинтересовать фамилия Шилковского. И тогда он сразу появится здесь. Дронго смотрел на машины. Видимо, сейчас Лариса позвонила. В обеих машинах произошли почти одинаковые движения. Оперативники звонили своим руководителям, очевидно, собираясь продублировать запись разговора, чтобы понять, что именно сказала неизвестная.

Дронго напряженно ждал. Из дома вышел Менарт. Он сильно поседел, но Дронго узнал его по фотографиям, которые ему показывали. Менарт был в джинсах и желто-коричневой куртке. Пройдя через площадь, он вошел в магазин. Сразу два сотрудника из разных машин бросились следом за ним. Когда они добегут, будет поздно. Дронго повернулся и пошел навстречу Менарту. Когда тот уже поднялся на второй этаж, Дронго прошел мимо, сунув ему в карман записку. Менарт изумленно обернулся, но ничего не сказал. Следом по лестнице, обгоняя друг друга, как в плохом детективном фильме, бежали двое — американец и немец. Оба остановились в нескольких метрах от него, задыхаясь от бега.

— Вы соревнуетесь друг с другом? — спросил Менарт и подошел к прилавку, чтобы купить себе ручку. Словно он пришел специально для этого. Дронго с улыбкой смотрел, как озирались вокруг эти двое с одинаково тупым выражением лиц.

Теперь следовало идти на вокзал. Дронго медленно пошел в сторону вокзала. Если все будет нормально, Менарт ему позвонит. Он профессионал и должен найти возможность позвонить так, чтобы его не слышали. Дронго дошел до вокзала, когда раздался звонок.

— Вы оставили мне свой телефон, — сказал Менарт по-русски.

— Откуда вы говорите? — спросил Дронго.

— Стою около туалета. Это вы прислали записку?

— Мне срочно нужно с вами увидеться. А где ваши преследователи?

— Стоят рядом и сходят с ума, не понимая, кому я звоню. Они не знают русского, но, кажется, вызывают подкрепление, не решаясь отойти от меня.

— Мне нужно с вами увидеться, — повторил Дронго. — Вы можете от них оторваться?

— Постараюсь. Вы знаете пещеры в Рудольштадте?

— Нет. Но найду, если нужно.

— Я буду ждать вас у входа в пещеру. Сегодня в пять. Скажите, Шилковский правда жив?

— Да. — ответил Дронго. — До свидания.

Кажется, его план удался. Сейчас Менарт вернется домой и под эскортом сотрудников двух разведывательных ведомств поедет в Рудольштадт. Интересно, как он думает оторваться от своих преследователей, ведь они следят за каждым его шагом. Значит, у Менарта есть собственный план. Он профессионал и должен понимать, как это необходимо. С другой стороны, ему наверняка доставит удовольствие спустя столько лет помучить сотрудников тех ведомств, против которых он когда-то работал.

Через четыре дня после начала событий.

Берлин.

25 октября 1999 года

Барлах находился в больнице, и несколько сотрудников Страуса под любыми предлогами постоянно оказывались здесь, чтобы контролировать состояние больного. Его мобильный телефон, подаренный сотрудником ЦРУ, прослушивался круглосуточно. Медсестра согласилась давать информацию о состоянии его здоровья, а к единственному дежурному телефону в конце коридора тоже успели подключиться. Тем не менее Барлах не общался ни с кем, и это особенно раздражало Давида Страуса, который никак не мог понять, каким образом Барлах связывался с нужными ему людьми.

В то же время в Лэнгли и в Берлине работали две группы экспертов, которые пытались вычислить информаторов Барлаха. Все ждали десятого ноября, когда можно будет наконец получить документы, разблокировать счета для Барлаха и завершить операцию. Но двадцать пятого октября произошли невероятные события. К тому времени список подозреваемых сократился до четырех человек, одним из которых был бывший сотрудник группы полковника Хеелиха.

Американские эксперты, очевидно, мыслили такими же категориями, как и их российские коллеги. У профессионалов бывают одни и те же промахи, когда слишком большой объем информации мешает сосредоточиться, применить интуицию или логику. В таких случаях срабатывает масса фактов, которая давит своим авторитетом, заставляя принимать неверное решение. В разведке, как и в любом виде творчества, важны интуиция, трудоспособность и талант аналитика. И когда вместо этих слагаемых успеха эксперты вынуждены превращаться в операторов компьютерных машин, лишь обрабатывающих факты, ни к чему хорошему это привести не может. В подобных случаях они совершают одну и ту же ошибку.

Двадцать пятого октября Кардиган едва не получил сердечный приступ, когда утром в его спальню позвонил Данери с криком: «Его убили!» Кардиган сначала решил, что речь идет либо о самом Барлахе, либо как минимум о Давиде Страусе, которого решила убрать немецкая разведка.

— Что вы кричите? — сонным голосом спросил Кардиган.

Сказывалась разница во времени между Европой и Америкой. Ему трудно было просыпаться раньше обычного. Когда в Европе было утро, в Америке была еще глубокая ночь.

— Они его убили! — снова заорал обычно невозмутимый Данери.

— Кого? — разозлился Кардиган. — Неужели американского президента?

— Они убили нашего информатора, — несчастным голосом сообщил Данери.

— Что? — заорал на этот раз Кардиган. — О чем вы говорите? Как это убили? — Поняв, что говорит по телефону, он взял себя в руки и сухо сказал: — Сейчас приеду.

Через полчаса потрясенный Кардиган узнал, что на выезде из Гамбурга сегодня утром попал в автомобильную аварию и погиб бывший сотрудник группы полковника Хеелиха, один из основных кандидатов на роль информатора Барлаха — бывший офицер «Штази» Нигбур.

Даже Страус, обычно сохранявший невозмутимость, был в шоке. Если русские смогли их опередить, если они вычислили Нигбура раньше, чем на него вышли американцы, значит, операцию можно было считать законченной. Страус не знал подробностей, но сообщение о смерти Нигбура перечеркнуло все их планы. По его приказу Данери поехал в больницу к Барлаху, чтобы выяснить, что именно им следовало предпринять. Барлах уже чувствовал себя гораздо лучше. Врачи обещали, что через две недели он сможет выйти. Данери, белый от волнения, подошел к постели Барлаха. Увидев знакомое лицо, Барлах кивнул ему, но не произнес ни слова.

— Герр Барлах, — нервно начал Данери, оглядываясь по сторонам, — у нас для вас весьма печальные новости…

Барлах равнодушно посмотрел на американца, не понимая, почему тот так нервничает.

— Сегодня утром разбился в автомобильной аварии бывший сотрудник «Штази» офицер Нигбур. — Данери смотрел на безмятежно-спокойное лицо Барлаха, не понимая, почему тот не реагирует на его слова.

— Вы меня понимаете, герр Барлах? — не выдержал Данери. — Вы меня слышите?

— Да, — кивнул он, — ну и что?

— Погиб Нигбур, — растерянно повторил Данери, которому впервые пришло в голову, что они могли ошибаться.

— Кто это такой? — спросил Барлах, окончательно сбивший с толка своего гостя.

— Нигбур, — повторил Данери. — Вы не помните его?

— Нет. — Барлах уставился в потолок. — Не помню, — повторил он равнодушно.

— Мы хотим забрать вас в наше посольство, — предложил Данери, оглядываясь на двух сотрудников ЦРУ. — Мы получим разрешение у врачей и перевезем вас в американский госпиталь. Вы меня слышите? Мы сделаем это в ваших интересах, чтобы гарантировать вашу безопасность и не допустить других террористических актов.

Барлах молчал. Затем вдруг сказал:

— Я вспомнил. Нигбур был одним из офицеров, с которыми я встречался. Кто его убил?

Данери снова оглянулся на стоявших рядом с ним сотрудников ЦРУ.

— Мы не знаем, — соврал он, — мы пока ничего не знаем. Вы согласны переехать в наш военный госпиталь?

— Как хотите, — равнодушно ответил Барлах, — если так нужно, перевозите. Его, наверно, убрали из-за меня, — снова вспомнил он о погибшем.

— Мы его забираем, — громко сказал Данери, обращаясь к сопровождавшим его сотрудникам ЦРУ.

Они приехали сюда открыто, на двух машинах, чтобы забрать раненого. Данери не мог знать, что сотрудники БНД, следившие за их перемещениями, уже передали сообщение Юргену Халлеру о том, что американцы поехали в больницу к раненому четыре дня назад Дитриху Барлаху. Немцы легко установили, что Барлах был бывшим сотрудником полиции и бывшим осведомителем «Штази». К тому же они записали и утренний разговор Данери с Кардиганом. Не составляло труда выяснить, что сегодня в автомобильной катастрофе погиб Нигбур, бывший офицер группы полковника Хеелиха. Когда Халлер получил эти данные, он все понял. «Русские их опередили, — ошеломленно подумал он. — Американцы хотели перекупить Барлаха и Нигбура, чтобы получить от них нужные им сведения. И видимо, в Москве намерения американцев не понравились, и она решила принять собственные меры».

— Мы выезжаем в госпиталь, — приказал Халлер своим сотрудникам.

Однако на все запросы и ответы, даже несмотря на хваленую немецкую педантичность и аккуратность, ушло довольно много времени. Когда Халлер прибыл за Барлахом в госпиталь, выяснилось, что представители ЦРУ отправили раненого в госпиталь, находившийся на территории американской военной части, дислоцированной в Берлине.

Халлер, не раздумывая, отправился к Давиду Страусу и попросил о срочной встрече. Страус принял его в своем кабинете, приказав Кардигану и Данери оставаться в соседней комнате и прослушивать их разговор. Халлер приехал в девятом часу вечера.

Встреча началась с обмена приветствиями, после чего Страус предложил гостю сигары и коньяк. От сигар немец отказался, а коньяка выпил и он ему понравился. И лишь после того как было выпито несколько рюмок, Халлер начал разговор.

— Мы несколько разочарованы в наших отношениях, мистер Страус, — сказал Халлер. Разговор шел на английском.

— Я не понимаю, о чем речь? — пыхнул сигарой Страус. — Мне казалось, мы стратегические союзники и намерены ими оставаться еще много лет.

— Да, — сказал Халлер, — но мы до сих пор не получили копии документов, которые ваши сотрудники нашли в архивах «Штази».

— Мы отдали все, о чем вы просили, — возразил Страус. — Возможно, осталось несколько дел, которые мы просто не успели передать. Ваши претензии абсолютно не имеют никаких серьезных оснований, мистер Халлер.

— Я дам вам список документов, которые до сих пор вы нам не передали, — предложил Халлер и, не дожидаясь ответа, добавил. — Кроме того, нам стало известно, что вы по-прежнему проводите собственные операции с бывшими сотрудниками «Штази».

— Это неправда, — возразил Страус. — Мы соблюдаем наши договоренности.

— Не совсем, — улыбнулся Халлер. Он ненавидел этого самоуверенного американца с сигарой в руках. Он олицетворял все то, что так не любил Халлер. Высокомерный, надменный, равнодушный, презирающий людей, сибарит Страус и педантичный, аккуратный, рационалист и прагматик Халлер. Они не могли нравиться друг другу.

— Сегодня вечером ваши сотрудники перевезли гражданина Германии Дитриха Барлаха в американский военный госпиталь, — сообщил Халлер.

— Ну и что? — спросил Страус. — С каких пор это запрещено вашими законами? Я не совсем понимаю суть ваших претензий.

— Барлах — бывший осведомитель «Штази», — сообщил Халлер. — Я думаю, вам это известно.

— В этой части страны каждый третий немец был осведомителем «Штази», а каждый второй работал на эту организацию, — усмехнулся Страус, — и вы это прекрасно знаете. При чем тут его прежняя работа? «Штази» не существует уже много лет.

«Сукин сын, — с ненавистью подумал Халлер, — ведь прекрасно знает, что я имею в виду».

— Барлах был не только «осведомителем», — продолжал Халлер, — он был еще и сотрудником восточногерманской полиции. Но самое интересное, что четыре дня назад кто-то подложил бомбу в его квартиру. По счастливой случайности Барлах не погиб. Однако сегодня утром под Гамбургом попал в автомобильную катастрофу бывший офицер «Штази» Нигбур, когда-то работавший с Барлахом. Я думаю, мы оба понимаем, что подобных совпадений не бывает. Утром погиб Нигбур, а через несколько часов вы забираете Барлаха из нашей больницы в свой госпиталь. Разумеется, нам интересно знать, что происходит. Мы имеем на это право. И раненый Барлах, и погибший Нигбур — граждане нашей страны.

— Конечно, — усмехнулся Страус. Он был, как ванька-встанька: соглашаясь, отступал и снова возвращался в исходное положение. — Но я не понимаю, при чем тут наши сотрудники. Неужели вы думаете, что мы сначала взорвали Барлаха, а потом решили его полечить в нашем госпитале? Или вы думаете, что мы устроили убийство Нигбура? Зачем нам это нужно?

— Нет, я не думаю, что это вы его убили. Но связь между убийством Нигбура и отправкой Барлаха в ваш госпиталь очевидна. Возможно, вы решили таким образом сыграть собственную игру с русскими. Мы не понимаем, что происходит.

— А по-моему, все ясно, — развел короткими руками Страус, доставая вторую сигару. — Мне кажется, вывод очевиден. Оба названных вами человека — бывшие сотрудники «Штази». Наверно, русские решили, что они представляют какую-то угрозу и решили таким способом избавиться от них.

— У вас есть доказательства?

— Конечно, нет. Но я думаю, будет правильно, если вы заявите им свой протест.

— Обязательно, — сказал Халлер, глядя, как Страус прикуривает вторую сигару. — Мы так и сделаем.

— Еще коньяка? — предложил американец.

— Нет, спасибо.

— А Барлаха мы будем лечить. Я думаю, мы поделим его как-нибудь после того, как он выздоровеет. Но пока нужно подождать.

— Хорошо. — Халлер заготовил на конец самое важное сообщение. — Мы решили проверить и выяснили, что погибший Нигбур входил в так называемую специальную группу полковника Хеелиха, убитого во время ноябрьских событий восемьдесят девятого года.

— Возможно, — безмятежно кивнул Страус.

— Несколько человек из этой группы еще проживают в Германии, — любезно сообщил Халлер. — Я думаю, будет правильно, если мы возьмем всех их под наше наблюдение. Чтобы гарантировать их безопасность и исключить подобные покушения. Надеюсь, вы не станете возражать?

— Нет, — ответил Страус, у которого сильно испортилось настроение.

Он поднялся и проводил своего гостя до дверей. Когда Халлер вышел, Страус сжал свою сигару так сильно, что она рассыпалась. Он подошел к столу, налил себе рюмку коньяка и выпил. В комнату осторожно вошли Кардиган и Данери.

— Вы все слышали? — спросил Страус, угрюмо глядя на вошедших.

— Все, — подтвердил Кардиган, проходя к столу и усаживаясь в то самое кресло, в котором сидел Халлер.

— Нужно проверить, кто входил в группу полковника Хеелиха, — предложил Страус. — Придется послать наших сотрудников по всем адресам. Пусть Халлер думает, что мы ему поверили.

— А если среди них есть информатор Барлаха? — спросил Кардиган.

— У нас нет другого выхода, — ответил Страус. — Кстати, если Барлах опять каким-то неведомым образом свяжется со своим информатором, я поверю, что он телепат.

Халлер, вернувшийся в берлинский офис БНД, приказал немедленно уточнить список всех оставшихся в живых членов группы Хеелиха и установить за ними наружное наблюдение. Следующие два дня сотрудники БНД проверяли обстоятельства гибели Нигбура. И двадцать восьмого октября представитель БНД Вальтер Херман встретился с Ворониным, чтобы заявить ему решительный протест немецкой стороны.

Рудольштадт.

5 ноября 1999 года

К пяти часам вечера Дронго добрался до входа в знаменитые пещеры Рудольштадта, где когда-то добывали руду. Он ждал у входа и увидел, что мимо проехала машина. Мелькнула желто-коричневая куртка. Сразу за ней последовало еще несколько машин. Дронго растерянно посмотрел им вслед. Значит, Менарт не сумел оторваться. Неожиданно он услышал за своей спиной.

— Вы не меня ждете?

Дронго обернулся и увидел Менарта. Тот был одет в синюю куртку. Он улыбался.

