Идеальная мишень

Абдуллаев Чингиз

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

 

 

ЗА ДЕСЯТЬ МЕСЯЦЕВ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 27 июня

Водитель сидел в машине, терпеливо ожидая, когда выйдет «хозяин».

Служебная машина приезжала за ним точно в половине девятого утра. От дома до министерства не больше двадцати минут езды, но он считал, что нужно выходить именно в половине девятого, чтобы не опаздывать на работу.

Рашит Ахметов был заместителем министра уже второй год. Вообще в министерстве работал больше семи лет, пройдя путь от ведущего специалиста до заместителя министра. Грамотный, толковый, хорошо говоривший по-русски, он довольно успешно делал карьеру. К сорока двум годам, когда министр предложил ему пост заместителя, Ахметов стал не просто одним из лучших специалистов в.

Минтопэнерго, его уважали сотрудники за удивительную работоспособность и даже самоотверженность в работе. Министр знал, что среди его заместителей Ахметов был тем, кого принято стало называть трудоголиком. Кроме того, он обладал ровным, спокойным характером, выдержанностью, имел репутацию довольно осторожного человека.

И все же «идеальный» Ахметов владел двумя иномарками, большой двухэтажной дачей, стоимость которой превышала его зарплату в министерстве за сто лет безупречной службы, имел пятикомнатную квартиру в городе. Но в Москве на такие «мелочи» уже давно не обращали внимания. Каждый устраивался как мог, и каждый жил по своему разумению. Никому даже в голову не приходило, что ответственным правительственным чиновникам следовало бы жить поскромнее, соизмеряя свои расходы с доходами. Общая атмосфера безнравственности и вседозволенности, установившаяся в девяностых годах, стала нормой жизни для руководителей всех рангов.

…Ахметов вышел из дома, держа в руках большой темный портфель, когда-то подаренный ему в Словакии. Сев в машину, он хмуро кивнул водителю и коротко бросил:

— На работу. — По дороге он обычно просматривал утренние газеты, купленные водителем. Ахметов не любил терять времени, справедливо полагая, что на работе нужно заниматься исключительно делами.

Уже подъезжая к зданию министерства, он почувствовал какое-то неудобство. Может быть, опять слишком сильно накрахмален воротничок. Сколько раз говорил жене, чтобы следила за рубашками, которые привозят из прачечной. Он повертел шеей, чуть ослабил узел галстука. Выходя из автомобиля, машинально кивнул водителю, оставив газеты на заднем сиденье. Все сотрудники знали, что заместитель министра — строгий руководитель, не допускавший панибратства. С портфелем в руке он прошел к кабине лифта. Поднявшись на свой этаж, прошел в приемную, где его уже ждала секретарь. Она знала, что первые несколько минут шефа нельзя беспокоить. Он должен пройти в свой кабинет, устроиться, просмотреть бумаги и только через десять минут вызовет ее для сверки графика приемов и неотложных дел на день.

Пройдя в свой кабинет, он положил портфель на стул рядом с вешалкой.

Подошел к столу, взглянул на телефон правительственной связи, словно решая, стоит ли звонить прямо сейчас. Разделся, уселся в свое кресло, посмотрел на часы, подвинул папку с бумагами. В этот момент раздался телефонный звонок. Он недовольно покосился на аппарат внутренней связи. Секретарь твердо знала — в первые минуты его нельзя беспокоить. Но, возможно, приехал министр или случилось нечто непредвиденное.

— В чем дело? — спросил он недовольным голосом.

— К вам приехали… — виновато сообщила секретарь. Не дослушав ее, он поморщился. Только этого не хватало, чтобы посетители врывались так рано. Нужно увольнять эту бестолковую женщину.

— Пусть ждут, — буркнул он, но в этот момент дверь кабинета распахнулась, и порог переступили четверо мужчин. Еще не зная, кто они, он кожей почувствовал волнение, знакомое по ночным кошмарам. Но это был не сон.

— Мы из прокуратуры, — представился один из вошедших, — у нас есть ордер на ваш арест и обыск в вашем кабинете. Вы сами выдадите ценности или мы все же должны проводить обыск?

— Что? — машинально спросил он, чувствуя, что в эту секунду рухнуло все. Вся его прежняя жизнь.

— Вот ордер на ваш арест. — Руководитель группы сотрудников прокуратуры положил на стол бумагу.

— Какие ценности?.. — пробормотал Ахметов, заикаясь. — У меня… нет никаких ценностей.

Руководитель группы, человек лет пятидесяти пяти, с побелевшими висками, чуть прихрамывая, прошел к его сейфу. Как глупо все получилось, подумал Ахметов. Давно нужно было забрать оттуда деньги.

В кабинет вошли секретарь и начальник управления кадров.

— Будете свидетелями. Вы можете дать ключи? — обратился сотрудник прокуратуры к Ахметову.

— Я их потерял, — выдавил из себя Ахметов, все еще прикованный к креслу. Он врал, хотя уже понял, что его ничто не спасет.

— Может, они все же остались в вашем столе? — спросил сотрудник прокуратуры — помоложе.

— Их у меня нет, — ответил, все еще надеясь оттянуть неизбежное, Ахметов.

— У вас есть запасные ключи? — спросил руководитель группы у секретаря.

Женщина метнула испуганный взгляд на Ахметова и покачала головой.

— Мы их потеряли несколько дней назад, — сказала она, пытаясь подыграть своему шефу. Не совсем дура, с облегчением подумал Ахметов. Зря он бывал с ней груб и несправедлив.

— Это ничего, — усмехнулся руководитель группы, — у нас есть специалисты. Капитан Торопов, вы сумеете открыть этот сейф?

Тот, кого назвали Тороповым, кивнул, доставая связку ключей. Подошел к сейфу. Он возился с замком не больше минуты — и дверца громко лязгнула, открываясь.

«Ну вот и все», — обреченно подумал Ахметов.

— Ознакомьтесь, пожалуйста, — пригласил всех к сейфу старший сотрудник прокуратуры. В глубине лежали пачки долларов. Ахметов точно помнил, что там было шестьдесят тысяч. Как глупо, снова подумал он. Нужно было увезти их еще несколько дней назад. Почему он оставлял их в сейфе? Все время забывал. Он ведь взял себе за правило никогда не оставлять деньги в сейфе или дома. Дома… Если они сделают обыск на даче, то найдут еще больше. Кажется, он оставил там больше ста тысяч долларов. Черт возьми, как же все нелепо.

И, словно услышав его мысли, сотрудник прокуратуры негромко сказал:

— После обыска в вашем кабинете мы поедем на квартиру и на дачу. Вы не хотите добровольно выдать все ценности, которые мы можем у вас найти?

Ахметов хотел что-то сказать, возразить, начать спорить, возмущаться…

Но он по-прежнему сидел в кресле и не мог произнести ни слова. Отныне его жизнь была разделена на две части, и водораздел проходил через этот день. Эти утренние часы двадцать седьмого июня.

«Хорошо, что часть денег я успел спрятать за рубежом, — подумал Ахметов, — жена не проболтается. Это не в ее интересах. Тем более что часть суммы переведена на ее счет, открытый в немецком банке. Господи, когда они приедут домой, с ней наверняка случится истерика».

— Мы составим протокол, — сказал седовласый, извлекая пачки «зеленых».

Ахметов вспомнил, что в портфеле у него лежат документы, от которых он хотел бы избавиться. Но теперь и это поздно. Все поздно. Документы попадут в руки сотрудников прокуратуры, и все будет кончено. Он обреченно закрыл глаза.

Какая разница, думал Ахметов, немного больше или немного меньше улик. Все равно крах неизбежен. Ну и черт с ними! Ведь его арестовали наверняка с разрешения кого-либо из руководства страны. Чтобы получить санкцию на арест заместителя министра, нужно обращаться к премьеру или в администрацию президента. Значит, на самом верху принято решение о его сдаче. Значит, они решили его сдать. Пусть теперь пеняют на себя. Он не станет молчать. Расскажет обо всем. Он не хочет играть роль крайнего. Расскажет все, что знает. Ему-то терять нечего!

— Я хочу сделать заявление, — сказал он вдруг хриплым голосом, стараясь не смотреть на своего секретаря, у которой в глазах стоял неподдельный ужас.

 

ЗА ДЕВЯТЬ МЕСЯЦЕВ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 3 июля

Когда раздался утренний звонок, он посмотрел на часы. Половина восьмого утра. Интересно, кто мог позвонить так рано? Он толкнул жену, надеясь, что та возьмет трубку. Но жена, невразумительно буркнув что-то, продолжала спать.

Коротко ругнувшись, Силаков поднялся и, не надевая тапочек, побежал в другую комнату к телефону.

— Слушаю, — хрипло сказал он, стараясь не выдать досады.

— Витя, это я, — услышал он знакомый голос.

Силаков поежился от испуга — неужели случилось что-то серьезное?..

— Я тебя слушаю, — сказал он дрогнувшим голосом, — что-нибудь случилось?

— Случилось. Через полчаса к тебе приедет Бык. Он будет ждать тебя на улице. Нам нужно встретиться. Дело очень важное.

— Понятно.

Абонент отключился. Силаков растерянно посмотрел на телефонную трубку, которую все еще держал в руках.

— Кто звонил? — крикнула из другой комнаты жена.

Силаков молчал, глядя на телефонный аппарат.

— Кто звонил?! — еще громче крикнула жена.

— Никто. Молчи и спи, дуреха! — взвился Силаков, положив наконец трубку на рычаг. И решительно направился в ванную. Видимо, случилось нечто весьма серьезное, если сам Женя Чиряев решил ему позвонить. Неужели опять по делу Ахметова? Черт бы побрал этого татарина, не мог язык держать за зубами. Хотя у него, кажется, чисто. Силаков почесал затылок. Деньги все спрятаны, никакого компромата дома не держит, все наиболее ценное перевез к тетке за город. Там искать наверняка не будут. Документов у него нет, если будут спрашивать, он Ахметова никогда и в глаза-то не видел.

Уже кончая бриться, вспомнил, что в фотоальбоме должна быть его фотография с Рашитом Ахметовым, кажется, на каком-то дне рождения. Он торопливо вытер лицо полотенцем, побежал в комнату и, найдя фотоальбом, начал быстро листать страницы. За этим занятием его и застала жена.

— Что ты делаешь? — испуганно спросила она.

— Иди спать! — закричал он. — Убирайся, сказал ведь! Не зли ты меня.

Женщина с испугом скрылась в спальне, зная, что мужа действительно лучше не злить. Он наконец нашел фотографию и, изорвав ее на мелкие клочки, положил на столик, чтобы затем вынести вон из дома. Быстро одевшись, взглянул на часы. В запасе оставалось несколько минут.

Подумав, он прошел на кухню, выпил для храбрости рюмку коньяка, закусил лимоном, поморщился и снова вернулся в столовую. Клочки фотографии лежали на столике. Он сунул их в карман, решив выбросить на улице, и вышел за дверь.

На углу соседнего дома уже стоял знакомый «Ниссан», в котором сидели два боевика Чиряева. Одного из них, Матвея Очеретина по кличке Бык, Силаков знал. Второй, очевидно, был водителем.

— Садись, — пригласил Бык, сидевший на заднем сиденье, — поехали.

— Что случилось? — спросил Силаков, усаживаясь рядом с уголовником. — Почему такая спешка? Я ведь тысячу раз просил, чтобы Чиряев не звонил ко мне домой.

— А мне откуда знать? — пожал плечами Бык. — Значит, так надо. Чиряев приказал тебя привезти, говорит, очень важное дело.

— А куда мы едем?

— За город, — успокоил его Бык, — здесь совсем недалеко. Минут тридцать езды.

— Я должен вернуться домой к одиннадцати, — Силаков посмотрел на часы.

— У меня важная встреча.

— Вернешься, — успокоил его Очеретин, — я же говорю, всего полчаса езды.

Силаков успокоился и больше не задавал вопросов. Он презирал уголовников и не особенно скрывал свое отношение к этим типам, с которыми иногда вынужден был встречаться. Силаков даже не подозревал, что он никогда больше не вернется домой. И вообще больше не вернется в Москву. Через полчаса, за городом, когда машина остановится у небольшого парка, Бык пригласит его выйти и застрелит двумя выстрелами в упор, не забыв сделать контрольный выстрел в голову. Затем, забросав Силакова ветками и листвой, они уйдут. И конечно, обыщут труп перед тем, как уйти, но на клочки фотографии не обратят внимания, прихватив лишь деньги и документы.

Но если для Силакова и это утро, и этот рассвет стали последними в его жизни, то и для его убийц этот день оказался не совсем удачным. Уже к вечеру гуляющая молодая парочка наткнется на труп Силакова. А еще через день, восстановив фотографию, следователи прокуратуры будут точно знать, что убитый был хорошим знакомым Рашита Ахметова, с которым неоднократно встречался. Еще через два дня в этом признается и сам Ахметов.

Всего этого Силаков пока не знал. Он сидел на заднем сиденье автомобиля и недовольно поглядывал на поток машин, спешивших в город. Мысли его были заняты арестованным Ахметовым. В душе он даже жалел того, не подозревая, что его самого ждет участь куда более печальная.

 

Берлин. 10 июля

Самолет немецкой авиакомпании «Люфтганза» должен был сесть в берлинском аэропорту Тегель точно по расписанию. Несмотря на то что Берлин вот уже десять лет как стал единым городом, в нем исправно функционировали несколько крупных аэропортов, которые, как и прежде, были распределены по отдельным зонам. Если самолеты Аэрофлота прилетали в бывший аэропорт Восточного Берлина Шенефельд, то самолеты немецкой авиакомпании «Люфтганза» по-прежнему летали в Тегель, некогда расположенный в Западном Берлине.

В полупустом салоне первого класса летело несколько пассажиров. Среди них — двое молодых мужчин. Один, невысокий, с бычьей шеей и тройным подбородком, очень коротко стриженный, явно не отличался изысканными манерами.

Едва усевшись на свое место, он потребовал принести ему водки и коротал время с бутылкой всю дорогу. Время от времени он делал паузу и принимался донимать стюардесс своими наглыми вопросами. Малиновый пиджак он снял, словно специально для того, чтобы демонстрировать окружающим свою золотую цепь, просвечивающую через белую тенниску, свои неприлично дорогие часы и браслет на правой руке.

Список его драгоценностей был бы неполным без большого перстня с бриллиантом на толстенном пальце правой руки.

В отличие от этого здоровяка второй пассажир был и пониже ростом, и телом худ. Сквозь светлые волосики кое-где проглядывала плешь. У него были бесцветные глазки, почти лишенные ресниц. У правого глаза белел небольшой шрам.

В отличие от своего приятеля он почти ничего не пил, так молча и просидел более двух часов у иллюминатора. Лишь изредка закрывал глаза, но стоило кому-то пройти рядом, и он снова обращал взгляд к иллюминатору — дремал, как дикое животное, опытом жизни наученное осторожности. Он даже отказался от еды, хотя немецкая авиакомпания славилась своим обслуживанием пассажиров, заплативших за путешествие немалые деньги. Недоумевающие стюардессы предлагали ему и выдержанные коньяки, и самые лучшие вина, которые были у них на борту, но он ограничился лишь стаканом апельсинового сока и бокалом шампанского.

В последние годы стюардессы «Люфтганзы» привыкли к типам вроде обладателя малинового пиджака, наглецам, привыкшим считать, что весь мир у них в кармане. Но пассажиров из Москвы, отказывающихся от еды и напитков, они еще не встречали. Каждый из попадавших в салон первого класса считал для себя обязательным перепробовать все, что полагалось пассажиру, — еще бы, такие денежки заплачены.

Служащие «Люфтганзы» ни за что не поверили бы, услышав от очевидца повествование о жизни двух пассажиров. Еще десять лет назад они сидели в колонии усиленного режима, и койки их стояли рядом. Первый, Матвей Очеретин по кличке Бык, четырежды судимый, славился своим буйным нравом и невероятной физической силой. Но еще более известным человеком был молчун. В колониях, куда он попадал, его имя произносили шепотом; ходили легенды о том, как безжалостно и страшно расправляется он со своими врагами. Если посчитать, сколько людей было убито по приказу вора в законе Евгения Чиряева по кличке Истребитель, то перечень жертв вполне мог превысить список убитых в бомбежках летчиком-асом времен Второй мировой войны. Чиряев был известен и своей замкнутостью, крайне недоверчивым характером, о котором тоже ходили легенды. Этот человек словно шкурой чуял опасность, обходя все расставленные ловушки. С врагами он расправлялся быстро и безжалостно, друзей держал на расстоянии, предпочитая никому не доверять. Друзей, как таковых, у него и не было, лишь подельники, шпана, выполнявшая его поручения, да женщины, с которыми он спал и к которым относился как к самкам, удовлетворявшим его потребности. И еще — небольшой круг равных ему, бандитов, которые справедливо опасались его, ожидая в любой момент коварного подвоха.

В последние годы, когда из каждых десяти королей преступного мира восемь были уничтожены, Истребителя спасали только его недоверчивость и беспощадная жестокость, с которой он расправлялся с любым из своих, кто показался ему подозрительным.

События летних месяцев особенно встревожили его. Сначала был арестован Рашит Ахметов, поручения которого его люди выполняли и с которым их связывали деловые отношения. К этому времени бывший вор уже хорошо знал, что самые большие деньги бывают не у бандитов и даже не у авторитетов, наводивших ужас на жителей крупных городов. Самые большие деньги водятся у людей, присосавшихся к государственным организациям и бюджетным источникам. Они были по-настоящему богатыми и влиятельными и умели при необходимости использовать уголовные авторитеты.

От одного из таких Чиряев и получил приказ устранить Силакова. Он понимал, что необходимость в этом после ареста Ахметова очевидна. Силакова убрали третьего июля. А уже через несколько дней сам Чиряев получил приказ исчезнуть из города. Он хорошо сознавал, как это важно для человека, занимающегося таким неприятным делом, — вовремя исчезать, не подставляясь под прицел наемного убийцы. Не решаясь искушать судьбу в очередной раз, он решил срочно улететь за границу, чтобы, обосновавшись в Австрии, оттуда руководить своими людьми. В Европе он собирался переждать опасное время и вернуться через полгода. В девяносто втором, когда уголовный беспредел захлестнул Москву и криминальная война унесла жизни многих известных в уголовном мире бандитов, он уже предпринимал нечто подобное. В стране тогда шел процесс передела власти, и многие заплатили слишком большую цену за самонадеянность. Он в те дни несколько перестарался, решив «наехать» на торговцев наркотиками, и получил вместо ожидаемой прибыли трупы своих «шестерок». Усвоив урок, он улетел за рубеж, а его люди еще долго торговались об условиях мира.

Истребитель улетел тогда в Прагу, где и просидел, пережидая опасное время, полгода. С годами он стал еще более осторожен и терпелив, старался действовать наверняка, не подставляться и не вызывать гнева своих «коллег-авторитетов». Но не всегда все шло гладко. После ряда спокойных лет он снова решил немного нарушить правила игры и оставить себе часть доходов, которые обязан был разделить с другими авторитетами. Был уверен, что успеет рассчитаться с ними, но, когда арестовали Рашита Ахметова, стало ясно, что Истребителю нужно срочно скрыться. Это была уже не проблема долга, а вопрос жизни или смерти самого Евгения Чиряева.

В аэропорту его провожало больше телохранителей, чем это положено даже федеральному министру. В напарники он взял Быка, парня, который отличался неимоверной физической силой при полном отсутствии мозгов. Последнее обстоятельство особенно устраивало Чиряева. Всякий рассуждающий опасен — так он считал. Наличие мозгов означало, что в какой-то момент человек может начать рассуждать и дорассуждаться до того, что выгоднее предать своего патрона, если кто-то заплатит гораздо больше. С Очеретиным это исключено. Во-первых, тот обязан Чиряеву своей жизнью и свободой, а во-вторых. Бык элементарно глуп, чтобы просчитывать варианты, с кем-то вести переговоры.

В салоне бизнес-класса находился еще один человек, с которым Чиряев не расставался во время своих поездок, хотя внешне их связь никак не проявлялась.

Об этом сотруднике не знало даже ближайшее окружение Чиряева. Франца Баугиса, бывшего сотрудника латвийской милиции, Чиряев «перекупил» еще в начале девяностых. Они были даже чем-то похожи внешне, оба замкнутые, хмурые, нелюдимые. К услугам Баугиса Чиряев прибегал тогда, когда требовалось применить нечто из арсенала нестандартных приемов. Но Баугис выполнял и роль резервного «наблюдателя», который со стороны изучал и оценивал степень опасности, грозящей Истребителю. В качестве этакой «тени» он сопровождал Чиряева во всех его поездках. Несмотря на то, что Чиряева и Очеретина провожала толпа телохранителей из Шереметьево-2, а в берлинском аэропорту их должны были встречать группы других охранников, Чиряев и в самолете находился под двойным наблюдением — Очеретина и Баугиса.

И тем не менее в самолете был еще один сопровождающий, о существовании которого Чиряев не подозревал. Он сидел в салоне экономического класса на одном из последних кресел и дремал, безучастный ко всему, затем, проснувшись, с аппетитом съел принесенный ему обед, выпил стакан минеральной воды и снова задремал. Человек с невыразительным лицом, сдержанный в движениях, незаметный, стандартно одетый, он мог спокойно затеряться в толпе, даже небольшой. Тип идеального наблюдателя, скользящего за «объектом» ловко и незаметно.

В берлинском аэропорту самолет приземлился точно по расписанию, ровно в пятнадцать часов пятьдесят минут. Очеретин, с трудом оторвавшись от кресла, тяжело поднялся, достал с полки большую сумку. Кроме личных вещей, в сумке было около двадцати тысяч долларов, записанных на его имя. Чиряев справедливо считал, что в этой поездке могут срочно понадобиться именно наличные деньги, хотя многочисленные кредитные карточки, которые у него имелись, могли помочь практически в любой точке мира. Все вывезенные им из Москвы деньги были безупречно оформлены. Очеретин владел небольшим магазином в центре Москвы, исправно платил налоги и, вывозя деньги за рубеж, неизменно предъявлял необходимые банковские документы на таможне. Сделал он это и на сей раз.

Выходя из самолета, Чиряев незаметно кивнул молчаливо стоявшему в сторонке Баугису. Несмотря на то что ни у Баугиса, ни у Очеретина не было оружия, тем не менее наличие рядом двух «своих» придавало Чиряеву уверенность.

Уже выйдя из самолета, он заметил нескольких мужчин, явно ожидавших кого-то из пассажиров. Чиряев насторожился. В Германии не принято встречать кого бы то ни было у трапа самолета — кроме официальных государственных лиц. 'Все без исключения пассажиры обязаны пройти пограничный и таможенный контроль по единым правилам, и лишь после этого встречающие могли общаться с приехавшими.

Еще более его насторожило то, что при его появлении эти «встречающие» обменялись взглядами, перекинулись репликами, явно сговариваясь о чем-то.

Чиряев скосил взгляд на Очеретина, обернувшись, увидел следовавшего в нескольких метрах позади них Баугиса. Подал тому незаметный сигнал — будь наготове. Баугис принял сигнал и, ускорив шаг, прошел мимо, оказавшись непосредственно перед Чиряевым, — Истребитель был защищен охраной с двух сторон.

Они уже подходили к пограничному контролю. Надо только пройти контроль, а там его будут ждать боевики с оружием и автомобилями. После этого он может не опасаться за свою жизнь. Баугис, зная, что первым границу проходит Очеретин, замешкался перед пограничником, пропуская Быка первым. Тот протянул свой паспорт. Чиряев и Баугис напряженно ждали. А в это время рядом с пограничником вырос один из «встречающих», кто стоял у трапа самолета.

Офицер пограничной службы долго рассматривал документы Очеретина.

— Вы надолго прибыли в Шенгенскую зону? — спросил он.

— Там же написано, — недовольно буркнул Очеретин. — У меня разрешение на три месяца.

— Не забудьте, что срок строго оговорен вашей визой, — напомнил пограничник и наконец поставил печать, разрешая вход на территорию Германии.

Очеретин оглянулся на Чиряева, победно улыбнулся и, получив обратно паспорт, прошел вперед.

Чиряев перевел дыхание. Они получали визу вместе, и, если бы у офицера возникли какие-то претензии к Очеретину, пограничник не пропустил бы того через границу. Значит, с документами и визой все в порядке. В конце концов, они уже не первый раз прилетают в страны Шенгенской зоны. Чиряев достал свой паспорт, кивнул Баугису и прошел к офицеру, протягивая документы. Баугис заторопился к соседнему окну.

— Ширяев? — спросил пограничник, взяв документы Истребителя.

— Чиряев, — поправил он привычно — в Европе, как правило, не выговаривали первой буквы его фамилии.

— Евгений, — прочел офицер.

— Да, да, Евгений Алексеевич, — усмехнулся Чиряев, — там все написано. У меня есть обратный билет, и я несколько раз бывал в Германии.

— Ширяев, — снова повторил пограничник, набирая на своем компьютере данные гостя.

На невозмутимом лице офицера ничего невозможно было прочесть, но Чиряев вдруг почувствовал неладное. Слишком непроницаемое лицо офицера насторожило его. Пограничник долго смотрел на дисплей компьютера, набирая все новые и новые данные. На Чиряева он не смотрел. Баугис, получив свои документы, уже проходил дальше, но замешкался, ожидая Чиряева. На него зашикали пассажиры, идущие следом, и он прошел дальше, оглянувшись на Евгения.

Рядом с пограничником как по команде возникло несколько человек. Те самые «встречающие». Чиряев снова почувствовал волнение. Один из подошедших взял его паспорт и почти без акцента спросил по-русски:

— Вы мистер Чиряев?

Если немец говорит на таком хорошем русском, значит, он находится здесь не случайно — это Чиряев понял сразу.

— Да, — кивнул он, — а в чем, собственно, дело?

— Извините, мистер Чиряев, но у нас есть запрос на ваш паспорт.

— Какой запрос?

— Мы должны вас задержать. Прошу вас следовать за мной.

— Кто это «мы»? — разозлился Чиряев. — Покажите свои документы. Я получил визу в немецком посольстве в Москве. У меня что, не правильно оформлена виза или не такой паспорт?

— Нет, мистер Чиряев. Паспорт и виза не вызывают сомнений. Но у нас есть запрос, — упрямо повторил этот русскоговорящий немец, — прошу вас следовать за нами.

— Позовите моего помощника, — ощетинился Чиряев, — он только что вышел отсюда. Наверное, ожидает багаж. Без него я никуда не пойду.

— Как его фамилия?

— Матвей Очеретин. Он только что прошел через границу. Очеретин прилетел вместе со мной. Сообщите ему, где я.

— Мы выполним вашу просьбу, — согласился немец, — прошу вас следовать за нами.

«Если бы они хотели меня убить, то не стали бы уговаривать пройти вместе с ними, — подумал Чиряев, — кроме того, это наверняка немецкая полиция. Что же произошло? Про какой „запрос“ они твердят?»

Но Чиряев не видел, с каким напряженным вниманием наблюдает за ним пассажир, вышедший из третьего салона самолета. Не становясь в очередь, он рылся в своей сумке, явно ожидая кого-то или чего-то. Чиряев раздраженно пожал плечами, понял, что поднимать здесь скандал бессмысленно, нужно спокойно выяснить, чего от него хотят.

Он повернулся и пошел следом за тем, кто отобрал у него паспорт. В большой светлой комнате, куда они вошли, находилось еще несколько человек — коротко стриженных мужчин и неуловимо похожих друг на друга. Полицейские — он не ошибся. Человек, который привел его сюда и в руках у которого все еще был его паспорт, сказал громко и даже торжественно, словно на сцене:

— Мистер Чиряев, вы арестованы. Согласно запросу Интерпола и криминальной полиции Австрии вы арестованы. С этой минуты вы можете не отвечать на наши вопросы, пригласить своего адвоката и требовать встречи с представителями вашего посольства.

Проклятье! Сбежать из Москвы, чтобы нарваться на немецкую полицию. Хотя это не самое страшное, что могло случиться в Берлине. Гораздо хуже, если бы его встретили здесь пулей в висок. Но кто его подставил? Чиряев лихорадочно размышлял, не находя ответа.

— У вас есть пожелания? — спросил полицейский.

— Да. Я хочу позвонить моему адвокату. И найти Очеретина. Мне нужно с ним переговорить. Он поможет разыскать мои личные вещи. Могу ли я взять с собой в вашу тюрьму свои личные вещи? — с ухмылкой спросил он.