— Старый трюк, — сказал Менарт, — запоминается яркая куртка, и они уже не смотрят на лицо. Мой друг лесник уехал на моей машине, и они все ринулись за ним. Мне было интересно проверить, смогу ли я их обмануть.

— Неплохо, — кивнул Дронго. — Где мы можем поговорить.

— Поедем в домик лесника, — предложил Менарт. — Вы действительно из Москвы?

— Да.

— Я думал, про меня забыли. Оказывается, я еще кому-то нужен. Правда, не понимаю, зачем. За мной уже не первый день следят несколько человек, причем мне кажется, они мешают друг другу. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь.

Они подошли к небольшой «шкоде». Менарт достал ключи, и они разместились в салоне автомобиля. Менарт выехал со стоянки.

— Что происходит? — спросил он. — Почему я вызываю повышенный интерес?

— Они ищут предателя, — пояснил Дронго.

— Какого предателя? — спросил Менарт, глядя на дорогу. Они поднимались в гору.

— Того, кто предал вашу группу. Мы полагаем, что засада была организована. Кто-то специально подставил ваших товарищей.

— Мы всегда считали, что это сделали сотрудники КГБ. Или ошибались?

— Вы ошибались. Шилковский был тяжело ранен, но остался жив. И его чудом вылечили в Москве. Сейчас он живет в Москве, женился. Вы можете с ним встретиться.

— Зачем? — удивился Менарт. — Все это было в прошлой жизни. Все уже давно закончилось. Какая разница, кто нас предал. Сейчас это не имеет ровным счетом никакого значения.

Он помолчал и с неожиданной горечью сказал:

— Все равно прошлое уже принадлежит истории. Мы ничего не сможем сделать, даже бросая туда камни.

— Говорят, что в прошлое нельзя бросать камни, иначе будущее выстрелит в нас из пушек, — вспомнил Дронго известную сентенцию.

— Может быть, — согласился Менарт. — Но я не понимаю, отчего такой непонятный интерес к моей персоне. Или вы думаете, что я сдал своих товарищей?

— Конечно, нет. Иначе бы за вами так не следили. Возможно, это Гайслер.

— Карстен Гайслер? Никогда в жизни. Он не может быть предателем.

— Несколько дней назад он стрелял в другого вашего коллегу Оливера Бутцмана и тяжело ранил его.

— Этого не может быть, — твердо сказал Менарт. — Гайслер не стал бы стрелять в Бутцмана ни за что. Оливер спас ему жизнь. Такое не забывается.

— Мы знаем. И тем не менее это был Гайслер.

— Нет, — мотнул головой Менарт, — такого просто не может быть. Вы ошибаетесь.

— А Габриэлла? Она могла вас предать?

— Чтобы подставить Шилковского? Она была влюблена в него как кошка. Нет. Я же сказал вам, что вы ошибаетесь.

— Кто еще знал о работе вашей группы?

— Не знаю. Но в архив нас пустили. Хотя был еще Нигбур.

— Он погиб несколько дней назад. В автомобильной катастрофе.

— Черт возьми, вы как посланец злых сил. Принесли столько недобрых вестей.

— Я говорю правду.

— Мы приехали. — Менарт остановил автомобиль у небольшого домика. Вышел первым, забрав пакет с заднего сидения. Открыл дверь в дом и пропустил Дронго. Это был настоящий домик лесника. На первом этаже находились небольшая комната и кухня. Дронго прошел к столу и, сняв плащ, повесил на вешалку и сел на стул. Следом вошел Менарт. Он с явным вызовом поставил пакет на стол, достал оттуда большую бутылку. Дронго взглянул на нее. Литровая бутыль русской водки. Если отказаться, Менарт просто не станет разговаривать.

Менарт достал второй пакет, вынул оттуда нарезанную колбасу, тушеную капусту, переложил их в две тарелки, одну из которых подвинул Дронго. Молча нарезал хлеб. Затем разлил водку в два стакана.

— Говорят, русские разведчики специалисты по этому делу, — невесело пошутил Менарт. — Один мой знакомый рассказывал, что вас даже учат пить не пьянея. Говорят, что ни один европеец не может с вами сравниться.

— Я не разведчик, — попытался объяснить Дронго, — я всего лишь аналитик…

— И не русский, — перебил его Менарт, — я вижу. Значит, пить со мной отказываешься, — он незаметно перешел на «ты», и это было хорошим сигналом.

— Нет, не отказываюсь. — Дронго понял, что сидеть придется долго. Он ослабил узел галстука и взглянул на Менарта.

— Давай по первой, — Менарт поднял стакан. — Я ведь учился в Москве. Потом говорят, нашу разведшколу институтом Андропова назвали. Не слышал?

— Нет. Я же тебе объяснял, что не был профессиональным разведчиком.

— Ладно, — махнул рукой Менарт. — Он поднял стакан и залпом выпил. Потом протянул руку и взял кусок колбасы. Дронго сделал несколько глотков. Водка обжигала горло. Он никогда не пил водку. Только хорошее красное вино или иногда — текилу. Но отказаться было невозможно. Менарт решил бы, что он его обманывает.

— Слабо пьешь, — прокомментировал Менарт, глядя на стакан.

— Как могу. — Дронго посмотрел по сторонам. Потом поднялся, шагнул к холодильнику, открыл дверцу. На полке для овощей лежал лимон. Дронго взял лимон, вернулся к столу, разрезал его пополам и осторожно выжал немного лимонного сока в свой стакан.

— Профессионал, — уважительно заметил Менарт, снова разливая водку по стаканам.

Этот стакан Дронго выпил почти полностью. Менарт тоже опрокинул свой, закусив на этот раз капустой. Уже другими, более спокойными глазами, в которых не было прежней настороженности и боли, Менарт взглянул на Дронго.

— Зачем приехал? — спросил он. — Хочешь покопаться в моем прошлом?

— Да, — честно ответил Дронго. — Кто-то из твоих бывших коллег решил немного заработать. Говорят, что у него остались некоторые материалы…

— Материалы, — скривил губы Менарт. — Кому они нужны эти материалы? Кому вообще мы все нужны? Здесь уже забыли, что была такая страна — ГДР. Десять лет прошло. Молодые ребята смеются, когда рассказываешь им о прошлом. Им наплевать на все наши прежние идеалы. Они думают, что так, как сейчас, было всегда.

— У каждого времени свои проблемы, — осторожно заметил Дронго. Выпитая водка начинала понемногу действовать.

— Свои проблемы. — Менарт поднял бутылку и снова разлил бесцветную жидкость в стаканы. — Вы нас предали. Вот что я тебе скажу. Это вы нас предали. Выбросили, как ненужный хлам. Отреклись от нас, продали за западные марки.

Он задохнулся от обиды, замолчал. Затем молча поднял свой стакан и залпом выпил. Дронго снова выжал лимон и честно выпил следом за ним. На этот раз — до конца. И впервые закусил тушеной капустой, которая ему понравилась.

— Знаешь, почему я решил с тобой встретиться? — спросил вдруг Менарт. — Потому что я много про тебя слышал. Я ведь тебя узнал. Ты Дронго. Говорят, ты работал с Марком. Он погиб в Австрии. Я его знал, мы дружили.

— Да, — сдержанно сказал Дронго, — мы с ним тоже дружили. Его убили в девяносто первом.

— Ответь мне честно на один вопрос. Только честно. Я ведь все равно знаю правду. Верно, что его убили свои? Говорят, что его убрали по ошибке? Верно? Только не ври мне, не говори как про Хеелиха, что его предал кто-то из наших ребят. Ответь честно.

Менарт смотрел на Дронго. Совместно выпитая водка сближает людей, как общее горе или общая радость. Дронго понял, что не имеет права на ложь. Он молчал секунд десять, затем неожиданно для себя потянулся к бутылке и сам разлил водку в два стакана.

— Тогда была неразбериха. Сразу после августа девяносто первого, — с горечью произнес Дронго. Менарт испытующе смотрел на него. Это был не ответ. Это было лишь косвенное признание случившегося факта. Дронго поднял свою половину лимона и изо всех сил сдавил его, выжав остатки сока в стакан.

— Да, — наконец выдавил он мрачно из себя, — его убрали по ошибке. Тогда такие вещи случались. Да, он был моим партнером. — И не дожидаясь каких-либо слов от собеседника, он поднял стакан и, не чокаясь, залпом выпил. На этот раз капуста показалась ему горькой. Менарт пригубил свой стакан. Поставил его на стол.

— Ты настоящий, — ровным голосом сказал он. — Другой бы правды не сказал.

— А ты думаешь, что я приехал сюда, чтобы узнать как ты живешь? — разозлился Дронго. — Или ты думаешь, что только ты один остался такой после девяностого года? Знаешь, что со мной было? Я тебе расскажу, если тебе интересно. В восемьдесят восьмом меня послали в Нью-Йорк — боялись покушения во время встречи Горбачева с американским президентом. Покушения не было, а меня чуть не отправили на тот свет. Я провалялся в больницах почти два года. А потом меня вызвали и отправили в Австрию. Где подставили американцам. Убрали Марка по ошибке, а потом подставили меня американцам.

Он не стал говорить про Натали, не стал рассказывать, как она спасла его и погибла в венском аэропорту. Но Менарт почувствовал эту боль. Такое состояние невозможно сыграть.

— Мне тоже было нелегко, — признался Менарт.

Дронго молча посмотрел на него.

— Вы отняли у меня прошлое и будущее, — тяжело выдохнул Менарт. — Жена ушла от меня с сыном. Он сейчас уже взрослый, учится на врача. Они живут в Лейпциге, а я здесь, в этой глуши. Он стесняется сказать своим друзьям, кем был его отец. Он стесняется, что я работал на разведку ГДР. Что я был офицером. Представляешь, как мне больно? Он считает, что мы все были обмануты. Что нас обманывали Хонеккер и Мильке, вся эта партийная шушера. Ему сейчас двадцать. А ведь раньше он мной гордился. Когда пошел в первый класс, мы пошли с ним вместе. И он держал меня за руку. А сейчас? Вы отняли у меня мою семью, мою страну, мое будущее, моего сына. Вы предали нашу историю, наше прошлое.

— Хватит, — перебил его Дронго, — возьми себя в руки. Твои проблемы — это только твои проблемы, и больше никого они не касаются. Думаешь, мне легко? У меня тоже отняли мою страну. Я до сих пор живу в Москве как иностранец, не получив российского гражданства. У меня тоже отняли прошлое и будущее. Но я не стал работать сторожем, не стал жаловаться на свою судьбу, не стал «устраивать» жизнь по образу и подобию многих из своих бывших коллег. Если ты будешь сидеть здесь и ждать, пока твой сын поймет твои проблемы, пройдет еще много лет. Побрейся, надень новый костюм и поезжай в Лейпциг. Напомни ему про первый класс, расскажи ему всю правду. И может, он начнет что-то понимать.

Менарт молчал. Затем они одновременно потянулись к бутылке, и оба улыбнулись. Дронго убрал руку, позволив хозяину разлить водку в стаканы.

— Я возьму твой лимон, — сказал Дронго. — Он тебе все равно не нужен.

— Бери, — разрешил Менарт.

Дронго взял вторую половину лимона и выжал себе в стакан. Они выпили, на этот раз легко чокнувшись.

— За тебя, — сказал Дронго.

— За тебя, — выдавил Менарт.

Он поставил стакан на стол, взял кусок колбасы и начал сосредоточенно жевать.

— В девяносто втором застрелился мой брат, — начал говорить Менарт, уставившись в одну точку. — Он был партийным функционером, работал еще с Модровым в Дрездене. Разумеется, после объединения он не смог найти себе работу. А из партии он никогда не выходил. Знаешь, не был обманутым, нет. Он действительно верил в преимущество нашего строя. Верил, что мы можем построить идеальное общество, которое будет примером для всех немцев в мире. Как ему было тяжело!

Менарт посмотрел на водку, но не стал больше пить. В бутылке оставалось как раз на два стакана.

— Сколько людей вы бросили, — укоризненно сказал он, — сколько предали. Я знаю, что генерал Вольф несколько раз писал личные письма Горбачеву, когда тот еще был президентом и договаривался с Колем об объединении Германии. И Горбачев ему не ответил. Вольф умолял помочь нашим людям, оставшимся в Германии, просил хотя бы не осуждать их на длительные сроки, не сажать в тюрьмы. Горбачев не ответил. Ему тогда было важно получить Нобелевскую премию. О судьбе немцев он уже не думал. Ты знаешь, сколько людей сидят сейчас в тюрьмах? Только потому, что они честно исполняли свой долг. Пограничники, которые охраняли границы своего государства, между прочим, принятого в ООН и признанного всем миром. Бывшие сотрудники разведки, которые были настоящими героями ГДР, а стали предателями в объединенной Германии. Сколько бывших партийных функционеров, веривших в дружбу с Москвой, остались без работы. Сколько бывших офицеров нашей армии работают сторожами и охранниками. А ты говоришь, это мои проблемы. Клаус Баумгартен, Дитер Тайхман, Хайнц Тиме, Гердхард Лоренц, наконец мой близкий знакомый, генерал Карл Леонхарт. Все эти генералы были героями в моей стране, все они гордились своей честной, безупречно прожитой жизнью. Они были пограничниками и охраняли свою страну. По большому счету они охраняли мир от новой мировой войны. И всех их победители посадили в тюрьму. Всех без исключения. Они сейчас сидят за то, что были настоящими офицерами, присягавшими своей стране.

Менарт чуть не задохнулся от обиды. Он поднялся, достал бутылку минеральной воды, налил себе большой стакан и залпом выпил его. Потом снова сел на свое место и продолжил свой монолог.

— А потом вы выдали Хонеккера. Он всю свою жизнь доверял вам, верил в дружбу русских и немцев. Он так вам верил, что решил переехать в Москву. А вы его выдали. Несколько старых друзей побывали у Хонеккера в тюрьме. И даже там он держался. Знаешь, он мне никогда не нравился. Разве он мог понравиться нормальному человеку? Ты его наверняка помнишь. Марксистский догматик, сухой, черствый, даже внешне чем-то напоминавший вашего Суслова. Но своей мученической смертью он искупил все свои грехи. Говорят, что человек может притвориться при жизни, но чтобы его понять, нужно посмотреть, как он умирает. Так вот. Хонеккер умер как герой. Я видел кадры, когда в Москве его выдавали ФРГ. Он поднял сжатый кулак и сел в машину. Ты знаешь, когда я это увидел, то почувствовал, что не могу удержаться от слез. Весь мир знал, что на выдаче настаивал тогдашний министр иностранных дел России Андрей Козырев. Я подумал, что поеду в Москву только для того, чтобы дать ему пощечину. Хонеккер был на последней стадии болезни. Российские врачи знали, что он болен раком. Но по приказу Козырева они сделали вид, что ничего не заметили. Даже в объединенной Германии, даже при правительстве Коля нельзя было посадить на скамью подсудимых такого больного человека. И Хонеккера отпустили к дочери.

— Я знаю эту историю, — кивнул Дронго. — В мире произошло много непонятного и странного.

— Странного? — переспросил Менарт усмехнувшись. — А ты видел, как выводили российскую армию из Германии? Под пьяный кутеж вашего первого президента. Ты бы видел, как он дирижировал оркестром. Коль и Геншер умирали от смеха. Над Москвой смеялся весь мир. Сначала было предательство Горбачева, а потом — шутовство Ельцина. Вот так вы нас сдали.

— Не нужно так часто употреблять слово «вы», — недовольно заметил Дронго. — Я видел, как выводили войска. Между прочим, брат моего отца погиб в Германии. И вообще, на той войне погибли два брата моего отца. И у меня есть свой счет к тому «дирижеру». Поверь, это правда. Но сейчас мы должны спасти десятки и сотни людей, которые оказались под угрозой разоблачения.

— Что тебе нужно?

— Кто-то предложил американцам списки агентуры, которые ваша группа вывезла из «Штази». Именно поэтому я не мог встретиться с тобой в Зуле. Там за нами следили.

— Я это сразу почувствовал, — кивнул Менарт. — Они ведут меня уже несколько дней. И я не мог понять, что им от меня нужно. Ты ведь не знаешь, что меня арестовали в девяносто втором. И я получил четыре года тюрьмы. Правда, отсидел только год, потом меня отпустили.

— Знаю, — ответил Дронго, — я все знаю. Меня интересует, кто из твоих бывших коллег мог выйти на американцев и предложить им документы. Вас ведь было восемь человек?

— Да, — кивнул Менарт. Он нахмурился. После такого количества спиртного он вспоминал с большим трудом. Но сказывалась его «практика» в Москве. Для другого немца такое количество выпитой водки означало бы полную потерю «трудоспособности».

— Хеелих и Шилковский погибли в восемьдесят девятом, — вспоминал Менарт, — во всяком случае, мы так полагали. Думали, что их убили обоих. Вайс умер позже. У него сдало сердце. Ты сказал, что Нигбур погиб несколько дней назад в автомобильной катастрофе. Подожди… подожди… Ты думаешь, ему помогли?

Дронго молча смотрел на него. Менарт прикусил губу, потом с силой ударил кулаком по столу.

— Проклятая жизнь. Они не оставляют нас в покое даже после стольких лет. Бедный Нигбур.

— Вас осталось в живых четыре человека, — напомнил Дронго, — ты, Бутцман, Габриэлла Вайсфлог и Гайслер. Кто из вас мог выйти на американцев? Кто?

— Никто, — ответил Менарт, — я могу поручиться за всех. Габриэлле трижды предлагали работать на американцев, и она трижды отказывалась. Гайслеру тоже предлагали сдать своих бывших коллег. Ему еще повезло. Все его досье были уничтожены, и они не узнали, что он был «ликвидатором». Вряд ли он станет отдавать такие документы американцам. Скорее уничтожит их. Бутцману тоже не нужно дергаться. Он перебрался в Израиль. И не станет рассказывать каждому встречному о своей бывшей работе в «Штази». Кроме того, он уехал в Израиль с семьей. А значит, не мог взять документы с собой, понимая, что его могут проверить при въезде. Нет. Скорее всего, я мог бы оказаться в роли предателя. Но ни один из них не станет работать ни с американцами, ни с нынешними германскими властями.

— Как получилось, что в ту ночь погибли Хеелих и Шилковский? Почему они остались одни?

— У меня спустилось колесо. Мы загрузили микроавтобус документами и, наверно, это был слишком большой груз для нашей машины. Я заметил, как спустилось колесо, еще когда мы выгружали документы, но Хеелих приказал торопиться. Теперь я думаю, что он не хотел, чтобы о наших даже маленьких проблемах узнали в КГБ. Он торопился. Хотел забрать Вайса и Нигбура, оставшихся в здании «Штази». В ту ночь ломали Стену и в городе был общий беспорядок. Могло произойти все.

— Вы сразу вернулись за ними?

— Нет. Они поехали короткой дорогой через парк. А мы объехали парк и прибыли в наш центр. Там уже ждали Нигбур и Вайс. А потом мы начали беспокоиться и поехали за полковником Хеелихом. Мы нашли их тела. Я думал, что сойду с ума. Там были какие-то советские солдаты, и мы их чуть не перебили. Шилковский был еще жив, но мы понимали, что его не довезут до больницы. Габриэлле стало плохо, у нее началась истерика. Мы ее едва успокоили, не пустили сопровождать тело Шилковского. Гайслер сильно нервничал.

— Когда вы вернулись обратно, там оставался кто-нибудь из ваших сотрудников? Ты не помнишь, кто там был еще?

— Нет, конечно. Даже многие охранники разбежались. А когда мы занимались погрузкой, два раза приходил Дамме, руководитель отдела, который отвечал за эти документы. Я стоял у машины и видел, как он разговаривал с Хеелихом и Шилковским.

— Как я понял, в вашей группе Гайслер и ты были главными «стрелками»?

— Да, — кивнул Менарт, — у каждого была своя «специализация».

— В таком случае, как можно объяснить промах Гайслера. Такие навыки не забываются даже спустя много лет.

— Не знаю. Может, у него в последний момент дрогнула рука. Ведь они были близкие друзья с Бутцманом. Я не понимаю, что там произошло. Не понимаю.

— Как ты думаешь, где нам искать Гайслера. Он ушел от наблюдения в Израиле. Говорят, у него были свои связи с арабами, и его теперь не могут нигде найти.

— Да, он работал на Ближнем Востоке. Я тебе скажу, где его искать. В Восточном Берлине есть бар «Красный Дракон», там могут знать, где находится Гайслер. Спросишь Гуго. Только учти, что он может не согласиться на разговор с тобой.

— Назови мне адрес, — попросил Дронго, — я постараюсь его уговорить.

Менарт назвал адрес. Затем взглянул на бутылку и разлил остатки водки в два стакана. Взял свой стакан и посмотрел на Дронго.

— Я знаю, что нельзя этого говорить. Я стал верующим человеком и понимаю, что каждому воздается в этой жизни. Каждому — по заслугам его. Но когда вспоминаю своего погибшего брата, когда вспоминаю, сколько людей сидит в тюрьмах только потому, что Горбачев не стал оговаривать условия с победителями, не потребовал остановить расправу над побежденными… Когда вспомню, как умер Вайс. Знаешь, я встретил несколько месяцев назад одного нашего знакомого, не буду называть его имя, он был бургомистром довольно большого города. Как раз в это время Горбачевы приехали в Германию на обследование. Так вот он мне сказал — если есть Бог, он не допустит, чтобы Горбачевы вернулись домой живыми и невредимыми. Если есть Бог, один из них должен остаться на этой земле, ведь они предали здесь столько людей.

— Ты не прав, — возразил Дронго, — я согласен, что он действовал не лучшим образом. Согласен, что он был слабым и непоследовательным политиком. Я даже соглашусь, что он слишком часто предавал и своих бывших союзников, и свои идеалы. Но, с другой стороны, он ведь пытался что-то изменить. Он искренне пытался убрать эту Стену, помогая немцам, а не мешая им. И разве можно его за это осуждать? Ведь тогда, десять лет назад, граждане Восточной Германии сами выбирали путь к объединению. Ты помнишь, какие митинги прокатились по всей Германии, сколько людей штурмовали Стену, причем со стороны Восточного Берлина.

— Я не сказал, что они были против, — горько возразил Менарт, — красивые витрины магазинов всегда привлекательнее мертвых догм. Но разве тот же Горбачев не мог спасти тысячи людей, которые ему так верили и которые были его союзниками? Разве он не мог гарантировать им безопасность в будущем?

— Он много чего не сделал, — согласился Дронго. — Когда-нибудь историки подробно проанализируют случившееся и дадут объяснение каждому его шагу. А насчет смерти его жены… Знаешь, что я тебе скажу, Бруно. Они так сильно любили друг друга, что для него потеря супруги была, возможно, самой большой личной трагедией в жизни. Даже когда развалилась страна, даже когда он уходил со своего поста, — это было не так страшно и горько. Поэтому ты этого не трогай. Я видел слезы на глазах его дочери, я видел, как он относился к своей жене. Ты не нашел со своим сыном взаимопонимания и поэтому сходишь с ума. Представь себе состояние человека, который потерял самого близкого человека. А если учесть, что он атеист, как и ты был когда-то, и не верит в существование другого мира, то тяжесть потери усиливается тысячекратно.

— Еще немного и я заплачу, — отмахнулся Менарт. Он залпом выпил, затем тяжело поднялся, открыл дверцу шкафа и достал вторую бутылку.

— Такие вопросы нельзя решать без спиртного, — мрачно сказал Менарт, усаживаясь напротив. Он отвинтил крышку. Взглянул на Дронго. — Насчет личной жизни Горбачева, может, ты и прав. Не нужно желать никому зла. А вот насчет всего остального… Здесь ты меня не убедишь. Он нас всех предал. Предал, — упрямо повторил Менарт.

Дронго поднял стакан: мутная жидкость, на дне несколько лимонных косточек.

— Будь здоров, Бруно, — пожелал своему собеседнику Дронго. — Выпьем за твоего сына.

— У тебя есть дети? — вдруг спросил Менарт.

— Есть, — сказал Дронго, вспомнив о Джил и своем сыне. До этого он никогда и нигде этого не говорил. Никогда и никому. Но сейчас ему не хотелось врать Менарту.

— За наших детей, — налил себе полный стакан Менарт. — Может быть, они когда-нибудь поймут и простят нас. Или не простят, как ты думаешь?

— Я думаю, у каждого поколения своя правда. И не дело детей судить родителей. Мы ведь не судим наших родителей. Каждому свое.

— Будь осторожен, — вдруг сказал Менарт. — Я видел, что вчера около моего дома одного человека сбила машина. Видимо, он пытался ко мне прорваться. Она появилась неожиданно и потом сразу скрылась. А эти суки смотрели из своих машин со всех сторон, и никто даже не попытался помочь человеку. Вот тогда я и подумал, что нужно с ними рассчитаться. А когда увидел тебя в магазине, вспомнил, что мне рассказывали про Дронго. И решил сюда приехать.

— Спасибо, — кивнул Дронго. — Ты мне очень помог, Бруно. Только назад ты меня не повезешь. По этой дороге мы в таком состоянии не поедем.

— Верно, — сказал Менарт, — мы останемся здесь. Уже поздно. Завтра утром я отвезу тебя на вокзал. Давай еще по одной. Так, кажется, говорили в Москве. Ты видишь, я еще не забыл русский язык.

— Вижу.

Был уже девятый час вечера. Возвращаться назад не было смысла. Можно остаться здесь, а утром вернуться в Зуль. Хотя нет, зачем ему возвращаться в Зуль? Он должен ехать в другой город. Но в какой именно, он уже не помнил. Он слушал бормотание Менарта и отвечал ему, грустно качая головой.

— И зачем только я так напился, — мелькнула последняя трезвая мысль.

Через восемь дней после начала событий.

Берлин.

29 октября 1999 года

Самым важным человеком для Кардигана в эти дни был Дитрих Барлах, лежавший в американском военном госпитале. Он приезжал к нему ежедневно, надеясь хоть что-нибудь узнать от молчаливого немца, который равнодушно принимал его посещения. В один из дней Кардиган, не выдержав, спросил, надеется ли Барлах получить документы к десятому ноября. Барлах тяжело взглянул на него, закрыл глаза и сказал, что даст ответ в пятницу. Кардиган хотел узнать, почему именно в пятницу, но благоразумно воздержался.

По указанию Страуса в палате были установлены мониторы, которые круглосуточно отслеживали состояние раненого. У палаты постоянно дежурили морские пехотинцы. В конце коридора находились еще два сотрудника ЦРУ. Кардиган полагал, что Барлах просто лжет и называет десятое число только для того, чтобы угодить американцам. Однако Страус был настроен более рационально. Ему хотелось знать, каким образом Барлах общается со своим информатором.

В пятницу утром Кардиган приехал к раненому в палату, заранее предвкушая, как солжет на этот раз Барлах, сказавший, что документы будут переданы десятого. Кардиган не сомневался, что у бывшего осведомителя «Штази» был информатор, с которым он работал. Однако поверить в информатора, который неведомым образом связывается с Барлахом, минуя наблюдателей, он не мог. Для этого он был слишком рациональным человеком.

Он вошел в палату и посмотрел на Барлаха. На часах было около десяти. Барлах читал газету. Увидев Кардигана, он отложил газету и кивнул американцу. Рядом, на тумбочке, лежали бумага и ручка.

— Десятого вы дадите нам документы? — несколько иронично спросил Кардиган.

— Да. Как только вы разблокируете счета, мы передадим вам все списки. Вам нужно будет к двенадцати часам дня послать сообщение вот на этот адрес в Интернете, чтобы подтвердить перевод денег. — Барлах протянул лист бумаги. Кардиган взял его, посмотрел адрес, а потом, улыбаясь, спросил: — Вы заранее знали этот адрес?

— Нет. Сайт открыли только позавчера, — спокойно ответил Барлах. — Вы подтвердите, что деньги разблокированы, и я передам вам дискету с документами.

— Я понимаю. — И вдруг до Кардигана дошло, что именно ему сказал Барлах. — Как это позавчера? — повышая голос, спросил он. — Как это позавчера? Вы хотите сказать…

Он посмотрел в окно. Может быть, кто-то подошел к окну и передал сигнал. Но каким образом этот тип узнал адрес? Кардиган подошел к окну. Оно выходило во внутренний двор, и сюда не мог войти посторонний.

— Вы нас обманываете, — покраснел Кардиган. — Учтите, Барлах, что вы не сможете взять ни цента, пока документы не будут у нас. Ни цента. Вы напрасно рассчитываете, что вам удастся нас обмануть. Нигбур был вашим информатором, и его убили. Верно? Скажите мне правду?

— Нет, — ответил Барлах, — я его плохо помню. Мы работали много лет назад.

— Как? Каким образом вы могли узнать адрес этого сайта? — бушевал Кардиган. — Как вы связываетесь со своими людьми?

— Я думал, американцы умнее, — с явной издевкой сказал Барлах.

— Вы меня не обманете. Я сам тебя найду, если ты попытаешься меня обмануть, — наклонился Кардиган к Барлаху, и в этот момент зазвонил его мобильный телефон. Барлах смотрел на него спокойно, не меняя позы. Кардиган достал телефон, продолжая смотреть ему в глаза.

— Слушаю, — сказал он.

— Перестаньте нервничать, — услышал он голос Страуса, очевидно узнавшего про истерику Кардигана. — Я все знаю. Он дал вам адрес в Интернете. Возвращайтесь ко мне, мы уже поняли, как он связывается со своим информатором.

— Что? Что вы сказали? — Он не мог отвести глаз от тяжелого взгляда Барлаха, смотревшего на него не мигая. В этом взгляде была смесь ненависти, презрения и удовлетворения от унизительного состояния американца. Кардиган отпрянул, убрал телефон.

«Как они все поняли?» — подумал Кардиган и, не прощаясь, вышел из палаты. Двое охранников, стоявших у палаты, взглянули на него, но ничего не спросили. Они слышали его крики. Кардиган сжал губы. Теперь о его срыве узнают все. Страус наверняка постарается. Он пошел по коридору в самом скверном настроении.

Приехав к Страусу, Кардиган вошел в его кабинет и встал перед столом резидента, даже не поздоровавшись.

— Каким образом он связывается со своим информатором? Или у него появилась возможность телепатического общения? — зло спросил Кардиган, вспоминая их разговор о подобных способностях Барлаха.

— Нет, — спокойно ответил Страус. — Сядьте и успокойтесь, Кардиган. Способ довольно простой и надежный. Мы проверили все возможности и поняли, каким образом он получает информацию. Из газеты.

— Из какой газеты? — не понял Кардиган. — О чем вы говорите?

— Сегодняшний номер «Зюддойче Цайтунг», — поднял газету Страус. — Там указан адрес, который вам дал Барлах. Можете проверить. Мы уточнили, какие газеты читал Барлах в больнице и в нашем госпитале. Выяснилось, что он регулярно просил принести ему «Зюддойче Цайтунг». Вот и вся разгадка. Они связывались с ним через газету. Все правильно. Думаю, через несколько дней он попросит нас послать сообщение именно в эту газету. В отдел рекламных объявлений.

Кардиган тяжело опустился в кресло. Ему было стыдно за свой срыв. И обидно, что все так элементарно просто. Страус наверняка специально темнил, уже зная обо всем, чтобы Кардиган сорвался. Но говорить об этом хозяину кабинета он не стал.

— У нас еще одна проблема, — сообщил Страус. — Мы выяснили, что среди оставшихся в живых сотрудников группы Хеелиха трое живут в Германии — Бруно Менарт, Габриэлла Вайсфлог и Карстен Гайслер. Немцы уже попытались взять их под свой контроль. Двоих. Третий улетел в Израиль. Он получил вчера визу и улетел в Израиль в туристическую поездку. Самое интересное, что четвертый член группы — Оливер Бутцман находится в Израиле.

— Он полетел к нему?

— Очевидно. Нам нужно принимать срочные меры. Если это Гайслер или Бутцман, то они могут договориться. Нужно послать в Израиль нашего представителя.

— Да, — согласился Кардиган, — немедленно. Или связаться с нашим резидентом в Тель-Авиве. Думаю, он сумеет выйти на израильтян и чтобы объяснить им ситуацию.

— Будет лучше, если вы сами полетите в Израиль, — сказал Страус. — Мистер Тенет наверняка одобрил бы такую инициативу.

— Да, — кивнул Кардиган, — будет лучше, если я полечу в Израиль на несколько дней и сам все проверю. А вы думаете, Гайслер — информатор Барлаха?