— Безусловно, — сдержанно улыбнулся полицейский, — наши законы весьма гуманны, мистер Чиряев. Думаю, вы сумеете их оценить.

В этот момент «тихий» пассажир, уже прошедший границу, достал мобильный телефон, набрал номер и скороговоркой произнес:

— Все в порядке. Его арестовали на границе.

— Никаких эксцессов? — спросили из Москвы.

— Никаких, — подтвердил тот, — у него отобрали паспорт и задержали на границе. Я видел, как его арестовали представители немецкой полиции.

— Возвращайтесь в Москву, — услышал он и отключился. Затем, оглянувшись по сторонам, посмотрел на часы; Через несколько часов будет вечерний рейс Аэрофлота из Шенефельда. Он еще успеет оформить обратный билет.

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 28 марта

После отъезда Джил прошло несколько дней, но он уже чувствовал себя одиноким. Молодая женщина сумела расшевелить в нем, казалось, уже давно угасшие эмоции. В свои сорок Дронго старался сохранять приличную форму и держал свой вес в неких «цивилизованных» рамках. Гурману это не особенно легко. Но и это не доказательство душевного здоровья. Меланхолия и чувство опустошенности в последние годы все чаще посещали его — до тех пор, пока не появилась Джил.

У него и раньше бывали женщины. С некоторыми он чувствовал настоящую близость, с другими расставался после первой встречи. Но отношения с Джил были особенными, светлыми и грустными одновременно. Светлыми потому, что эта молодая женщина заставляла его снова испытывать давно забытые чувства, дарила ему чувство сопричастности к ее молодой, полной света жизни. Грустными же оттого, что оба понимали эфемерность подобных отношений. Она была гражданка Италии, проживавшая почти постоянно в Англии или в США, а он жил в Москве, и все их отношения могли строиться лишь на коротких, мимолетных встречах. К тому же его итальянский был далек от совершенства, а она не знала русского. К тому же разница в возрасте — он почти годился ей в отцы. К тому же она была из старинного аристократического рода. К тому же… он сам все понимал. Их отношения должны были рано или поздно кончиться, и кончиться печально. Может, поэтому ее внезапный приезд в Москву был для него таким радостным и… таким печальным.

Оставшись один, он обложился книгами своих любимых авторов-фантастов, у которых пытался найти ответы на мучившие его вопросы. Грустно, но эти мудрецы в конце века один за другим ушли из жизни. Пол Андерсон, Айзек Азимов, Роджер Желязны… Если Бог действительно существует, то он не мог дать ему лучших собеседников. Из числа великих еще оставался жив самый лучший, по его мнению, писатель современности — мудрый и добрый Рэй Брэдбери, а также относительно молодой, саркастический, остроумный и веселый Роберт Шекли.

Он не выходил из квартиры иногда по несколько дней, сам готовя себе еду. Один из телевизоров постоянно работал, передавая круглосуточные новости Си-эн-эн. Второй он включал только для того, чтобы услышать местные новости.

Так он и провел несколько дней в своей пустой московской квартире, пока однажды не раздался звонок, который многое изменил в его жизни.

Когда звонил телефон, обычно включался автоответчик и он мог слышать, кто оставлял ему сообщение. Хотел — брал трубку, если сообщение его не интересовало — оставлял без внимания. Звонил Владимир Владимирович. На этот звонок Дронго всегда откликался — старый разведчик никогда не беспокоил по пустякам.

— Здравствуй, — услышал он знакомый голос, — будь добр, возьми трубку, если ты дома, а то мне трудно говорить в пустоту.

— Добрый день, — Дронго поднял трубку, — хотя скорее вечер, сейчас, кажется, уже темно.

— В Москве рано темнеет, — вздохнул Владимир Владимирович. — Часть своей жизни я провел у экватора. Там всегда поздно темнело. С тех пор я привык засыпать с наступлением сумерек.

— Странно, — заметил Дронго, — я думал, вы работали только в Канаде…

— Я много где работал, — ворчливо заметил Владимир Владимирович, — когда у тебя будет время, приезжай ко мне, и я расскажу тебе, в каких странах я побывал. Думаю, спустя столько лет этот секрет я могу открыть.

— А когда я приеду, вы снова будете рассказывать мне о Канаде, — засмеялся Дронго, — у вас безотказный психологический самоконтроль. Как только вы хотите сказать мне нечто секретное, сразу срабатывает невидимый рычажок, и вы замыкаетесь в себе.

— Все смеешься, — не обиделся старик, — а ты думаешь, легко в семьдесят лет перестраиваться? Это Горбачеву было легко самому перестраиваться и перестраивать весь мир. А мне трудно, пожалуй, даже невозможно.

— Да, — согласился Дронго, — это правда. Даже мне в сорок очень трудно переиначивать свой образ жизни.

— Это ты насчет своей знакомой? — спросил Владимир Владимирович. Дронго познакомил его с Джил, и молодая женщина осталась в полном восторге от старого разведчика, безупречно владевшего английским и французским, галантного кавалера и остроумного собеседника.

— И насчет нее тоже.

— Очень приятная особа, — заметил Владимир Владимирович, — я бы на твоем месте не раздумывал. Что тебе еще нужно? Деньги у тебя есть, по-итальянски ты кумекаешь. Остается очаровать тещу и получить согласие папы.

Хотя, я думаю, для самой Джил это не важно. Она от тебя без ума и так.

— Вы меня утешаете или говорите правду?

— Я тебе объясняю, что нужно делать, — прохрипел Владимир Владимирович, — нужно купить билет на самолет, полететь к ней и сделать предложение.

По-моему, вы любите друг друга.

— Жениться? — задумчиво спросил Дронго. — Как вы себе это представляете? Мы граждане разных стран, у нас разное мировоззрение, разные условия жизни. С моей неустроенной жизнью вторгаться в ее будущее…

По-моему, нужно быть законченным эгоистом, чтобы так ломать жизнь женщины.

— А по-моему, ты просто ничего не понимаешь в жизни, — рассердился старик, — она тебя по-настоящему любит. Я знаю все твои комплексы. Это из-за Натали?..

Натали погибла в Вене восемь лет назад. Но и теперь воспоминание о ней неизменно вызывало боль. Дронго помрачнел.

— Из-за нее тоже, — сказал он, — вы позвонили, чтобы провести сеанс душевной терапии?

— Нет. Я позвонил по делу. К тебе хотят приехать, скажем так, солидные люди. У них к тебе важное дело. А над моим предложением ты все-таки подумай.

— Какое дело, — не понял Дронго, — и что значит солидные люди?

— Они тебе сами все объяснят. Приедут от меня, сегодня вечером. Если тебя заинтересует — соглашайся. Итак, сегодня в семь вечера. Предварительно еще позвонят.

— Понятно. Ваши бывшие коллеги?

— Не совсем. По другому ведомству.

— Хорошо.

— И учти, они готовы оплатить все твои расходы.

— Надеюсь, — хмыкнул Дронго, — неужели они будут платить мне еще и гонорар?

— Не думаю. Но расходы оплатят. Ты ведь все равно сидишь дома и киснешь. А здесь очень интересный поворот. В общем, сам беседуй и решай.

— Договорились. — Он провел рукой по лицу и с неудовольствием отметил, что сегодня так и не успел побриться. Посмотрел на часы. — Жду их ровно в семь, — сказал он на прощание.

Все случилось именно так, как сказал Владимир Владимирович. В половине седьмого ему позвонили. Передали привет от старика и подтвердили, что через полчаса у него будет гость. Ровно в семь в квартиру позвонили. Дронго пошел открывать дверь. На пороге стоял крепкий широкоплечий человек лет пятидесяти.

Коротко остриженные волосы, массивные очки, удлиненное лицо, чуть срезанный подбородок, нос с небольшой горбинкой, умные темные глаза. Рукопожатие было достаточно сильным.

— Романенко, — представился он, — Всеволод Борисович Романенко.

— Очень приятно. — Дронго повесил пальто гостя на вешалке в прихожей, и они прошли в гостиную.

— Что-нибудь будете пить? — спросил Дронго.

— Меня предупреждали, что вы любите чай, — улыбнулся Романенко.

— В таком случае идемте на кухню, — улыбнулся в ответ хозяин, — там удобнее попить чайку.

Он обратил внимание, когда они проходили в кухню, что Романенко прихрамывает на левую ногу. Усевшись за столик, гость с интересом огляделся.

Дронго оборудовал свою квартиру не по принципу моды, а по принципу удобства.

Поэтому его жилище было своеобразной визитной карточкой вкусов самого хозяина.

Рядом с электрическим чайником стояло несколько коробок чая, большая банка кофе. Немецкие ножи покоились в изящной деревянной коробке. Разноцветные ложки и вилки, привезенные из Англии, помещались в висячей подставке. Дронго указал Романенко на стул и включил чайник, усаживаясь напротив гостя.

Романенко ему нравился. В нем ощущался крепкий стержень, внутренняя сила, основанная на чувстве уверенности в собственной правоте. У него были умные и честные глаза человека, словам которого можно доверять. В последние годы это становилось редкостью. Умные все чаще превращались в циников и проходимцев. Дронго был достаточно проницателен, чтобы отличить глаза умного прохвоста от глаз честного человека. Честный, вынужденный порой даже идти на сделку с совестью, стыдился своего поступка, в его взгляде мелькало некое сожаление от содеянного. Взгляд того, кто потерял совесть, светился только торжеством — вот, мол, как мне удалось провести всех вас, вот как я устроился в этой жизни. Романенко был из числа изрядно поредевшего племени чиновников, живущих по законам совести.

— Мне о вас много рассказывал полковник Машков из ФСБ, — начал Романенко, — он сейчас в отъезде, просил передать вам привет.

— Спасибо. Мы знакомы уже много лет. Удивительно, как Машкова терпят в ФСБ. С его взглядами и принципами он давно должен был оказаться вне этого ведомства, где стало принято подстраиваться под «хозяина».

— Профессионалы нужны везде, — заметил Романенко.

— Как и у вас, в прокуратуре, — невозмутимо сказал Дронго, наливая чай своему гостю.

— Мне говорили о вашей проницательности и склонности к подобным эффектам, — засмеялся Романенко. — Вам сказал Владимир Владимирович или вы действительно сами вычислили, что я работаю в прокуратуре?

— Это было несложно, — заметил Дронго. — После звонка Владимира Владимировича я понял, что речь пойдет о консультации по какому-то делу. А так как я могу оказывать помощь совершенно особого рода и случайных посетителей он ко мне не направит, то я мог сделать вывод: гость должен быть представителем правоохранительных органов. Если бы вы работали в ФСБ, вы бы не сказали о Машкове, предпочитая начать разговор с других персонажей. Кроме того, вы произнесли «Машков из ФСБ», то есть подсознательно вы не идентифицировали себя с организацией, где работает полковник. Для разведки вы тоже не подходите. Вам за пятьдесят, на оперативной работе в СВР вас бы не держали. Остается милиция, но я заметил, что вы шли к столу, чуть хромая. Значит, милиция тоже отпадает, там существуют довольно строгие требования, которым нужно соответствовать.

Осталась прокуратура. Вычислить несложно, как видите.

— Здорово, — рассмеялся Романенко, — как все просто и убедительно. Я действительно работаю в прокуратуре. Следователь по особо важным делам. В настоящее время возглавляю специальную группу по расследованию хищений в особо крупных размерах. Я давно хотел познакомиться с вами и очень рад, что через свои связи сумел на вас выйти.

— Спасибо. И давно вы работаете в прокуратуре?

— Почти тридцать лет. С тех пор, как закончил юридический факультет Свердловского университета.

— Так чем я могу вам помочь?

— Дело в том, что я возглавляю бригаду, которая ведет расследование уже второй год. Вы, наверно, слышали о хищениях в Минтопэнерго? Арестована целая группа сотрудников министерства, в том числе и заместитель министра.

— Кое-что слышал. Но, насколько я знаю, дело застопорилось. Газеты даже писали, что оно будет развалено.

— Это так писали газеты, — нахмурился Романенко, — они выдают желаемое кое-кем за действительное. Пока дело не развалено, но вполне возможно, что будет развалено, если мы не предпримем решительные меры. Дело в том, что многие свидетели и обвиняемые по этому делу выводят нас на чиновников, которые по своему статусу находятся на более высокой ступени власти, чем заместитель министра. Я могу говорить откровенно?

— Здесь наверняка нет магнитофонов, — очень серьезно сказал Дронго, — у меня стоят специальные дешифраторы. Запись исключена.

— По нашим данным, в деле замешаны несколько очень высокопоставленных чиновников из правительства и администрации президента. Заместитель министра Ахметов, которого мы арестовали еще в прошлом году, сначала дал кое-какие показания, но затем, под явным давлением своего адвоката, отказался от них.

Есть ряд моментов, которые мы хотели у него уточнить, но он молчит, явно надеется на покровительство своих высокопоставленных друзей.

— Они хотят развалить дело, — понял Дронго.

— Конечно. Они давят на Генерального прокурора, оказывают давление на нашу бригаду, в общем, делают все, чтобы не довести дело до суда. Наши сотрудники работают без отдыха, без отпусков уже два года… — Романенко вздохнул. — Теперь нам удалось выйти на некоего Чиряева по кличке Истребитель, который по одному из главных эпизодов связан с нашим уголовным делом. В ходе аукциона на директора нефтяной компании «ЛИК» было оказано давление, и он вынужден был уступить контрольный пакет акций каким-то сомнительным людям, к тому же предлагавшим заведомо меньшую цену. Так вот, давление оказывал уголовник Чиряев и его «братки». Мы начали поиски Чиряева, но едва объявили розыск, как его тут же арестовали в Берлине, предъявив ему смехотворные обвинения в неуплате налогов в Австрии, где у него есть недвижимость. Ясно, что Чиряева решили таким манером вывести из игры, подставив его немецкой полиции.

Несколько наших запросов в Берлин оказались бесполезными. Чиряева не выдают. У нас к тому же исчез главный свидетель — тот самый директор нефтяной компании «ЛИК», о котором я говорил. А без него наши обвинения против Чиряева рассыпаются. Нам его могут не выдать. Директор же исчез почти сразу вслед за арестом Чиряева.

— Интересно, — в задумчивости проговорил Дронго, — очень интересное дело. Значит, вы убеждены, что между арестом Ахметова в Москве и арестом Чиряева в Берлине есть прямая связь?

— Абсолютно убеждены, — кивнул Романенко, — Ахметов был арестован двадцать седьмого июня, а уже десятого июля в Берлине арестовали Чиряева.

Причем арестовали на границе, в тот самый момент, когда он рейсом из Москвы прибыл в Берлин. Арестовали прямо на границе. Мы проверили. Оказывается, запрос на арест Чиряева был оформлен через Интерпол еще второго июля. Таких совпадений не бывает. Конечно, мы тогда ничего не знали. Фамилия Чиряева всплыла только в августе. Мы дважды делали попытки вернуть его в нашу страну, и дважды суд нам отказывал. После того как исчез директор нефтяной компании, у нас нет свидетеля, который мог бы подтвердить в немецком суде обоснованность наших просьб. А без Чиряева все наши обвинения строятся лишь на первоначальных показаниях Ахметова, от которых тот уже отказался.

— Подождите, — прервал собеседника Дронго, — между двумя арестами существует несомненная связь. Но вы сказали, что Чиряева арестовали в Берлине, куда он прилетел из Москвы. Правильно?

— Вот именно. Прямо на границе. Мы потом хотели узнать, почему в Москве не было известно о намерении Интерпола арестовать Чиряева. Но никто не дал нам вразумительного ответа. Объясняли, что в странах Западной Европы более надежная информативная сеть. Это довольно не правдоподобно, если учесть, что запрос был оформлен еще второго июля, но в московское бюро Интерпола он не пришел.

— Тогда получается, что кто-то сознательно подставил Чиряева, спровоцировав его арест именно в Берлине, — сделал вывод Дронго.

— Вот это нас и волнует, — сказал Романенко, отодвигая от себя уже остывший чай, к которому он так и не притронулся. — Ведь, по логике вещей, Чиряева могли арестовать и в Москве. Или в Вене, куда он собирался лететь после Берлина. Но его арестовали именно в Берлине, поскорее, чтобы изолировать от нас.

— Ахметова вы арестовали двадцать седьмого. Когда он стал давать показания?

— Буквально на следующий день. Вы же знаете, что самые ценные показания бывают сразу после ареста, когда человек еще находится в состоянии шока. Мы нашли довольно внушительную сумму иностранной валюты у него на работе и на даче. Он подробно рассказал, как выходил на Чиряева и как тот оказывал давление через своих людей на руководство нефтяной компании «ЛИК».

— Он назвал фамилии?

— Разумеется. Посредником между Ахметовьм и Чиряевым был некто Силаков, чиновник Минтопэнерго.

— Где он сейчас?

— Погиб, — сказал Романенко, глядя в глаза Дронго, — вернее, убит третьего июля. По свидетельству жены, ему кто-то позвонил утром. Муж оделся и вышел из дома. Вечером труп Силакова обнаружен в лесополосе совершенно случайно. Документов при нем не было, но в кармане лежали обрывки фотографии, которую мы восстановили. На ней погибший снят вместе с Рашитом Ахметовым.

Очевидно, Силаков хотел избавиться от улики, но не успел. Ясно, что действовал нанятый убийца. Киллер произвел контрольный выстрел в голову. Для справки: на следующий день мы должны были арестовать Силакова. Опоздали всего на один день.

На кухне воцарилось молчание. Дронго, поднявшись, взял обе чашки, вылил в раковину остывший чай, снова включил чайник. И уселся напротив Романенко. Тот внимательно наблюдал за хозяином.

— Сложная у вас работа, Всеволод Борисович, — заметил Дронго. — очень сложная.

— Мне моя работа нравится, — пожал плечами Романенко, — радуюсь, когда отправляю мерзавцев за решетку. До сих пор не потерял охотничьего азарта. Когда удается найти и наказать негодяя — чувствуешь себя хирургом, который вскрыл гнойник.

— Кто адвокат у Ахметова?

— Бергман. Вы его, кажется, знаете. Или же слышали.

— И слышал, и знаю. Он дружил с покойным Яковом Ароновичем Гольдбергом, другом моего отца… Если сам Бергман ведет дело Ахметова — у вас немного шансов.

— Пока шансы равные, — бесстрастно заметил Романенко.

— Двадцать седьмого арестован Ахметов, — повторил Дронго, — второго пошел запрос на Чиряева, третьего застрелили Силакова. Сходится. Но почему не убрали самого Чиряева? Он ведь такой опасный свидетель. И почему провели столь сложную операцию — через Интерпол и арестовали его не в Москве, а в Берлине?

— По нашим данным, Чиряев очень опытный и ловкий рецидивист, осторожный и скрытный. Возможно, хотели действовать наверняка.

— Вы сами верите в это? — с сомнением спросил Дронго. — Вам не кажется странным, что люди, заранее получающие сведения обо всем, что происходит в вашей группе, не смогли убрать вора в законе? Вы верите в то, что легче устроить арест через Интерпол в Берлине, чем убрать рецидивиста в Москве? В конце концов, его могли просто не выпускать из страны, а потом застрелить во время доставки в тюрьму, объяснив все попыткой побега. Но кто-то специально подстроил его арест, решив, что так будет лучше. И этот «кто-то» точно знал, когда и куда полетит Чиряев. Значит, имел все возможности физического устранения Чиряева, но не пошел на этот шаг. Возникает вопрос: почему? Его могли пожалеть?

Романенко усмехнулся. Дронго согласно кивнул.

— Я тоже так думаю. В тех кругах, где вращался Чиряев, о таких старомодных понятиях никогда не слышали. Тогда почему? Почему его не убрали, а решили устроить арест в Берлине? Кому выгодно, чтобы он был под арестом, но в другой стране?

— Я об этом тоже думал, — признался Романенко. — И пришел к одному-единственному выводу: Чиряев еще нужен. Он нужен как оружие против кого-то. Если понадобится, Чиряева могут использовать. Поэтому его решили не убирать, а под благовидным предлогом посадить в тюрьму, чтобы он не сбежал, как директор нефтяной компании. Это единственное объяснение, которое можно принять.

— Похоже, вы правы. Можно либо сломать эту игру, доставив Чиряева в Москву, либо, приняв их игру, оставить Чиряева в Берлине, позвонив кому-то развалить все дело.

— Двенадцатого мая в немецком суде будет рассмотрена наша апелляция.

Если до этого времени мы не найдем директора нефтяной компании, исчезнувшего неизвестно куда, нам не выдадут Чиряева. И тогда мы потеряем шансы на успешное завершение нашего многострадального дела. Два года работы…

— Может быть, директор уже давно общается с чертями в аду? Такой вариант вы исключаете?

— Исключаю полностью. Он сбежал из Тюмени, где находился центральный офис компании. Четыре месяца назад он еще был жив, прятался у своих родственников в Москве. Мы не успели его арестовать, он снова скрылся.

— Как его фамилия? У него осталась здесь семья?

— Труфилов. Дмитрий Викторович Труфилов. Семьи у него нет, он разведен.

Остались бывшая жена и сын. По нашим сведениям, он поддерживает с ними отношения. Есть знакомая, очень близкая, в Москве, но он у нее не появлялся — там уже несколько месяцев дежурят наши люди. В Тюмени у него есть большой дом.

В Харькове живут мать и семья сестры, но там он тоже не объявлялся. Мы проверяли.

— Он нефтяник по профессии? Где работал раньше? — Дронго поднялся, чтобы снова налить кипяток в чашки.

— В ГРУ. Он бывший офицер военной разведки, — выдавил Романенко.

Дронго резко обернулся. Поставил чайник на место.

— Вы шутите?!

— Какие могут быть шутки? Он воевал в Афганистане, был ранен, контужен.

В девяностом демобилизовался. Работал в различных местах, одно время даже сидел без работы. С девяносто шестого, перебравшись в Тюмень, руководил нефтяной компанией «ЛИК». Мы проверили и установили странную закономерность. Его рекомендовал на эту должность именно Силаков. Судя по всему, у Труфилова и Силакова были прямые связи и с Чиряевым. Что произошло между ними, никто не знает, но Чиряев сумел убедить Труфилова отказаться от контрольного пакета акций. Во время аукциона происходило нечто запредельное. Из Москвы пошла телефонограмма о запрете на проведение аукциона, но в Тюмени объявили, что телефонограммы не получали. В день аукциона туда полетел чиновник Мингосимущества, но самолету не дали посадку, объявив, что в аэропорту нелетная погода. Диспетчеры позже признались, что их вынудили отказать самолету в посадке. И наконец, во время аукциона Чиряев и Труфилов лично присутствовали в зале. Контрольный пакет за бесценок был продан другой компании. Несмотря на попытки Мингосимущества обжаловать сделку в суде, все осталось в силе.

— И кому конкретно достался контрольный пакет?

— А вы не догадываетесь? — Романенко вздохнул. — Конечно, «Роснефтегазу».

— Так, — сказал Дронго, снова протягивая руку к чайнику. — Хорошо хоть теперь мы знаем, с кем именно будем иметь дело. Очень солидные люди.

Получается, что Ахметов работал на них.

— И не только он один. Чиряев, Труфилов, Си-лаков — целая цепочка. И все замыкается на руководстве нефтяной компании. Ни для кого не секрет, что они были чрезвычайно близки с вице-премьером нашего правительства.

— Теперь ясно, откуда у них столь исчерпывающая информация обо всех ваших действиях, — заметил Дронго. — Тем более почему Чиряев в таком случае все еще жив? По всем законам он обязан был умереть еще в Москве. И Труфилова не должны были отпускать живым.

— Этого мы не понимаем, — признался Романенко, принимая чашку с горячим чаем. — Спасибо.

— И чем же я могу вам помочь? — спросил Дронго.

— Нам нужно найти Труфилова. Он должен дать показания, чтобы мы могли получить Чиряева из Берлина. Вы знаете, как сейчас в Европе относятся к запросам нашей прокуратуры. После того как в Польше не выдали Станкевича, во Франции — Собчака, мы не можем рисковать. Если двенадцатого мая немецкий суд подтвердит решение о невыдаче Чиряева, все дело может рассыпаться. Мы не сможем доказать, что группа Ахметова действовала в корыстных целях. У нас в запасе всего полтора месяца. Нам нужно найти Труфилова, — снова повторил Романенко.

— А почему вы считаете, что именно я могу вам помочь?

— Только вы, — убежденно сказал Романенко. — По нашим последним данным, Труфилову удалось выехать за пределы страны. Он сейчас где-то в Европе. Мы обязаны найти его до двенадцатого мая. Найти и вернуть в страну. Иначе мы рискуем не получить Чиряева и окончательно провалить дело.

Дронго молчал. Он уже понимал всю сложность предстоящей работы, о которой просил Романенко.

— Я говорил с Генеральным прокурором, — добавил Романенко. — Он полностью со мной солидарен. Если мы снова получим отказ, это будет пощечина не только прокуратуре, но и всей нашей правоохранительной системе. Купленные журналисты и так изгаляются над нами, доказывая, что все подстроено бригадой прокуратуры и на суде уголовное дело против Ахметова и его группы все равно лопнет. Мы обязаны доказать свою правоту. Именно поэтому я решил прибегнуть к столь нетрадиционному для прокуратуры шагу. Я получил согласие Генерального прокурора на розыск Труфилова. Мы готовы оплатить все ваши расходы. Но нужно найти и доставить его в Москву до двенадцатого мая. Иначе мы действительно проиграем.

Дронго все еще молчал.

— Речь идет не о престиже прокуратуры, — продолжал Романенко, — не о моей карьере и не об амбициях нашего Генерального прокурора. Мы должны показать всем, что наконец перешли от слов к делу. Мы обязаны продемонстрировать нашу решимость бороться с воровством и коррупцией, которые захлестнули нашу страну.

Сейчас вопрос поставлен именно так. Или мы, или они. Вы хотите нам помочь?

Дронго все еще молчал, понимая всю сложность предстоящей работы. Но с другой стороны — это и была его настоящая жизнь, то единственное, что он умеет делать.

— Каким образом вор в законе мог запугать сотрудника ГРУ, пусть даже бывшего? — вдруг спросил Дронго. — Здесь что-то не сходится.

— Нам тоже так кажется. Но никаких видимых причин мы не нашли.

Возможно, был просто сговор между ними. Возможно, были и другие серьезные мотивы. Ничего конкретного у нас пока нет. Так вы согласны?

— Да, — ответил Дронго. — Да, кажется, вы меня убедили. Для начала я должен получить полное досье на всех людей, которых вы мне назвали. И выпейте наконец свой чай, или мне придется его снова выливать.

— Я был уверен, что вы согласитесь, — с облегчением произнес Романенко.

— Меня уверяли, что вы лучший аналитик в мире, и уж наверняка в странах СНГ лучше вас никого не найти.

— Спасибо, — пробормотал Дронго, — мне остается только поверить вам и найти исчезнувшего Труфилова. Надеюсь, его не закопали где-нибудь за городом, и он действительно сумел выбраться в Европу. Нам предстоят долгие разговоры. Вы должны рассказать мне обо всем более подробно. И разумеется, ознакомить с документами вашей следственной группы.

— Конечно, — согласился Романенко, — это в наших интересах. И еще одна просьба. Я понимаю, что эти слова лишние, но обязан сказать, это было одним из условий нашего Генерального прокурора. Никто, кроме нас с вами, не должен знать о поисках Труфилова. Это единственное и обязательное условие.

— Думаю, что оно справедливо. Но учтите, мне понадобятся помощники.

Надеюсь, у вас есть на примете толковые молодые люди, один-два человека?

— Найдем, — пообещал, улыбаясь, Романенко.

 

НАЧАЛО

 

Самолет над Европой. 12 апреля

Мы летим в небе над Европой. Говорят, это самая лучшая трасса в мире.

Лететь над Европой из Москвы куда-нибудь в Париж или Амстердам — это значит быть постоянно под контролем сразу нескольких авиадиспетчеров, которые внимательно наблюдают за движением лайнера, передавая его буквально «из рук в руки». Собственно, диспетчеры есть везде, но европейские трассы особенные.

Во-первых, они перегружены так, что из иллюминатора всегда можно увидеть пролетающие навстречу или параллельно с вами самолеты, а во-вторых, здесь сидят лучшие специалисты в мире. Такого класса авиадиспетчеры, возможно, есть только в США. Но столь проверенных трасс точно нет нигде в мире. Стоит лишь представить себе, сколько под крылом вашего самолета надежных и благоустроенных аэропортов, и можно спокойно спать в своем кресле. Полет над Европой всегда удовольствие, почти гарантированная безопасность, если, конечно, самолет можно считать гарантированно безопасным средством передвижения.

Где-то я читал, что риск погибнуть в авиационной катастрофе примерно равен одной двадцатипятитысячной. Шанс почти нереальный. Но если вспомнить, сколько людей ежегодно гибнет в авиакатастрофах, то как-то сразу забываешь об этих шансах. Впрочем, мне все равно не умереть в самолете. У меня мало шансов вернуться обратно в Москву живым и невредимым. Вернее, шансов почти нет. Один на сто или на тысячу. Я не знаю, как считать. Я ведь идеальная мишень. То есть такая круглая бумажка с указанием разрядов, которую повесили перед глазами стрелков, чтобы они попали точно в десятку. Стрелки имеют неограниченное количество патронов и возможность стрелять столько, сколько им нужно. А я обязан терпеливо дожидаться, когда в меня попадут. Точно в десятку. Может быть, в сердце. Или в голову. Это уже не так важно. Единственное, на что я не имею права, так это уклоняться от их преследования. Я не имею права никуда исчезать.

Более того, я обязан сделать все, чтобы быть у них постоянно под прицелом.

Только не считайте меня сумасшедшим. Я сознательно сделал свой выбор. И вполне понимаю, на что именно я иду. Впрочем, на сегодняшний день у меня все равно нет иного выбора.

Я нахожусь в салоне бизнес-класса. Мой широкомордый преследователь сидит в другом салоне. Но я не сомневаюсь, что среди моих спутников есть его напарник. Все спят, но один наверняка делает вид, что спит. Впрочем, я, возможно, излишне подозрителен. Куда я могу сбежать из самолета, который только через несколько часов приземлится в Амстердаме? Выпрыгнуть с парашютом? Или заставить пилотов посадить самолет где-нибудь в Германии? Все это хорошо для фантастического боевика. В жизни все скучнее и проще. И гораздо опаснее.

Впрочем, какая мне разница, чем моя история не похожа на надуманные романы. Любой профессионал скажет вам, чем и как отличается настоящая жизнь от захватывающих приключений супергероев. Да прежде всего своей монотонностью, своей обыденностью. Самые великие разведчики — это те, о которых мы так ничего и не узнали. Самые выдающиеся контрразведчики — это люди, незаметно и хорошо делавшие свою работу. Когда преступника арестовывают со стрельбой и погоней, это означает только одно — следователь не умеет работать, а сотрудники уголовного розыска откровенные профаны. К сожалению, это не относится ко мне.

Моя жизнь в течение нескольких ближайших дней или недель, смотря по тому, сколько я смогу продержаться, не обещает быть ни монотонной, ни обыденной.

Мне кажется, я примерно знаю, кто именно напарник Широкомордого. Это неприятный типчик, сидящий в углу салона. У него короткие, будто нарисованные усики и несколько азиатский тип лица. Возможно, он калмык или татарин. Скорее всего его родовые корни на Северном Кавказе. Он удивительно быстро открывает глаза, когда рядом с ним появляется стюардесса. Не спит, имитирует сон.

Все правильно. У Широкомордого обязательно должен быть напарник. Они будут «пасти» меня вдвоем, подстраховывая друг друга. Я подзываю стюардессу и прошу принести мне кампари. Уже давно я не выезжал за рубеж и давно не испытывал этого непонятного чувства полусвободы, когда ты оказываешься за рубежом. И хотя я прекрасно понимал, что никуда не могу сбежать и в любом случае вернусь в страну по завершении командировки, тем не менее в тот момент, когда я оказывался за границей, мне казалось, что я попадал даже не в другую страну, а в другое время. Все было фантастически интересно и как-то тревожно.

Сейчас уже многим не понять, как завидовали человеку, который имел возможность в семидесятые-восьмидесятые годы регулярно выезжать за рубеж. На человека, побывавшего в Париже или в Лондоне, смотрели как на инопланетянина. Я пришел в КГБ в семьдесят пятом. Честно говоря, я даже не думал, что когда-нибудь стану сотрудником органов. К нам, прибалтам, традиционно относились с большим недоверием, чем к представителям других народов. Я родился в сорок девятом, в сибирском поселке Старая Галка.

Там мы жили вчетвером — с матерью, сестрой и бабушкой. Нас выслали в Сибирь в сорок восьмом, родители матери, как нам сказали, оказались представителями старинного баронского рода. И хотя мой дед к тому времени уже давно лежал в семейном склепе на кладбище, «баронства» оказалось достаточно, чтобы выслать жену, беременную дочь и внучку в Сибирь как потенциально опасных представителей старого мира. Интересно, чем могла навредить Советской власти моя старая бабушка или моя пятилетняя сестра? Беременной была моя мама, и, как вы догадываетесь, именно я сидел у нее в животе. А вот с папой все было гораздо сложнее.

О моем отце мама никогда не говорила, словно его никогда и не было.

Однажды сестра рассказала мне, что он ушел от нас, когда ей было четыре года.

Бабушка говорила сестре, что он бросил семью и уехал в Западную Германию, к своему дяде. Откуда нам было знать, почему он уехал в Германию и почему мама ничего нам не рассказывала? Он уехал за восемь месяцев до моего рождения и за полгода до нашего выселения из Латвии. Уезжая в Германию, он не знал, что моя мама ждет ребенка.

Мы провели в Сибири больше пяти лет. Об этом времени у меня почти не осталось воспоминаний. Я только помню большую крестьянскую избу, где всегда было тепло и весело. Мы жили в крестьянской семье, где, кроме нас с сестрой, росло еще четверо ребят. И нужно сказать, что мудрые крестьяне понимали все гораздо лучше наших доморощенных «политиков» из КГБ. Они чувствовали разницу между настоящими врагами и несчастными людьми, случайно ставшими жертвами этого молоха. К нам относились всегда хорошо, а сестре в школе даже не намекали, что она из семьи «врагов народа». Хотя формально мы не считались «чесизрами», то есть членами семьи изменников родины. Дедушка умер в тридцать восьмом, и мы были просто ссыльными поселенцами.

Пять с половиной лет пролетело довольно быстро. Во всяком случае, так мне говорила моя сестра, которой к тому времени шел уже одиннадцатый год. Она училась в четвертом классе и уже говорила по-русски без всякого акцента, когда однажды к нам домой приехал сам начальник районного отдела КГБ. В пятьдесят четвертом так стали называть органы разведки и контрразведки. До этого местные отделения КГБ назывались сначала отделами НКВД, затем МГБ, позже МВД.

Нужно было жить в те времена, чтобы понимать, какое значение имел визит руководителя районного КГБ в глухое сибирское село. Все население деревни знало о визите важного гостя. Но самое удивительное было не в том, что он впервые приехал в это село. Поразительно, что, кроме правления, куда он обязан был зайти, редкостный гость пришел еще и в наш дом. Наши хозяева были не то что напуганы, даже трудно подобрать слова, чтобы описать их чувства. Если бы они были по-настоящему религиозными людьми, они бы решили, что к ним явился сам Господь. Или по меньшей мере кто-то из его архангелов. Приехавший оказался довольно молодым и приятным человеком, не более тридцати пяти лет. Помню, как он улыбнулся мне и даже дал конфету, которую тут же отняла у меня сестра. Он явился к нам с председателем колхоза, который часто кашлял, наверное, скрывая свое смущение.

Потом важный гость и моя мама о чем-то говорили наедине. Вдруг дверь распахнулась, и он попросил принести воды. Бабушка закричала. Я помню ее крик.

Она, очевидно, посчитала, что непрошеный гость убил дочь. Ничего хорошего от представителей Советской власти она уже не ждала. Тем более от сотрудников КГБ.

Председатель колхоза принес воды. Я почему-то громко заплакал, и в этот момент гость подошел ко мне, поднял меня высоко к потолку и, улыбаясь, сказал:

— Значит, вот ты какой, Эдгар Вейдеманис-младший.

Откуда мне было знать, почему он назвал меня так? И откуда я мог знать, что моего отца звали Эдгаром и в его честь моя мать назвала меня этим самым дорогим для нее именем? Откуда мне было знать, что бабушка ненавидела даже мое имя и называла меня по-разному, лишь бы не произносить — Эдгар? Она считала, что мой отец бросил семью и сбежал и мать должна теперь навсегда вычеркнуть его из своего сердца.

Мама пришла в себя и начала одеваться. Я помню ее трясущиеся руки, помню, как нервно подергивалось ее лицо. Господи, как мне было тогда страшно. Я боялся на нее взглянуть. Даже бабушка не понимала, что же происходит. Мать попросила ее быстро одеть меня.

— Почему? — спросила бабушка по-латышски. Они никогда не говорили при людях на латышском, справедливо полагая, что, проживая в чужом доме, нельзя секретничать от хозяев. Впервые за несколько лет она не захотела говорить по-русски, даже находясь среди стольких людей.

— Так нужно, — твердо сказала моя мама. Бабушка вдруг побледнела, схватила меня в охапку, прижала к себе и крикнула:

— Они хотят его забрать? Они хотят забрать его вместо отца?

Мама обернулась. Что-то блеснуло в ее глазах. Она собиралась улыбнуться или рассмеяться. Но вместо этого у нее снова дрогнули губы, и она заплакала.

Подошла к бабушке, обняла ее, слезы продолжали беззвучно катиться из ее глаз.

Она ничего не рассказывала, не объясняла. Но бабушка шестым чувством уловила настроение, почувствовала дочь. Они стояли и плакали вместе. А потом меня одели, и мама, усадив меня в машину рядом с собой, почему-то обняла меня, прижала к себе и нежно-нежно поцеловала. А потом еще и еще. Но перед этим бабушка отвела меня в другую комнату, перекрестила и надела крестик, который чудом хранила все эти годы.

— Береги его, Эдгар, — шепнула на прощание бабушка.

Мы ехали долго. Машина дважды останавливалась — несмотря на раннюю осень, снега было уже достаточно. Мать дрожала, словно в лихорадке. Я помню, как дрожали ее руки, когда она поправляла платок на голове. Никогда прежде я не видел ее в таком состоянии. Она была как одержимая и даже разговаривая со мной, смотрела куда-то невидящими глазами. А потом мы приехали. Нас повели в большой дом. Я никогда раньше не видел таких огромных строений. Мы поднялись на третий этаж, нам показали на какую-то дверь, и мама сделала несколько неуверенных шагов вперед. Дверь открылась.

На пороге стоял высокий светловолосый мужчина. Он смотрел на маму и на меня. Стоял и смотрел. И я видел в его глазах что-то совсем непонятное, что-то страшное для меня. У него дергался глаз. Я видел, как дрожал его левый глаз. Он пытался что-то сказать и… молчал. А потом он шагнул к моей маме, и мама бросилась к нему. Она бросилась к этому чужому человеку, обняла его и начала целовать. Господи! Как она его целовала! Примерно так же, как и меня до этого, в машине. Нет, не так. Она целовала его немного по-другому. Она целовала его так, как целуют самого дорогого человека после долгой разлуки. А он сжимал ее в своих объятиях, отвечая на ее поцелуи, сжимал так, словно хотел задушить.

Заревев от гнева и ужаса, я бросился на этого человека. Я хотел его убить, растоптать, задушить, отобрать у него свою маму. И выбросить незнакомца на улицу, вышвырнуть его из нашей жизни, спасти себя и свою маму.

Я колотил его по ногам изо всех сил, кричал, плакал. Но незнакомец вдруг выпустил из рук маму, сгреб меня в охапку и поднял высоко над собой. Я закричал от ужаса. Но мама не пришла мне на помощь. Она стояла рядом и улыбалась. Я не мог понять, почему она меня предала, ведь до сегодняшнего дня она любила меня больше всех на свете. Почему она не вырывала меня из рук этого дядьки. Но в эту секунду она даже не смотрела на меня, она смотрела на него и улыбалась. А он, подняв меня над головой, словно разглядывая, вдруг спустил пониже, прижал к себе и начал целовать. Я почувствовал его незнакомый запах, прикосновение его чужих губ.

— Эдгар, — повторял он как заклинание, — мой Эдгар.

Никогда больше отец вот так не поднимал меня на руки. Никогда не позволял себе подобной сентиментальности. Но в это мгновение его словно прорвало. Я вдруг понял, что незнакомец не сделает ничего плохого ни мне, ни нашей семье. Я успокоился, а он продолжал меня целовать, бормоча, как заклинание, мое имя. И в этот момент я услышал голос мамы:

— Это твой отец, Эдгар. Твой отец. Он вернулся.

Я посмотрел на незнакомца и вдруг понял, что у меня теперь будет отец.

Но я радовался этому обстоятельству в основном потому, что смогу теперь хвастаться отцом перед соседскими ребятишками. Похоронки с фронта находили даже это далекое село, и многие ребята росли уже без отцов. Как мы завидовали тогда тем, у кого вернулись живые отцы. Как же мы завидовали им…

…Мне все-таки не нравится этот типчик в углу. Я поднимаюсь и иду в туалет. Кажется, он тоже поднялся. Неужели они полагают, что я смогу сбежать из туалета, или они боятся, что я покончу с собой? Но это не входит в мои планы.

Уже входя в туалет, я оборачиваюсь. Никаких сомнений. Он идет прямо ко мне.

Наверно, собирается дежурить у дверей. Может быть, они боятся чего-то другого?

Но чего?

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 30 марта

В этот день у них было назначено свидание в ресторане. Дронго был знаком с несколькими известными адвокатами в Москве. Давида Самуиловича Бергмана знал довольно давно. Бергман был известным адвокатом, который не только сохранил клиентуру с советских времен, но и сумел подтвердить свою репутацию в середине девяностых, блестяще проведя ряд процессов в Москве и Санкт-Петербурге. Достоинствами Бергмана были его безукоризненное знание законов, умение использовать малейшие оплошности обвинения и сугубое внимание к мелким деталям, которые обычно ускользали от внимания следователей.

В свою очередь Бергман знал Дронго как одного из самых лучших аналитиков, который не раз помогал представителям правоохранительных служб в ряде сложных расследований, причем помогал не выступая на стороне обвинения, но в ряде случаев и адвокатам, становясь на сторону несправедливо обвиненных жертв судебного и прокурорского произвола, незаконно осужденных заключенных.

Они относились друг к другу с должным уважением, сдобренным самоиронией, принятой в среде профессионалов высокого класса. Оба отличались еще одним роднившим их качеством — господа эти были заядлыми гурманами. Но если Дронго умудрялся сохранять неплохую физическую форму и весил чуть меньше ста килограммов — при росте метр восемьдесят семь, то Давид Самуилович весил больше ста пятнадцати кэгэ, будучи на пятнадцать сантиметров ниже ростом. Бергман предпочитал классические костюмы-тройки и постоянно менял очки, которых у него было несколько дюжин.

В Москве в середине девяностых открылось много прекрасных ресторанов, известных не только своими «кусающимися» ценами, но и изысканной кухней.

Несмотря на августовский обвал девяносто восьмого и изрядный отток богатых клиентов, в столице сохранялось немало мест, где можно было пообедать вкусно и с комфортом.

Они выбрали ресторан «Монте-Кристо», что на проспекте 60-летия Октября.

Кабинет для особо важных гостей был заказан заранее; когда Дронго приехал на место встречи, выяснилось, что Бергман его уже ждал.

— Я решил прийти чуть раньше, — признался адвокат, пожимая руку Дронго, — у меня оказалось немного времени, и я подумал, что можно позволить себе подождать вас тут. Спасибо за приглашение, я, кстати, не был еще в этом ресторане.

— Я тоже, — заметил Дронго, усаживаясь за столик, — но мне понравилось рекламное объявление этого заведения. В разделе «часы работы» было указано, что ресторан работает «с двенадцати часов дня и до последнего посетителя».

Согласитесь, это говорит об определенном уровне обслуживания.

— Согласен, — улыбнулся Давид Самуилович, которому официант подал меню.

— Потрясающе! — восхищенно отреагировал он тут же. — У вас безошибочная интуиция, Дронго. Посмотрите только, как поэтично описаны блюда. Просто прелесть! «Каменный окунь, запеченный на углях с пряными травами и томатом, сервированный лимоном и отварными молодыми овощами, на соусе из осветленного сливочного масла с пикантными специями», — процитировал он. — Черт возьми, да это настоящая поэма! Или вот еще — «Филе дикого французского кабана, маринованное пряными травами, фаршированное черносливом и жареными грецкими орехами, запеченное со свежим помидором и сыром „Эмменталь“, с соусом из красного вина, можжевельника и брусники». По-моему, здесь работал не шеф-повар, а живой классик.

— Возьмите лучше рулет из ягненка, — посоветовал Дронго, — и выберите себе салаты по вкусу. Кстати, какое вино вы предпочитаете — французское, американское?

— Американское. У французов большее разнообразие, зато калифорнийские вина, как правило, более насыщенные и с редким букетом.

— Какое конкретно вино? — спросил Дронго.

— Каберне совиньон восемьдесят пятого или восемьдесят седьмого года, — попросил Бергман, — и минеральную воду.

— Теперь я убедился, вы действительно настоящий гурман, — улыбнулся Дронго, когда официанты покинули кабинет. Он оглянулся, многозначительно взглянув на портфель, лежавший на стуле, в углу кабинета.

— Надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы убедиться в этом? — засмеялся Давид Самуилович.

— Не только. Думаю, что вы уже знаете, почему я вас пригласил.

— Догадываюсь, — подмигнул ему Бергман, на его румяном круглом лице появилось лукавое выражение, — хотя не уверен, что вы будете играть на моей стороне.

— Почему?

— Иначе вы бы назначили встречу в другом месте, — притворно вздохнул адвокат. — Впрочем, я вам все равно благодарен. Место для встречи вы выбрали неплохое.

— Я хочу поговорить с вами о деле Рашита Ахметова, — признался Дронго.

— Я занимаюсь этим делом не так давно, — сказал Бергман, — он наделал много глупостей и ошибок, но я надеюсь, что общимиусилийми нам удастся отстоять его доброе имя.

— После того, как вы приняли на себя защиту его интересов, он отказался от первоначальных показаний.

— И правильно сделал. Следствие велось с грубейшими нарушениями закона, вся процедура его ареста и обысков была одним сплошным нарушением. Почему он должен во всем признаваться и брать на себя вину других людей?

— Давид Самуилович, — мягко заметил Дронго, — вы же знаете, как на самом деле все произошло. Только в сейфе у него было найдено шестьдесят тысяч долларов. Я внимательно знакомился с его делом. На даче обнаружили сто восемь тысяч долларов. Это зарплата обычного служащего за тысячу лет его работы.

— Смешно, — сказал Бергман без улыбки, — только вы забываете, что он не обычный служащий, а заместитель министра. У него были акции ряда компаний, он имел привилегированные нефтяные акции. Незаконное происхождение денег еще нужно доказать. Что касается денег в сейфе, то это явная подставка. Сотрудники прокуратуры и милиции открывали сейф своим ключом, хотя у самого Ахметова был ключ. Почему они не воспользовались его ключом?

— Насколько я понял из материалов дела, он отказался отдавать им свои ключи.

— И они ему поверили. Вы же профессионал, как вы можете так говорить! — укорил собеседника Бергман. — Если у них была санкция на арест и обыск, они обязаны были обыскать Ахметова и найти ключи. А только потом открывать сейф. И не в присутствии такого свидетеля, как секретарь Ахметова, которая от волнения ничего не помнит.

— Они чувствовали себя неуверенно. Все-таки не каждый день приходится арестовывать заместителей министров.

— Это их проблемы, — улыбнулся Бергман. Официанты вошли, чтобы поставить закуски. Один разлил вино по бокалам, и Бергман с видимым наслаждением сначала вдохнул аромат, а затем сделал глоток густой красной жидкости.

— Изумительно, — сказал он восхищенно, — принесите нам, пожалуйста, еще одну бутылку. Боюсь, что одной окажется маловато.

Когда официанты удалились, Бергман поднял бокал.

— Мне всегда приятно общаться с профессионалами вашего уровня, — искренне произнес он.

— Взаимно, — сделал ответное признание Дронго. Вино действительно оказалось превосходным. Сделав глоток, он поставил бокал на стол. — Не буду с вами спорить, — продолжал Дронго, — в юридической казуистике вы наверняка положите меня на обе лопатки. Я собирался спросить вас о Другом. Вы наверняка знаете, что основным обвинением против Ахметова будет эпизод с нефтяной компанией «ЛИК», которую возглавлял некто Труфилов. Судя по всему, именно с согласия Ахметова был проведен явно незаконный аукцион, на котором контрольный пакет акций был передан другой, гораздо более мощной компании, которая и без того собиралась поглотить «ЛИК».

— Насколько я знаю, вы не правы, — улыбнулся Бергман. — Действительно были сомнения относительно этого аукциона, но дело рассмотрел суд, и суд подтвердил, что контрольный пакет компании «ЛИК» на абсолютно законных правах куплен компанией «Роснефтегаз». Какие могут быть еще претензии?

— Никаких, — согласился Дронго, пережевывая сочную шейку, — но остается еще один важный момент. Кто-то убрал посредника Силакова, решив, что он может быть опасным свидетелем.

— Мои соболезнования его семье, — пробормотал Бергман, — в такой игре всякое может случиться. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Когда играют такие крупные ставки, одна жизнь не столь большая плата.

— Согласен, — кивнул Дронго, — но остался на свободе некто Чиряев.

— Я знаю, — сказал Бергман, отпивая вино, — знаю, что Романенко и компания пытаются приписать Ахметову знакомство с этим бандитом. Но это дохлый номер. Ничего у них не получится. Ахметов в жизни не видел Чиряева и никогда с ним не разговаривал.

— Потому, что с ним разговаривал Силаков. Бергман хмыкнул. Осторожно подцепил вилкой шляпку маринованного грибка, отправил ее в рот, тщательно прожевал и вполне дружелюбно заметил:

— Не нужно брать меня на мушку за каждое слово. Я и так нарушаю адвокатскую этику, соглашаясь беседовать с вами о деле, которое еще не завершено. Тем более что вы явно выступаете на стороне Романенко и компании. Но услуга за услугу. Вы можете мне сказать, что конкретно вы должны сделать?

— Двенадцатого мая в Берлинском суде будет рассмотрена апелляция российской стороны по поводу выдачи Чиряева. Я собираюсь сделать все, чтобы Чиряева выдали Москве и он дал показания против вашего подзащитного.

— Смело, — пробормотал адвокат, — ничего не скажешь, смелый шаг. Но боюсь, что вы будете разочарованы. У прокуратуры нет веских свидетельств о связи Чиряева с моим подзащитным. Все строится на пустых домыслах. Нет конкретных свидетелей, нет конкретных доказательств. А немецкий суд руководствуется в первую очередь законом. И согласно немецкому законодательству, Чиряева так просто не выдадут. Даже несмотря на все его предыдущие преступления. Скорее всего его выдадут Австрии, где он получит три года за неуплату налогов. Или заплатит штраф и будет освобожден прямо в зале суда.

— Не будет, — уверенно произнес Дронго, — я намерен сделать все от меня зависящее, чтобы до двенадцатого мая представить доказательства вины Чиряева и его связей с Ахметовым.

— То же самое обещал и Романенко, еще до первого слушания в суде дела Чиряева. И тем не менее ничего не добился. В Германии уже дважды рассматривали возможность выдачи Чиряева и дважды отказывали. Я думаю, что шансов доказать что-то в третий раз у вас немного.

Дронго взял бутылку, наполнил сначала бокал собеседника, затем налил себе. Дождавшись, пока адвокат возьмет свой бокал, спросил:

— А если я смогу все же найти до двенадцатого мая Труфилова?/ Бокал в руке Давида Самуиловича заметно дрогнул. Он непроизвольно дернул голову в сторону своего портфеля. Но быстро справился с волнением, сделав несколько торопливых глотков, спросил как бы равнодушно:

— Кто такой этот Труфилов?

— Вы переигрываете, Давид Самуилович, — с упреком заметил Дронго, — ведь прекрасно знаете, как звали бывшего генерального директора нефтяной компании «ЛИК».

— Может быть, и знаю, — без тени смущения заметил Бергман, — но не понимаю, при чем тут Труфилов. И какая разница — найдете вы его или нет?

Официанты принесли очередную перемену блюд, собеседники вновь замолчали, дожидаясь, пока останутся наедине.

— Вы были правы, — пробормотал Бергман, — ягненок действительно выше всех похвал. Редко где в московских ресторанах умеют готовить баранину. Если не считать нескольких, где шеф-повара кавказцы.

— Я тоже так считаю, — согласился Дронго, — а насчет Труфилова могу заметить, что он сбежал, и вы, очевидно, строите свою защиту, используя именно то обстоятельство, что у Романенко нет главного свидетеля.

— Скорее, одного из обвиняемых, — заметил адвокат. — Если все, что вы говорите, правда, тогда Труфилов такой же обвиняемый, как и прочие. Почему вы так уверены, что он согласится дать показания против Чиряева?

— Совсем не уверен. Но я собираюсь его найти именно для того, чтобы убедить дать эти показания. Пока Труфилов жив, он реальный кандидат в покойники. Чиряев и люди, стоящие за ним, не оставят его в живых. Если учесть, что Труфилов раньше работал в военной разведке, он и сам это прекрасно понимает. Мне остается только найти его…

— Зачем вы решили со мной встретиться? — Бергман нахмурился. — Хотите меня испугать? Или договориться? Вы же понимаете, что это бессмысленно. Я никогда не пойду ни на какие сделки в ущерб своему клиенту.

— Безусловно. Именно поэтому я и хотел с вами встретиться. Вы умный человек, Давид Самуилович, и понимаете, что может случиться, если я найду Труфилова и заставлю его дать показания против Чиряева. В таком разе полетит не только ваш подзащитный, но и все руководство компании «Роснефтегаз». А это уже гораздо серьезнее, чем арест даже такого человека, как Ахметов. Отсюда вывод — я решил встретиться с вами, чтобы сообщить вам о своем обязательстве найти столь важного свидетеля, как Труфилов.

— Почему они не открыли вторую бутылку? — пробормотал Бергман.

— Что? — не понял Дронго.

— Нужно позвать человека, чтобы открыл вторую бутылку, — задумчиво проговорил адвокат и без всякой связи с этой фразой изрек:

— Вы или безумец, или авантюрист. Простите за откровенность. Но почему вы сообщаете о своем плане именно мне! Вы же прекрасно понимаете, что содержание нашей беседы может стать известно моему подзащитному. Или людям, которые платят мне за защиту Ахметова.

— На это я и рассчитываю, Давид Самуилович. Дело в том, что у меня очень мало времени. И если Труфилов действительно сбежал в Европу, то найти его за оставшиеся полтора месяца — чистая авантюра. Или безумие — как хотите. Но с вашей помощью я надеюсь это сделать.

— Каким образом?! — У Бергмана пропал всякий аппетит. Он еще раз посмотрел на свой портфель, лежавший в углу.

— Вы наверняка сообщите о том, что Романенко в моем лице решил начать активный поиск Труфилова, — охотно пояснил Дронго. — И другая сторона, которая не заинтересована в осуждении Ахметова, еще с большей интенсивностью продолжит поиск исчезнувшего директора нефтяной компании. Если учесть, что он бывший сотрудник ГРУ и умеет прятаться, то поиски будут нелегкими. Но у меня появится шанс. И знаете почему? Потому что за ним будут охотиться люди, не заинтересованные в том, чтобы Труфилов появился в Москве. Они будут выполнять роль егерей, которые гонят на меня добычу охотника. Остаться безучастными они не смогут. А когда «добыча», то бишь Труфилов, убедится в том, что на него идет облава, он скорее всего согласится с моими доводами — приехать в Москву и выступить против Чиряева.

— А знаете, это интересно, — прошептал Бергман почти интимно, наклоняясь к Дронго, — но если его «затравят» те самые егеря, о которых вы говорили… Если им и достанется эта добыча.

— Риск существует, — согласился Дронго, — но я думаю, что лучше искать человека, которого обложили со всех сторон, чем самостоятельно пытаться найти бывшего разведчика в Европе. Вы со мной не согласны?

— А вы не боитесь? — ответил вопросом на вопрос Давид Самуилович, в упор глядя на Дронго. — Ведь егеря могут по ошибке начать стрелять и в охотника. Говорят, иногда такое случалось на охоте.

— Не боюсь. Дело в том, что Романенко располагает целой группой охотников, которые будут работать со мной. Они двинутся широким кольцом, и смерть одного охотника ничего не изменит.