— Я привык доверять фактам, Кардиган. А пока у меня нет доказательств, буду думать, что любой из этой четверки мог оказаться информатором Барлаха.

— Почему именно эти четверо?

— Я тебе не сказал самого главного. Группа Хеелиха вывозила все документы из архивов «Штази» для передачи их представителям КГБ. И есть абсолютная уверенность, что эти люди вывозили документацию и на «апостолов».

Кардиган откинулся в кресле.

— Значит, один из этой четверки, — выдохнул он. — Мне самому нужно лететь в Тель-Авив.

Веймар.

6 ноября 1999 года

Утром нестерпимо болела голова. Дронго в очередной раз подумал, что не стоило вчера пить. Некоторые вещи никогда не следует делать: курить, пробовать наркотики, получать удовольствие от спиртного. Он оценил важность состоявшегося вчера разговора с Менартом, понимая, что подобный разговор не мог бы состояться на трезвую голову. Но от этого было не легче. Пришлось принять две таблетки аспирина и подставить голову под холодный душ, чтобы к нему вернулась способность рассуждать здраво. Менарт еще спал. Дронго посмотрел на него и подумал, что его не стоит будить. В последние дни Дронго чувствовал себя немного исповедником, который должен был выслушивать истории бывших сотрудников исчезнувшей разведки исчезнувшей страны. Очевидно, вся эта боль слишком долго копилась в их душах, если Габриэлла решила встретиться с ним таким необычным способом, Менарт пил с ним всю ночь, а Бутцман, даже получив ранение, вспоминал о прошлом. Очевидно, им был нужен «человек с востока», которому они могли бы исповедаться, не опасаясь быть узнанными.

Теперь следовало определить, кто из них предатель: тот, с кем он пил всю ночь, женщина, с которой он вступил в интимные отношения, или человек, который получил пулю вместо него. «Интересный выбор», — подумал Дронго. Оставался Гайслер. Значит, нужно поверить в его измену. Но судя по собранным фактам, поверить в это достаточно сложно. Дронго оделся, еще раз посмотрел на спящего Менарта и вышел из дома. Идти ему предстояло несколько километров и он зашагал вниз, с удовольствием вдыхая свежий утренний воздух.

Дронго подумал, что поступил правильно. И не только потому, что не стал будить Менарта, который должен выспаться перед тем, как сесть за руль. С другой стороны, появление в городе Менарта уже не могло бы остаться незамеченным, его наверняка уже ищут. За это время они вполне могли «вычислить» лесника, который помогал Менарту, и вернуться в город на его «шкоде» было не лучшим выходом из создавшегося положения. Сегодня была уже суббота, шестое ноября. Дронго шагал вниз, испытывая радость от утренней прогулки.

В Веймар он приехал к двенадцати часам дня. Выйдя с вокзала, он спустился вниз и направился в центр города, через который можно было выйти на Бельведер-аллею к «Хилтону». Недалеко от вокзала была небольшая площадь. На ней был какой-то памятник. Два старика возлагали к нему цветы. Дронго подошел ближе, грустно усмехнулся. В Германии не принято было сносить памятники. Это был памятник Эрнсту Тельману, вождю немецких коммунистов, погибшему в фашистском концлагере. Старики посмотрели на Дронго. Он встал рядом с ними, чтобы помолчать минуту. Для него любой борец с фашизмом был настоящим человеком. Фашистов и националистов он ненавидел, справедливо полагая, что это ущербные люди, которые самоутверждаются за счет унижения других народов. И еще он не любил предателей и преступников. И те и другие, по его глубокому убеждению, бросали вызов не только человеческой справедливости, но и космическим законам равновесия, по которым предательство считалось самым тяжким грехом.

Он пошел к отелю, размышляя о ситуации, в которой они оказались. До назначенного ему срока оставалось только три дня. Сегодня было шестое ноября. Девятого вечером он должен назвать имя предателя. Или в действие вступит второй вариант плана, по которому все бывшие сотрудники группы Хеелиха должны быть ликвидированы. Правда, при этом нужно будет еще найти Гайслера, а при большом желании можно достать и Барлаха даже в американском военном госпитале. Нет ничего невозможного, если это нужно профессионалам. А человека нельзя уберечь от всех напастей, которые могут с ним случиться.

Если все это так, то убийцы уже выдвинуты на свои позиции: один из них в Тель-Авиве войдет к раненому Бутцману, другой в Берлине проникнет в американский госпиталь. В Нюрнберг прибудет еще один и заранее выберет место для ликвидации Габриэллы. И где бы ни находился Менарт, в Зуле или Рудольштадте, его тоже обязательно найдут. А его «трюк с переодеванием» приведет к еще одной трагедии. Друга Менарта, одетого в его куртку, тоже убьют. Хотя по ошибке. Что значит жизнь человека по сравнению с интересами государства? Государственная целесообразность во все времена и при всех режимах оказывалась важнее конкретной человеческой жизни.

Все будут ждать условного сигнала. Его они получат вечером девятого ноября. И к утру все будет кончено. Может быть, и за сбежавшим Гайслером уже идет человек, который ясно видит его затылок. И в нужный момент сумеет оказаться прямо за спиной Гайслера, в предательство которого Дронго все еще не мог поверить.

Дронго прошел пешком через центр города, вышел на Бельведер-аллею и направился к «Хилтону». Здесь было тихо и спокойно. Дорога шла вокруг парка, в котором гуляли пожилые люди. Веймарский «Хилтон» был задуман еще в хонеккеровские времена, город был одним из центров туризма в бывшей ГДР.

Он вошел в здание отеля. С левой стороны находилась стойка портье.

— Добрый день, — сказал Дронго по-английски. — Для меня должен быть заказан номер. — Дронго назвал фамилию. Портье проверил по компьютеру и покачал головой.

— Извините, но никто не заказывал вам номера.

— Странно, — удивился Дронго. — Может, моя знакомая заказала два номера на свое имя? Проверьте фамилию Шадриной.

— Да, — сразу кивнул портье, — она проживает у нас в отеле. Сняла вчера сюит, но только один номер.

— Понятно, — пробормотал Дронго.

Лариса была по-своему права, она не должна была снимать заранее номер, который целые сутки оставался бы пустым. В него могли вмонтировать микрофоны. Кроме того, отсутствие самого Дронго могло вызвать ненужные подозрения.

— На каком она этаже? — устало спросил Дронго.

— На четвертом, — любезно сообщил портье. — Лифты слева от нас.

— Спасибо. — Дронго прошел к лифту, поднялся на четвертый этаж, нашел сюит, который сняла Лариса, и позвонил. Во многих отелях были установлены специальные звонки, чтобы не беспокоить посетителей соседних номеров стуком в дверь.

Она открыла дверь почти сразу. По ее лицу было видно, что она не спала всю ночь.

— Господи, — произнесла она, отступив на шаг, — наконец-то. Я думала, ты не приедешь.

Они незаметно перешли на ты. Такие поездки обычно сближают людей.

— Я вернулся, — усмехнулся Дронго и вошел в комнату. Тяжело опустившись на диван, он посмотрел на Ларису. Она была в темной юбке и светлом джемпере.

— У тебя нет таблетки аспирина? — спросил Дронго. — Ужасно болит голова. Я вчера перепил с Менартом.

— У меня нет, — чуть виновато сказала она.

— Тогда открой мой чемодан и достань таблетку из левого кармашка, — попросил Дронго и закрыл глаза.

— Ты с ним все-таки встретился. — Она засуетилась, открыла его чемодан, достала пачку аспирина. Бросила таблетку в стакан, налила воду. Подождала, пока аспирин растворится, и протянула стакан Дронго.

— Спасибо. — Он выпил воду и вернул стакан Ларисе. — Мы с ним проговорили почти всю ночь, — признался Дронго.

— Вас подслушивали?

— Думаю, нет. Менарт придумал старый трюк с переодеванием в яркую куртку. Видимо, в наблюдателях как у американцев, так и у немцев ходят неопытные молодые люди. Они отправились за другом Менарта, который был в его машине. А мы поехали в избушку этого друга и пили там всю ночь. Заодно он мне рассказал о событиях десятилетней давности.

— Он думает, что это Гайслер? — быстро уточнила она, усаживаясь в кресло рядом с Дронго.

— Нет, — устало сказал он. — Но уже в который раз всплывает фамилия Дамме. Нужно проверить этого человека. Где он сейчас находится, где работает, что с ним случилось? Он был начальником отдела, который ведал допуском в архивы «Штази». Менарт видел, что именно Дамме разговаривал с Хеелихом и Шилковским. Он, видимо, приехал ночью, чтобы проверить, как идет погрузка сверхсекретных документов.

— А если Менарт лжет? — спросила Лариса. — Почему Дамме не видели остальные? И Шилковский про него не вспомнил.

— Не знаю. Но Бутцман и Габриэлла уверены, что Дамме знал об их посещении архивов. Без приказа Дамме их бы туда не пустили. Но самого Дамме никто из них не видел. И даже Шилковский мне не сказал, что говорил с Дамме. Возможно, он забыл после перенесенных операций и тяжелого состояния, в котором был. Некоторые детали могли стереться в памяти. Но Менарт твердо убежден, что ночью приезжал к ним Дамме.

— Ясно. Я свяжусь с Москвой, пусть они проверят. Что-нибудь еще?

— Менарт сообщил, где искать Гайслера. Нам нужно сегодня выехать в Берлин.

— Обязательно, — кивнула она. — Американцы уверены, что десятого ноября получат все документы. У нас осталось не так много времени.

— Да, — он закрыл глаза. — Мне нужно принять душ, — поднялся Дронго, — еще одна такая «задушевная беседа», и меня можно будет отправлять обратно.

— Иди, — согласилась она. — Я скажу, что мы уезжаем.

— Сейчас два часа дня, — взглянул на часы Дронго, — лучше пока не говори. Соберем вещи и уедем. Как правило, гости не уезжают в два или три часа дня. Они освобождают номер к двенадцати, чтобы не платить за лишние сутки. Наш поспешный отъезд может вызвать подозрение. Чем позже, тем лучше. Позвони на вокзал и узнай, когда будет поезд на Берлин.

Он поднялся и пошел в ванную комнату. Разделся, встал под горячий душ, закрыл глаза. Менарт был прав. Жизнь этих людей точно разделилась на две половины. Первая — в той Германии, вторая — в этой.

«Такие катаклизмы еще нужно пережить, — подумал Дронго. — Из социалистической страны нас всех сразу бросили в капиталистический рай. Да еще и отняли у нас нашу страну. У него — ГДР, у меня — СССР. Собственно, некоторые недалекие люди считали, что распад произошел сам по себе, он был закономерен. Но почему тогда волна распада коснулась только Восточной Европы? Почему начала дробиться Югославия, мучаясь в судорогах гражданских войн и все больше сокращаясь? Почему исчезла с политической карты мира ГДР? Почему разрушен СССР? Почему распалась даже благополучная Чехословакия?»

Победитель получил все. Победителями стали западные страны. Несмотря на североирландский, корсиканский, баскский терроризм, ни Великобритания, ни Франция, ни Испания не позволяют своим автономным образованиям даже мечтать об отделении. Когда нужно было установить европейский порядок в понимании НАТО, самолеты разбомбили Югославию. Считалось, что это расплата за противостояние сербов и албанцев в Косове. Интересно, как бы реагировали западные державы, если бы страны Варшавского договора бомбили Лондон за кровавое противостояние католиков и протестантов в Северной Ирландии? «Победитель получает все, — снова подумал Дронго. — Нас только вырвали из привычной системы координат, мы потеряли свои страны, потеряли свое право на будущее». Он поднял голову, струи горячей воды стали бить по лицу. И он вспоминал гражданские войны в Таджикистане и Молдавии, кровавое противостояние в Чечне, Карабахе, Абхазии, Осетии. Тысячи убитых, миллионы беженцев. И как всегда, не было виновных. Победитель получил все. Восточный блок был разгромлен. Экономика стран, прежде входивших в него, лежала в развалинах, словно после длительных бомбежек, население было деморализовано, а деньги победителей стали единственной надежной валютой.

«Может быть, так и должно было случиться, — подумал Дронго. — Мы не ценили того, что имели. Мы не дрались за свою свободу и право на свое будущее. Какие грандиозные народные митинги проходили под флагом перестройки и гласности! Разве кто-нибудь мог предположить, что все это закончится таким крахом? Социализм, который существовал в их странах, не был идеалом совершенства, но та порочная система, которая пришла ему на смену, стала откровенным издевательством над людьми».

Он выключил воду, достал полотенце. Из ванной он вышел в белом халате. Лариса ждала его, сидя в кресле. Она уже вскипятила воду в белом электрическом чайнике. В веймарском «Хилтоне» каждый гость получал чайник с набором пакетиков кофе, чая, сахара и печенья.

— Ты будешь пить чай? — спросила она.

— Спасибо, — кивнул он, усаживаясь на диван. — У нас прямо как настоящая семья. Ты ждешь мужа всю ночь, а утром завариваешь ему чай.

— Не надо, — попросила она с внезапно изменившимся лицом.

— Что случилось? — не понял Дронго. — Что произошло?

— Ничего. — Она разлила горячую воду в две чашки, положила в них пакетики с чаем. Подвинула ему стакан.

— Я тебе уже говорил, что не люблю, когда отмалчиваются. Таким образом либо скрывают боль, либо свое нежелание общаться. Надеюсь, здесь вторая причина?

— Нет, первая, — сказала она, глядя ему в глаза. — Три года назад в автомобильной катастрофе погиб мой муж…

— Извини, — растерянно сказал он, — я не знал.

Она молчала. Потом вдруг начала говорить.

— Он был физиком. Готовился к защите докторской диссертации, работал ночами в лаборатории. Ты ведь знаешь, какие у них сейчас зарплаты и какие условия для работы. Он был настоящим фанатиком. Ночью, возвращаясь из лаборатории, заснул за рулем и врезался в стену. Врачи говорят, что ему не повезло. Удар в висок. Он умер мгновенно. А я с тех пор одна.

Дронго молчал, потрясенный услышанным. В таких случаях невозможно утешить. Смерть близких людей всегда потрясение, с которым не сравнится ничто на свете.

— У тебя есть дети? — спросил Дронго.

— Нет, — покачала она головой. — Мы решили немного подождать с этим. Нам было уже под тридцать, когда мы поженились. Он был очень интересным человеком — умница, добрый, порядочный. Всегда шутил, как ты. Поэтому, когда я впервые увидела тебя, мне стало больно. Ты мне слишком сильно его напомнил.

— Я ничего не знал, — признался Дронго.

— Конечно. Тебе же не станут рассказывать о нашей личной жизни. Но когда ты сегодня ночью не появился и даже не позвонил… После того как Андрей Константинович попал в больницу… Я очень переживала.

— Понимаю, — мрачно кивнул Дронго, — я все понимаю.

— Нет, — сказала она, глядя ему в глаза, — ты ничего не понимаешь. И не хочешь понимать.

Она взяла пульт и прибавила звук телевизора, чтобы заглушить их разговор.

— В каком смысле? — спросил Дронго.

— Андрей Константинович был ведущим сотрудником нашего аналитического отдела, — сказала Лариса, глядя ему в глаза.

— Я догадался.

— А я из другого управления.

— Об этом я тоже догадался.

— И ты знаешь, из какого?

— Что ты хочешь сказать?

— Если через три дня мы не найдем информатора Барлаха, будет принято решение о ликвидации всех сотрудников, знающих о существовании группы Хеелиха.

Ее зеленые глаза смотрели на него не мигая. Он понял, о чем именно она говорит.

— Всех, — повторил она, — без исключения.

В такие минуты он обычно восстанавливал равновесие, пытаясь пошутить, чтобы разрядить ситуацию.

— Приятная перспектива, — сказал Дронго. — Значит, меня попросили помочь только до того момента, пока я буду нужен.

— Не знаю, — ответила она, — но если мне поступит приказ… Если я получу задание, я должна буду… Ты меня понимаешь?

— Красивый ход, — спокойно кивнул он, — известный эксперт гибнет от рук прекрасного агента. Какая романтическая история. Только не перепутай, а то тебе поступит приказ меня охранять, а ты решишь, что пришло указание отрезать мне голову.

— Ты напрасно шутишь, — тихо сказала Лариса, — наша поездка — самая важная операция в новой истории российских спецслужб. Речь идет о всей европейской сети.