Официант открыл вторую бутылку, разлил вино по бокалам и тут же исчез.

Бергман посмотрел ему вслед, тяжело поднялся и подошел к своему портфелю, лежавшему на стуле. Щелкнул замком, достал магнитофон, который записывал беседу, и выключил его, положив обратно в портфель. Дронго молча наблюдал за ним.

— Покойный Яков Аронович был о вас хорошего мнения, — почему-то сказал Бергман, — вы ведь знали Гольдмана?

— Якова Ароновича? Конечно, знаю. Это известный бакинский адвокат. Знаю с самого детства. Они большие друзья с моим отцом.

— В свое время Гольдман вел знаменитое дело Малышева, — напомнил Бергман, — я ему тогда помогал. Малышев был руководителем ОБХСС Одесской области. Гольдману удалось сделать невозможное в советские времена. Он не только добился освобождения Малышева, но и сумел доказать вину руководителей области, прокуратуры и КГБ. Он встречался со всеми свидетелями только на улице, чтобы избежать подслушивания. Вы понимаете, почему я вспомнил эту историю?

— Понимаю.

— Я должен буду отдать эту пленку людям, которые знают о нашей встрече, — вздохнул Бергман, — должен сказать, что Яков Аронович отзывался о вас очень тепло. Он рассказывал мне, что всегда с особым чувством симпатии относился и к вам, и к вашему отцу.

— У нас были взаимные симпатии, — Дронго все еще не понимал, куда гнет Бергман.

— Будьте осторожны, — вдруг тихо произнес адвокат, — эти люди не станут шутить. Я не смогу вам помочь. Вы меня понимаете?

Дронго кивнул. Он получил подтверждение своим опасениям. Заделом Ахметова стояли гораздо более серьезные люди, чем думал Романенко.

— Почему вы так рискуете? — спросил Бергман.

— Слишком мало времени. К тому же другая сторона все равно узнает о нашем желании найти Труфилова. Любой шаг группы Романенко становится известен им, а через них и вам. Разве я не прав?

Адвокат уклонился от ответа. Он молча смотрел на бокал с вином, словно размышляя, как именно сформулировать мысль.

— Мне говорили, что вы умный человек, — задумчиво произнес Бергман, — теперь я понял, что вы еще и смелый человек. Выпьем за вашу удачу. Для меня проигрыш будет означать всего лишь неудачу на процессе, который я вел. Для вас проигрыш будет равносилен смерти. Я искренне желаю вам остаться в живых, Дронго. Надеюсь, что мы с вами встретимся и после двенадцатого мая. Если вы останетесь в живых, я приглашу вас в этот ресторан четырнадцатого числа.

Договорились?

— В таком случае можете прямо сейчас заказать столик.

— Вы еще и самонадеянны, — грустно заметил адвокат, — мне уже за шестьдесят, и я повидал в этой жизни больше чем нужно. Не стройте иллюзий, Дронго. Это дело вам не по зубам. Вопрос даже не в том, удастся ли вам найти Труфилова. Если даже произойдет чудо и вы его найдете, то и в этом случае он откажется работать с вами. Даже в том совсем уж маловероятном случае, если вы все же сумеете его убедить сотрудничать с группой Романенко, вам элементарно не удастся доставить его живым в Москву. У вас так мало шансов, что я даже не хочу их просчитывать. Можно сказать, что у вас нет шансов вообще. Откажитесь от этой безумной авантюры, пока не поздно. Вам не дадут довести дело до конца. Чиряев никогда не будет в Москве и не даст показаний. Это абсолютно исключено.

— Я все-таки попытаюсь, — пробормотал Дронго.

Бергман замолчал. Он смотрел на блюдо, стоявшее перед ним, и молчал.

Затем взял нож и вилку. И медленно произнес:

— Иногда я думаю, что без таких идеалистов, как вы, жизнь была бы неинтересной. Вы еще молоды. Попытайтесь. Может быть, вы и сумеете сделать невероятное. Хотя я, честно говоря, не представляю, как это у вас получится. За ваше здоровье, Дронго, — поднял он свой бокал, — оно вам очень понадобится в ближайшие дни. Будьте здоровы!

— Спасибо, — едва слышный звон бокалов нарушил тишину кабинета.

— А теперь я, снова включу свой магнитофон, — сказал Бергман, — и давайте поговорим о чем-нибудь другом. Например, о литературе. Мне говорили, что вы хорошо владеете английским. Кого из современных англоязычных писателей вы бы посоветовали почитать?

 

НАЧАЛО

 

Амстердам. 12 апреля

Я выхожу из туалетной комнаты. Выхожу и натыкаюсь на неприятного типчика, стоящего прямо у дверей. Он нервно оглядывается и шепотом спрашивает:

— Вы Вейдеманис?

У меня нет таких знакомых. Если учесть мою профессиональную память, то я могу сказать точно: никогда в жизни не встречался с этим типом. Да и вообще трудно поверить, что в такой момент в самолете оказался знакомый.

— Что вам нужно? — громко спрашиваю я. Он настороженно оглядывается.

Может, ждет Широкомордого? Наверное, я даже переоценил свои возможности, и мне не дадут долететь до аэропорта. Ликвидируют прямо в самолете. Получили соответствующее указание накануне визита — сейчас ведь никаких проблем со связью нет, у всех при себе мобильные телефоны. Так что вполне вероятно.

— Не так громко, — просит незнакомец, — не нужно кричать. Я хотел бы с вами поговорить.

— Идемте в салон, — предлагаю я, кивая на занавески, отделяющие нас от салона; — рядом со мной есть пустое место.

— Нет, нет, — отказывается он, — не стоит туда идти. Я бы хотел поговорить с вами здесь.

— О чем же? Я ведь вас не знаю. — Я опять говорю громко с таким расчетом, чтобы услышали в салоне. На случай, если он захочет меня убрать, — появляются свидетели.

— Не шумите, — снова просит он меня, — я дам вам свои координаты. В Амстердаме я остановлюсь в отеле «Виктория». Это напротив вокзала. Если хотите, встретимся там. У вокзала, сегодня в девять вечера.

— Не хочу. Пропустите меня на мое место.

— Это очень важно, — почти умоляет незнакомец. — Поймите, речь идет о вашей жизни…

В этот момент из-за занавески появляется особа лет сорока пяти, в немыслимом макияже и пестром «прикиде». Цепочки, ожерелья, браслеты всех форм и цветов делают ее похожей на рождественскую елку.

— Простите, милые мужчины, — говорит она, улыбаясь ярко накрашенным ртом, — вы пропустите даму в туалет или он заблокирован?

— Извините, — говорю я, отодвигаясь и пропуская игривую даму. На меня накатила волна аромата ее резких духов. Почему это вульгарные особы и душатся так, словно хотят отравить всех окружающих? Впрочем, она, бедняжка, наверное, не виновата. Я где-то читал, что дело не в парфюмерии. Смешиваясь с запахом тела, духи каждый раз создают свой неповторимый аромат. Поэтому от разных людей исходят разные запахи, даже если они употребляют одинаковые духи. Лично я еще в институтские времена употреблял после бритья лосьоны нашей рижской фабрики. Это был «мой» запах. А после того, как попал за рубеж, у меня появился интерес к продукции Пако Рабана. Может, потому, что мне нравился стиль его одежды. Одежду фирмы я покупать не мог, у меня не было таких денег, а вот флакончики духов появлялись регулярно. Одна-две капли — для поднятия тонуса. Мужчине больше и не нужно. Но это я подумал так, между прочим. А мой «благожелатель» тем временем сразу исчез в салоне, словно и не подходил ко мне. Странно. Неужели таким образом он хотел признаться, что следит за мной? А к чему слова, что речь идет о моей жизни? Значит, у них есть приказ меня убрать… Черт возьми, столько вариантов, что можно запутаться.

Из салона вышел еще один мужчина — высокий, с желтоватым цветом лица, словно болен желтухой, жидковатые волосы зачесаны назад.

— Простите. — Он выразительно смотрит на меня, проходя по проходу к туалету, но дверца уже заперта. Помещение занято дамой. Я пожимаю плечами и возвращаюсь на свое место. Через час мы будем в Амстердаме.

Мне всегда нравился этот город, один из немногих городов с какой-то невообразимо пьянящей атмосферой свободы. И дело не в наркотиках, которые разрешены в этой европейской стране.

Дело даже не в толпах хиппи, стекавшихся сюда со всего мира. Все дело в самих голландцах — невозмутимых, спокойных, внешне замкнутых и одновременно добродушных и гостеприимных людях.

Первый раз в Амстердам я попал еще пятнадцать лет назад. Тогда любой выезд из Советского Союза воспринимался как праздник. Молодым уже не понять, что такое «железный занавес». Мощный щит, сквозь который просачивались только единицы. Любой выезд за рубеж рассматривался как потенциальная возможность измены. Любой, побывавший «за щитом», внушал властям опасения. Конечно, при Брежневе уже не считали врагами народа всех, кто бывал за границей, но все же.

В анкетах, которые мы заполняли на выезд, следовало указывать: «Под судом и следствием не был. Осужденных в семье не имею. Родственников за границей нет».

Все прочие считались почти что «пятой колонной». А может, правильно считались?

Ведь любой, побывавший хотя бы один раз на Западе, начинал мучительно размышлять, почему у них и продуктов изобилие, и жить можно, ничего не боясь, можно критиковать собственное правительство, и в прессе прочтешь о великих мира сего такое… У нас же языки развязываются только на кухне, под звуки капающей воды и работающего радио. Одним словом, куча вопросов и сомнений, а для режима это было равносильно бунту.

Стоп, стоп… А сам-то ты? Я ведь был верным винтиком системы. Я работал в КГБ, и от этого никуда не денешься. Но тогда мы все жили идеалами наших отцов и дедов. Верили в прекрасное будущее человечества. Мы даже не подозревали, что размашистая подпись Сталина, перечеркнувшая всю Европу, приписала маленькую Латвию к «великой Родине». Мы ничего не знали об ужасах сталинского режима в тридцатые годы. Хотя я должен был догадаться, но вот поди… Ведь мое детство прошло в далеком сибирском поселке, куда нас выслали только потому, что мой дед был потомственным бароном, хотя и умер за десять лет до того, как нас выслали.

Уже позже я начал понимать, почему в нашу судьбу не вмешались «компетентные органы». Мой отец был сотрудником НКВД, работал в разведке и был послан в длительную служебную командировку в Западную Германию. Он честно предупредил маму, что уезжает на «неопределенно долгое» время, и просил ждать его. Но получилось, что нас выслали через несколько месяцев, и его письма, которые он наверняка передавал через своих товарищей, уже не доходили до нашей семьи. Мама плакала ночами, не понимая, где же ее муж. Можно только представить себе силу любви этой женщины! Она родила мужу сына, пять с лишним лет надрывалась в Сибири и ни разу не позволила себе усомниться в его честности!

Вряд ли мужчина способен на такое самопожертвование. А ведь мама была красивой женщиной. И очень нравилась молодому вдовцу — председателю нашего колхоза, потерявшему во время войны свою семью.

Вернувшись через пять с половиной лет, отец с ужасом узнал, что его семью депортировали в Сибирь. Потом он объяснял нам, что это была «ошибка».

Мама не успела оформить документы на фамилию отца и проходила по делу под своей девичьей фамилией. Но отец был умный человек и понимал, почему нас выслали.

Позже в разговоре со мной он подтвердил мои предположения. Конечно же, происхождение деда не играло тут никакой роли. Руководство НКВД просчитало, что он может не вернуться: либо останется на Западе у своего родственника, либо будет раскрыт как нелегал и погибнет. В любом случае шансов выжить у этого «агента» было мало. А значит, семью следует выселить подальше в Сибирь. Такой вариант выгоден еще и тем, что Вейдеманису, семью которого сослали, больше поверят на Западе. В конце сороковых никого не трогали страдания людей — все во имя победы! Во имя победы над врагом можно отправить в Сибирь не только семью, но и целые народы.

Первое время нам с сестрой трудно было привыкнуть к отцу, к его появлению в доме, к его улыбке, запаху, одежде. Он вел себя деликатно, не старался сразу навязать себя детям, мастерил для меня кораблики, помогал сестре решать задачи по математике. Постепенно мы к нему привыкли. Мы вернулись в Ригу, получили хорошую трехкомнатную квартиру. Бабушка жила с нами, хотя мы чувствовали, что она по-прежнему недолюбливает отца.

В четырнадцать лет я отказался вступить в комсомол. Именно тогда у меня произошел первый серьезный разговор с отцом. На дворе уже были позднехрущевские времена, и мой отказ мог спровоцировать нашу вторую выселку в Сибирь. Отец ходил мрачный, но до поры молчал. В пятницу вечером отец предложил мне съездить в Сигулду на воскресенье.

Дело было в мае, с моря дул холодный ветер, но мы ходили по пляжу, не обращая внимания на погоду. Отец расспрашивал меня о занятиях в школе, о товарищах. Потом предложил зайти в небольшое кафе, которое встретилось нам на пути. Мы сели за столик, заказали кофе и булочки. Отец вдруг спросил:

— Ты отказался вступить в комсомол?

— Да, — с некоторым вызовом сказал я, уже сообразив, что это «работа» мамы, — не хочу быть в их молодежной организации. Они нас в Сибирь высылают, а я буду членом комсомола. Не желаю.

— Это тебе бабушка так сказала? — улыбнулся он своей грустной улыбкой.

— Нет, не бабушка. Я сам решил.

— Ну конечно. Ты уже взрослый, все сам можешь решать. Только не торопись, подумай еще раз. У тебя впереди длинная жизнь. И нельзя решать вот так — наотмашь.

— Но они же выслали нас в Сибирь, — упрямо твердил я.

— Я помню, — сказал он.

— А ты в это время нас бросил и уехал в Германию, к другой женщине.

Бросил маму и нас! — Мальчишки могут быть злыми и несправедливыми. У него дернулось лицо.

— Уехал, — повторил он, — действительно уехал. Только твою маму я не бросал. Я ее всегда очень любил. Просто были такие обстоятельства.

— Если бы любил, не уехал бы, — твердил я, — она столько лет одна была.

И нас ты тоже бросил.

— Поэтому ты теперь и не вступаешь в комсомол? — снова улыбнулся он.

— И поэтому тоже. Это русские придумали комсомол. Для нас, латышей, он не нужен. А все, кто служит в КГБ, работают на Москву и предают Латвию. — Я думал почти так, как говорил, каким одномерным виделся мне мир в то время.

— Предаем Латвию… — повторил отец. — Ты плохо знаешь историю, Эдгар.

Никто и никого не предает. Жаль, что у вас плохо преподают историю Латвии. В восемнадцатом году, когда распалась бывшая Российская империя, в Москве левые эсеры подняли мятеж. Они были против политики государства, которое решило отдать Латвию немцам. Они были против Брестского мира, который отдавал Германии часть Украины, Белоруссии и нашу родину. В этот момент у правительства не было никаких сил, чтобы защитить свою власть. Никаких, если не считать двух латышских полков. И ты представь себе выбор латышей. Нужно было выбирать между левыми эсерами, которые не хотят отдавать их родину врагу, и правительством в Москве, которое готово отдать Латвию немцам. Как ты думаешь, в чью пользу они сделали выбор?

Я молчал. Я действительно впервые слышал об этой странице нашей истории. Мне хотелось думать, что они сделали правильный выбор в пользу тех, кто не желал отдавать родину врагу. Но я молчал, уже тогда понимая, что отец не стал бы рассказывать мне всего этого, если бы выбор был так прост.

— Они выступили против левых эсеров, — с тяжелым вздохом сообщил мне отец. — Среди тех, кто защитил тогда правительство в Москве, был и твой дед. С точки зрения любого нормального человека получается, что он и ему подобные были предателями, которые выступали за порабощение родины врагом. На самом же деле это были люди, верившие в святые идеалы пролетарской революции, за которые они готовы были сражаться и умирать.

— А за идеалы можно умирать? — спросил я.

— Можно, — кивнул он, — хотя в последнее время мне кажется, что идеалы, в которые верил мой отец и твой дед, — дело далекого будущего. Их время не пришло. Но это уже вопрос совести и ума каждого. Его жизненного опыта. Если не хочешь вступать в комсомол — не вступай. Только не пой никогда с чужого голоса. Старайся во всем разобраться сам.

— А почему ты нас бросил? — спросил я. — Почему оставил нас одних?

И он вдруг понял, почему я отказался вступать в комсомол. Я хотел показать ему, что никогда не прощу его поступка, что никогда не забуду страданий мамы, которая пять с лишним лет провела одна в далекой сибирской деревне.

— Это ты из-за меня? — Отец смотрел мне в глаза.

Я отвернулся. Мне не хотелось больше говорить на эту тему. Да, наверное, мой отказ был вызовом офицеру КГБ, который оказался моим отцом. Может быть, это было стремлением оправдаться перед мальчишками, которые иногда дразнили меня, зная, где работает мой отец. Или же это было своеобразной мальчишеской местью за страдания матери?

— Я тебе никогда не рассказывал, — вдруг сказал отец, — а, наверно, нужно было открыться тебе раньше. Я вас не оставлял. Когда я уезжал в Германию, то думал, что вернусь через несколько месяцев. Я даже не знал, что ты родился…

— А когда узнал, все равно не приехал? У тебя была там другая женщина?

— В четырнадцать лет все кажется слишком ясным.

— Не было, — грустно усмехнулся он, — я был ранен, тяжело ранен, и полгода провалялся в больнице. А потом был вынужден остаться в Германии. Меня не вызывали обратно. Поэтому все так и получилось.

— Я тебе не верю, — произнес я, — ты меня обманываешь. Боишься, что тебя выгонят с работы, потому что твой сын не вступил в комсомол. Ты этого боишься?

Он поднялся. Тень пробежала по его лицу. Кажется, он хотел сказать мне нечто грубое. Но сдержался. Он вообще был человеком исключительной выдержки.

Снова сел, глядя куда-то в сторону.

Поколебался мгновение и вдруг резким движением поднял свой свитер, выдергивая его из брюк вместе с рубашкой и майкой. И я с ужасом увидел у него на груди два пулевых ранения. Две глубокие раны, уже затянувшиеся кожей, но оставившие на теле свои страшные следы. Я же о них ничего не знал! Не знал о его ранах! Впрочем, отец никогда не ходил раздетым дома…

Я протянул руку, чтобы коснуться шрамов. Он уже опустил свитер. И, ни слова не говоря, поднялся и вышел из кафе.

— Отец, — я побежал следом за ним, — подожди!

Он обернулся. И я сделал самый главный и самый естественный поступок в своей жизни.

— Прости меня, — сказал я ему, — прости. Иногда я думаю, что человеком я стал в ту самую секунду, когда догадался попросить прощения у своего отца.

— Глупо, — сказал он, — никогда не думал, что так могу сорваться. Я очень люблю твою маму, Эдгар. Давай поедем быстрее домой и купим по дороге цветы. Она так любит цветы.

Больше он никогда не говорил со мной об этих проблемах. В комсомол я в тот год так и не вступил. Меня приняли позже, уже в последнем классе, но с отцом мы стали друзьями на всю жизнь. А это было важнее всего.

Я вспоминал об отце, когда объявили посадку. Я пристегнул ремни и покосился в угол. Тип, который разговаривал со мной у туалета, дремал, прислонившись к иллюминатору. Ему, очевидно, было холодно, и он накинул на себя плед. Странно, что он решил заснуть после столь необычного разговора со мной.

Впрочем, все это нужно проверить.

Через пятнадцать минут мы совершили посадку в Амстердаме. Стюардесса принесла мою куртку и с улыбкой протянула ее мне. Я подумал, что мне еще удастся вернуться в Москву. Вторая стюардесса прошла дальше. Она наклонилась, чтобы разбудить заснувшего в углу пассажира. Чуть приподняв плед, она вскрикнула. Мой «доброжелатель» лежал, чуть изогнувшись, он спал вечным сном. В левом боку у него торчал нож. Кто-то всадил его по самую рукоятку, под сердце.

Профессиональный удар убийцы. Я вскочил, с ужасом глядя на мертвого. Кто и почему убил его?

Стюардесса продолжала кричать. Из кабины пилотов выбежал командир корабля.

— Передайте в полицию, — приказал он чуть дрогнувшим голосом, — у нас на борту убитый.

Я все смотрел на лежавшего в углу человека. В девять часов вечера, у вокзала, сказал мне он. Речь идет о моей жизни. Получалось, что речь шла и о его жизни. Я смотрел на мертвого и понимал, что такое начало путешествия не сулило мне ничего хорошего.

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 3 апреля

Они договорились с Романенко встречаться в заранее условленных местах, понимая, как важно не обнаруживать их связи. Дронго ждал руководителя следственной группы на квартире, расположенной в отдаленном районе Москвы.

Каждый раз, начиная подобное расследование, Дронго снимал небольшую конспиративную квартирку, — его дом оставался вне подозрений. Романенко приехал с опозданием на пятнадцать минут. Раздевшись И пройдя в комнату, он с порога заявил:

— Вы были правы. За вашей квартирой установлено наблюдение. Я попросил ФСБ проверить, кто дежурит в автомобиле, стоящем перед вашим домом. Оказалось, частная охранная фирма «Чагчаран». Их пока не трогают. Вы убеждены, что поступили правильно, решив открыть все карты Бергману?

— Конечно, убежден. Сегодня уже третье апреля. Найти за месяц человека, скрывающегося в Европе, практически невозможно. Даже Интерпол может оказаться бессилен, если у Труфилова документы на чужое имя. А я не сомневаюсь, что так оно и есть. Мы все-таки имеем дело с бывшим военным разведчиком, а не с дилетантом. Значит, он выехал из Москвы под своей фамилией, а уже затем, по прибытии, пройдя регистрацию на границе, оказался в Шенгенской зоне с другим именем.

— Да, мы все проверили, — озабоченно вздохнул Романенко, усаживаясь за стол, — он вылетел из Москвы в Амстердам, а потом его след затерялся. Куда он направился, где скрывается все эти месяцы, один бог знает. Точно известно одно: он пока не выезжал за пределы Шенгенской зоны. Вернее, не выезжал человек с паспортом на имя Труфилова. Возможно, он улетел куда-нибудь в Африку или в Азию под другой фамилией.

— Не думаю. Судя по всему, деньги у него есть. И он понимает, что прятаться нужно среди европейцев или, в крайнем случае, в Северной Америке.

Другие варианты исключены. В Африке или в Азии труднее затеряться. Кроме того, я ознакомился с некоторыми подробностями его биографии по материалам, которые вы мне дали. Этот господин работал ранее в странах Европы, знает немецкий и английский. Зачем ему страны Азии? Не исключены еще Австралия, ЮАР и Канада.

Это страны, где он будет чувствовать себя достаточно уверенно. Но все же вероятнее Европа, где у него непременно должны остаться связи и знакомства.

Если бы мы посмотрели его личное дело из ГРУ, стало бы куда легче.

— Нам его не дадут, — вздохнул Романенко, — мы трижды запрашивали Министерство обороны, ссылались на неотложность розысков, объясняли, что Труфилов уволен из ГРУ почти десять лет назад. Все безрезультатно. Я подозреваю, что они вообще никому не выдают подобных сведений. Мы получали только биографические данные, которые и без того известны. Их даже можно понять. Наверняка среди людей, с которыми общался Труфилов, были и граждане стран Шенгенской зоны, и ныне действующие агенты. В любом случае из ГРУ мы получали только вежливые отказы.

— Именно поэтому я пошел на вариант с Бергманом. Руководство компании «Роснефтегаз» может оказаться более заинтересованным в получении нужных нам сведений. И боюсь, будут куда настойчивее вашей организации.

— Вы хотите сказать, что они могут получить секретные материалы из ГРУ?

— изумился Романенко. — Конечно, в нашей стране царит бардак, но не до такой степени.

— До такой, — печально Отозвался Дронго, — За последние десять лет я уже ничему не удивляюсь. Мы обязаны предполагать самое худшее. Я думаю, что агентурные данные они, конечно, не получат, но подробности работы Труфилова за рубежом могут поиметь. Во всяком случае — адреса людей, с которыми он общался.

— А если они его уберут до того, как мы его найдем?

— Что мешало им сделать это раньше? Труфилов не мальчик. Он понимает степень риска, на который идет. Но надеюсь, что мы окажемся на финише вместе и я получу ценнейшего союзника в лице бывшего майора военной разведки. В конце концов, он просто обязан бороться за собственную жизнь.

— Надеюсь, что вы правы. А что делать с этими типами, которые дежурят у вашего дома?

— Ничего. Уберите оттуда сотрудников ФСБ, чтобы они не спугнули «дежурных». Иначе я не смогу действовать.

— Уже убрал. В агентстве работают бывшие сотрудники МВД и КГБ, я не хотел подставлять наших людей.

— Разумно, — согласился Дронго. — Как, вы сказали, называется это агентство?

— «Чагчаран». Что-то восточное. Сейчас наши выясняют, откуда такое экзотичное имечко. Странно… Мы проверяли, президент компании некто Артемьев, бывший сотрудник милиции, уроженец Перми…

— Чагчаран, — повторил Дронго, — а этот ваш Артемьев не был в Афганистане?

— Кажется, был. Его там ранили, но легко. После возвращения продолжал службу в милиции. А почему вы спрашиваете?

— Я, кажется, понял. Чагчаран — небольшой городок высоко в горах, на перевале Шутурхун. Это совсем недалеко от туркменской границы. Возможно, он там и был ранен. Или в горах погиб кто-нибудь из его друзей.

— Странно, что нам не пришло в голову проверить афганские названия. Мы считали, что это кавказское слово, обозначающее силу или волю. Два похожих слога — «чаг» и «чаран»…

— На какие деньги бывший «афганец» и сотрудник милиции открыл частное охранное агентство? — спросил Дронго.

— Их кредитовал банк «Роснефтегаза», — пояснил Романенко. — Все сходится. Он, очевидно, лично обязан кому-то из руководства компании. Теперь отрабатывает полученные кредиты.

— И много людей в агентстве?

— Человек сорок. Почему вы спрашиваете?

— Мне нужны точные данные. Адрес агентства. Где живет сам Артемьев, его биографические данные. У него есть охрана?

— Есть. Один телохранитель и водитель, выполняющий по совместительству роль телохранителя. По нашим сведениям, все его сотрудники вооружены. Есть официально оформленное разрешение на ношение оружия. Вам нужно быть очень осторожным. У вас, кстати, есть оружие?

— Есть, но я стараюсь обходиться без него. Странно, что, имея такую структуру, как агентство Артемьева, они использовали Чиряева и его людей.

Гораздо легче поручить исполнение приговоров бывшим сотрудникам КГБ или МВД, чем уголовной шпане.

— Может быть, были какие-то мотивы?

— Все может быть, — согласился Дронго. — Но нужно выяснить эти мотивы.

Что связывало бывшего майора ГРУ и вора в законе Чиряева? Почему Чиряев мог так легко оказывать давление на Труфилова? Что общего было у этих людей? Вы не проверяли? Труфилов и Артемьев не служили вместе?

— Проверял. Никогда не служили. Артемьев был обычным командиром роты, на западе страны. А Труфилов находился на востоке. Они никогда не встречались друг с другом. Во всяком случае, это следует из наших документов. Я думаю, что им можно доверять. На Артемьева нам выдали полное досье. Он был обычным старшим лейтенантом, и ничего секретного в его службе не было. После ранения лечился, потом пошел на службу в милицию. Будучи уже заместителем начальника РУВД, оставил работу в милиции в звании подполковника. Вышел на пенсию по выслуге лет. Через полгода открыл свое агентство. Вот, собственно, и все. Женат. Двое детей. Более точные данные мы получим к вечеру, но, кажется, один из его сыновей работает сейчас в милиции. Могу вас обрадовать: его супруга — сотрудница научно-исследовательского института «Роснефтегаза».

— Этого следовало ожидать. Он же не сам принял решение о наблюдении за моей квартирой. И вряд ли его наняли как частного детектива. Ему дали конкретное указание, и он выполняет это указание. Остается узнать, кто дал ему такой приказ?

— Это очень рискованно, — озабоченно заметил Романенко, — вы понимаете, что его люди имеют право ношения оружия? Для вас сложно подобраться к Артемьеву. Может, лучше мне вызвать его на допрос?

— Он вам ничего не скажет, и мы только потеряем время. Давайте договоримся, Всеволод Борисович. Вы попросили меня найти и доставить Труфилова в Москву, я согласился вам помочь. Но как именно действовать, я буду решать только сам. Не беспокойтесь, постараюсь не нарушать Уголовный кодекс и действовать в рамках закона, — лукаво пообещал Дронго.

— И я должен вам верить? — улыбнулся Романенко.

— У вас есть альтернатива?

— Нет. Поступайте, как считаете нужным. Наши телефоны вы знаете. Если понадобится наша помощь, мы готовы ее оказать. Вечером я привезу вам все материалы по Артемьеву. Вы просили помощников. Я отобрал двоих. Как вы и просили — мужчину и женщину. Завтра вечером я могу их с вами познакомить.

— Спасибо. Хорошо бы они приехали по отдельности и даже не знали, что работают в одной группе.

— Хорошо, — Романенко поднялся. — У вас есть еще какие-нибудь пожелания?

— Что говорит Бергман?

— Ничего. На допросах Ахметова он улыбается. А вчера в коридоре тихо сказал мне: «Вы затеяли рискованную игру, Всеволод Борисович. Очень рискованную». Вот я и боюсь, что мы, не желая того, можем вас подставить. Когда я шел к вам неделю назад, я даже не думал, что вы закрутите такую интригу, вызвав огонь на себя.

— У нас слишком мало времени, — заметил Дронго. — За меня не волнуйтесь. И в следующий раз, когда приедете ко мне, отпустите водителя за два квартала от нашего дома, а не на соседней улице.

— Откуда вы знаете, где я его отпустил? — изумился Романенко. — Неужели вы следили за моей машиной?

— Конечно, нет. Но я так подумал. Вы опаздывали и наверняка решили сойти на соседней улице, чтобы успеть на встречу. Разве я не прав?

— Господи, — улыбнулся Романенко. — Иногда мне кажется, что все слухи о вас совсем не преувеличены. Может, мне правда не стоит так волноваться и вы действительно справитесь с невыполнимым? Я и впрямь попросил водителя остановиться на соседней улице.

 

НАЧАЛО

 

Амстердам. 12 апреля

Самолет продержали в аэропорту больше шести часов. Всех пассажиров переписали, всех сидевших в нашем салоне допросили, у одной женщины случилась истерика, один мальчик, по-моему, описался. В общем, все было как обычно и бывает в таких случаях. Но убийцу не нашли. На борту самолета не оказалось ни Эркюля Пуаро, ни комиссара Мегрэ, и чуда не произошло. В реальной жизни среди двухсот человек убийцу можно найти тогда, когда знаешь точно, что он двести первый. Сталинская логика, по которой следует сажать десять невиновных, чтобы не упустить одного виноватого, явно не подходит голландской полиции. С их точки зрения, лучше отпустить убийцу, который абсолютно точно находится среди пассажиров, чем причинять неудобство двум сотням ни в чем не повинных людей. Не сомневаюсь, правда, что все фамилии прибывших попали в компьютер, который будет теперь следить за передвижением каждого по Европе. Единая компьютерная сеть, разработанная для стран Шенгенской зоны, — это штука почище сталинского контроля. Достаточно где-нибудь в странах зоны совершить одно правонарушение, например, проехать на красный свет, и вы уже никогда больше не получите визу.

Оказаться в списке подозреваемых в убийстве, да еще и совершить какое-то правонарушение, с точки зрения добропорядочных европейцев, — это уж чересчур.

Впрочем, у них свои причуды. В бывшей Стране Советов до сих пор не могут понять, как может человек в здравом уме честно платить налоги. У каждого свой менталитет, и ради справедливости стоит отметить, что в Прибалтийских республиках налоги собираются немного лучше, скажем, чем в среднеазиатских, где они почти не собираются. Или идут в карман самим налоговикам.

Полицейские были достаточно вежливы, но чувствовалось, как их выбила из колеи очередная неприятность с «русской мафией». Несмотря на то, что убитый не был русским, а среди остальных две трети являли собой полный интернационал — от негра, говорившего по-русски лучше меня, до корейца, проживающего в Хабаровске, для европейцев мы все — «русские», как для нас европейцами — на одно лицо — являются граждане Люксембурга, Андорры и Лихтенштейна. Только вот американцев с ними не спутаешь — эта публика более бесцеремонная, шумная и напористая.

Нас допрашивали почти до вечера. Правда, разрешали пользоваться буфетом и кафе, но продержали до семи часов вечера. Особое подозрение вызывали у местной полиции мужчины, сидевшие в нашем салоне. Эксперты были уверены, что убийство совершено мужчиной, с такой силой убийца загнал нож в сердце несчастного. Рядом с убитым сидел тот самый тип, с зализанными волосами, который вышел за нами в туалет. Он уверял, что у него болел живот и он трижды выходил в туалет. Видимо, во время его отлучек убийца подошел и ударил ножом несчастного. И сразу прикрыл тело пледом. Отпечатков пальцев, конечно, не нашли. Убийца был не настолько глуп, при современных методах дактилоскопии проверить двести человек — не проблема.

Но отпечатков не было. Поэтому соседа убитого задержали, попросив его остаться для беседы с комиссаром, остальных же отпустили, переписав данные, в частности, где каждый из нас будет останавливаться. И конечно, менять адрес, который вы дали в полиции, никому не рекомендовалось. Иначе мы могли создать сами себе большие проблемы. Широкомордого, который следил за мной, тоже допрашивали. Я обратил внимание на его мощные руки — такой вполне мог ударить ножом в сердце так, что жертва и не вскрикнет. Но Широкомордого допросили и отпустили даже раньше меня. Выяснилось, что у него, кроме визы, есть еще и командировочное удостоверение, он представитель какой-то фирмы. Может, я ошибался и мне только показалось, что он за мной следит? Но вряд ли… А тот, убитый, — его напарник? Сам ли он убрал его? Или это сделал кто-то третий?

Вопросов куда больше, чем ответов. Знаю только, что голландская полиция мне немного помогла, как и это неожиданное убийство в самолете. Теперь мне не нужно ничего придумывать, чтобы сообщить моим преследователям, где именно я собираюсь оставаться во время допроса. Я говорил достаточно громко, чтобы все пассажиры могли слышать, какой адрес я называю.

Этого-то мне и нужно. Я не имею права уходить из-под наблюдения моих господ преследователей. Представляете, какая у меня сложная задача? Знать, что за тобой наблюдают, видеть, кто тебя «пасет», но делать вид, что ничего не подозреваешь. Валять дурака! Только в этом случае можно надеяться на успех моей миссии.

Меня отпустили очень поздно. Амстердамский аэропорт славится своим сервисом, но мне некогда было прохлаждаться в его шикарных помещениях. Я быстро вышел из аэропорта, сел в первое попавшееся такси и попросил отвезти в «Гранд-отель». Это недалеко от вокзала. Собственно, я сразу заявил, что буду жить именно в этом отеле. Там всегда останавливается много туристов из стран СНГ. Сейчас, правда, после августовского кризиса, там наверняка будет гораздо меньше гостей…

Я сижу в такси, которое везет меня в центр Амстердама. Я уже несколько раз бывал в Голландии. Как давно это было, словно в прошлой жизни. События до девяносто первого года воспринимаются теперь как совсем другая жизнь, другая эпоха. В последние годы я стал верить в разного рода гороскопы. Ведь действительно Нострадамус предугадал множество событий, которые произошли и в прошлом, и в нынешнем веке. Я всегда относился с большой долей иронии ко всякого рода предсказаниям. В конце семидесятых мне показали один из катренов Нострадамуса, где было сказано, что в «северной стране» власть захватят безбожники, и их правление будет длиться семьдесят три года и восемь месяцев. Я тогда еще посмеялся над этим «гаданием». Получалось, что Советский Союз или власть в Советском Союзе рухнет летом девяносто первого. Всем это предположение тогда казалось бредом, дикостью. Вторая сверхдержава мира, тысячи боеголовок, самая сильная в мире сухопутная армия, десятки танковых дивизий, готовых в считанные сутки оказаться у берегов Ла-Манша, самые мощные спецслужбы в мире, огромная партия, власть которой казалась безграничной, — да разве кто-нибудь в мире мог предположить, что великая империя рухнет за несколько лет! Что колосс, выдержавший стальной натиск дивизий Гитлера, сумевший восстановить свое хозяйство после такой разрушительной войны, запустивший в космос первый спутник и первого человека, — что подобный колосс окажется даже не глиняным, а бумажным. Достаточно было разрешить говорить правду весной восемьдесят девятого во время Первого съезда Советов, как через два года вся система рухнула.

Рухнула, оставив под обломками миллионы человеческих судеб от Камчатки до Калининграда.

Да, как ни крути, Нострадамус оказался прав… Но он сказал еще несколько неприятных вещей, например, что в августе девяносто девятого на Париж упадет огромный метеорит. Честно говоря, я верю астрономам, которые уверяют, что таких метеоритов пока что не просматривается. Но выяснилось, что впервые за две тысячи лет все планеты Солнечной системы именно в августе выстроятся в форме креста и в центре будет находиться наша Земля. Именно летом девяносто девятого. Неужели конец света все-таки состоится? Хотя я почему-то думаю, что Париж все-таки выстоит. И человечество не погибнет. Правда, три девятки — это перевернутые три шестерки, пресловутый знак дьявола. Впрочем, и до августа мне еще нужно дожить. Я думаю, что мой крест поближе. Но даже если меня и не будет, то останутся мои родные, мать, моя дочь, и мне хотелось бы, чтобы прекрасный месяц август не принес им новых неприятностей.

Я еду и смотрю в окно такси.

Голландцы умудрились отвоевать у природы узкую полоску земли и построить на ней свою страну — страну тюльпанов. А мы, граждане бывшего Советского Союза, умудрились потерять все, что имели, потерять самую большую страну в мире, разодрав ее на части и перессорившись друг с другом.

…Я поступил в политехнический, и мне нравилась моя будущая профессия.

Меня назначили старостой группы. В деканате, видимо, считали, что я самый дисциплинированный студент, потому что я почти не прогуливал и хорошо учился все четыре года. А перед тем, как должен был получить диплом и назначение на работу, меня вдруг пригласили в КГБ. Разговор получился длинный. Сначала меня долго расспрашивали, потом говорили о геройских заслугах моего отца. К тому времени, когда я кончал институт, он уже серьезно болел. Сказывались его раны, да и вся нелегкая жизнь.

Но когда мне неожиданно предложили поехать на учебу в Москву, чтобы потом стать офицером КГБ, я сначала опешил. Мне казалось, что во мне нет ничего такого, что могло бы прельстить этих товарищей из нашего местного управления.

Оказалось, что есть. Тут сыграла роль и судьба моего деда — латышского стрелка, и судьба отца — профессионального разведчика, который несколько лет провел за рубежом нелегалом. Я, конечно, обещал подумать, но твердо решил отказаться.

Вернувшись домой, я узнал, что отца увезла «Скорая».

Домой он больше не вернулся. Операция уже не могла его спасти. В последний день я был у него в больнице. Он посмотрел на меня тем самым пронзительно-спокойным взглядом, каким иногда смотрел на людей, тихо прошептал:

— Жизнь, Эдгар, — это сложная штука. Живи так, как тебе подсказывает твоя совесть. И береги мать.

Больше он не сказал ничего. А через месяц я уже уезжал в Москву, на учебу в Высшую школу КГБ. Тогда мне казалось, что это правильное решение, что отец одобрил бы мой выбор. Уже закончив школу и вернувшись в Ригу, я начал понимать, что отец был прав. И далеко не все, что нам говорили про нашу историю, правда. Да, тысячи латышей были сосланы в Сибирь, погибли в сталинских застенках, когда маленькую Латвию «присоединили» в сороковом году. Для коммунистов это было освобождение, для националистов — оккупация. И у каждого была своя правда.

Конечно, я вступил в партию. В семидесятые годы офицер КГБ не мог не быть членом партии. Но я не просто носил при себе партбилет — исправно платил членские взносы и посещал партийные собрания, я приобретал определенный опыт, имея доступ к информации. В те годы я узнал о позорном прошлом наших националистов, запятнавших себя предательским сотрудничеством с фашистами. Для меня любой, кто работал на гитлеровскую Германию, однозначно являлся предателем своего народа. Но и коммунисты были далеко не ангелами и не всегда действовали в интересах латышей. Но нам приходилось жить и служить режиму, зная несколько больше, чем остальные советские граждане.

…В центр города мы попали только в девятом часу. Может быть, «Гранд-отель» действительно классная гостиница, но мне так не показалось. Мой номер, расположенный в новом корпусе, представлял собой маленькую комнатушку, где к столику невозможно было пробраться, а окно заслоняла стена какого-то здания. Фантастическими были только цены: триста-четыреста долларов за право жить в центре города, имея не такие уж роскошные условия.

Размышления о том о сем не сбивали меня с главной мысли — я собрался идти к вокзалу. Тот, кого убили в самолете, назначил встречу на девять часов вечера. От гостиницы до вокзала ходу минут десять — можно особенно не торопиться. У меня даже осталось время, чтобы купить по дороге сандвич с сыром, ужин мне, видимо, не светил.

Конечно, я рисковал. Я понимал, что могу глупо подставиться, скажем, вызвать подозрение у голландской полиции. Ведь я ничего не знал об убитом, о его связях. Но и сидеть в отеле я не мог. Моя «свита» обязательно появится завтра. Эти люди ни за что не оставят меня одного. Я могу оторваться от наблюдения сейчас или никогда. И я решился!

Улица, которая вела к вокзалу, как бы отсекала центральную часть города от знаменитого «розового» квартала. Вообще-то его нужно бы назвать «красным» из-за алых занавесок, которые задергивали проститутки, когда в их номер входили мужчины. Это было зрелище, бьющее по нервам новичков, впервые попадавших в подобные места.

Представьте себе обилие полураздетых женщин за стеклами комнат-«аквариумов», похотливых лиц. Особенно откровенно вели себя негритянки — они вертели языком, подмигивали, извивались в свете неоновых ламп, как жирные змеи в ожидании жертвы.

До начала девяностых годов жрицами любви были в основном негритянки и женщины из Индонезии. Встречались и крашеные блондинки европейского типа, спрос на которых был всегда достаточно устойчив. После развала стран так называемого соцлагеря в Амстердам ринулись тысячи «ночных бабочек» из восточноевропейских стран, что привлекало сюда толпы молодых оболтусов, которые ходили глазеть на низкопробное зрелище. Меня всегда поражала цена унижения — какие-то жалкие пятьдесят гульденов (около тридцати долларов)! За эти деньги вы могли открыть дверь, войти в комнату любой из женщин и получить от нее купленное по дешевке подобие наслаждения. То ли из-за брезгливости, то ли потому, что нам нельзя было посещать такие места и я подсознательно внушил себе отвращение к представительницам второй древнейшей профессии и их дружкам-наркоманам, болтающимся в кварталах, но при одной мысли, что я могу воспользоваться их услугами, меня бросало в дрожь.

Я не был прописным ханжой. И даже дважды в своей жизни пользовался услугами проституток. Но это было в Риге и в Москве. Один раз, когда я еще учился в институте и мы поехали к кому-то на дачу, вызвав девочек «по договоренности». В другой раз в Москве, в гостинице «Россия», где девица деловито обходила все номера, ища «клиента». Позвонила и ко мне в номер, и наше недолгое общение закончилось моим грехопадением.

С трудом вспоминаю ее лицо, но помню лишь чуть расплывшееся тело и наглый взгляд. Кажется, ее звали Белла. Такие особы любят называть себя короткими именами — вроде кличек. Девица действовала с профессиональным напором. Протянула мне презерватив, а когда все закончилось, прошла в ванную и приняла душ. Да, она заранее взяла пятьдесят рублей — по советским меркам очень много — и удалилась, даже не спросив, как меня зовут. А зачем?..

Амстердамский «розовый» квартал вызывал стойкое ощущение гадливости — продажная любовь напоказ.

Вот отдернулась очередная занавеска, самец ушел, самка готова к новому совокуплению. Она похотливо потягивается.

У центрального входа в вокзал почти безлюдно. Несколько бродяжек толпятся бесцельно у дверей. Они никому не мешают, и им никто не мешает, редкие прохожие просто обходят экзотическую группу. Чуть подальше, прислонив к стене свои велосипеды, целуется молодая парочка. Наверное, студенты. Я перехожу трамвайную линию. Подхожу к стоянке такси, здесь пусто. Тоже обычная картина: машины такси ждут клиентов, не наоборот — как недавно еще в нашей стране.

Впрочем, теперь их еще меньше, такси не пользуется спросом из-за дороговизны.

Гостиница «Виктория». Здесь тоже пусто. Заходи и селись. Без всякой брони или предварительной заявки от всяких могучих организаций… Ко мне так никто и не подходит. Может, и не подойдут… Снова ловлю себя на мысли, что продолжаю, как обычно за рубежом, сравнивать «их» и «наши» порядки. Теперь это неактуально, но почему-то охватывает ностальгия по старым временам. В них было все — и хорошее, и плохое. Крушение назревало давно. Но разве мы предполагали, что все рухнет так скоро и так страшно?..

Я принимаю решение подойти прямо к центральному входу. Если меня решили убрать, то уберут прямо здесь, у вокзала, и никто не сможет меня защитить. Ни тут, ни в другом месте. Что-то, во всяком случае, прояснится. Я не думал, что убийства начнутся в самолете. По моим расчетам, это могло быть только в Голландии. Но я ошибся. В чем еще я ошибся?

Я вхожу в здание вокзала. Сворачиваю налево, к туристическому офису. Он уже давно закрыт. Я смотрю на билетные кассы и поворачиваюсь, чтобы выйти из здания. И тут за своей спиной слышу голос:

— Хорошо, что вы пришли, господин Вейдеманис. Мы должны обсудить с вами некую общую проблему.

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 4 апреля

Он сидел на скамейке, наблюдая за зданием. Первый этаж шестнадцатиэтажного дома занимало частное агентство «Чагчаран». Вывеска оповещала, что в доме расположено акционерное общество «Чаран». Подъезжали машины, сновали люди, по виду — деловые, мужчины в основном до сорока, иногда — женщины. Дронго подумал, что Артемьев допускает ошибку, обычную для бывших сотрудников милиции. Он вызывает всех своих людей в агентство, вместо того чтобы видеться с ними на конспиративной квартире. Но Артемьев взял за правило встречаться нелегально только с агентами, а своих служащих вызывал, соответственно, в управление.

Дронго следил за агентством уже целый день, меняя место обзора.

Артемьев приехал на работу утром. Днем отъехал куда-то по своим делам. Через час вернулся. Затем в четыре часа дня снова уехал, но уже на полтора часа, и вернулся к половине шестого. В семь часов свет почти во всех кабинетах погасили, и многие сотрудники заспешили домой. Перед зданием стояли только два автомобиля:

«БМВ» темно-синего цвета, принадлежавший самому Артемьеву, и джип, на котором ездил кто-то из его служащих. Примерно к восьми часам вечера Артемьев вышел из своего офиса. Высокий худощавый человек лет пятидесяти. У него были редкие седые волосы и узкие, азиатские глаза.

С ним вместе вышли водитель и телохранитель. Водитель поспешил к автомобилю. Телохранитель открыл дверцу. Артемьев сел в свой «БМВ», телохранитель занял место на переднем сиденье, и автомобиль тронулся. Буквально через несколько минут вышли из здания еще два молодых человека, подошли к джипу, достали из него несколько целлофановых пакетов. Очевидно, это были дежурные, которые оставались в здании на всю ночь, и в пакетах находилась еда и бутылки с водой. Все окна в здании, выходившие на улицу, были темными. Только в одной комнате, рядом с входной дверью, горел свет. Очевидно, там находились дежурные.

Теперь у него уже был примерный план действий. Он встал, чувствуя, как затекли ноги. Пройдя на соседнюю улицу, он остановил такси и назвал адрес своей съемной квартиры. У его дома по-прежнему дежурили сотрудники агентства Артемьева. Приехав в свое временное жилище, Дронго шел вверх по грязной, заплеванной лестнице. Не дойдя нескольких пролетов, услышал звонок телефона в своей квартире. Он никогда не носил с собой на задание мобильный телефон, зная, что нельзя рисковать подобными вещами. Телефон мог зазвонить в самое неподходящее время. Или же выпасть в самый неудобный момент, став прекрасным ориентиром для тех, кто его ищет. И вообще Дронго считал, что в опасных ситуациях телефон может только помешать.

Кто мог звонить ему по городскому телефону?

Кроме Романенко, номера не знал никто. Дронго быстро открыл дверь, вошел в комнату и снял трубку.

— Здравствуйте, — с явным облегчением сказал Романенко, — я уже думал, что с вами что-то случилось.

— Нет. Я оставил свой мобильный телефон дома.

— Слава богу. Я звоню уже несколько часов. Когда мне прислать своих людей?

— Вы им дали адрес?

— Конечно. Как вы и просили. Я собираюсь отправлять их по одному. Они ждут моего звонка. Кого первым?

— Давайте начнем с дамы. Все-таки достаточно поздно, а ей потом одной возвращаться домой.

— Это не такая дама, которая боится вечерних прогулок, — засмеялся Романенко. — Сейчас я ее к вам пошлю. Следующий сотрудник подойдет к десяти часам вечера. Вас устраивает такой график?

— Конечно. Они незнакомы друг с другом?

— Почти нет. Возможно, встречались, но вряд ли. Она из милиции, из группы сотрудников МВД, которые прикомандированы к нам, а он из технического отдела. Золотой специалист. Может сделать все, что вы скажете. Подключиться к любому телефону. Хотя я официально вас предупреждаю, что это незаконно, — полушутливо напомнил Романенко. — Нет, я не думаю, что они контактировали. Хотя наверняка слышали друг о друге. С нашей группой работает около сорока человек.

— Прекрасно. Тогда я жду вашу даму. Он положил трубку и взглянул на часы. Девятый час вечера. Дронго с отвращением оглядел свое временное жилище.

Привыкший к порядку, он с неудовольствием замечал плохо приклеенные обои, тусклый свет грязной люстры, старую, местами потертую и поцарапанную мебель.

Его устраивало местоположение квартиры, район, но жить здесь долго он бы не смог. Главное, с чем он не мог примириться даже временно, — это постельное белье. Он сам купил себе комплект в итальянском магазине и пользовался только им. Посуда на кухне тоже была его, а не хозяйская.

Через двадцать минут в квартиру позвонили. В «глазок» двери он увидел женщину лет тридцати пяти, с коротко остриженными светлыми волосами, несколько длинноватым носом, маленькими темными глазами, щелкой узкогубого, неженского рта. Почему-то он ждал красавицу и в душе посмеялся над своим нелепым эстетизмом. Ведь ему нужен профессионал, а не фотомодель. За дверью стояла сотрудник милиции, и это чувствовалось в каждом ее движении, в манере держаться. И все же, решил он, можно было прислать сотрудника с более женскими чертами лица. Но, когда он открыл дверь, у него было непроницаемое лицо.

— Добрый вечер, — голос у женщины оказался под стать внешности — резкий, бьющий по нервам.

— Здравствуйте. — Он посторонился, чтобы пропустить даму в квартиру.

— Я пришла от вашего знакомого, — сказала она, и Дронго подсознательно отметил, что она не назвала фамилии. Это было явным плюсом в ее актив. Стоя на пороге, она ждала, что он ответит.

— Я вас жду, — коротко сказал Дронго, приглашая гостью войти.

Женщина вошла в коридор, сняла свой утепленный плащ, повесила на вешалку и прошла в комнату. Темный костюм — юбка сильно за колено и темная же водолазка, как ни странно, шли ей. В довольно большой сумке, висящей через плечо, она наверняка хранила свое оружие.

— Я Галина Сиренко, — представилась женщина.

— Очень приятно. Вам, очевидно, сказали, что нам предстоит совместная работа? — начал Дронго.

— Сказали, — подтвердила она, оглядывая комнату. Обстановка ей явно не нравилась, и это отразилось на ее лице.

— Я здесь только снимаю квартиру, — пояснил он, — садитесь, пожалуйста, на стул. У меня к вам несколько предварительных вопросов.

Положив сумку рядом с собой, она приготовилась отвечать.

— Сколько вам лет?

— Тридцать четыре.

— Сколько времени вы работаете в милиции?

— Одиннадцать лет, — ответ прозвучал как некий вызов, и он это почувствовал.

— Все время на оперативной работе?

— Последние восемь лет — да.

— Давно вы работаете с группой Всеволода Борисовича?

— Больше десяти месяцев. — И снова в ее словах почувствовался то ли вызов, то ли намек на то, что его вопросы слишком примитивны.

— Приходилось стрелять?

— Два раза. Один раз я ранила убегавшего преступника, — сухо сообщила она. — Но мне кажется, вас должны были ознакомить с моим личным делом.

— Разумеется. Но мне интересно разговаривать непосредственно с человеком, с которым я буду работать. Вы замужем?

— Это тоже нужно для нашей работы? — Она не улыбнулась, просто спросила.

— Если бы не было нужно, я бы не спрашивал.

— Разведена. Шесть лет назад. Детей нет. Родители живут в Туле.

— Вы работали в уголовном розыске?

— Сначала в дежурной части, потом, после окончания института, меня взяли на работу в уголовный розыск. Больше приходилось встречаться с нелегалами. — Дронго знал, что так в милиции называют сотрудников, внедренных в среду преступников.

— Вы работали с агентурой?

— У нас не принято распространяться на этот счет. Но если вам нужно, я отвечу. Да, работала.

— Вы знаете, зачем вас сюда прислали?

— Меня проинформировали коротко. Я обязана вам помогать. Помогать во время ваших поисков Труфилова. Так сформулировал для меня задачу Всеволод Борисович.

— Хорошо. — Дронго встал. — Хотите чаю?

— Что? — удивилась она.

— Вы ведь, наверно, еще не ужинали. У меня нет особых разносолов, но горячий чай и бутерброды я охотно сделаю.

Она чуть усмехнулась. Впервые с того момента, как вошла в эту квартиру.

— Спасибо.

— Можно мне называть вас Галиной? — спросил Дронго.

Она кивнула. Он прошел на кухню и, пока возился с бутербродами, вдруг обнаружил, что она смотрит на него.

— Я помогу вам?.. — предложила она.

— Сегодня вы у меня в гостях. А с завтрашнего дня я буду вас эксплуатировать, — усмехнулся Дронго.

Через десять минут они вновь сидели в комнате, и Дронго излагал ей свой план на завтрашний день. Галина внимательно слушала.

— Завтра я попытаюсь проникнуть в агентство «Чагчаран» и попытаюсь заставить Артемьева рассказать мне, кто именно поручил ему слежку за моим домом. Я почти наверняка убежден, что он не скажет всей правды или вообще не захочет говорить. Если точны сведения, которые мне передали о нем, этот человек упрям, вспыльчив и взбалмошен. Добавьте сюда его службу в Афганистане и работу в милиции. Полагаю, он не красная девица, которая при виде моего пистолета грохнется в обморок. Но именно на этом я и построил свой расчет… Он наверняка откажется говорить. Более того, попытается оказать сопротивление или вызвать охрану. Я продумал все до мелочей. Спасибо Всеволоду Борисовичу, он любезно снабдил меня картой местности вокруг здания. Поэтому моя задача — не столько получить сведения у Артемьева, сколько его разозлить. Устроить неудачную попытку шантажа и постараться уйти живым.

— Рискованный план, — пробормотала Галина, — вы серьезно рискуете.

— Зато очень действенный. Как только моя попытка сорвется, первое, что он должен сделать, — это позвонить и сообщить о нападении. Он обязательно должен сообщить о моей неудачной попытке узнать у него имя заказчика. Вот на этом и строится мой план. Мне нужно, чтобы вы завтра вытащили из его машины водителя и телохранителя. Хотя бы на несколько минут. Сумеете?

— Думаю, что да. Но мне понадобится машина.

— Я уже говорил с Романенко. Завтра утром они выделят вам служебные «Жигули» с частными номерами. Что-нибудь еще?

— Почему вы уверены, что он вам не скажет правды? Ведь у вас будет оружие?

— Нужно знать такой тип человека. Он скорее умрет, чем уступит силе. Я обратил внимание, что всех своих сотрудников он вызывает в агентство, предпочитая беседовать с ними лично. Этот человек верит только в свою силу. Он получил ранение в Афганистане, работал в милиции заместителем по политической части, привык иметь дело со своими подчиненными. Хитросплетения оперативной работы ему даются гораздо труднее. Когда он вынужден был заниматься оперативной работой, то проявлял гораздо меньше рвения, чем во время проверок вверенных отделов.