— Я его найду, — сказал Дронго, глядя ей в глаза. — Думаю, мне не придется подвергать тебя испытанию. Я его постараюсь найти.

— Ты странный человек, — произнесла Лариса, — у меня такое ощущение, что я знакома с тобой уже много лет. Ты всегда вешаешь таблички на дверях своих номеров, чтобы тебя не беспокоили?

Он понял, что она говорила об отеле в Эрфурте. Очевидно, ночью она выходила из своего номера и видела эту табличку. Дронго улыбнулся.

— Такая табличка обычно висит у меня на груди.

— Я вижу, — сказала она, — любой другой воспользовался бы ситуацией позавчера в Зуле, а ты храпел всю ночь. Даже Андрей Константинович был не ангелом, а ты…

— Это мой принцип, — твердо сказал Дронго, глядя ей в глаза. — Я не считаю, что порядочно лезть под юбку женщине, воспользовавшись обстоятельствами. С Габриэллой было по-другому, ей нужна была эта поддержка. Ей важно было почувствовать себя в этот момент понятой. А во всех остальных случаях я стараюсь вести себя как нормальный человек, а не скотина.

— Да, — кивнула она, — я вижу.

Лариса поднялась, взглянула на часы.

— До отхода поезда осталось около часа. Нам нужно собираться, если мы хотим успеть сегодня в Берлин. Следующий поезд через три часа.

Он смотрел на нее и думал, как сложно устроена жизнь. Эта молодая женщина с красивыми глазами уже успела получить такой страшный удар. Может, в этом и есть истинный смысл жизни. Уметь превозмогать боль, выдерживать удары судьбы и радоваться жизни наперекор всему. Даже смерти.

Через девять дней после начала событий.

Берлин.

30 октября 1999 года

Майкл Кардиган собирался вылететь сегодня вечером в Тель-Авив, когда Барлах сорвал все его планы. Он вызвал к себе одного из охранников, дежуривших у его палаты, и попросил срочно пригласить в палату кого-нибудь из сотрудников ЦРУ.

Узнав об этом, Кардиган повернул машину из аэропорта, куда он направлялся. Пока он добирался до госпиталя, там уже побывал Данери и побеседовал с Барлахом. Кардиган приехал к Страусу, понимая, что предстоит интересный разговор. Как раз в тот момент, когда Кардиган вошел в кабинет Страуса, там появился Данери. От аэропорта до центра города было совсем недалеко, минут пятнадцать езды.

Он докладывал о своем разговоре. Его вызвал Барлах и попросил передать сообщение во «Франкфуртер Рундшау». Страус показал Кардигану записку. Там было всего лишь несколько слов, стандартное объявление.

— Он сообщает, что готов принять документы, и деньги будут на счетах к десятому ноября, — объяснил Страус.

— Вы же говорили, что они пользуются как почтовым ящиком другой газетой, — напомнил Кардиган.

— Верно. Только они настоящие профессионалы. Нельзя обмениваться информацией в одной газете. Информатор Барлаха дает сообщения в «Зюддойче Цайтунг», а Барлах отвечает в другой газете, чтобы мы не поняли, через какую конкретно газету они держат связь. Вот и сейчас он думает, что, поместив его объявление, мы будем искать ответа именно во «Франкфуртер Рундшау».

— Они предусмотрели все варианты, — согласился Кардиган. — Я вернулся прямо из аэропорта. Думаете, мне нужно подождать?

— Во всяком случае, до того момента, пока мы не дадим объявление. Посмотрим, что из этого получится. Нужно будет успеть дать в завтрашний номер, чтобы в номере от первого ноября получить ответ. Или хотя бы от второго. Тогда мы будем знать, что именно они хотят. Номер почтового ящика нам уже известен, и Барлах наверняка захочет получить номер газеты. Наши шифровальщики уже трудятся над текстом. В случае необходимости мы можем дать нужный текст, отпечатав специально для Барлаха единственный номер газеты.

— Правильно, — кивнул Кардиган. — Нам нужно сделать именно так, чтобы узнать, с кем и когда он будет встречаться. Может быть, тогда нам удастся перехватить эти документы.

— Странный вы человек, Кардиган, — сказал, доставая очередную сигару, Страус. — С одной стороны, у вас есть необходимый для нашего дела разум, вы достаточно напористый, смелый, наглый тип. А с другой — все еще пытаетесь придумать любые способы, чтобы обмануть своего конкурента или своего коллегу. Это не всегда проходит, Кардиган, нужно хотя бы иногда соблюдать правила игры.

— Я вас не обманывал, — чуть покраснел Кардиган, взглянув на Данери. Ему было неприятно, что Страус затеял этот разговор в присутствии постороннего.

— Мы должны думать не о деньгах, а об этих документах, — назидательно сказал Страус, поднимая руку с толстыми пальцами с зажатой в них зажженной сигарой.

— Я и думаю о документах.

— А заодно, как их обмануть и не отдать денег. Но так не бывает, Кардиган. По долгам нужно платить. Я думаю, эти документы стоят любых денег. А если еще выяснится, что на Барлаха работает неизвестный нам информатор, связанный с какой-нибудь группой, «законсервированной» еще в прежней Германии, то я буду считать это самым большим достижением нашей резидентуры за все время моей работы здесь, в Берлине.

— Вы сами сказали о специальном номере газеты.

— Верно. Но для того, чтобы связаться с информаторами, а не для того, чтобы оставить себе деньги. В таких случаях нельзя рисковать, могут пропасть документы, а они для нас важнее всего.

— Согласен, — вздохнул Кардиган. — Я позвоню и перенесу свой отъезд на второе ноября. Надеюсь, до этого времени у нас будет конкретный результат.

Берлин.

6 ноября 1999 года

Поздно вечером они прибыли в Берлин. Дронго заказал два номера в берлинском отеле «Кемпински Бристоль». Ночью следовало отправиться в восточную часть города, в бар «Красный Дракон», указанный Менартом. Отель «Кемпински Бристоль» находился на знаменитой Курфюрстендам, в западной части города. Когда Берлин был разделен Стеной, именно здесь формировался новый центр Западного Берлина. Железная дорога, ведущая в Восточный Берлин, проходила совсем недалеко, за отелем. Роскошный отель, насчитывающий более трехсот номеров, был известен как лучший в Западном Берлине. Уже после объединения на месте существовавшего в двадцатые и тридцатые годы отеля появился новый «Адлон» на Унтер ден Линден, рядом с Бранденбургскими воротами. Он стал самым роскошным и дорогим в объединившемся городе.

Для поисков Гайслера оставалось совсем немного времени. На часах было уже около одиннадцати, когда они вышли из отеля. Сегодня была суббота, и большинство немцев отдыхали в пивных барах и кафе. В пятницу и субботу вечером по всей Северной Европе люди веселились и отдыхали, чтобы к вечеру воскресенья отдохнуть и в понедельник утром выйти на работу.

В эту субботу людей в барах было особенно много. Девятого ноября готовились отметить десятилетний юбилей падения Стены, город должны были посетить бывшие руководители США, СССР и Германии. Парадокс заключался в том, что все три руководителя, сыгравшие неоспоримо важную роль в разрушении Стены и внесшие большой личный вклад в построение нового мира, оказались к тому времени только бывшими.

Джордж Буш, триумфально закончивший войну в Персидском заливе, вдруг оказался не нужен своим соотечественникам и проиграл на выборах никому не ведомому губернатору Арканзаса.

Президент Советского Союза, который сделал больше всех для того, чтобы Стена рухнула и Германия объединилась, оказался уже через два года политиком без государства. Мало того, когда он попытался принять участие в президентских выборах девяносто шестого года, то получил менее одного процента голосов.

Наконец, федеральный канцлер Гельмут Коль, при котором произошло объединение Германии, был не только отстранен от руководства своей партии, потерпел унизительное поражение на выборах, но и оказался втянут в судебное разбирательство, которое грозило ему серьезным наказанием. Поневоле задумаешься о природе человеческой благодарности.

Дронго и Лариса взяли такси и проехали в восточную часть города, чтобы найти бар, указанный Менартом. Таксист оказался достаточно сообразительным человеком, и уже через пятнадцать минут они оказались у нужного им бара. Они вошли в огромный зал, пропитанный запахом пива, вина и сигаретного дыма. Повсюду сидели пьяные мужчины. А кое-где сидели не менее пьяные женщины. Было много панков, которых можно было легко узнать по их внешнему виду. За отдельным столом сидели бритоголовые типы. Дронго подошел к бармену.

— Добрый вечер, — сказал он по-английски, — мне нужен Гуго.

Бармен, молодой человек лет тридцати пяти, с рябым лицом и разноцветными глазами, один — синеватого цвета, а другой — коричневый, только усмехнулся в ответ.

— Я не говорю по-английски, — нагло сказал он, наливая пиво другому клиенту.

— Ему нужен Гуго, — громко сказала уже по-немецки Лариса.

— Ясно, — протянул бармен. — Ты его девочка? Говоришь за него. Он у тебя американец, не хочет говорить по-немецки?

— Он не американец, — возразила Лариса, — налей нам лучше пива и найди Гуго.

— Красивая девочка, — произнес один из немцев, сидящих рядом со стойкой.

— Ненавижу пьяных кретинов, — громко сказал по-русски Дронго. — Ну почему нужно надираться до такого скотского состояния?

Бармен наполнил две большие кружки пива, со стуком поставил их на стойку и подвинул Ларисе.

— Красивая девочка, — снова повторил сидевший рядом со стойкой тип в красной рубашке и джинсах.

— Эта красивая девочка пришла со мной, — громко сказал, переходя на английский, Дронго. — Надеюсь, ты не станешь возражать, — спросил он, обращаясь к немцу.

— Нет, — сказал тот, — я не возражаю. У тебя красивая девочка.

— Откуда ты пришел, американец? — спросил другой немец, высокий, угловатый, с рыжими всклокоченными волосами.

— Я не американец, — разозлился Дронго. — Мне нужен Гуго.

— Откуда ты пришел, американец, — в очередной раз спросил рыжий.

— Нужно либо признать, что я американец, либо дать ему по морде, — сказал, улыбаясь, Дронго Ларисе.

— Не нужно, — попросила она, — мы привлечем к себе внимание.

— Мне нужен Гуго, — снова обратился Дронго к бармену, сдерживаясь изо всех сил.

— А мой Гуго находится внизу, — пошутил пьяный рыжий всклокоченный тип, под хохот товарищей показывая на свои брюки.

— Вон там, — усмехнулся Дронго и, вдруг размахнувшись, ударил ногой в то самое место, которое показал рыжий. Тот завопил от боли и рухнул на землю. Когда его товарищ в красной рубахе вскочил, чтобы помочь ему, Дронго размахнулся и вложил в удар страшную силу своего правого кулака и почти стокилограммового веса. Несчастный немец отлетел и упал на пол. Отовсюду раздался дружный смех. Очевидно, этих задир не любил никто, и клиентам понравилось, как незнакомец расправился с ними.

— Ах ты… — поднялся с пола первый тип, сжимая кулаки. — Сейчас я тебе покажу, проклятый американец.

— Опять, — поморщился Дронго. — Ну почему я должен тебе объяснять, что пить много очень вредно.

Силы были неравными. Немец, правда, был высокого роста, почти как Дронго, но он был вдребезги пьян, с трудом держался на ногах и не имел ни единого шанса выстоять против своего соперника. Кроме того, он был килограммов на пятнадцать легче и не имел навыков, которые были у подготовленного Дронго. Много лет назад Дронго дрался с самим Миурой. Правда, тогда он был значительно моложе, но многие навыки сохранились, а для того, чтобы толкнуть пьяного, не требовалось особого труда. Лариса подвинула к себе пиво и попробовала его, не пытаясь вмешиваться. Ей было интересно, как поступит Дронго. Немец сделал шаг к Дронго и замахнулся. Присутствующие в зале замерли, назревал поединок.

Многие уже видели, как Дронго умеет бить, и понимали, что шансы его соперника ничтожны. Некоторые даже успели сделать ставки десять к одному. Все ждали, когда Дронго размахнется и сильным ударом отправит нападающего на пол. Но Дронго увернулся от удара, чуть пригнувшись. Немец попытался еще раз ударить его, но Дронго снова увернулся, не пытаясь даже толкнуть своего соперника. Когда немец замахнулся в третий раз, Дронго успел перехватить его руку и прижать нападавшего своим телом к стойке.

— Не нужно, — попросил Дронго. — Давай лучше выпьем и согласимся на ничью.

— Какую ничью? — пьяно икнул немец. — Я тебя победил.

— Да, — согласился Дронго, — ты победил. Бармен налей ему еще виски. За мой счет.

Немец пьяно улыбнулся и кивнул головой в знак согласия. Дронго отпустил его, и он упал на стойку всей грудью. Присутствующие в баре захлопали в ладоши. Они оценили благородство Дронго. Драться с человеком, который слабее тебя, показывая таким образом свое преимущество, легче всего. Труднее обуздать гордыню и не ударить более слабого человека. Все видели, что все шансы на стороне трезвого, широкоплечего и спортивно подтянутого Дронго. Но тот сумел сдержаться и не стал второй раз бить своего соперника, понимая, как много потеряет в глазах присутствующих. Наоборот, он помог подняться и другому немцу, лежавшему на полу, и посадил его за стойку.

Бармен налил виски и протянул пьяному соотечественнику. Потом посмотрел на Дронго и, усмехаясь, сказал:

— Гуго будет у девочек сегодня ночью. Если хочешь, поищи его у Сильвии.

— Где живет эта Сильвия? — поинтересовался Дронго.

Бармен подозрительно посмотрел на него, потом на его спутницу, перевел взгляд на лежавшего на стойке пьяного и тихо сказал:

— Он не пойдет домой к Сильвии. Она работает недалеко от балета «Фридрихштадтпалас». Пройдете старую синагогу и свернете направо, там нужно пройти еще две улицы, и вы их увидите. Они стоят на улицах. Спросите Сильвию. Гуго обычно бывает у нее.

— Спасибо, — Дронго положил на стойку купюру в пятьдесят марок и пошел к выходу, даже не притронувшись к своей кружке пива.

Лариса сделала еще один глоток из своей кружки и поспешила следом за ним. Уже на улице она догнала Дронго и строго спросила:

— Это было так необходимо?

Он холодно взглянул на нее.

— Что ты имеешь в виду?

— Эту безобразную пьяную драку в баре.

— По-моему, драки не было. Насколько я помню, мы не дрались. Наоборот, я все время пытался предотвратить драку.

— Я видела. Ты над ним просто издевался.

Он остановился, взглянул на нее.

— Лариса, — сказал он серьезно, — я никогда не издеваюсь над людьми. Мне уже минуло сорок, и я в жизни еще не обидел ни одного человека, ни мужчины, ни женщины. Я пытаюсь бороться с подонками, но стараюсь не обижать людей. Неужели ты этого не заметила?

— Идемте быстрее, — не ответила она на его вопрос. А через несколько шагов добавила: — Вообще-то, вы поступили правильно. Все посетители бара были за вас. Это тоже редкое качество — уметь понравиться.

Несколько минут они шагали молча. Неожиданно начался дождь. Они ускорили шаг и довольно скоро оказались у дома, где было припарковано много автомобилей. Рядом с ними стояли молодые женщины в вызывающе открытых нарядах, несмотря на ноябрь. Сюда подъезжали машины, и сидевшие в них мужчины выбирали женщин по своему вкусу. В первые годы после объединения Германии среди находившихся здесь женщин было достаточно много тех, кто работал в балете и в различных кабаре, расположенных рядом. Постепенно все встало на свои места. Одни остались работать на панели, другие ушли в искусство.

Лариса удивленно смотрела на стоявших вдоль дороги женщин. На Тверской тоже встречались женщины, но разница между центром Европы и ее восточной окраиной была достаточно ощутимой. Если на Тверской стояли молоденькие девчонки, которые опасались милиции, сутенеров, конкурентов и даже клиентов, среди которых встречались откровенные садисты и маньяки, то в Берлине все было несколько по-другому. Выхоленные европейские проститутки были гражданами своего государства, не боялись вымогательства сотрудников полиции или произвола клиентов. В этой стране все устоялось достаточно давно, и даже прибывающие гости вынуждены были соблюдать установленные стандарты европейской законности и толерантности.

Дронго подошел к одной из девочек. Обычно они знали английский язык.