— А если он все-таки скажет правду? Человек может меняться под дулом пистолета.

— Тогда вообще нет никаких проблем. Я сразу узнаю то, для чего и придумал всю операцию. Но я уверен, что он не скажет. А если даже скажет, то соврет. Но если случится невероятное и он признается, то и тогда первым делом позвонит своим заказчикам. На этом строятся все варианты моего плана.

— Вы собираетесь подключиться к его мобильному телефону? — поняла Галина.

— Собираюсь. И думаю, что он обязательно позвонит, чтобы сообщить о случившемся.

— Я все поняла, — кивнула она, — давайте обговорим детали.

Он достал карту с подробным планом местности, и они склонились над ней.

Через полчаса она ушла. Еще через полчаса к нему снова позвонили. На этот раз на пороге стоял невысокий крепыш лет двадцати пяти. У него были сильные рабочие руки, немного приплюснутый нос, широкая улыбка, большой покатый лоб, уже начинающий лысеть, короткая стрижка.

— Захар Лукин, прибыл в ваше распоряжение, — по-военному представился крепыш.

— Идемте, Захар, в комнату, — усмехнулся Дронго. — Ты ужинал? — с мужчинами он быстро переходил на «ты».

— Да, — кивнул Лукин, — я успел заехать домой, сообщил жене, чтобы не волновалась. Заодно и перекусил.

— Ты женат?

— И есть ребенок, — улыбнулся Захар, — ему уже три года.

— Давно работаешь в техническом отделе?

— Не очень. Три года. Меня взяли сразу, как только я окончил институт.

У меня заочное образование.

— А до этого работал на заводе?

— С чего вы взяли?

— Твои руки, — пояснил Дронго, — не похоже, чтобы ты был только студентом.

— Да кем я только не был, — засмеялся Захар, — и грузчиком, и чернорабочим. Последние годы оператором в электроцеху, научился разным премудростям. Даже думал одно время бросить завод и пойти на юридический. Но потом передумал. Инженеры везде нужны толковые. С Всеволодом Борисовичем работаю. Больше двух лет.

— Он говорил. Мне нужен твой совет, Захар. Можно подключиться к мобильному телефону достаточно быстро и незаметно?

— А номер вы знаете?

— Думаю, что завтра буду знать.

— Нет никаких проблем. Запросто. Можно прослушать любой разговор по мобильнику с помощью элементарной аппаратуры, — Уверен?

— Абсолютно. Кого нужно прослушать? — деловито справился Лукин.

— А санкция прокуратуры? — спросил Дронго.

— Неужели вы думаете, что мы слушаем всех с особого разрешения прокурора? — хохотнул Захар. — Да если бы все делалось по закону, разве у нас в стране был бы такой бардак? И с другой стороны — если с каждым бандитом поступать по законам, ни одного подлеца за решетку не посадишь. Элементарно, сами знаете.

— Знаю. К сожалению, слишком хорошо знаю. Именно поэтому мне и нужна твоя помощь. Учти, никаких срывов быть не должно. Мне необходимо знать, кому он позвонит и о чем будет говорить.

— Я могу записать все его разговоры на пленку, — предложил Захар.

— Это совсем хорошо. И не забудь, что об операции ты не должен никому рассказывать. Никому, кроме Всеволода Борисовича.

— Не беспокойтесь, меня Романенко проинструктировал.

— Тогда договорились. Завтра начинаем действовать.

Дронго посмотрел на часы. Время близилось к полуночи. Возможно, завтра он уже будет иметь ответ на некоторые вопросы.

 

НАЧАЛО

 

Амстердам. 12 апреля

Услышать в Амстердаме свою фамилию, да еще в таком месте! Я резко повернулся: на незнакомце, который окликнул меня, была клетчатая кепка и длинный кожаный плащ. В руках он держал зонтик. Узкое, несколько птичье лицо, капризно изогнутые губы, кривоватый нос, маленькие настороженные глазки.

Никогда раньше не видел этого типа. Но я не ошибся — он обращался именно ко мне.

— Хорошо, что вы пришли, господин Вейдеманис, — повторил он. — Нам есть о чем поговорить.

— Откуда вы меня знаете? — настороженно спросил я. — Вы случайно не ошиблись?

— Нет, не ошибся, — негромко ответил незнакомец. — Но я подозреваю, что за нами могут следить.

— Не сегодня, — сказал я, — они бы не успели. Те, кто следит…

— Тогда пойдемте, — предложил незнакомец. — Здесь недалеко есть неплохой бар, нам там никто не помешает.

— А почему я должен, собственно, вам верить? — задал я резонный вопрос.

— Может быть, по дороге вы меня убьете, и весь разговор.

— Если бы я хотел вас убить, то сделал бы это минуту назад, — успокоил меня незнакомец. — Речь идет действительно о разговоре.

В его словах был резон. Когда хотят убить, не просят пройти в бар, чтобы сделать это при свидетелях. Мы шли недолго. Территория вокруг вокзала — это почти сплошь маленькие ресторанчики и по-английски уютные бары. Мы вошли в один из таких полутемных баров, устроились в углу и для начала заказали по кружке пива.

— Итак, мы все знаем о вас, господин Вейдеманис, — повторил незнакомец. — Знаем, кто вы такой и зачем прилетели в Европу.

— Странно, что моя скромная персона вызвала чье-то любопытство, — пошутил я, прокашливаясь. — Не думал, что настолько популярен в Амстердаме.

— Бросьте, — сказал незнакомец, — для подполковника КГБ вы играете слишком ненатурально. Повторяю, нам известно о вас практически все. И о цели вашего задания, и о том, кто за вами здесь следит. Впрочем, вы это знаете не хуже нашего.

Я смолчал. Пиво здесь недурно, но немного горчит. А эти господа сработали неплохо. Мне остается только удивляться. Молодцы, ребята…

— Вы прилетели сюда, чтобы искать друзей господина Труфилова, — продолжал господин в кепке ровным, негромким голосом, словно читал лекцию.

— Предположим, — говорю я, снова закашлявшись. Значит, этот тип знает Труфилова. — Предположим, — продолжаю я, — что вы правы. И что из этого следует?

— Следует то, что вы пошли на весьма опасную акцию. Вы прекрасно знаете, что за вами следят. И все же дали согласие на подобную авантюру. Едва вы выйдете на Труфилова, они уберут его, чтобы тот ни при каких обстоятельствах не попал в Москву и не смог дать свидетельских показаний.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Я продолжал гнуть свою линию. Но на моего собеседника такая тактика не подействовала.

— Все вы прекрасно понимаете, — со вздохом сказал он. — Только учтите — зря вы подставляетесь, зря изображаете ходячую мишень. Труфилов, поймите вы это, не приедет в Москву ни при каких обстоятельствах.

— И вы знаете, кто именно за мной следит?

— Конечно знаю. Люди Чиряева. И они сделают все, чтобы вы нашли Труфилова. Только в Москву его не выпустят. Вы идете по следу, постоянно находясь на виду. Вы должны в открытую выходить на людей, у которых может прятаться Труфилов, чтобы ваши «наблюдатели» шли по этому следу. Ведь именно такая договоренность была у вас с Кочиевским?

— Не знаю, о ком и о чем вы говорите.

— Знаете, знаете. Прекрасно знаете. Может, он вам не представился? Но уж то, что он полковник ГРУ и раньше работал вместе с Труфиловым, вам не может быть неизвестно.

— Вы, кажется, хотели со мной поговорить, — напомнил я этому всезнайке, который словно бы присутствовал при всех наших разговорах с Кочиевским.

— Итак, полковник Кочиевский предложил вам найти Труфилова, — невозмутимо продолжал мой собеседник, заказав еще две кружки пива, — но он предупредил вас, что за вами будут следить люди Чиряева. Сказал при этом, что вы можете не обращать на них внимания, потому что они обеспокоены поисками других людей. Вероятнее всего, что он предложил вам крупную сумму за услуги. Но он не сказал вам главного. Не сказал, что сами вы не вернетесь живым ни при каких обстоятельствах. Вас уберут вместе с Труфиловым. Или без него. Независимо от успеха ваших поисков. Вот этого он вам тогда не сказал.

И здесь настал мой черед улыбаться. Мой собеседник испытующе смотрел на меня. Он явно смущен. Человеку сообщили, что он обречен, что его непременно убьют… В такой ситуации каждый должен насторожиться. А я улыбаюсь. Мне смешно. Если бы он знал всю правду, он бы понял, почему я улыбаюсь. Но он даже не подозревает, насколько я не опасаюсь своих преследователей. Он даже не может предположить, как глубоко мне наплевать на Кочиевского и на всех этих гнид. Моя поездка действительно может стать последней. Но не потому, что они идут за мной по следу и что это оговорено в нашем негласном контракте. Совсем не поэтому…

— Но кто вы такой, если рассчитываете меня испугать? Давайте уж говорить начистоту, — решил я изменить тактику. — Скажите, откуда вам все известно, и я постараюсь вам поверить.

— Я друг погибшего в самолете пассажира, — признался мне незнакомец. — Его убрали, чтобы он не успел с вами поговорить. Они не хотят оставлять вам ни единого шанса. Но мы собираемся им помешать. Если хотите, мы намерены помочь вам. Впрочем, это одно и то же.

— Кто это «мы» и кто «они»?

— Вы знаете, кто вас послал и зачем. Поэтому на второй ваш вопрос я отвечать не стану. А на первый отвечу. «Мы» — это люди, способные помешать Чиряеву и его бандитам. И мы заинтересованы в том, чтобы вы нашли Труфилова и доставили его в Москву. Нам надо, чтобы Чиряева выдали Москве. Поэтому, господин Вейдеманис, мы и готовы вам помогать. Вы уже убедились, что мы многое знаем. У нас есть силы, деньги и возможности. И мы готовы постараться переправить Чиряева в Москву.

— Мне нужно подумать, — признался я, — ваше предложение достаточно неожиданно. Я, откровенно говоря, к нему не готов.

— Уверяю вас, в нем нет никакого подвоха. В отличие от Кочиевского мы вам не лжем. Он сказал, что использует вас как подсадную утку, как барана-провокатора, который ведет стадо на убой. Но он не сказал, что вы жертвенный баран. И в любом случае будете отданы на заклание.

— Вы родом не из Средней Азии? — довольно невежливо перебил я его.

— Да, — вздрогнул он, — из Киргизии, а почему вы спрашиваете?

В этот момент я снова закашлялся. Этот проклятый кашель не дает мне покоя. Я чуть успокоился, достал платок, вытер рот.

— У вас довольно образные сравнения. И есть легкий акцент, когда вы волнуетесь. Я сразу понял, что вы родом из Киргизии или Туркмении. Хотя по-русски вы говорите чисто.

— Спасибо. Так вы поняли, о чем я вам попытался рассказать?

— Чем вы докажете, что убитый пассажир был вашим другом?

Неизвестный достал из внутреннего кармана пиджака фотографию и протянул ее мне. На ней он и погибший в самолете сидят в каком-то ресторане и весело смеются. Я невольно вздрогнул, взглянув на эту карточку. Еще несколько часов назад этот человек был жив.

— Вы знаете, кто его убил? — спросил я, возвращая снимок.

— Один из ваших преследователей. Вместе с вами отправили профессиональных убийц. Это не «наблюдатели», Вейдеманис, это настоящие убийцы.

Профессиональные киллеры, которые будут убивать всех, кто встанет на вашем пути или захочет с вами общаться.

— В таком случае вы сильно рискуете, — пробормотал я, снова закашлявшись. Хорошо, что я успел поднести платок ко рту и незаметно отхаркнуть кровь. Кажется, мой собеседник ничего не заметил. Он изрекает свои истины таким тоном, словно я ничего не знаю.

— Да, — соглашается он, — очень сильно рискую. Но я подумал, что мой друг обязан был перед смертью предупредить вас о нашей встрече. Он был очень обязательный человек. Видите, вы все-таки пришли на встречу.

— Чего вы от меня хотите?

— Пока ничего. Мы не можем постоянно следовать за вами, рискуя вызвать подозрение ваших преследователей. Но мы можем находиться рядом, чтобы помочь вам в случае необходимости. Если вы посчитаете нужным нам позвонить, мы сумеем вытащить вас из истории, в которую вас втянули.

Он все говорит правильно. Но мой собеседник и те, кто стоит за ним, не знают одного. Они не подозревают, что меня никто не втягивал. Я сам дал «добро» на подобную операцию. Сам согласился стать «идеальной мишенью». Я один, и никто больше. Впрочем, говорить об этом сейчас не имеет смысла. Очевидно, у меня есть кое-какие козыри, если мой собеседник не знает самого важного: почему я дал согласие на участие в этих поисках.

— Как мне вас называть? — Я еще не дал согласия, но по моим вопросам он должен почувствовать, что я колеблюсь.

— Самар. Самар Хашимов. Вот мой мобильный телефон, — он протянул мне карточку, — запомните? Телефон легкий для запоминания.

— И вы можете мне гарантировать защиту? — Я невольно улыбнулся. Самар смотрел на меня настороженно, даже неприязненно.

— Неужели вы еще ничего не поняли? Мы такие же профессионалы, как Кочиевский. Только из другого ведомства. И мы гораздо больше заинтересованы в успехе ваших поисков, чем они в неуспехе. Надеюсь, это вам ясно?

— Но почему я должен помогать именно вам? — продолжал недоумевать я.

— Потому что на кон поставлена ваша жизнь, — довольно буднично сказал Самар. — Цена достаточно высокая. Или вы так не считаете?

Мне осталось только согласно кивнуть и придвинуть к себе третью кружку пива, которую любезно принес нам официант. Пусть Самар и дальше остается в неведении, почему я согласился на предложение Кочиевского. Пусть он даже не подозревает об истинных причинах.

В начале восьмидесятых я начал выезжать за рубеж. Под видом журналиста работал в странах Западной Европы. Почему-то ко мне относились с симпатией и западные журналисты. Они видели во мне не только советского коллегу, но и представителя «оккупированной» Латвии. У них не возникало подозрений, что я могу быть сотрудником КГБ, что в своих анализах-отчетах я передаю в Москву все сведения, которые от них получаю.

Меня за это поощряли, и я довольно быстро рос по службе. В восемьдесят четвертом я женился. Тогда мне исполнилось тридцать пять лет. Холостяцкая жизнь вообще-то меня устраивала, но дальше тянуть было нельзя. Тем более что на этом настаивала не только моя семья — мама и сестра, но и мои руководители. В то время я отправился на учебу в Москву, чтобы получить назначение на дипломатическую службу в одну из африканских стран. И подразумевалось, что туда я отправлюсь уже женатым человеком. Может быть, поэтому я совершил ошибку.

Поторопился и сломал жизнь сразу нескольким людям — себе, Вилме, Илзе. Вилме тогда было всего двадцать два года. Тринадцать лет — это большая разница.

Разные мировоззрения, разный подход к людям, несхожие характеры. Она была живым, непосредственным человеком. Любила шумное общество, своих институтских друзей.

Мне казалось, что я не был ханжой. Во всяком случае, не хотел им быть.

Я довольно спокойно относился к ее друзьям, к ее прежним знакомым. Конечно, она не была наивной девочкой, я не был непорочным девственником. У каждого из нас имелся некоторый опыт общения с лицами противоположного пола, и мы полагали, что в итоге нам удастся достичь некоторой гармонии.

До какого-то времени мне даже казалось, что мы любим друг друга. Худшие черты ее характера, которые потом развились и усугубились, еще не были так заметны. Но через несколько лет я с ужасом стал замечать ее истерические срывы, все чаще она устраивала скандалы по пустякам. И что ужасно — появилась патологическая лживость. Она умела врать, что говорится, не моргнув глазом, «честно» глядя собеседнику в лицо. Она просто классически врала. И, даже пойманная на своем вранье, продолжала отпираться с выражением невинной овечки на лице.

В восемьдесят пятом у нас родилась Илзе, и мы снова переехали в Москву.

Я учился около двух лет, после чего меня направили на работу в наше посольство.

Это случилось в конце восемьдесят седьмого. Наша совместная жизнь в Москве уже не была той идиллией, какой она начиналась в Риге. Здесь было куда меньше друзей и знакомых. Вилме приходилось сидеть с маленьким ребенком, и это ее бесило. Начались скандалы. К тому же Илзе часто болела. Наверное, московский климат не очень подходил девочке.

Мы уехали из страны в конце восемьдесят седьмого года, два года пробыли в Африке. Другой климат, другие люди, новый круг общения. На какое-то время наши отношения наладились. Потом начались обычные скандалы, ссоры. Скука была страшная. В колонии все пили по-черному, и единственное, чем можно было себя занять, — накачаться дешевым местным ромом, от которого воняло какой-то дрянью.

Наверное, в упреках Вилмы была даже некоторая доля справедливости. Мне ведь было уже под сорок, а ей только двадцать шесть. Лучший возраст, который она должна была проводить в африканской жаре, в стране, где высшее достижение культуры — пляски на раскаленных углях и обрезание половых губ у женщин, чтобы те не получали эротического удовольствия от общения с мужчинами.

Так мы прожили примерно два года, в конце восемьдесят девятого меня наконец отозвали обратно в Союз. И тут выяснилось, что мы прилетели совсем в другую страну. И в другую эпоху. Конец восемьдесят девятого — это начало крушения не только одного государства, но всего социалистического лагеря — все его страны «посыпались», как костяшки домино. Летом восемьдесят девятого состоялись выборы в Польше, на которых победила «Солидарность». Осенью восемьдесят девятого рухнула Берлинская стена. В Венгрии и Чехословакии началось сильное брожение. А в Румынии произошел переворот, в результате которого семью Чаушеску просто расстреляли. Нельзя же серьезно назвать судом заседание военного трибунала, когда за несколько часов решили судьбу бывшего президента страны и его супруги.

Но были и другие варианты. В апреле восемьдесят девятого в Тбилиси власти жестоко подавили народные выступления. А через несколько месяцев, уже в Пекине, против восставших студентов двинулись танки. Система пыталась защищаться, но уже тогда было ясно, что она трещит по швам.

В конце восемьдесят девятого вся страна жила событиями в Баку, где власть переходила к Народному фронту. Противостояние между властями и оппозицией носило ожесточенный характер, а закончилось оно в январе девяностого года армянскими погромами. Тогда мне говорили, что имела место провокация. Но на каждого провокатора нашелся подонок, готовый подхватить его начинание.

К концу января выяснилось, что румынский сценарий повторяется в Азербайджане в самых худших его вариантах. На площади уже стояли три виселицы для руководителей республики, составлялись списки коммунистических функционеров; их семей. Нужно было срочно наводить порядок. Но то, что произошло потом, стало истинной бедой. Вместо наведения элементарного порядка в город ввели воинские части, да не просто части, а резервистов. О результатах знает весь мир. Тысячи раненых — стариков, женщин, детей. Это были люди разных национальностей. Мир содрогнулся. Но Советский Союз был спасен. Вернее, была получена отсрочка на один год. Впрочем, республики Прибалтики явно уходили, их почти невозможно было остановить.

Всех прибалтов из структур КГБ срочно перебросили в свои республики для работы на местах. Труднее всего было в Литве, где президент взял открытый курс на конфронтацию с Центром. Летом девяностого меня перевели в Ригу, в распоряжение республиканского Комитета государственной безопасности.

В Риге я узнал о болезни матери. К этому времени большая часть архивов латышского КГБ перекочевала из Риги в Москву. В январе девяносто первого разразилась трагедия в Вильнюсе. В Риге также происходили столкновения, погибли люди.

Возмутил цинизм верховной власти, которая заявила о своей непричастности к событиям, свалив все на местное партийное руководство и комитеты государственной безопасности. Мы вполголоса обсуждали эти события в коридорах, чувствуя свое бессилие. Объяснить что-то людям было невозможно. На улицах мы ловили на себе косые взгляды рижан. Случалось, что это были не просто взгляды. На подходе к нашему зданию мне встретилась пожилая женщина. На ней было белое пальто, в руках белая сумочка. Женщина поравнялась со мной. Она явно видела, что я собираюсь войти в здание Комитета. И тут, сделав шаг ко мне, она пошатнулась. Я попытался поддержать ее. Но женщина плюнула мне в лицо. В эту секунду мне показалось, что земля уходит из-под ног.

— Предатель, — прошептала женщина, проходя дальше.

До конца своей жизни не забуду выражения ее лица и этот плевок. Я вытер лицо платком и, ни слова не говоря, вошел в здание. Целый день у меня было подавленное настроение. Еще много дней я ощущал на лице этот плевок. За что?

Ведь я не имел никакого отношения к смерти несчастных граждан. Ведь я работал в Первом управлении, занимался внешней разведкой и никогда не был ни стукачом, ни жандармом, ни карателем. Но разве можно было объяснить пожилой женщине, чем именно я занимался в этом доме? Может, среди погибших был ее сын или муж. Но ведь не объяснишь ей, что не все офицеры КГБ были сукиными детьми. Впрочем, по-своему она, возможно, и права. Для многих латышей КГБ стало символом тоталитарного режима, символом несчастья, приходившего в разные годы в их семьи. Работая в разведке, я твердо уяснил одну истину — госпожа Истина ко всем поворачивается своим лицом. Как у великого режиссера Куросавы — каждый из рассказчиков имеет свою версию смерти самурая. У каждого свой взгляд и свое право на истину.

Вот и сейчас сидевший передо мной человек полагал, что обладает всей истиной. Если бы он знал, почему я согласился на предложение Кочиевского. Если бы он знал, что меня толкнуло на это. Наверно, у нас получился бы тогда другой разговор. А может, вообще не было бы никакого разговора. Он даже не подозревает, каким подонком я стал. Он даже не подозревает…

— Я вам позвоню, — обещаю я ему, снова покашливая. — Я запомнил ваш телефон.

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 5 апреля

В шестом часу вечера к агентству подъехали серые «Жигули». За рулем сидела молодая женщина. Она развернула автомобиль, проехала мимо стоянки и выехала на улицу, чтобы оставить машину у соседнего дома.

Дронго в это время стоял в магазине, расположенном напротив агентства, и разглядывал ручки, выставленные в витрине. Августовский кризис сильно ударил по экспорту в страну, и прежнее великолепие разнообразных ручек самой фантастической стоимости — от нескольких сот до нескольких тысяч долларов — начало постепенно меркнуть. Многие банкиры и бизнесмены были разорены, а контингент лиц, которые могли покупать подобные вещицы, сузился до нескольких человек.

Долго оставаться в магазине нельзя, и он вышел на улицу. Все было рассчитано верно. С самого утра шел сильный дождь, на тротуаре слякотно и мокро. Дронго посмотрел на часы. На другом конце улицы в стоявшем у булочной автофургоне разместился с аппаратурой Захар Лукин. Захар бдительно прослушивал все разговоры мобильного телефона Артемьева. К этому мобильнику он подключился еще два часа назад, когда ему сообщили номер телефона руководителя агентства.

В шесть часов Артемьеву позвонил неизвестный абонент.

— Филипп Григорьевич, здравствуйте, — поздоровался мужской голос.

Лукин, прослушивающий и одновременно записывающий все разговоры, включил запись.

— Что случилось? — раздался резкий голос Артемьева. — Почему ты звонишь в это время? Что-нибудь случилось?

— Мы сидим с ребятами уже несколько дней. По-моему, он нас водит за нос. Никто здесь не появлялся. И он сам никуда не выходит. Ребята дежурят попарно, все время находятся у его дома. Но никто похожий из дома не выходил.

— Свет у него горит?

— Мы не знаем. На всех окнах темные шторы, не пропускающие света. Что там происходит, узнать невозможно. Один из наших ребят сумел проникнуть в дом, постоял минут десять и послушал у его дверей. Все тихо, никакого шума. Нам кажется, что в квартире никого нет.

— Кажется или точно? — нервно спросил Артемьев.

— Мы так думаем, — пробормотал голос, — домой он не приходит. За несколько дней ни разу не появился. Газет и журналов не получает, писем тоже нет. Мы думали отключить в квартире свет, чтобы хозяин вышел на лестничную клетку, но его ящик с электросчетчиком заперт на замок. Может быть, кто-нибудь носит ему еду, чтобы он не выходил?

— И вы до сих пор не определили кто? Нужно обратить внимание на мусор.

У них есть в доме мусоропровод?

— Есть. Но на лестничной клетке. Нам все же кажется, что его нет дома.

— Ладно. Может быть, и нет. Но все равно дежурство снимать нельзя. Рано или поздно он там появится.

— Сколько нам еще ждать?

— Сколько понадобится, — разозлился Артемьев, — сколько понадобится, столько и будете ждать. Все понял? И не нервируй меня своими звонками. Раз тебя туда послали, ты должен там сидеть. И если я узнаю, что твои ребята халтурят, вместо того чтобы заниматься делом…

— Обижаете…

— Так вот, я тебя предупредил. Если узнаю, что они отлучались хотя бы на минуту, лично всем головы поотрываю. Понадобится — будете сидеть до мая.

— Все понял, Филипп Григорьевич.

Артемьев отключился. Лукин записал весь разговор. Через тридцать минут Артемьев вышел из здания в сопровождении двоих мужчин. Они уже подошли к автомобилю, когда рядом затормозили «Жигули» и из машины, улыбаясь, выпорхнула молодая особа с ярко-рыжими волосами. Даже очень внимательный человек не смог бы заподозрить, что это не настоящие волосы хозяйки машины, а парик, на который была натянута кокетливо сдвинутая набок беретка.

Рыженькая попыталась развернуть свой «жигуль», но неожиданно забуксовала на месте. Телохранитель открыл дверцы перед Артемьевым, подождав, пока тот сядет в авто.

«Жигули» буксовали прямо перед «БМВ». Водитель прошел к своему месту, оглянулся на машину.

— Проезжай! — крикнул он. — Да проезжай ты! И в этот момент мотор заглох. Женщина, виновато улыбаясь, пожала плечами. Артемьев усмехнулся. Кто дает такой дуре водить машину? Водитель расхохотался.

— Уезжай, ну! — крикнул он. — Чего встала?

— Не заводится! — крикнула она. — Не заводится машина!

— Проезжай! — рявкнул водитель.

— Свалилась на нашу голову, — выругался телохранитель.

Но машина по-прежнему не заводилась.

— Помогите ей, — разрешил Артемьев, — может, аккумулятор сел. У такой дурехи что хочешь может случиться.

Водитель и телохранитель поспешили к машине, чтобы столкнуть ее с дороги.

— Нажми на газ! — зло заорал водитель.

Артемьев приоткрыл дверцу автомобиля, глядя на своих людей, пытавшихся столкнуть «Жигули» с растяпой-водителем. Он не заметил, как за его машиной появился неизвестный. Занятый маневрами с «Жигулями», он не заметил, как к нему подсел неизвестный.

Как и большинство иномарок, машина Артемьева имела свой персональный код и охранную сигнализацию с дистанционным управлением. Подходя к своему автомобилю, водитель открывал одновременно все дверцы. В отличие от машины старой советской конструкции, где каждую дверь приходилось открывать отдельно, в «БМВ» дистанционный механизм открыл разом все двери.

Артемьев с изумлением покосился на неожиданно появившегося в машине незнакомца.

— Кто вы такой? — недовольно спросил он. Только недовольство и недоумение — испуга не было. Но в эту секунду в бок ему уперлось дуло пистолета, и он тут же понял — это опасный враг.

Вот тут он испугался — человек может оказаться убийцей. Но убийца медлил. Он не стрелял, глядя на Артемьева и словно чего-то ожидая. Водитель и телохранитель Артемьева, отчаявшись дождаться от хозяйки «Жигулей» какой-то расторопности, подошли к машине, и она предложила кому-то сесть за руль ее автомобиля. Сама же вышла и остановилась рядом. Водитель, чертыхаясь, сел за руль, но тут же получил сильный удар рукояткой пистолета и упал вперед.

Телохранитель испуганно замер, когда увидел, как женщина подняла пистолет и громко скомандовала:

— Лечь на землю! Быстро! И не двигаться. Одно движение, и я стреляю.

Пистолет лежал в кобуре у него под мышкой, но, видя, как она решительно действует, он понял, что благоразумнее подчиниться. И неловко плюхнулся на землю. Дронго, сидевший в машине, увидел, как упал охранник, и в эту секунду спросил у Артемьева:

— Кто вам приказал следить за моим домом?

— Вы с ума сошли? Кто вы такой? Что вам нужно? — Артемьев понял, что его не собираются убивать, если задают вопросы.

— Я Дронго. Вы приказали следить за моим домом. Я могу узнать, почему вы решили послать туда своих людей?

— Какой Дранго? — Он отлично понял, кто с ним говорит. Понял и несколько успокоился. Если информация, которую он получал, была верной, этот тип его ни за что не застрелит. Во-первых, он не бандит, а во-вторых, избегает подобных решений.

Артемьев даже не подозревал, что и эти его мысли входили в расчет Дронго. Он знал, что его репутация человека, избегавшего крови, известна всему городу. И наверняка в досье, которое получил Артемьев перед тем, как установить наблюдение за Дронго, были и эти важные сведения. Если бы Дронго нужно было только напутать главу фирмы, он бы наверняка не стал представляться. Но, представившись, он позволил Артемьеву просчитать варианты, тянуть время и в результате придал храбрости своему пленнику, что входило в его первоначальный план.

— Не Дранго, а Дронго. И не говорите, что вы никогда не слышали обо мне, — продолжал Дронго свою игру.

— Может, и слышал. Ну и что? Чего вы хотите? Сейчас подойдут мои телохранители и вышвырнут вас из машины.

— Предположим, вышвырнуть меня не так легко, — усмехнулся Дронго, — скорее я выброшу вас из машины к вашим телохранителям. Но на них особенно не надейтесь. Вам просто их сейчас не видно. Один лежит в машине, которая преградила вам путь, а второй уткнулся лицом в грязь.

— Черт возьми! — рыкнул Артемьев. — Что вы от меня хотите?

— Имя человека, который послал вас следить за мной. Мне нужно только его имя.

— Идите к черту! Я еще в своем уме. Вы же такой опытный профессионал.

Как вы могли решить, что я назову это имя? Я не хочу, чтобы меня сразу же убрали.

— Так уберу вас я.

— Не уберете. Вы не убийца. Вы аналитик. Об этом знает любой следователь в Москве. Не нужно устраивать дешевых спектаклей, Дронго. Я вам все равно ничего не скажу. Но мы можем договориться. Я снимаю наблюдение за вашим домом на одни сутки, а вы убираетесь из моей машины и вообще из города. Хотя бы до двенадцатого мая. Вас устраивает такой вариант.

— Почему именно двенадцатого?

— Вы прекрасно знаете почему. Мне все равно вас не переиграть в этой словесной перепалке. Кончайте валять дурака, — посоветовал Артемьев, — и уберите свой пистолет.

— Я вам не верю.

— Придется поверить. Убив меня, вы станете преступником. Следователям будет очень нетрудно установить, кто именно меня убрал. Я фиксирую все свои объекты наблюдения в журнале, который хранится у меня в офисе. Они проверят и выйдут на вас. А вы получите пятнадцать лет тюрьмы вместо денег, которые вам обещали, если вам удастся вытащить в Москву Евгения Чиряева.

— Вы так откровенны. — Дронго все-таки ослабил нажим пистолета, словно колебался.

— Не считаю возможным играть в эти дешевые игры, — сердито бросил Артемьев. В его азиатских глазах появилось нечто хищное. — И учтите, я не прощаю, когда меня унижают. Лучше вам убить меня в машине, чем устраивать такой идиотский допрос. Я вам все равно ничего не скажу.

— Вы сильно рискуете, — сказал, словно немного колеблясь, Дронго.

Артемьев уловил эту интонацию.

— Я нисколько не рискую, — хищно улыбнулся он, — примите мое предложение. Я дам вам один день. Потом мы объявим на вас охоту. А после двенадцатого мая всем уже будет безразлично, появитесь вы здесь или нет.

Деньги, я знаю, у вас есть, вы человек обеспеченный и можете куда-нибудь укатить на месяц. Это единственное, что я вам могу предложить.

Галина Сиренко заметила, что служащие из офиса смотрят на стоящий у здания без движения «БМВ» и лежащего на земле телохранителя. Из дверей вышли несколько человек, и тогда она стремительно подбежала к своему автомобилю и одним движением выбросила с сиденья лежавшего без сознания водителя. Усевшись за руль, она развернулась и подъехала к «БМВ». Телохранитель, лежавший на земле, поднял голову, доставая оружие. Из офиса уже бежали несколько человек.

— Быстрее, — крикнула Сиренко, обращаясь к Дронго, — они нас заметили!

— Мы еще поговорим, — пообещал на прощание Дронго, вываливаясь из «БМВ». Он успел вскочить в «Жигули» в тот самый момент, когда телохранитель сделал первый выстрел. Он был раздосадован и напуган случившимся, понимая, что Артемьев не простит ему такого промаха. С остервенением он стрелял по «Жигулям», вымещая на машине свой страх и злость.

— Пригнитесь, — посоветовала Сиренко, уводя машину из-под обстрела.

— Кажется, выстрелы не были предусмотрены в нашей программе, — хмыкнул Дронго, чуть наклоняясь.

Одна из пуль попала в заднее стекло, и оно разлетелось вдребезги.

— Осторожнее! — крикнула Сиренко, сворачивая за угол.

— Получилось, — улыбнулся Дронго, поднимая голову.

— Вам нравится играть в ковбоя? — спросила Галина. — Он мог снести вам голову.

— Я пригнулся, — пробормотал Дронго, — просто унизительно прятаться от пуль придурка, который так ничего и не понял. Я даже ему благодарен. Он подарил нам абсолютное алиби. Такая стрельба в центре города создала эффект преследования. Что и требуется для отхода.

Артемьев тем временем вылез из машины. Он подошел к лежавшему на земле водителю, наклонился к нему. Рядом уже сидел один из его товарищей. Остальные сотрудники, подбежавшие к ним с оружием в руках, стояли полукругом, тяжело дыша.

«Придурки, — неприязненно подумал Артемьев, — ни на что не годные придурки».

— Он жив, — сообщил кто-то из сотрудников, — его сильно ударили, но он живой.

— Хорошо, — Артемьев посмотрел на свой офис. На минуту заколебался, но затем повернулся к машине. — Отбери двух ребят, пусть отвезут меня домой, — приказал он своему заместителю. — Объясни журналистам, что здесь произошло.

Если, конечно, сможешь.

— А что мне говорить сотрудникам милиции?

— Что хочешь, — не сдержался Артемьев, — что тебе нравится, то и скажешь.

Он сел в машину, достал мобильный телефон и, подумав, набрал номер.

Лукин зафиксировал его. Артемьев дождался, пока человек, которому он звонил, снимет трубку.

— Да, я слушаю, — прозвучало в трубке.

— У нас неприятности, — сообщил Артемьев, — ко мне приходил наш знакомый.

— Какой знакомый? — не понял абонент. — Куда он приходил?

— Наш знакомый, — с нажимом повторил Артемьев, — который собирается найти другого нашего знакомого.

— Я понял. Но почему он пришел к тебе?

— Видимо, обнаружил моих людей, которые проявляли к нему интерес. Он пришел, чтобы узнать, кто попросил меня о такой услуге.

— Надеюсь, его нет рядом с тобой?

— Он уже сбежал. Мои люди его немного побеспокоили. Он мне угрожал…

— И ты, конечно, ему ничего не сказал?

— А ты сомневаешься? — разозлился Артемьев. — Ты же меня знаешь столько лет.

— Ладно, не нужно по телефону. Приезжай ко мне. Я тебя жду.

Артемьев убрал аппарат. В салон автомобиля сели двое из его сотрудников. Заместитель наклонился к нему:

— Приехали из уголовного розыска. Филипп Григорьевич, вы будете с ними разговаривать?

— Сам будешь объясняться. И уволь, к чертовой бабушке, моего телохранителя! — рявкнул Артемьев. — Отбери у этого идиота оружие. Мне такие бараны не нужны!

В этот момент Лукин позвонил Дронго.

— Все в порядке, — сообщил он, — я записал их разговор. Он сейчас поехал на встречу.

 

НАЧАЛО

 

Амстердам. 13 апреля

Утром я проснулся с непонятным ощущением сухости во рту. Моя небольшая комнатка в «Гранд-отеле» действует на меня угнетающе. В этом крыле, пристроенном к основному зданию, не было ни внешнего великолепия самого отеля, ни его комфорта. Скорее третьеразрядная европейская гостиница с набором услуг.

Но когда я спустился к завтраку, то понял, почему отель считается одним из самых роскошных в Амстердаме. Высокая, в два этажа, галерея, в которой был сервирован завтрак, была не просто красива. Она была великолепна. Рождалось ощущение, что ты попал в музей цветов, где для тебя сервирован столик.

Сидя за столиком, я заметил Широкомордого, который пристроился неподалеку. Рядом с ним сидел тип, которого я не видел в самолете. Но если бы видел, то наверняка решил бы, что это потенциальный убийца. Внешность вполне заурядная, серенький и незаметный. Но глаза — мертвые глаза человека, способного на все. Он даже ел как-то безучастно, словно ему было все равно, что именно он жует. Челюсти двигались как бы сами по себе, не согласуясь с выражением лица! Старик Ломброзо был прав: иногда человека можно идентифицировать и по внешнему виду. Такой может убить человека и даже не обратить на это внимания — так, прихлопнул назойливую муху между делом. Эти двое и будут моими спутниками во время всего путешествия. И я должен делать вид, что не замечаю их. Вот такая у нас идиотская игра. Хотя само присутствие двух мерзавцев действует на меня угнетающе.

Эти типы уже успели переехать в мой отель, а сегодня днем начнут слежку. В моей записной книжке пять фамилий. Пять человек, у которых мог спрятаться Труфилов, тот, кого ищу. Это самая большая ценность, которой я владею. Первый из нужных мне людей живет в Хайзене. Это совсем недалеко от Амстердама. Второй — в Антверпене. Третий и четвертый должны находиться в Париже, вернее, их обоих видели недавно в Париже. Дальше — по обстоятельствам.

И наконец, пятого надо искать в Лондоне. Мне так и сказали, что их будет пятеро. Пять человек, с которыми может войти в контакт Труфилов. Пятеро, кто мог помочь ему с документами и убежищем. Четверо мужчин и одна женщина.

Кочиевский считал, что убийцы, которые идут за мной по следам, не знают их адресов. На этом строился наш план. Я пока тоже не знаю адресов людей, чьи фамилии мне прекрасно известны, чьи личные дела я досконально изучал — вплоть до мельчайших черт и обстоятельств жизни. Умный Кочиевский не дал мне заранее адресов. Их я буду получать в каждом городе. Так менее опасно и для дела, и для меня, хотя я и смертник.

Сегодня тринадцатое апреля. Сегодня я начинаю поиски. В Европе 13 — счастливое число, в России — наоборот. Для меня это не имеет такого уж принципиального значения. А для Труфилова? Или для полковника Кочиевского, который так хочет его ликвидации? Или для Чиряева, который, конечно, не собирается возвращаться в Москву под конвоем? Для кого как.

Итак, что же произошло со мной? Почему я добровольно согласился выступать в качестве «идеальной мишени»?

Все кончилось в августе девяносто первого. После того, как застрелился Пуго, один из самых честных и самых порядочных людей, которых я знал в своей жизни. Для меня он был воплощением чести тех самых «латышских стрелков», о которых так много рассказывал мне мой отец.

Я часто встречался с Пуго, когда он работал в Риге. Мы вспомнили его принципиальные, смелые выступления. Он никогда не был ни наивным дурачком, ни прямолинейным кретином, способным лишь произносить пламенные речи и искренне верить в то, что говорят с высоких трибун. Это был умный, начитанный, грамотный и смелый человек. Он искренне полагал, что счастливая историческая судьба нашего народа связана с Москвой. Может быть, он ошибался, но в любом случае он говорил то, что думал. И всегда поступал в полном согласии со своей совестью.

Он искренне считал, что прав, поддерживая путчистов, спасающих столь наивным образом Советский Союз. Но после провала путча, перестав верить президенту, Пуго вернулся домой, отпустил свою охрану, не забыв поблагодарить их за службу, а потом, приняв последнее решение, сначала выстрелил в жену, потом в себя.

Уже позже мне рассказал один из бывших наших сотрудников о последних минутах жизни семьи Пуго. Он погиб сразу. Его жена какое-то время еще жила. Она сидела на полу и просила дать ей платок, чтобы вытереть кровь. А по квартире уже сновали прибывшие туда «сотрудники». Потом Пуго кремировали и похоронили. А в Верховном Совете известие об их смерти встретили аплодисментами. Интересно, как сложилась потом судьба аплодировавших депутатов?

Через несколько дней независимость Латвии признала Москва. А еще через два месяца я уволился из КГБ. Следующие два года были самыми трудными в моей жизни. Мать болела, нужны были лекарства, наши отношения с Вилмой испортились окончательно. А новые испытания и вовсе разорвали наш непрочный союз.

У нее появился друг. Модный рижский художник. К тому времени мы уже только формально считались мужем и женой. Просто у меня не было ни сил, ни возможностей разменять нашу квартиру. Она, не стесняясь, уже несколько раз ночевала у него, и мне приходилось думать не только о матери, но и о нашей дочери. К тому времени Илзе пошла в школу и многое начала понимать. Я опасался, что в школе может появиться та самая старушка в белом пальто или ее дочь, которая плюнет в лицо моей дочери за то, что ее отец служил «оккупационному режиму». В Латвии нас уже открыто называли «оккупантами». Дошло до того, что людей, служивших в эсэсовских частях, стали называть героями, а нас предателями. Я долго терпел, долгих два с половиной года. Но потом понял, что терпеть больше не стоит.

Латвия достаточно маленькая страна, здесь все друг друга знают. Ни устроиться на постоянную работу, ни даже мечтать о сносном существовании я к тому времени уже не мог. Я был узким профессионалом. Ничего другого делать не умел. Правда, довольно сносно владел двумя иностранными языками, и это меня как-то спасало, поддерживало на плаву. Весной девяносто четвертого Вилма предложила мне развестись. Она даже не возражала, чтобы я оставил девочку себе.

Нас развели довольно быстро. А через месяц в Риге появился Федор Гаско, с которым я познакомился еще в Африке. Он работал в торгпредстве. Встретились мы с ним случайно, но я узнал, что он президент большой фирмы и дела у него идут неплохо. В свое время я ему очень помог, и он об этом помнил. У него тогда пропали важные документы, а я подписал акт, что они сгорели во время пожара в его офисе. После нашей встречи в Риге он побывал у меня дома, увидел мою мать, дочь, которой было уже девять лет. И сразу предложил мне переехать в Москву, руководить службой безопасности в его фирме.

В Риге к тому времени меня уже ничто не держало. Но я долго колебался.

Здесь был наш дом, могилы моих предков, отца. Но весной девяносто четвертого мать снова легла в больницу. У сестры, с трудом сводившей концы с концами, денег на ее лечение не было. Врачи посоветовали мне везти мать в Германию. Или в Россию. Это и решило в конечном итоге нашу дальнейшую судьбу. Мы переехали в Москву. Сначала снимали квартиру. Илзе пошла в школу. Спасибо Федору, он дал мне под честное слово большую сумму денег. И сразу взял на довольно высокую зарплату, и вскоре я уже отработал свой долг.

Матери сделали операцию, все прошло благополучно, хотя ей было уже за семьдесят. Мы купили небольшую двухкомнатную квартиру. Я даже приобрел старый автомобиль «девятку» с пятилетним пробегом. В общем, жизнь как-то налаживалась.

Но в роковой день двадцать четвертого сентября девяносто шестого года на пороге своего дома был убит Федор Гаско. Отпустив водителя, он вошел в подъезд своего дома, где киллер и настиг его тремя выстрелами. И еще был один выстрел — контрольный.

После этого все наши дела пошли наперекосяк. Меня вскоре выгнали с фирмы, мол, это я отвечал за безопасность Феди. Не желали и слушать, что я был не личным телохранителем президента, а отвечал лишь за безопасность поставок.

Кое-какие связи у меня к тому времени были, и я все же устроился на работу.

Следующие два года выдались довольно тяжелыми, но кое-как жили. Илзе превратилась в высокую красивую девушку, на нее уже засматривались молодые люди. Мама немного окрепла. Но я ночами стал сильно кашлять. Сначала не обращал на это внимания и пил элементарные таблетки от кашля. Потом показался врачам — у меня пошла кровь. Это случилось в конце июля девяносто восьмого года.

Последующие консультации были более основательными. А как-то врач, строгий мужчина лет сорока, человек с добрыми глазами, пригласил меня в свой кабинет и, пристально глядя на меня, сказал:

— Вы серьезно больны, Эдгар Эдгарович. Вам нужно серьезно лечиться.

Необходима срочная госпитализация.

— Не смогу, — улыбнулся я, — у меня семья — мать и дочь. Кто их будет кормить? Они без меня пропадут. Нет, доктор, ничего не выйдет. Я могу согласиться на что угодно, но только не на больницу. Выпишите мне таблетки, и я буду честно исполнять все ваши предписания.

Он еще раз посмотрел на рентгеновские снимки и поморщился:

— Поймите меня, вам просто необходимо срочно лечь в больницу. Иначе…

— Мои дела так плохи? — растерянно спросил я.

— У нас есть очень серьезные подозрения, — сказал он, но по его глазам я видел, что он лукавит, — пока только подозрения… Короче, нужно лечь в больницу.

— Вы не говорите, какие подозрения. Это из-за того, что я много курю?

— Прежде всего из-за этого, — признался врач, — вам нужно срочно бросить курить.

— С этим я попробую справиться, — жалко улыбнулся я.

Врач снова взялся изучать снимки.

— Я дам вам направление в другую клинику. Стоит еще раз провериться, — не очень решительно проговорил он.

Он взял бланк, начал что-то писать, но я остановил его руку.

— Не нужно, — тихо сказал я, — не думайте, что я ничего не понимаю. У меня ночью иногда идет горлом кровь. Что у меня, доктор? Это кишечник, легкие?

Что? Только не скрывайте, скажите правду. Я достаточно сильный человек и обязан знать всю правду, до конца.

Доктор молчал. Лживая советская этика не позволяла врачу честно говорить с больным. На Западе, напротив, считают, что пациент обязан все знать.

И рассчитывать немного на себя, а больше на Бога. Во всяком случае, чтобы иметь возможность перед смертью распорядиться своим имуществом. Завершить все земные дела. У нас же в Бога никто давно не верит, а на себя никто рассчитывать не может. Значит, наши врачи в чем-то правы. Зачем знать о страшном диагнозе среднестатистическому гражданину? Он немедленно грохнется в обморок, или у него лопнет сердце.

— Я даю вам направление в онкологический центр, — проговорил наконец врач. — Уберите вашу руку. Я напишу направление.

Я медленно убираю руку. Случилось то, чего я боялся больше всего на свете. Отец умер от этой страшной болезни. И тоже в относительно молодом возрасте. Мне только сорок девять.

— Вы не ошиблись? — спрашиваю я только для того, чтобы нарушить гнетущее молчание.

— Вам нужно провериться, — уже сердито сказал он, дописывая направление, — и послушайтесь моего совета — ложитесь в больницу.

Я киваю ему, лихорадочно соображая, что же мне делать. Сбережений не так много, кроме квартиры и машины, нет ничего ценного. Если понадобится операция, я не смогу найти денег. А продавать квартиру не стану ни за что. Мать и Илзе будут жить в этой квартире даже после моей смерти. Она досталась мне так непросто. К этому времени я наконец получил российское гражданство. Хотя должен был получить его почти автоматически. Ведь я родился в России, в Сибири, и место рождения зафиксировано в моем паспорте. Но к прибалтам в России отношение настороженное. Я их не виню. Зная, что сорок процентов населения Латвии, которые жили в Риге до августа девяносто первого года, до сих пор не имеют латвийского гражданства, на некоторые вещи смотришь совсем по-другому.

Я возвращался домой в крайне подавленном настроении. Врач выдал мне мои рентгеновские снимки и приказал передать их в центр. Он даже написал — кому.

Уже у дома я решил узнать все побыстрее. Развернул машину и поехал в онкологический центр. Нашел там врача, к которому меня направляли, и сказал ему, протягивая снимки:

— Это снимки моего брата, доктор. Я бы хотел, чтобы вы посмотрели. Брат придет завтра сдавать анализы.

Это был пожилой врач, какой-то весь помятый жизнью, в мятом халате, шапочке, съехавшей набок. Потом я узнал, что в этот день он принял два десятка больных. Конечно, все реакции у него притупились. Если бы я приехал утром, он никогда не допустил бы такой ошибки. Взяв снимки, он машинально поднес их к свету и тут же вернул.

— Сколько лет вашему брату?

— Пятьдесят.

— Жаль, — сказал он, — впрочем, привозите его к нам. Химиотерапия здесь уже бессильна. Только оперативное лечение, вплоть до удаления легкого.

— Все так серьезно? — выдавил я из себя.

— Очень. У вашего родственника запущенная форма. Поражено легкое.

Сильно поражено. Уже есть метастазы.

Впервые в жизни я напился до одурения. И в угаре готов был покончить с собой. Все казалось мне таким несправедливым. Зачем мне такая неустроенная жизнь? Вспомнились наши страдания в Сибири, ранняя смерть отца, мой непонятный выбор будущей профессии, мои мучения в Африке, разрыв с Вилмой, болезни матери, распад Союза, измена Вилмы, увольнение, бегство из Латвии, убийство Федора. И еще — плевок старухи… Честно говоря, нужно было удивляться не запущенной форме болезни, а тому, как долго я сопротивлялся. Дома я ничего не сказал.

Думал, что смогу сам решить свои проблемы. Все пытался оттянуть решение.

Это было в конце июля. А семнадцатого августа разразился кризис, которого никто не ждал. Доллар за несколько дней подскочил в три раза. Все подорожало. И в сентябре закрылась фирма, где я работал. Тут уже не до операции. И вообще я больше стал думать о будущем Илзе, чем о своей собственной жизни.

Кажется, понятно теперь, почему меня смешило обещание моего амстердамского доброхота спасти меня? Я смертник. И не только потому, что согласился стать мишенью. Может быть, с убийцами я бы еще справился. Но с болезнью, которая гложет меня изнутри, не совладаю. Месяцем раньше, месяцем позже. Что изменится? Именно на это и рассчитывал Кочиевский, когда делал мне свое предложение.

…Пять человек. Пять человек, которым я должен нанести визит. Визит в сопровождении ангелов смерти, которых послали следить за мной. И я обязан все время помнить об их интересах. Но делать вид, что даже не подозреваю об их присутствии. Дурацкая затея полковника Кочиевского.

Первый из пятерых живет в Хайзене. Это совсем недалеко от Амстердама.

Говорят, полтора часа езды. Конечно, лучше взять такси, но не на такой случай.

Я заказал для себя машину для поездки. Адрес у меня уже есть. Надеюсь, что он окажется точным.

Закончив завтракать, я встаю, чтобы отправиться в холл. Широкомордый кивает. Сидящий напротив него человек, тот, кого я про себя назвал Мертвец, поднимается и идет следом за мной. Игра в прятки с заранее известным результатом. Впрочем, черт с ними. Мне нужно дотянуть до конца поисков и получить свои деньги. Каждый лишний день, который я проживу на этом свете, прибавит денег моим близким в Москве. Если, конечно, Кочиевский не обманет. Но обмануть себя я не дам. Буду звонить каждый вечер в банк, узнавая об этих деньгах. Пусть только попробуют меня обмануть. Деньги для моих близких — это единственная причина, по которой я согласился на эту чудовищную «экскурсию».

Наверняка зная, что она будет последней в моей жизни. Даже при идеальном стечении обстоятельств повезти мне не может. Я могу вернуться домой уже смертельно больным и умереть на руках матери и дочери. Не знаю, может, действительно лучше чтобы меня убили? Мне казалось, что приговоренный человек бывает более отчаянным, зная, что ничего хуже смерти с ним не случится. Но оказывается, что все это вранье: приговоренный чувствует лишь апатию, он психически готов примириться с неотвратимостью гибели и поэтому постоянно пребывает в подавленном настроении.

Теперь я знаю, почему не сопротивляются смертники, которых ведут на казнь. Настоящая храбрость — это не безумие и не отчаяние смертника. Настоящая храбрость — всегда преодоление страха и вызов смерти. Кураж, который необходим мужчине. Впрочем, мне всегда не хватало этого куража. Мы, прибалты, наверное, слишком флегматичны. Нам не хватает эмоциональности. Но в любом случае я начал игру в прятки со смертью. И не могу знать, чем она закончится.

В Хайзен я выехал через полчаса на «Ситроене», который ждал меня у отеля. Следом за мной тут же ринулся темно-зеленый «Фольксваген». Я мог даже не смотреть, кто сидит в салоне, — оба типа, которые завтракали со мной в «Гранд-отеле». Это первый акт нашей драмы. Будем считать, что случай в самолете был всего лишь прелюдией…

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 5 апреля

На часах было около восьми часов вечера. Галина Сиренко, отказавшись от чая, выпила чашечку кофе и уселась смотреть телевизор. Дронго читал газету, когда ему позвонил Лукин.

— Я установил, где находится абонент Артемьева, — сообщил Захар, — сказать по телефону или приехать?

— Приезжай. Только не поднимайся наверх, я спущусь к тебе, и мы побеседуем в автомобиле.

— Что-нибудь случилось? — спросила Галина, отрываясь от телевизора.

— Мой помощник установил, кто звонил Артемьеву.

— А почему вы не хотите, чтобы он поднялся сюда? — спросила она. — Вы мне не доверяете?

— Доверяю. Но не хочу подвергать вас лишним испытаниям. В тех дурацких играх, в которые я играю, бывают потери с обеих сторон. Вас могут захватить и потребовать, чтобы вы назвали имя моего помощника. И тогда у вас будет возможность сказать, что вы его не знаете.

— И вы думаете, что я так просто выложу им все, что знаю? — с недоумением спросила Галина.

— Не думаю. Но обязан предполагать самое худшее. Кстати, вы напрасно думаете, что я только вас оберегаю таким образом. Ведь он тоже не знает, кто именно вытащил меня из сегодняшней передряги. Вы не допускаете мысль, что захватить могут его, и тогда он провалит вас?

— У вас железная логика, — улыбнулась Галина, — мне говорили, что вы супераналитик. Но почему у вас такая странная кличка… Почему вы не любите, когда вас называют по имени-отчеству?

— В таком случае число желающих убрать меня вырастет на порядок, — пояснил Дронго, — даже сейчас мои противники довольно легко вычисляют, где я живу в Москве. А тогда будут просто находить по справочному бюро. Согласитесь, что это излишняя роскошь для моих противников.

— Убедили, — кивнула Галина. — Если будут звонить в ваше отсутствие, отвечать на телефонные звонки?

— Кроме Всеволода Борисовича и моего второго помощника, никто не знает этого телефона. А они звонить просто так не станут. Поэтому можете отвечать на любые звонки. Возможно, кто-то спросит хозяев квартиры.

— Артемьев нам не простит сегодняшнего налета, — пробормотала Галина, — он наверняка поручит своим людям найти мою машину и нас обоих. Машину-то он не найдет. Это вообще невозможно: ее уже перекрашивают в нашем бюро и меняют номер. А вот нас он захочет достать. И в первую очередь вас.

— Наверняка, — согласился Дронго, — но у меня нет другого выхода. Мне необходимо было вызвать огонь на себя, чтобы попытаться выяснить, кому позвонит Артемьев. Его телохранитель, открывший огонь, невольно спровоцировал Артемьева на моментальную реакцию. А мой расчет как раз и строился на двух вещах. Первая — возмущенный Артемьев не говорит мне правды. И вторая — сообщает заказчику о наезде на него. Это принцип самбо: падая, подтолкни своего соперника. Но, кажется, мне пора.

Он оделся и вышел из квартиры. Спустившись вниз, прошел к соседнему дому, чтобы встретить автомобиль с Лукиным. Тот уже ждал его в бежевом «Москвиче». Дронго уселся рядом.

— Я вычислил, куда он позвонил, — устало сообщил Лукин, — хотите послушать их разговор?

— Конечно. Ты все записал на пленку?

— Записал. Но до этого я хочу, чтобы вы прослушали два его разговора, касающиеся лично вас. Он звонил своим людям полчаса назад. Я так понял, что это наблюдающие за вашим домом сотрудники Артемьева. Сначала, часов в шесть, они позвонили ему. А полчаса назад он им перезвонил. Послушайте, вам будет интересно. Лукин включил магнитофон. «Филипп Григорьевич, здравствуйте». «Что случилось? — Дронго сразу же узнал грубый голос Артемьева. — Почему ты звонишь в это время? Что-нибудь случилось?»

«Мы сидим с ребятами уже несколько дней. По-моему, он водит нас за нос.