— Мне нужна Сильвия, — сказал Дронго.

Проститутка смерила его недобрым взглядом с головы до ног.

— А я тебе не подхожу? — поинтересовалась она.

— Мне нужна Сильвия, — упрямо повторил Дронго.

Женщина увидела стоявшую на тротуаре Ларису и уточнила у Дронго.

— Тебе нужна женщина для нее или для себя? Или для обоих?

— Какое разнообразие, — пожал плечами Дронго. — Меня интересует только Сильвия.

Любая проститутка — истеричная стерва, которая думает только о себе и своих доходах. Однако и здесь есть отличие. Немецкая проститутка понимает, что нельзя открыто выступать против своих товарок, иначе можно потерять репутацию. Именно поэтому проститутка осмотрела Дронго и, оставшись довольна увиденным, показала в другую сторону.

— Она у магазина, — выдавила она из себя. — Ты ее сразу узнаешь, — и добавила какую-то фразу по-немецки. Дронго оглянулся, Лариса улыбнулась. Они пошли в туда, куда указала женщина.

— Что она сказала? — поинтересовался Дронго.

— Что ты ее сразу узнаешь. Сильвия — блондинка с «большой вставленной грудью». Она так и выразилась.

— Я иногда думаю, что женщины могут сказать такую гадость друг о друге, которая мужчинам даже в голову не придет.

Они прошли дальше, минуя несколько женщин, стоявших у дороги в коротких куртках и колготках. Они не бросались навстречу подходившим машинам, чаще сами водители выбирали нужную им женщину, проезжая мимо них.

У магазина стояли две женщины. Одна была блондинка с пухлыми губами и большой грудью. Другая — брюнетка, но, приглядевшись, можно было заметить, что ее короткие волосы, уложенные в прическу в стиле двадцатых годов, были париком, который она надела перед выходом на работу. Каждая проститутка знала, что важно сыграть какой-нибудь образ. Брюнетка играла под женщину-вамп в своей кожаной куртке и кожаных сапогах. Блондинка в джинсовой куртке и серых сапогах работала под «своего парня». Дронго усмехнулся. В амстердамском «розовом квартале» он видел и не такое. Иногда встречались женщины, нацепившие на себя очки без стекол и делавшие вид, что читают книгу. Интеллектуалки возбуждали студентов и служащих. Некоторые женщины принципиально надевали рубашки, словно для того, чтобы подчеркнуть свое целомудрие.

Дронго подошел к женщинам и, поздоровавшись, спросил блондинку.

— Это вы Сильвия?

— Я, — кивнула блондинка, пристально рассматривая нового клиента. — Что тебе нужно?

— Вы говорите по-английски?

— Да, — ответила Сильвия.

— Мне нужен Гуго, — объяснил Дронго, — я хочу с ним поговорить.

Она внимательно посмотрела на Дронго, потом перевела взгляд на Ларису, стоявшую в нескольких метрах от них. Сильвия видела, что они пришли вдвоем.

— Привел новую девочку, — усмехнулась Сильвия, разглядывая Ларису. — Только у тебя ничего не получится. Гуго берет молодых, а она старая. Уже не подойдет.

Дронго обернулся к Ларисе и улыбнулся. Представить себе эту женщину на панели было достаточно трудно. Она бы наверняка отбила всякое желание встречаться с ней у первого же мужчины.

— Я уговорю Гуго, — сказал Дронго. — Думаю, он согласится на эту девочку. Где его можно найти?

— А ты не знаешь? — хихикнула Сильвия. — Вон в том доме. Он из окна следит за нами. Иногда сам спускается вниз. Поднимись и скажи, что привел новую девочку. «Спасибо» он тебе не скажет, но поговорить может. И учти, что он не сразу платит комиссионные. Только после того, как девочка начнет работать.

Дронго позвал Ларису и перешел улицу.

— Они думают, что я новый сутенер и привел очередную женщину для Гуго, — пояснил Дронго.

— Я похожа на проститутку? — рассердилась Лариса. — Эти стервы думают, что все такие, как они.

— Я тоже не очень похож на сводника, но они мыслят привычными категориями. Мне ужасно нравиться фраза Бальзака — «гнусное свойство карликовых умов приписывать свое духовное убожество другим». Вот и в данном случае они мыслят своими шаблонами.

У здания стоял молодой человек, пристально следивший за подходившей парой. Когда Дронго подошел к зданию, молодой человек выплюнул жвачку и лениво спросил:

— Куда идете?

— Нам нужен Гуго, — пояснил Дронго.

Молодой человек презрительно оглядел его с ног до головы, потом посмотрел на Ларису и коротко кивнул, разрешая проходить. Они вошли в дом, поднялись по грязной, заплеванной лестнице, прошли по длинному коридору и, найдя единственную дверь, вошли в большую комнату. В ней было несколько мужчин и женщин. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, почему они находятся именно здесь, а не на улице. Очевидно, они расслаблялись, употребляя наркотики или алкоголь. На вошедших посмотрели с интересом, но никто и ничего не спросил. Здесь не проявляли излишнего любопытства.

Дронго не стал ничего спрашивать. Он прошел в конец комнаты и вошел в другую, где за столом, положив ноги на стул, сидел высокий мужчина. Он говорил по мобильному телефону. У него было опухшее одутловатое лицо с трехдневной щетиной. Увидев посетителей, он кивнул, продолжая говорить.

— Мне нужен Гуго, — сказал Дронго, и говоривший по телефону показал на следующую дверь.

Дальше был еще один длинный и узкий коридор. Очевидно, дом был выбран с таким расчетом, чтобы отсюда можно было сбежать в нужный момент, а длинные узкие коридоры позволяли одному человеку задержать сразу целую группу людей либо, просто бросив в коридор стул, перекрыть путь наступавшим.

В следующей комнате находились еще двое мужчин. Узнав, что прибывшие направляются к Гуго, они показали на соседнюю комнату. Только там наконец удалось застать Гуго, говорившего одновременно по двум телефонам. Один аппарат он держал в руке, все время переспрашивая, а по другому — говорил. Увидев вошедших, он приветливо улыбнулся, но продолжал говорить. У него была коротко подстриженная бородка, усы, маленькие бегающие глазки, большой лысый череп. Дронго взял стул и подал его Ларисе. Гуго удивленно поднял бровь, улыбнулся. Очевидно, здесь не относились к женщинам, как к леди. Затем Дронго взял второй стул и сел на него, ожидая, когда Гуго закончит свой разговор.

Через минуту тот убрал оба аппарата и спросил, уставившись на Дронго:

— Кто ты такой?

— Я не говорю по-немецки, — объяснил Дронго.

— Понятно, — кивнул Гуго. — Поговорим по-английски. Кто ты такой? Что тебе нужно?

— А ты Гуго?

— Да, меня так называют.

— Меня прислали из бара «Красный Дракон». Мне нужен Гайслер. Карстен Гайслер.

Гуго задумался. Он откинулся в своем кресле, глядя на прибывших и о чем-то думая. Затем спросил:

— Кто ты такой?

— Человек с улицы, — ответил Дронго. — Ты меня не знаешь и не обязательно тебе меня знать. Мне нужен Гайслер.

— Впервые слышу такое имя, — усмехнулся Гуго.

Зазвонил телефон. Гуго взял трубку и стал в чем-то убеждать своего собеседника. Закончив разговор, он сказал:

— Впервые слышу. Вы, наверно, ошиблись. Не туда попали. Я не знаю, кто такой Гайслер.

— У нас важное дело, Гуго, — начал объяснять Дронго. — Возможно, Гайслеру грозит серьезная опасность. Мне срочно нужно с ним встретиться.

— Не представляю… — В этот момент зазвонил второй телефон, и Гуго начал говорить уже по другому аппарату.

Дронго переглянулся с Ларисой. Часы показывали уже половину второго ночи. Наступило седьмое ноября. Гуго закончил и уже собирался что-то сказать своим собеседникам, как снова раздался звонок. Гуго снял другую трубку. Дронго медленно поднялся. Так они никогда не закончат свой разговор. Он подошел к своему собеседнику, мягко вытащил у него из рук оба аппарата и вдруг резким, быстрым движением руки разбил сначала первый, а затем — второй. После чего вытащил из кармана пять стодолларовых купюр и положил на стол. Гуго с любопытством смотрел на него. Дронго добавил еще пять купюр и отошел от стола.

— Сильно, — заметил Гуго во внезапно наступившей тишине.

— Мне нужен Гайслер, — упрямо повторил Дронго, — и у меня очень мало времени. Если ты мне не скажешь, его могут убить. Уже сейчас его ищут по всему миру. Где мне его найти? Куда он мог уехать?

— Его нет в Германии, — сказал Гуго.

— Где он?

— Далеко. В Африке. Ты его не найдешь. Выкинь это из головы.

— Зато его найдут другие. Послушай, Гуго, в этой жизни все имеет свою цену. Пока к тебе пришел только я. Но завтра могут прийти другие. Они сделают с тобой и с твоей головой то, что я сделал с твоими аппаратами. И они не остановятся, пока не узнают, где находится Гайслер. Но тогда тебя не оставят в живых. Ты ведь знаешь, чем раньше занимался Гайслер. Я приехал не сам по себе. Мне назвал тебя Бруно Менарт. Когда мы уйдем отсюда, можешь перезвонить ему и убедиться, что я говорил правду. Только позвони из другого места, иначе тебя вычислят.

Гуго молчал. Он был сообразительным человеком, профессия требовала определенной сноровки, ловкости, навыков. И самое главное — умения разбираться в психологии «клиентов» и «сотрудниц». Он почувствовал, что Дронго говорит правду. Посмотрел на Ларису.

— Она с тобой?

— Да, — кивнул Дронго, — мы вместе.

— Можешь оставить телефон, — предложил Гуго, — тебе перезвонят. Мы все проверим и перезвоним.

— Долго будете проверять?

— Нет. Ты ведь сам говоришь, что совсем нет времени. Мы проверим. Если ты тот человек, которому можно доверять, мы тебе позвоним. А если нет, извини. Значит, не позвоним.

— Я буду ждать до вечера, — сообщил Дронго. — Вот мой телефон. — Он достал ручку и написал номер мобильного телефона. Его телефон был зарегистрирован во Франции.

Гуго увидел номер и удивленно взглянул на Дронго.

— Ты из Франции? — спросил он недоверчиво. — Вы французы? Я думал, ты итальянец.

— Это неважно. Мне нужен Гайслер. И пойми, что твоя ошибка будет стоить жизни не только твоему другу. Сюда придут очень серьезные люди и разгромят всю твою контору. И никакая полиция, которой ты иногда стучишь или платишь, тебя не спасет. Ты меня понимаешь, Гуго?

Тот взглянул на сломанные аппараты, на деньги. И медленно кивнул. Дронго поднялся и, церемонно пропустив вперед Ларису, вышел из комнаты.

— Конрад! — крикнул Гуго кому-то из своих мальчиков, когда они вышли в коридор. — Посмотри, куда поедут эти типы. Мне нужно знать, где они живут.

Через час Конрад вернулся. Он был мрачен. Войдя к Гуго, он покачал головой.

— Что? — спросил Гуго. У него на столе лежали два новых телефонных аппарата мобильной связи.

— Не получилось, — признался Конрад, — они так ловко ускользнули.

— Кретин, — презрительно отмахнулся Гуго. Отпустив парня, он долго думал, рассчитывая, как ему лучше поступить.

Через тринадцать дней после начала событий.

Тель-Авив.

3 ноября 1999 года

Все получилось так, как сказал Страус. Сначала было напечатано их объявление в газете «Франкфуртер Рундшау». Затем через два дня появился ответ в «Зюддойче Цайтунг». Все попытки выяснить, откуда пришло объявление, не увенчались успехом. Выяснилось, что объявление было послано по почте и оплачено в одном из отделений Дрезденского банка.

Ответ был получен и расшифрован еще до того, как газета попала к Барлаху, но ничего нового он не дал. Шифровальщики достаточно быстро прочитали текст, в котором не было ничего необычного: «Сообщение получил. Мы готовы к передаче документов. Уточни еще раз насчет денег. Передача состоится десятого ноября в известном тебе месте три и в известное тебе время». Какое место «три» имелось в виду, разумеется, мог знать только Барлах. Очевидно, работавший с ним профессионал рассчитал все до мелочей, сумев построить связь таким образом, что даже при ее обнаружении и дешифровке ничего нельзя было понять. Страус был доволен, он не сомневался, что так и должно было быть. Кардиган был в бешенстве — получалось, что их провели и на этот раз.

Третьего ноября утром он вылетел из Берлина, чтобы, совершив пересадку во Франкфурте, лететь в Тель-Авив. В аэропорту Бен-Гурион его уже ждали представители ЦРУ. Резидент ЦРУ в Израиле заранее договорился о встрече Кардигана с высокопоставленными сотрудниками МОССАДа. Встреча состоялась на побережье в отеле «Дан Тель-Авив». Несмотря на начало ноября, в Израиле стояла довольно теплая погода, и после постоянных дождей в Берлине можно было с удовольствием искупаться в море, в которое рисковали заходить все приезжие. Для местных жителей температура плюс двадцать градусов считалась довольно низкой, а для гостей это был настоящий праздник.

Они встретились на побережье. От израильской разведки прибыли двое. Один — среднего роста, светловолосый, в очках, очевидно, старший по званию. Его звали Менахем. Второй представился как Песах Гурвич. Он был чуть выше ростом и гораздо шире своего напарника. Вместе с Кардиганом на встречу приехал представитель резидентуры ЦРУ в Израиле Рэймонд Лайнер, высокий, с приятными манерами и спокойным, мягким голосом.

— Вы просили о встрече, — начал разговор Менахем. Он говорил по-английски с тем акцентом, который бывает обычно у выходцев из стран Восточной Европы.

— У нас возникли проблемы, — сообщил Кардиган. — Дело в том, что в Германии мы занимаемся бывшей группой сотрудников «Штази», которых подозревают в совершении ряда террористических актов во время работы на разведку Восточной Германии.

— Какая группа? — уточнил Менахем.

— Группа полковника Хеелиха, — ответил Кардиган, увидев, как переглянулись сотрудники МОССАДа. Очевидно, им было уже известно об этой группе. Впрочем, израильтяне всегда были союзниками ЦРУ в совместной работе. Поэтому Кардиган, не останавливаясь, стал развивать эту тему.

— По нашим сведениям, один из сотрудников этой группы — Оливер Бутцман сейчас проживает в Израиле. А другой член группы, Карстен Гайслер получил визу и прибыл в Израиль. Именно тогда, когда мы начали вплотную заниматься поисками сотрудников этой группы. Наши аналитики считают неслучайным появление Гайслера в вашем регионе. Поэтому у меня две просьбы. Я бы хотел встретиться с Бутцманом и с Гайслером. Думаю, вам будет несложно их найти.

Менахем взглянул на своего напарника. Кардигану очень не нравились эти обмены взглядами, но он ничего не сказал. Сидевший рядом Лайнер спокойно пил кофе, слушая их разговор.

— Дело в том, — начал Менахем, — что у нас в последние дни тоже появились проблемы. В Израиль прибыли представители российской Службы внешней разведки. — В отличие от американцев, он никогда не говорил «русской разведки», но всегда — «российской», подразумевая, что разведка относится к государству, а не к конкретной титульной нации, проживающей в стране. Многие американцы не придавали этому значения, тогда как Менахем знал разницу. — Они просили нас о сотрудничестве и встрече с Бутцманом, — сообщил Менахем.

— И вы им позволили провести встречу? — изумился Кардиган. — Я думал, что ЦРУ и МОССАД стратегические партнеры. А вы, оказывается, разрешаете подобные контакты.

— Наша организация старается развивать контакты со всеми ведущими разведками мира, — пояснил, улыбаясь, Менахем. — Мы имеем дело даже с палестинской службой безопасности, когда совместно с нашей контрразведкой нужно принять меры в отношении подозреваемого в терроризме конкретного человека. Поэтому мы не уклоняемся от наших контактов. Кроме того, мы не понимаем, почему нельзя разрешить свидание одного из экспертов-аналитиков, присланных из Москвы, с нашим гражданином по вопросам десятилетней давности.

— Какой давности, — начал нервничать Кардиган. — При чем тут его работа в бывшей ГДР? Речь идет о событиях сегодняшнего дня. Мы подозреваем, что они организовали взрыв в Берлине и убили бывшего сотрудника группы Хеелиха в Гамбурге. Русские делают все, чтобы помешать нашим переговорам с бывшими сотрудниками группы Хеелиха.

— Можно узнать, почему этой группой вдруг заинтересовались одновременно две разведки? — спросил Гурвич.

— Мы хотим выяснить некоторые подробности их работы, — уклонился от прямого ответа Кардиган. — Это может помочь нашим резидентам в Европе.

Гурвич взглянул на Менахема. Оба понимали, что американец лжет, как лгал до этого Дронго. Очевидно, обе разведки искали материалы, которые могли быть у сотрудников группы Хеелиха. В этом теперь не оставалось никаких сомнений.

— Где русские? — поинтересовался Кардиган. — Где они остановились?

— Вчера улетели в Германию, — сообщил Гурвич.

Кардиган скрипнул зубами от злости. Мотнул головой. Затем спросил:

— Я могу поговорить с Бутцманом? Мне нужно с ним увидеться.

— Не знаю, — ответил Менахем. — Он находится в больнице, и врачи к нему никого не пускают.

— Как это в больнице? — растерялся Кардиган. — Почему в больнице? Что случилось?

— В него стреляли, мистер Кардиган, — пояснил Песах Гурвич. Кардиган даже не догадывался, что сидевший перед ним человек раньше носил имя Павел и был школьным товарищем Дронго. — Стреляли в тот момент, когда он разговаривал с экспертом из Москвы.

— Он тяжело ранен?

— Да.

— Что значит — стреляли? — нахмурился Кардиган. — Получается, что русские стреляют сами в себя? Или они сделали это специально, чтобы выйти на Бутцмана, а потом его убрать?

— Мы так не думаем, — ответил Гурвич.

— Они убили сотрудника группы Хеелиха в Гамбурге, — сообщил Кардиган. — Устроили ему автомобильную катастрофу. Они убивают всех бывших офицеров группы Хеелиха.

— У нас есть подозрение, что в Бутцмана стрелял Гайслер, — сообщил Менахем. — Он исчез сразу после покушения на Бутцмана. Все его вещи остались в отеле, но его самого мы еще не нашли.

— Не может быть, — растерянно произнес Кардиган и посмотрел на сидевшего рядом Лайнера, который не вмешивался в их разговор. Он вообще отличался особым отношением к своей работе и к местным сотрудникам разведки, предпочитая аналитическую работу контактам с другими людьми. — Когда это случилось?

— Два дня назад. Первого ноября. У Бутцмана была встреча с экспертом, во время которой в них начали стрелять. Пуля попала Бутцману в грудь, эксперт успел уклониться от выстрела.

— Ясно, — кивнул Кардиган. — Может быть, вы разрешите мне все-таки поговорить с этим Бутцманом? Уверяю вас, что у меня исключительно важный разговор.

Менахем взглянул на Гурвича. В конце концов МОССАД должен знать, почему группа полковника Хеелиха привлекает такое внимание. Возможно, им удастся получить ответ на этот вопрос из разговора, который состоится между представителем ЦРУ и раненым Бутцманом. Они знали, что Кардиган был специальным представителем директора ЦРУ. И поэтому Менахем кивнул в знак согласия.

— Мы организуем вам встречу, — пообещал он.

Отступление от текста

Растворившееся в историческом прошлом государство должно иметь предпосылки к подобному катаклизму. Из истории известно, что некоторые государства завоевывались, некоторые распадались, не выдержав внутреннего напряжения, некоторые взрывались в результате различных революций либо войн. Государства создавались и рушились на волне революционных изменений. Однако история ГДР — история государства, утратившего свои идеалы, когда из основания страны был вынут своеобразный духовный стержень и одно из самых передовых государств своего времени было принесено в жертву политике.

По темпам роста национального дохода страна уверенно занимала ведущее место в Европе и в мире. Начиная с восемьдесят второго года темпы прироста национального дохода в год составляли четыре-пять процентов. Конечно, в ГДР существовали свои проблемы, но это были проблемы не экономического характера. Сказывалась идеологическая зашоренность команды Эриха Хонеккера, которая на фоне обновленной команды Горбачева смотрелась достаточно архаично. Однако никто не ожидал, что государство, признанное во всем мире, рухнет так быстро и скоро.

В феврале восемьдесят четвертого состоялась историческая встреча Коля с Хонеккером. Казалось, два германских государства обречены на длительное сосуществование. Даже во время выборов в ФРГ в восемьдесят седьмом году правящая коалиция выдвинула лозунг «прагматической развязки» с ГДР, рассчитывая на сближение двух государств в исторической перспективе.

Однако все получилось совсем по-другому. В социалистических странах Восточной Европы начал срабатывать знаменитый «принцип домино», сформулированный в ЦРУ еще в середине пятидесятых, когда разрыв в цепи так или иначе влиял на всю систему. В мае восемьдесят девятого в Москве открылся первый съезд Советов. По накалу страстей и степени демократизации общества он являл собой уникальное зрелище.

За месяц до этого, двадцать пятого апреля тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, Горбачев наконец сумеет избавиться от бывших членов и кандидатов в члены ЦК. Они уйдут на пенсию, но сохранят свой грозный антиперестроечный потенциал. Сто десять человек будут удалены из ЦК, и это будет невиданная реорганизация, сравнимая только со сталинскими чистками. Правда, в тридцатые годы людей отправляли в небытие, сейчас их просто отправят на пенсию.

В июне намечается конкретный раздел, который разделяет все социалистические страны в праве на их будущее. В Китае выступление студентов жестоко подавляется танками, и огромная страна успешно продолжает свои преобразования. Через десять лет Китай становится одним из главных торговых партнеров США. Растерявшиеся лидеры стран Восточной Европы, преданные Москвой, под давлением собственного общественного мнения отступают, сдавая позиции одну за другой.

В Польше впервые формируется коалиционное правительство. Летом восемьдесят девятого на выборах триумфально побеждает «Солидарность». Начинаются преобразования в Венгрии и Чехословакии, трагические события в Румынии, когда после выступлений венгерского священника Текеша в Тимишоаре вспыхивают волнения, перекинувшиеся на Бухарест и превратившиеся в настоящую революцию, которая сметет не только правящий режим, но и впервые в истории современной Европы, устроив скорый и неправый суд, отправит на казнь бывших руководителей страны — семейную чету Чаушеску.

В восемьдесят девятом году в Германии события развиваются по нарастающей. Кажется, что еще в начале года Горбачев говорит Колю, что объединение Германии произойдет не при нашей жизни. Кажется, что еще за месяц до падения Стены Германская Демократическая Республика, отмечающая свое сорокалетие, существует незыблемо и твердо. Но причины распада уже налицо. Тысячи людей бегут из страны. Через открытые границы Чехословакии тысячи беженцев просачиваются на Запад. Посольства ФРГ в Варшаве и Будапеште атакуют люди из Восточной Германии. Недовольство режимом Хонеккера нарастает с каждый днем. Под влиянием Горбачева и собственных неудач смертельно больной Хонеккер вынужден уйти в отставку. Он еще не знает, что сам олицетворял незыблемость режима в ГДР. После его ухода ничто уже не может спасти страну. Отречение Хонеккера — первый шаг к разрушению его государства.

Сменивший его Кренц пытается лавировать, чтобы сдержать и нарастающий протест народа внутри государства, и давление на него Горбачева, и общественное мнение Запада. Но усидеть сразу на нескольких стульях невозможно. Кренц продержится около двух месяцев. Слабый, безвольный, нерешительный, неумный, Кренц окажется заложником обстоятельств. И наконец, в декабре, когда все будет кончено, Социалистическая единая партия Германии просто исчезнет с лица земли, а вместо нее появится Партия реального социализма во главе с Грегором Гизи. История сделает полный оборот.

Но к этому времени станет ясно, что само государство обречено. Девятого ноября восторженные толпы прорвутся через Стену и начнется крушение столь зримой границы, разделяющей не только единый город, но и страну, нацию, весь мир на две части. Крушение Стены будет означать не только исчезновение ГДР. Оно будет означать победу западного блока, разгром восточного, оно будет залогом будущего распада самого Советского Союза, крахом всей мировой системы социализма.

История не признает сослагательного наклонения. Но если бы одновременно с китайцами Горбачев вывел собственные танки в ноябре восемьдесят девятого в Берлине, возможно, не было бы кровавых событий в Румынии через месяц, в Баку — через два, в Вильнюсе — через год. Или они были бы в еще более кровавых масштабах? История не даст ответа на этот вопрос.

Через тринадцать дней после начала событий.

Тель-Авив.

3 ноября 1999 года

Кардигана привезли в больницу, где он должен был встретиться с раненым Оливером Бутцманом. Его провели по коридору. Это был обычный госпиталь, но в коридоре была охрана, а персонал был настороженно настроен к любому постороннему. Это был Израиль, здесь привыкли жить рядом с соседями, которые не отличались мирным нравом, здесь привыкли к взрывам бомб и террористическим актам. В этой стране нельзя было забыть сумку или портфель. Их бы вам не вернули ни при каких обстоятельства. В лучшем случае такие вещи проверялись саперами, в худшем — сразу расстреливались.

В коридоре дежурил сотрудник полиции. Увидев Гурвича, он кивнул в знак приветствия. В этой маленькой стране многие знали друг друга, и вместе с тем это была страна самых закрытых спецслужб мира, которых насчитывалось более десяти и которые работали в режиме максимальной секретности. Вместе с тем это была единственная страна в мире, где спецслужбы и полиция могли полностью рассчитывать на своих граждан, которые считали своим долгом помогать сотрудникам правоохранительных органов. Негативное отношение к собственным органам в бывшем Советском Союзе возникло в связи с разоблачениями Хрущева и расстрелом Берии. Вряд ли можно сомневаться, что Берия и ему подобные были настоящими палачами, но и Хрущев был не ангелом.

Осуждать Берию как английского шпиона было по меньшей мере неумно. И создавать комплекс негативного отношения к спецслужбам, которых называли палачами и садистами, было тоже неправильно. Заодно с настоящими садистами-следователями арестовывали и людей, работавших во внешней разведке, которые внесли огромный вклад в победу. В шестидесятые годы началось движение диссидентов, которые протестовали и против самой системы, олицетворением которой были карательные органы КГБ. Соответственно, сразу после победы «демократической августовской революции» девяносто первого года КГБ был упразднен и разделен на мелкие организации. Однако на самом деле в любом государстве при любых режимах должны существовать организации, занимающиеся проблемами безопасности людей и самого государства.

Именно поэтому спустя много лет некоторые диссиденты с горечью говорили, что метили в коммунизм, имея в виду систему, а попали в Россию, имея в виду государство. Неумение отделять объективно необходимые организации, входившие в КГБ, от политического сыска, которым тоже занималось КГБ, привело к тому, что в странах СНГ правоохранительные органы не вызывали у населения того доверия, которое они вызывали, например в странах Балтии. И конечно, многолетнее воспитание сказалось и на отношении к офицерам спецслужб, в том числе и милиции. Сотрудничество с ними считалось постыдным, а любая информация, выданная им, выглядела почти предательством. Подобного отношения не было больше нигде в мире, где помощь сотрудникам собственных спецслужб считалась почти долгом каждого гражданина.

Кардиган вошел в палату вместе с Гурвичем. Барлах лежал на койке, к руке была присоединена капельница. Фиксировалось давление, пульс. Рядом стояла пожилая медсестра. Строго взглянув на Гурвича, она предупредила, что раненого нельзя сильно беспокоить, и вышла из палаты. Бутцман смотрел на посетителей. Ему повезло, он остался жив и мог разговаривать.

— Мистер Бутцман, — подошел к нему Кардиган, — вы знаете, что мы ищем сотрудников вашей группы. Как вы полагаете, мог в вас стрелять Гайслер.

— Нет, — выдохнул Бутцман, — нет.

— Кто это мог быть?

— Не знаю.

— Бруно Менарт?

— Нет.

— Габриэлла Вайсфлог?

— Нет.

— Тогда кто? — разозлился Кардиган. — Кто мог в вас стрелять?

— Не знаю.

— Вы знали Барлаха? Дитриха Барлаха, бывшего офицера полиции.

— Нет. Меня об этом уже спрашивали.

— Кто спрашивал?

— Дронго.

— Какой Дронго? — не понял Кардиган, поворачиваясь к Гурвичу. — Кто это?

— Тот самый эксперт из Москвы, о котором мы вам рассказывали, — пояснил Гурвич.

«Значит, они тоже знают о Барлахе, — мелькнула опасная мысль. — А если вообще никаких документов нет, и это — грандиозная игра-мистификация, предпринятая русскими против отделений ЦРУ в Европе? Мы ведь не знаем, какие цели они преследуют. А если с ними начали игру русские, которые последовательно убрали Нигбура, стреляли в Бутцмана, устроили взрыв в доме Барлаха? Но почему тогда Бутцмана не убили? И куда делся Карстен Гайслер?»

— Вы не знаете, куда мог скрыться Гайслер? — поинтересовался Кардиган. — Куда он может отправиться из Израиля.

— Не знаю, — ответил Бутцман. Он действительно мог многого не знать о своем бывшем коллеге. Ведь прошло столько лет.

Кардиган растерянно оглянулся на стоявшего рядом Гурвича. Разговора не получалось. Бутцман либо действительно ничего не знал, либо не хотел говорить.

— Что вам сказали русские? — спросил Кардиган, но Гурвич неожиданно дотронулся до его руки.

— Не нужно об этом спрашивать, — попросил Гурвич. — Я могу ответить вместо него.

— Хорошо. — Кардиган не понял, почему вмешался этот сотрудник МОССАДа, но подумал, что будет совсем неплохо, если ему кто-нибудь объяснит, что именно здесь происходит.

— У меня к вам последний вопрос. — Кардиган наклонился к Бутцману, чтобы тот слышал каждое его слово. — Что вы знаете о копиях документов, которые могли сохраниться в вашей группе?

Гурвич слышал, что именно спросил американец. И подумал, что они были правы, предполагая, что речь идет о важных документах, за которыми одновременно охотились сотрудники ЦРУ и СВР. Нужно будет запросить резидентуру МОССАДа в Германии о возможности получения столь важных документов. Если, конечно, удастся в последний момент переиграть американскую и российскую разведки.

— Ничего, — ответил Бутцман, открыв глаза и посмотрев на своего гостя. — Никаких копий не было, — убежденно сказал он. — Мы не делали никаких копий. Мы их отдали русским и больше ничего не было. Ничего… — он снова закрыл глаза.

В палату вошла медсестра, которая строго взглянула на посетителей. Кардиган пожал плечами и отошел от постели больного. Вместе с Гурвичем они вышли в коридор.

— Откуда вы знаете, о чем именно говорили Бутцман с экспертом?

— Я знаю этого эксперта больше тридцати лет, — пояснил, улыбаясь Гурвич, — это не обычный эксперт, он бывший аналитик ООН и частный эксперт, которого привлекают для решения наиболее сложных задач. Он задавал примерно те же вопросы. Только его интересовали не документы, которые они, в отличие от вас, очевидно, получили, а предатель, который мог передать эти документы вам.

— Бутцман знал имя предателя?

— Нет, не знал. Они вообще не успели закончить свой разговор. Как только они начали говорить серьезно, в Бутцмана выстрелили. Он упал на пол и чудом остался жив. Пуля застряла в легком. Но операция прошла благополучно, и теперь врачи надеются на благоприятный исход.

— И вы убеждены, что стрелял Гайслер?

— Практически да. Он получил визу за несколько дней до случившегося. Приехал сюда со своей группой, а потом исчез. Я думаю, что он сбежал из страны. Мы проверяли по нашим данным. Он имел неплохие связи с арабскими группировками.

— Значит, вы думаете, что он не вернулся в Германию?

— Конечно, не вернулся, мы в этом уверены.

Они вышли из больницы, сели в автомобиль Гурвича. Павел взглянул на мрачное лицо своего гостя и усмехнулся. Кажется, американцы серьезно озабочены поисками этих материалов. Впрочем, если их не сумел найти Дронго, то их тем более не найдет и этот надменный американец. Но помочь ему нужно. Ведь они действительно союзники с американцами.

— Я вам все расскажу, — вздохнул Гурвич, — только не нужно меня обманывать. В свою очередь, вам придется рассказать мне все. Мы ведь понимаем, что речь идет не только о забытой группе.

Берлин.

7 ноября 1999 года

Гуго мог позвонить, а мог решить, что не нужно звонить неизвестным, появившимся так неожиданно перед ним. Однако деньги он взял, а у подобных типов была своя гордость. Он должен был позвонить, и Дронго весь день терпеливо ждал звонка в своем номере. Дважды стучала Лариса, предлагая пойти пообедать. И дважды он отказывался. У него болела голова после грандиозной попойки с Менартом, и хотя прошло уже два дня, ему пришлось опять принять таблетку аспирина, чтобы несколько прийти в себя.

Сегодня было седьмое ноября. В прежние дни в советских посольствах этот день считался не просто праздником, а главным праздником, и все сотрудники зарубежных представительств дружно отмечали этот день. После девяносто первого года подобные праздники не отмечались не только в российских посольствах, водрузивших на своих зданиях триколоры, но и в посольствах других государств, бывших республик СССР, словно седьмое ноября не имело никакого отношения и их истории.

Дронго подумал о том, что раньше в этот день проводились грандиозные демонстрации и парады, когда людей собирали в колонны секретари партийных комитетов, направлявших энтузиазм людей в нужное им русло. Надуманный энтузиазм масс был нужен руководству страны для подтверждения своего реноме внутри страны и на Западе. Но сами люди часто искренне тянулись к праздникам, превращая ноябрьские и первомайские демонстрации в веселые шествия, доставлявшие удовольствие детям и хоть отчасти компенсировавшие отсутствие многих карнавальных и уличных мероприятий, которые были запрещены.

Он ждал до восьми часов вечера, нервничая оттого, что осталось так мало времени. Однако в восемь часов раздался звонок, и Гуго сообщил ему, что Гайслера можно найти в Дортмунде на Кайзерштрассе.

— Номер дома? — уточнил Дронго.

— Он будет ждать вас завтра в этом доме в девять часов утра, — сообщил Гуго. — Надеюсь, вы успеете туда доехать. До свидания.

Уточнив адрес и взглянув на часы, Дронго буквально ворвался в номер Ларисы.

— Мне звонил Гуго. Нужно срочно выезжать в Дортмунд, — сказал он. — Кажется, Гайслер вернулся в Германию.

— Этого не может быть, — возразила Лариса, — это ловушка. Ты поедешь в Дортмунд, и тебя арестует немецкая полиция. Либо подставят как убийцу, либо убьют как ненужного свидетеля. Я бы на твоем месте никуда не ездила.

— Я должен разобраться, — упрямо настаивал Дронго. — Ведь Гайслер не должен был возвращаться в Германию ни при каких обстоятельствах. Израиль передал на него сведения в Интерпол, и его появление в любой точке Европы автоматически должно привести к его аресту. Однако он рискнул вернуться. Тогда почему он так рискует? И что действительно произошло в Тель-Авиве? Чем ему так сильно мешал Бутцман, что он решил его застрелить? Своего друга, который спас ему жизнь. Почему он решил застрелить Бутцмана?

— Ответ лучше искать в Берлине, — упрямо сказала Лариса. — Сегодня уже поздно. Седьмое ноября. У нас еще есть в запасе два дня.

— Если будем сидеть в отеле, то у нас ничего не получится, — резонно возразил Дронго. — Я собираю вещи и выезжаю в Дортмунд.

— Подожди, — предложила Лариса, — я возьму машину, и мы поедем по трассе. Дортмунд совсем недалеко.

— Ни в коем случае. Появление там машины с берлинскими номерами вызовет подозрение. Поэтому будет лучше, если ты останешься здесь, а я поеду в Дортмунд.

— Мы поедем вместе, — возразила Лариса, — и учти, что Гайслер не мог так просто вернуться. Значит, нас обманывали в Тель-Авиве. Или пытаются обмануть в Берлине. В любом случае мне это не нравится. Мне очень не нравится ни этот звонок Гуго, ни место жительства Гайслера. Мы останемся здесь, Дронго, я считаю — так будет надежнее.

— В таком случае мы не получим никакого результата.

Она посмотрела на него, пожала плечами.

— Поступай, как хочешь. Я еду вместе с тобой. В конце концов, у каждого из нас своя задача.

— Вещи оставим здесь и поедем на вокзал, — предложил Дронго. — Может быть, в Дортмунд есть ночной поезд, или какой-нибудь другой, с пересадками. Нужно сделать все, чтобы завтра утром быть в Дортмунде. Меня беспокоит еще одно обстоятельство. Почему Гуго дал нам адрес Гайслера? Ведь было бы логичнее, если бы он дал самому Гайслеру наш телефон, тот бы позвонил и попытался выяснить, кто именно хочет выйти с ним на связь. Но он этого не делает. Вообще в нашем деле столько запутанного, что лучше разбираться самим.

Он вышел из ее номера, чтобы собрать необходимый минимум вещей у себя. Но когда он закончил собираться, в дверь позвонили. Он осторожно посмотрел в глазок и, увидев, что на пороге стоит Лариса, открыл дверь.

— Получили сообщение о Дамме, — сказала Лариса. — Эрих Дамме был руководителем отдела. Работал вместе с полковником Хеелихом. После объединения Германии некоторое время нигде не работал. Затем был арестован как бывший сотрудник «Штази» и осужден на шесть лет. Вышел из тюрьмы в девяносто шестом, отсидев четыре года. Где он сейчас и чем занимается, — неизвестно. Они в нескольких вариантах повторяли его фамилию. Но Менарт настаивал, что именно Дамме приезжал к ним ночью.

— Думаете, ему разрешили забрать часть документов?

— Нет, не думаю. Если бы у руководства советской разведки не оказались полные списки в ноябре восемьдесят девятого, оно приняло бы соответствующие меры. Тогда еще у них были некоторые возможности. Но судя по тому, как пытались вылечить Шилковского, в руководстве Первого главного управления КГБ СССР полагали, что сотрудники Хеелиха совсем неплохо справились со своей работой. Мы едем в Дортмунд, Лариса. Последний акт этой драмы должен быть сыгран по законам театра. Вот только я не знаю, что это будет — комедия, трагедия, фарс? В любом случае спектакль должен быть доигран до конца. И потом, у нас есть еще два дня, и сдаваться я не намерен.

Берлин.

7 ноября 1999 года

Халлер сидел в берлинском представительстве БНД и просматривал документы. Они вышли на работу в воскресный день, что по немецким меркам было неслыханно и могло быть обусловлено лишь невероятным стечением обстоятельств. У него болела голова. От постоянного недосыпания глаза были красными. Но он со своими сотрудниками снова и снова анализировал материалы, словно пытаясь обнаружить в них некий смысл, пока непонятный никому в их ведомстве.

После того как Барлаха перевезли в военный госпиталь, его допросил следователь, однако раненый не представлял, кто мог установить в его доме взрывное устройство. Быть раненым при подобном взрыве, это не значит быть подозреваемым. Следователь не мог арестовать или задержать Барлаха только на основании того, что несчастный был ранен в своем доме, который неизвестные решили взорвать. В Германии суд и прокуратура были независимыми органами, и даже такое авторитетное ведомство, как БНД, не могло вмешаться в их работу. В результате расследование уголовного дела по факту взрыва продолжалось, а Барлах находился в военном госпитале под надзором американцев.

Согласно схеме Халлера русские и американцы интересовались группой сотрудников полковника Хеелиха. Но сначала был устроен взрыв в доме Барлаха. Затем в организованной автомобильной катастрофе погибает Нигбур. В Тель-Авиве неизвестный стреляет в Бутцмана. Израильтяне прислали запрос на Гайслера, уверяя, что он пропал в их стране. Более того, именно Гайслера они подозревают в попытке совершения убийства своего бывшего коллеги.

Халлер нахмурился. Взял ручку и аккуратно вписал две фамилии — Бутцман и Гайслер. Затем, подумав, обвел последнюю фамилию красным фломастером. Итак, в живых остались эти двое. И еще двое, наблюдение за которыми велось уже несколько дней. И в обоих случаях их наблюдатели оказались не на высоте. Сначала это случилось четыре дня назад в Нюрнберге. Неизвестный представитель российской службы внешней разведки встретился с Габриэллой Вайсфлог. Никто не мог и предположить, что он осмелится прийти к ней на службу. Затем они исчезли и, пока охрана искала их по всему зданию, находились в кабинете психолога. Сотрудники, следившие за ними, полагают, что они были знакомы и раньше. Именно поэтому им удалось так легко уйти от наблюдения. Некоторые сотрудники даже считали, что они были близки в прошлом. Во всяком случае, трудно поверить, чтобы случайный курьер оказался настолько неотразим, что сумел соблазнить немолодую женщину. Габриэлла — мать двоих детей, и тем не менее эксперты полагали, что в кабинете психолога у них была интимная встреча. Постель была смята, в душевой пол был залит водой. Курьер сумел не только встретиться с Габриэллой, но и уйти незамеченным.

Это была самая большая загадка. Каким образом неизвестный мог выйти из здания? Из перехваченного разговора с Габриэллой в ее кабинете стало ясно, что этот тип не знает немецкого. Сотрудники наружного наблюдения останавливали и проверяли всех мужчин. Каждому из них задавали вопросы. Но все отвечали по-немецки.

Они упустили этого человека в Нюрнберге. И решили взять реванш в Зуле. У дома Менарта была выставлена мощная группа наблюдателей. Немедленно выяснилось, что за его домом наблюдают и сотрудники ЦРУ, очевидно, так же решившие не допускать встречи русских разведчиков с Менартом. Сотрудники БНД обратили внимание на мужчину средних лет, который осторожно пытался навести справки о Менарте. Он приехал поездом и поселился в отеле «Тюрингия». У американцев сразу сдали нервы. Как только этот неизвестный вышел на площадь, из-за угла вылетела машина и сбила его.

Не составляло труда проверить, что это был автомобиль сотрудников ЦРУ, наблюдавших за домом Менарта. Пострадавший курьер попал в больницу. Казалось, они гарантировали себя от повторения провала. Однако в Зуле появился второй курьер. Он сумел вытащить Менарта из дома в соседний магазин и успел договориться с ним раньше, чем сотрудники БНД добежали до него.

Менарт выехал на своей машине, а потом воспользовался трюком, на который попались наблюдавшие за ним молодые сотрудники БНД. Он поменялся одеждой со своим другом, отдал ему свою машину, и тот увез наблюдателей из БНД и ЦРУ на другой край Тюрингии. Только к ночи они поняли свою ошибку. Но было уже поздно. Менарта нигде не было. Его нашли на следующий день: он мирно спал в домике лесника.

Халлер понял, что в этом деле слишком много случайностей. Чтобы гарантировать себя от подобных инцидентов в будущем, нужно было немедленно задержать всех бывших офицеров группы Хеелиха, оставшихся в живых, и собрать их в Пуллахе для решающего разговора. По указанию Халлера сегодня в Нюрнберге была задержана Габриэлла Вайсфлог, а в Зуле прямо на улице, на глазах ошеломленных американцев, был задержан и препровожден в Пуллах бывший офицер группы Хеелиха Бруно Менарт. Теперь следовало допросить их и выяснить наконец, чем именно они привлекли внимание двух самых сильных разведок мира, которые не жалели ни сил, ни средств для этой операции, смысл которой все еще непонятен сотрудникам разведки Германии.

— Пусть их допросят, — приказал Халлер. — Если эти двое хотят остаться гражданами нашей страны, они обязаны рассказать обо всем, что знают. Обо всем. И объясните им, что на двух стульях усидеть очень сложно.

Он не мог знать, что допросы в Пуллахе уже начались. Руководство решило не останавливаться ни перед чем, лишь бы получить интересующие их сведения. В случае необходимости было принято решение применить психотропные средства, подавляющие волю. Халлер ждал результатов «откровений». Им нужно знать — кто и зачем приезжал к этой парочке из Москвы. И почему до сих пор за их домами продолжают наблюдать американцы.

Берлин.

7 ноября 1999 года

Кардиган прилетел обратно в плохом настроении. Мало того что ему ничего не удалось выудить у раненого Бутцмана, так еще выяснилось, что исчез Гайслер, который теперь мог объявиться в любой стране мира. Ведь после появления Интернета, для того чтобы передать сообщение своему напарнику, не обязательно было находиться в одной стране либо в одном городе. Сообщение можно передать из любой точки земного шара и соответственно получить туда подтверждение перевода денег на собственные счета.

В воскресенье вечером он застал Страуса на работе. Это удивило Кардигана более всего остального. Давид Страус был сибаритом, любил хорошие сигары, красивых женщин, дорогие сорта коньяка. И никогда не выходил на работу в выходные дни, полагая, что она не стоит таких жертв. Однако в это воскресенье он сидел в своем кабинете с неизменной сигарой в руках и встретил Кардигана мрачным сосредоточенным взглядом.

— Барлаха допрашивали сотрудники полиции и прокуратуры, — пояснил Страус после того, как Кардиган устало сел в кресло напротив.

— Почему? — поинтересовался Кардиган. — Они обвиняют его в покушении на самого себя?

— Нет. — Страус пропустил мимо ушей иронию своего собеседника. — Нет, — повторил он. — Они допрашивают его по поводу взрыва. Такой порядок. Ведь кто-то пытался его убить.

— Пусть лучше не мешают, — поморщился Кардиган. — У нас и так хватает проблем.

— Мешают, — повторил Страус. — Я же говорил, Кардиган, что все наши проблемы еще впереди. Сегодня днем задержаны Менарт и Вайсфлог. Полагаю, что их отвезут в Пуллах для допроса.

— Вы думаете, немцы пытаются помешать нам получить эти документы? — насторожился Кардиган.

— Конечно, — кивнул Страус. — Только я думаю, что у них ничего не выйдет. Мы имеем дело с профессионалом, который продумал операцию во всех деталях. Даже если его арестуют, в назначенный час на экране компьютера может появиться его сообщение. Поэтому я спокойно отношусь к их аресту. Меня беспокоит другое. Этот неизвестный. Он сумел встретиться с обоими бывшими офицерами еще до того, как с ними поговорили мы и немцы. Наши наблюдатели считают, что он из Москвы.

— В Израиле тоже был он, — вспомнил Кардиган. — Это Дронго. В МОССАДе считают его лучшим экспертом-аналитиком в мире на сегодняшний день.

— Эксперт-аналитик, — задумчиво повторил Страус. — Он, очевидно, занимается расследованием сложных преступлений. Я слышал об этом Дронго. Но в таком случае не все потеряно. Тогда выходит, что Москва не знает, кто именно информатор Барлаха, и они пытаются вычислить этого человека.

— Вы так думаете?

— Убежден. Иначе бы он не мотался по Германии, рискуя привлечь к себе внимание местной контрразведки. Если бы в Москве точно знали, кто собирается передать копии документов, то они наверняка прислали бы убийц, а не эксперта.

— Да, — согласился Кардиган, — это верно.

— Он ищет информатора, так же как и мы. Значит, Дронго. Интересный ход. А в Бутцмана действительно стреляли? Или это обычный трюк МОССАДа?

— Его чуть не убили. Я был в больнице. В Тель-Авиве считают, что в него стрелял Гайслер, который потом, используя свои прежние связи с арабами, ушел за границу.

— Тогда он передаст нам сообщение оттуда, — выдохнул сигарный дым Страус. — Больше никого в живых не осталось. Либо Гайслер, либо Бутцман, который все-таки мог бы организовать покушение на самого себя, чтобы отвести основные подозрения. И наконец, эта пара из Германии — Менарт и Вайсфлог. Один из них уже ввел в компьютер данные, которые помогут ему получить деньги.

— Вы полагаете, мы должны разблокировать счета?

— Обязательно. Иначе мы не получим обещанных нам документов. Если человек сумел продумать такую операцию во всех деталях, то он наверняка сумеет точно проверить, куда и как поступили его деньги и насколько надежно они функционируют. Поэтому лучше не рисковать, а перевести все деньги. Тем более что они уже на счетах. Понимаете, Кардиган, всегда нужно отвечать на главный вопрос. Чего мы хотим? Мы хотим сохранить деньги или купить документы? Ответив на этот вопрос, мы поймем, насколько важны для нас копии документов по сравнению с возможностью сохранить деньги наших налогоплательщиков.

— Нам нужны документы, — согласился Кардиган. — Я только боюсь, что нам в последний момент помеша