Никто здесь не появлялся. И он сам никуда не выходит. Ребята дежурят попарно, все время находятся у его дома. Но никто похожий из дома не выходил».

«Свет у него горит?»

«Мы не знаем. На окнах темные шторы, не пропускающие света. Что там происходит, узнать невозможно. Один из наших ребят сумел проникнуть в дом, постоял минут десять и послушал у его двери. Все тихо, никакого шума. Нам кажется, что в квартире никого нет».

«Кажется или точно?»

«Мы так думаем».

Дронго слушал, закрыв глаза. Странное ощущение, когда слушаешь, что говорят о тебе твои «наблюдатели», подумал он, хотя для него это не ново.

«За несколько дней ни разу не появился…»

Когда «наблюдатель» сообщил, что они хотели отключить свет, Дронго удовлетворенно кивнул. Он предусмотрел такую ситуацию и уже давно запер свой ящик со щитком на хороший английский замок. И поставил на всякий случай автономное питание у себя в коридоре.

Дальше был разговор о том, что кто-то носит ему еду.

«И вы до сих пор не определили, кто? — раздался голос Артемьева. — Нужно обратить внимание на мусор. У них есть в доме мусоропровод?»

«Есть. Но на лестничной клетке. Нам все же кажется, что его нет дома».

«Ладно. Может быть, и нет. Но все равно дежурство снимать нельзя. Рано или поздно он там появится».

.. «Сколько нам еще ждать?»

Дронго насторожился, это был самый важный момент в разговоре.

«Сколько понадобится, — раздался злой голос Артемьева, — сколько понадобится, столько и будете ждать. Все понял? И не нервируй меня своими звонками. Раз тебя туда послали, ты должен там сидеть. И если я узнаю, что твои ребята халтурят, вместо того чтобы заниматься делом…»

Он держит своих людей в страхе, подумал Дронго, значит, их уловка удалась. Человек, подобный Артемьеву, доверяет только страху. Он поверил, что Дронго сбежал из автомобиля, испугавшись его сотрудников. Артемьев верит в свою Исключительность, считая себя хищником среди травоядных. Такой феномен глупости иногда встречается среди сильных людей, и тогда сильного может обмануть даже слабый, но хитрый соперник.

«Если узнаю, что они отлучались хотя бы на минуту, я лично всем головы поотрываю, — кричал Артемьев, — ты меня понял? Понадобится — будете сидеть до мая». «Все понял, Филипп Григорьевич».

— Он сказал «до мая», — повторил Дронго, — ну-ка еще раз включи его последнюю фразу.

Лукин перемотал пленку и включил запись. Артемьев вновь произнес ту же фразу.

— Все правильно, — удовлетворенно сказал Дронго, — значит, мы на верном пути. Это не просто оговорка. Именно май их точка отсчета. Именно — двенадцатое мая. Значит, мы рассчитали все верно.

— Вы думаете, они снимут наблюдение в мае? — спросил Лукин.

— Это значит, что я не попаду к себе домой в течение месяца, — пошутил Дронго. — Придется смириться, — улыбнулся он и, обращаясь к Захару, предложил:

— Давай-ка другой разговор. Потом дашь мне пленку, и я внимательно прослушаю все их беседы.

«Спишь, что ли? Куда ты пропал? Почему не отвечаешь?» — это снова Артемьев.

«Мы на своем месте, — с обидой в голосе ответил его сотрудник, — телефон у меня висит на подставке. Я сейчас воду пил. Пока убрал бутылку, пока телефон достал, время прошло».

«Воду или водку?» — угрожающе спросил босс. «Только воду, Филипп Григорьевич. Мы же люди с понятием».

«Никого у вас не было?»

«Никак нет. Никого. Мы думаем, что он вообще отсюда переехал. Может, уехал из города?»

«Никуда он не уехал, — зло прошипел Артемьев, — сидите и ждите. Он обязательно придет. Может, сегодня, может — завтра. Я послал еще одну машину.

Учтите, что он вооружен. Ты меня понял?»

«Понял, Филипп Григорьевич. А нам оружие применять?»

«Нет. Он нам нужен только живым. Можете стрелять в крайнем случае, и только в ноги. Но живым, вы меня поняли, брать живым!»

«Все поняли, Филипп Григорьевич. Возьмем тепленьким, пусть только появится».

«Дурак. Он профессионал. Если появится, ты можешь стать холодненьким.

Поэтому перестань пить свою воду и смотри в оба. Если вы его провороните, можешь считать себя уволенным. Ты меня понял?»

Сотрудник Артемьева залепетал в ответ какие-то оправдания, но тот, уже не слушая, отключился.

— У них что-то произошло, — задумчиво сказал Дронго, — между, первым и вторым разговором. Им нужно меня остановить. Но они пока не знают, что именно мне известно. Теперь давай поговорим об Артемьеве. Так с кем же он разговаривал, кто дал задание на слежку?

— Я сумел сперва установить номер телефона, куда он позвонил. Потом проверил несколько раз. По данным МВД, этот телефон был зарегистрирован на «Роснефтегаз». Я попросил Романенко уточнить через ФСБ, кому именно принадлежит номер. Перезвонил через десять минут и узнал, что телефоном пользовался обычно некто Олег Кочиевский, руководитель службы безопасности «Роснефтегаза».

Артемьев позвонил ему сразу после инцидента с вами. Включить запись?

— Конечно, — кивнул Дронго. Лукин перемотал ленту и включил запись.

Раздался незнакомый голос:

«Да, я слушаю».

«У нас неприятности, — Артемьев говорил, тяжело дыша, очевидно, еще не успокоился после всего случившегося, — ко мне приходил наш знакомый».

«Какой знакомый? — не понял Кочиевский. — Куда он приходил?»

«Наш знакомый, — с нажимом пояснил Артемьев, — который собирается найти другого нашего знакомого…»

«Я понял, — быстро сказал Кочиевский, — но почему он пришел к тебе?»

«Видимо, обнаружил моих людей, которые проявляли к нему интерес. Он пришел, чтобы узнать, кто попросил меня о такой услуге».

«Надеюсь, его нет рядом с тобой?»

«Он уже сбежал. Мои люди его немного побеспокоили. Он мне угрожал…»

«И ты, конечно, ничего ему не сказал?»

«А ты сомневаешься? — крикнул Артемьев. — Ты же меня знаешь столько лет».

«Ладно, не стоит по телефону. Приезжай ко мне. Я тебя жду».

Щелчок отбоя. Послышалось шипение — и тишина.

— Больше они ни о чем не говорили, и он никому не звонил, — выдохнул Захар, — я записал всего четыре разговора.

— Как это четыре? — не понял Дронго. — Я прослушал три, а где четвертый? Почему ты говоришь, что он никому не звонил?

— Ему позвонили, — пояснил Лукин, усмехнувшись, — сейчас поставлю и четвертый, но он короткий, несколько фраз. Правда, мне кажется, что он не имеет отношения к нашей теме.

— Все, что касается Артемьева, имеет отношение к нашей теме, — наставительно заметил Дронго, — давай-ка включай свою запись. Я, кажется, знаю, кто ему позвонил. Одна из его девочек?

— Ага, — кивнул Лукин, улыбнувшись, и включил запись.

«Слушаю», — раздался недовольный голос Филиппа Григорьевича.

«Филя, это я, — услышали они женский, скорее даже девичий голосок».

«Перезвони попозже», — довольно грубо бросил Артемьев.

«Ты же обещал заехать, — упрекнула его девица, — я жду тебя уже полчаса. И ужин приготовила».

«Я сегодня не приеду, — зло рыкнул Артемьев, — завтра поговорим. Пока».

Он отключился. Лукин посмотрел на Дронго, вздохнул.

— С этим номером никаких проблем не было. Звонили с проспекта Вернадского. Это Алевтина Жучкова. Телефон и квартира на ее имя.

— Его пассия, — пробормотал Дронго, — ты не узнал, давно у нее этот телефон?

— Нет.

— Тогда до завтра. Да узнай, кто такая Алевтина Жучкова. Как давно переехала на проспект Вернадского и когда приобрела квартиру и телефон? Ты меня понял? Завтра в двенадцать я жду твоего звонка.

— Хорошо, — пробормотал Захар, — постараюсь узнать.

— До свидания. — Дронго вышел из машины. На часах было около половины девятого. Он заторопился к дому. Нужно дать поручение Сиренко собрать в течение двух дней все сведения о Кочиевском. Интересно, что за гусь, ежели поручает Артемьеву установить наблюдение за его квартирой? И откуда вообще знает про Дронго? Как ему удалось так быстро вычислить, кто встречался с Бергманом и где он живет? Ведь Бергман наверняка не знает его московскою адреса. Такая оперативность — свидетельство принадлежности к сонму специалистов, посвященных в секреты спецслужб.

Он поднялся по лестнице, Позвонил. Дверь сразу открылась, словно Галина ждала его на пороге. По ее лицу он догадался — произошло нечто серьезное.

— Что случилось?

— Звонил Романенко, — выпалила она одним духом, — кажется, мы прокололись.

— Говорите яснее.

— Пятнадцать минут назад в своем доме, прямо на пороге квартиры, убит Филипп Артемьев. Киллер сделал контрольный выстрел в голову.

Это был удар. Такого Дронго явно не ожидал.

— Как это случилось? — несколько растерянно спросил он.

— Не знаю. Романенко сказал, что там работает следственная бригада МВД.

— Но у него были телохранители. Все бывшие сотрудники милиции. Куда они делись?

— Ничего не знаю, — как-то виновато ответила Галина, — если разрешите, я поеду и выясню.

— Только не на место происшествия, — вздохнул Дронго. — Черт возьми, кто-то сломал нам всю игру. Узнайте, как его убили. И постарайтесь получить полные сведения на руководителя службы безопасности концерна «Роснефтегаз» Олега Кочиевского. Вы запомнили фамилию?

— Конечно, — кивнула она на прощание. Когда Галина ушла, он запер дверь, вернулся в комнату, включил телевизор.

«Как быстро сработали, — подумал Дронго, — интересно, кто это мог быть?»

Поверить в совпадение он не мог и не хотел. Вероятность случайного совпадения, разумеется, была, но просчитывалась как ничтожно малая величина. В шесть часов вечера у него был инцидент с Дронго. В семь часов он вернулся домой после разговора с Кочиевским. А в девятом часу вечера его убивают. Артемьева могли убрать за тысячи других грехов, но его убийство именно сегодня означало, что кто-то бросил вызов лично самому Дронго. И он готов принять этот вызов.

 

НАЧАЛО

 

Хайзен. Голландия. 13 апреля

Из города я выехал ровно через сорок пять минут. Как они ездят по Амстердаму, я просто не представляю. В центре города лучше ходить пешком или кататься на роликах. Говорят, что голландские полицейские уже давно катаются по городу на роликах. Им разрешили таким необычным образом патрулировать улицы.

Даже велосипеды здесь не всегда помогают. Я бы назвал Амстердам городом каналов и велосипедов, хотя каналы есть и в других города мира, и не только в голландских. А вот такого количества велосипедов я не встречал ни в одной другой стране.

Дорога до Хайзена заняла не больше тридцати минут. В Голландии автобаны образцовые, как и повсюду в западном мире. Главное — выехать из города. Когда я въехал в Хайзен, на часах было уже около одиннадцати. Я подивился точности портье в моем отеле. Он сказал, что на всю дорогу я потрачу полтора часа.

Очевидно, для местного жителя этот срок был бы в три раза короче.

Найти нужный дом было еще проще. Карты города продаются в каждом газетном киоске, их можно получить в любом мотеле. Я довольно быстро нашел нужную мне улицу и вычислил дом, который стоит в конце ее, прямо у залива.

Место здесь тихое, уютное. Любой разведчик может только мечтать к старости поселиться в таком месте, чтобы предаваться в тиши неспешным воспоминаниям. Я остановил машину, огляделся по сторонам. Конечно, в конце улицы стоит этот проклятый «Фольксваген».

Я вышел из машины, чтобы пройти к дому, в котором живет Кребберс. Рууд Кребберс, бывший связной Труфилова, с которым тот работал в Европе. Если Труфилов захочет остаться в Европе, он не должен миновать этот домик. Если, конечно, он не рассчитывает на такого упорного «следопыта», как я.

По моим данным, Кребберс живет один. Он уже на пенсии, владеет небольшим домиком и кучей акций разных компаний. Раньше советским агентам хорошо платили. Разговоры о том, что на нашу бывшую страну все работали по идеологическим мотивам, разговоры для дураков или дилетантов. Наверное, были и порядочные люди, верящие в идею. Конечно были. Но большинство агентов работали за деньги.

Кстати, наши доморощенные предатели, которые были агентами западных стран, тоже работали за деньги. Мне всегда смешно читать, как они доказывают, что к предательству их толкала идея. Я ведь знаю, что все это вранье. Я подполковник КГБ, проработавший в Первом главном управлении много лет, и я знаю, что все эти Шевченки, Гордиевские, Резуны-Суворовы просто продажные шкуры, а никакие не герои. Для меня и Калугин такой же предатель, как и все остальные. Человек, который отрекается от своей прежней жизни, всегда самый страшный предатель, ведь в конечном счете он предает свою жизнь и свою память.

Меня всегда поражала двойная мораль разведчиков. Работающие на нас агенты считались героями, а те, кто против, — предатели и подлецы. Впрочем, так было всегда и везде. С точки зрения нашего бывшего ГРУ, мистер Кребберс был прекрасным человеком и достойным гражданином. С точки зрения голландской службы безопасности, наверняка был чем-то принципиально иным.

Я обхожу дом. Он старый, но не запущенный. Соседние дома расположились довольно далеко от него. Я звоню в дверь. Тишина. Заглядываю в окна.

Голландская традиция не вешать занавесок меня изумляет. Говорят, эта привычка осталась еще с тех пор, когда страна была во власти испанцев. Тогда по приказу кровавого герцога Альбы все занавески в городе были сняты, чтобы сидевшие в своих домах голландцы не замышляли ничего против оккупантов.

Сквозь стекла я рассматриваю внутренние помещения. Неужели здесь никого нет? Как это глупо. Зачем тогда я приехал в Хайзен? А если господин Кребберс давно умер? По моим данным, ему немало лет. Он ведь был осужден десять лет назад. Правда, его осудили только на восемь лет, и уже через пять он вышел, но, возможно, переехал в другое место. Тогда почему мне дали этот адрес? Полковник Кочиевский не мог ошибиться. Еще раз обхожу дом и довольно громко стучу.

Громко, изо всех сил.

Наконец слышу шаги за дверью. Кто-то спускается со второго этажа, затем подходит к двери и спрашивает:

— Кто вам нужен?

Я не знаю голландского, но я говорю по-немецки. Мы получили довольно неплохую подготовку, и просто так звание подполковника в КГБ не давали. Я хорошо говорю на двух языках — немецком и английском. При желании могу изъясняться и на французском. Для путешествия по Европе вполне достаточно. По данным Кочиевского, Кребберс обязан знать немецкий язык.

— Простите, — говорю я хозяину дома, — можно видеть Кребберса, герра Кребберса.

— Что вам нужно? — Вопрос хозяина звучит грубовато, словно я рекламный агент, назойливо предлагающий свою продукцию.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Я не желаю с вами разговаривать. Уходите.

— Мне нужно…

— Я не встречаюсь с журналистами, — Прохрипел он, — убирайтесь.

— Я не журналист, — я решился открыться, у меня тоже есть терпение. — Я друг Дмитрия Труфилова…

Наступило долгое молчание. Затем дверь осторожно открылась. Медленно, со скрипом. Странно, здесь двери обычно не скрипят. Их или хорошо пригоняют, или потом хорошо смазывают. Хозяин уставился на меня слезящимися красноватыми глазами:

— Я не знаю никакого Труфилова. Что вам нужно? Зачем вы явились?

Для иностранца воспроизвести незнакомую фамилию «Труфилов» достаточно сложно. Да почти невозможно. Этим Кребберс невольно выдал себя. Я не говорю больше ни слова. Молчание затягивается. Посторонившись, он пропускает меня в дом. Затем, тщательно закрыв дверь, снова смотрит на меня.

— Что вам угодно? Если вы думаете, что меня можно заставить работать, то вы ошибаетесь. Я отсидел пять лет. По-моему, вполне достаточно. Я не знаю, кто вас прислал — русские, немцы или наши. Но в любом случае вы ошиблись. Я не стану с вами разговаривать и не желаю ничего слышать о Труфилове.

— У меня только один вопрос…

— Я не буду отвечать на него, — перебивает меня упрямец, — уходите.

Напрасно он меня впустил. Такого гостя не так легко выставить. И свой единственный вопрос я ему все-таки задал:

— Вы видели Труфилова после того, как вышли из тюрьмы?

Он вздрагивает и смотрит на меня. Вздрагивает еще раз и отрицательно мотает головой.

— Так что вам все-таки нужно? — почти жалобно спрашивает старик, который уже изрядно пострадал из-за своих связей с Труфиловым. — Почему вы не хотите оставить меня в покое? Я уже обо всем забыл. А вы снова и снова пытаетесь напомнить мне…

— По моим данным, Труфилов скрылся в Европе. Скажите только, где его можно найти?

— Понятия не имею. Мне кажется, вы ищете его не там, где нужно. Он знал, что со мной произошло. Знал, что меня посадили. Возможно, и теперь за мной наблюдает наша служба безопасности. И мне опять придется давать объяснения, кто вы такой и откуда приехали. Я прошу вас уехать. — Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах боль. Мне знакомо это чувство растерянности и опустошенности, ощущение разбитой жизни, такое невозможно сыграть. Мне это так знакомо. Я больше не хочу мучить старика.

— Простите, — говорю я ему, поворачиваясь к двери. Весь разговор мы провели стоя, он даже не предложил мне сесть. — Может быть, вы знали его друзей? — Я все еще пытаюсь выудить у Кребберса хоть какую-нибудь информацию.

Он отрицательно мотает головой. Ясно, что он ничего не скажет. Людей, которых он знал и с которыми был связан, он либо выдал раньше, либо постарался забыть. В любом случае старик не скажет мне больше, чем сказал на суде. Его рука тянется к замку, открывает дверь и жестом показывает мне на улицу.

— До свидания. — Я мог бы сюда и не приезжать. Человек, отсидевший в тюрьме пять лет, — это пустой номер. Ни один нормальный разведчик не будет искать убежища в его доме. Достаточно посмотреть в глаза Кребберсу, чтобы все понять. Я выхожу из дома. Смотрю в конец улицы. Оба моих преследователя все еще сидят в салоне своего «Фольксвагена». Отсюда я их четко вижу.

— До свидания. — Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы уйти.

— Зачем вы приезжали? — звучит у меня за спиной вопрос. Я поворачиваюсь. Действительно, ему трудно понять, зачем я приезжал. Если я связной российской разведки или бывший друг Труфилова, то я не могу быть настолько наивным, чтобы не понимать ситуации. Но как объяснить Кребберсу, что у меня совсем другая задача. Что я обязан найти своего «друга» Труфилова, чтобы следующие за мной «ангелы смерти» навсегда оставили его в Европе. Как мне объяснить Кребберсу, что Труфилов главный свидетель и без него германский суд не выдаст Чиряева. Боюсь, что он ничего не поймет, поэтому я только пожимаю плечами. Мои преследователи все еще сидят в своем автомобиле.

И в этот момент раздается характерный щелчок. Затем второй. Я знаю этот звук — противный звук жужжащей пули, пролетающей мимо. Оборачиваюсь и вижу, как падает Кребберс. Он ловит воздух губами, пытаясь что-то сказать, и сползает на пол. Его застрелили! Я вижу, как пузырится кровью его одежда и алые пятна застывают в двух местах, где ее прострелили. Господи, только этого мне не хватало.

Я делаю шаг к старику, чтобы помочь ему, и в это мгновение понимаю, что помочь ему я уже не смогу. А если сделаю следующий шаг и дотронусь до него, то мои отпечатки пальцев будут растиражированы по всей Европе, и тогда мне нечего рассчитывать на дальнейшее продолжение путешествия. Я все понимаю и поэтому, застыв, смотрю, как он умирает у меня на глазах. Но почему они стреляли? У нас ведь была негласная договоренность. Они должны устранить только Труфилова.

Почему они стреляли в Кребберса?

Я поворачиваюсь к «Фольксвагену». Оба моих преследователя сидят в машине. Никто не выходил из салона. Один из них даже открывает дверцу машины, чтобы высунуть голову и взглянуть на меня. Им тоже не нравится моя поза. Оттуда ни один из них не мог бы попасть в Кребберса, не тот угол полета. Да и пули вошли в него спереди. Господи, неужели здесь есть еще кто-то! И если стреляли не мои преследователи, тогда кто же?

Я потратил несколько секунд, чтобы осмотреться. И потерял время. Он лежал на полу и, задыхаясь, поднимал руку, очевидно желая что-то сказать. Его могли убить только из соседнего дома, находившегося напротив. Снайпер должен сидеть там, это идеальное место, Кребберс, продолжая пускать кровавые пузыри, неожиданно схватился за дверь и усилием воли запер ее. Я не успел даже подскочить, когда щелкнул замок. Все, дверь закрыта. Конечно, можно выломать ее, привлекая сюда соседей. Можно попытаться открыть ее, оставляя свои отпечатки. Но я стою перед закрытой дверью и мучительно соображаю: кто мог стрелять, почему его убили? И если решено было убить его, почему этого не сделали два моих преследователя? Черт возьми, от подобной головоломки можно сойти с ума.

Но я понял, почему Кребберс последним движением руки, на которое был способен, закрыл дверь. Он не хочет, чтобы нас нашли вместе. Он не хочет остаться «советским агентом». Ему важно после смерти быть порядочным человеком.

Ему важно сделать так, чтобы все выглядело как месть со стороны разведки, на которую он работал и которую в конечном счете предал.

Мне нужно уходить. Двое моих преследователей, видя, что я все еще стою перед дверью, выказывают явное беспокойство. Один уже вышел из автомобиля.

Кажется, это Широкомордый. Может, он боится, что со мной что-либо случится? Он ведь еще и мой своеобразный телохранитель. До тех пор, пока я не найду Труфилова, они будут меня охранять, даже рискуя своей жизнью. Для них важна моя конечная цель. Но почему и кто убил Кребберса?

Я еще раз смотрю в сторону «Фольксвагена». Нет никаких сомнений. В салоне сидит второй мой преследователь. Но тогда кто же стрелял? Я оглядываюсь по сторонам — никого. Нужно принимать решение. Убийца явно не собирался стрелять в меня. Ему был нужен только Кребберс. Я поворачиваю голову в сторону строения, стоящего напротив. До него довольно далеко, метров восемьдесят, может, даже сто. Получается, что там сидел не просто киллер, а профессиональный снайпер. Вот уже полторы, две минуты я стою, изображая из себя идеальную мишень, — любой стрелок за это время мог меня спокойно расстрелять. Но убийца не стрелял. Просто я не его мишень. Я все еще стою и жду непонятно чего. Затем медленно иду к своей машине.

Если я проторчу здесь еще немного, у соседей появятся все основания, чтобы рассказать голландской полиции о моем появлении в Хайзене. Как все глупо получилось. Я смотрю на дом, в котором жил Кребберс. Бедняга, он даже не подозревал, что я привезу ему смерть в своем автомобиле. Я подхожу к «Ситроену», усаживаюсь на сиденье водителя и, развернувшись, медленно отъезжаю от дома. Через несколько минут за мной следует и «Фольксваген». Час от часу не легче. Я думал, что меня плотно опекают только эти двое. Вчера я узнал, что у меня есть друг. Сегодня узнал, что есть еще и враг. Не слишком ли много попутчиков для одного путешествия?

В Амстердам я гнал, выжимая из своего автомобиля все возможное. Меня мало интересовали мои г преследователи в «Фольксвагене». Похоже, что провели не только меня. Представляю их рожи. Вот так, на огромной скорости, мы и влетели в Амстердам. Нам еще повезло, что мы не совершили аварии и никто не связал наше утреннее появление в Хайзене с убийством Кребберса, Никто, кроме… меня. Я теперь знаю, что среди моих преследователей появился еще один — безжалостный и целеустремленный.

Или полковник Кочиевский меня все-таки обманул? Но тогда в чем его конкретная цель? И не лучше ли было сразу меня предупредить, что следующий за мной убийца будет убирать всех, с кем я встречаюсь? Нет, концы явно не сходятся. Что-то здесь не то.

Кочиевский вышел на меня спустя несколько месяцев после кризиса. Я вскоре продал машину, вспомнив, что есть метро. Но деньги катастрофически «улетали». К тому времени даже новые «Жигули» продавали по фантастически низкой цене. Мне еще повезло, мне дали за мой автомобиль две тысячи долларов.

С каждым днем мне становилось все хуже. Сеанс химиотерапии принес лишь некоторое улучшение. Уже в начале года я начал понимать, что мне не дожить до его конца. Тревожило испуганное лицо матери, которая, кажется, начинала понимать, что со мной происходит. И тогда я вспомнил об одном своем старом знакомом. С Виктором я встретился случайно несколько лет назад. Он ездил на шикарном «Мерседесе» в компании длинноногих красавиц. Нужно было только видеть, какие девицы сидели в его автомобиле. Я тогда подъехал к ресторану на встречу со своим шефом. И увидел Виктора. Некогда Кузьмин был майором-пограничником, сотрудником оперативного отдела. Сейчас уже многие забыли, что Главное управление пограничных войск подчинялось КГБ и входило в его структуру. Вскоре Кузьмин ушел из своего ведомства. Поговаривали, что он перешел в Министерство обороны. И вот спустя столько лет — неожиданная встреча.

Кузьмин вроде обрадовался, подробно расспросил о моем житье-бытье. На прощание дал свою визитную карточку и предложил встретиться.

— Ты ведь был неплохим стрелком, — вспомнил Кузьмин, — кажется, даже брал призы на соревнованиях. Такие люди, как ты, могут зарабатывать огромные деньги, практически ничего не делая. Знаешь, какой спрос сейчас на бывших офицеров КГБ и ГРУ? Мы ведь «золотой запас» народа. На нас делают такие бабки, ты даже себе представить не можешь.

— Действительно, не могу, — улыбнулся я в ответ, — думаешь, кому-то могут понадобиться мои услуги? Но я в телохранители не пойду. Я все-таки подполковник КГБ, как-то унизительно.

— Чудак-человек, — рассмеялся Виктор, — о чем ты говоришь? С твоим опытом и знаниями, Эдгар, ты можешь сам нанять себе телохранителей. Почему вы, прибалты, такие тугодумы? — пошутил он. — Достаточно нескольких точных выстрелов, и ты покупаешь себе два таких «мерса», как у меня.

Теперь я его понял. По Москве и раньше ходили слухи, что киллерами в основном «работают» отставные офицеры КГБ и МВД. Похоже на правду. Одно дело просто выстрелить в человека, совсем другое — спланировать операцию, убрать «цель» и бесшумно исчезнуть, не оставляя следов. Для этого нужен профессионализм.

— Нет, Витя, такие вещи не для меня. Спасибо, но…

— Жаль, — искренне огорчился Виктор. На его квадратном лице с маленькими бегающими глазками, которые изрядно портили впечатление от его внешности, отразилось разочарование. Коротко стриженный, он всегда носил темные кепки, с которыми не расставался с ранней осени до поздней весны. Он дернул себя за козырек неизменной кепки и одарил меня блеском золотых зубов в своей немного хищной улыбке. Так наша встреча и осталась без последствий. Но когда жизнь прижала меня так, что надо было срочно что-то решать, тогда я и позвонил Виктору. Мне было уже все равно. Ради своих близких я готов был сделать несколько точных выстрелов. Может быть, и сил-то у меня останется на один выстрел, этого никто сказать не мог.

Итак, мы встретились: Во время нашего разговора я старался не кашлять и вообще выглядеть молодцом. Кузьмин обещал поговорить обо мне «с кем нужно».

Через неделю, которая показалась мне годом, к нам позвонили. На следующий день я поехал по указанному адресу. Это был офис какой-то фирмы. Я вошел внутрь, показал охраннику свой паспорт, прошел через контроль металлоискателя. Потом меня повели на третий этаж. Я вошел в большой кабинет и увидел стоявшего у окна человека небольшого роста с непропорционально большой головой и густыми темными бровями. Это и был полковник Кочиевский. Он, увидев меня, кивнул:

— Хорошо, что вы приняли наше предложение, подполковник. Я рад, что вы согласились с нами работать. Мы давно искали такого человека.

В эту минуту я еще не знал, на что потратил Кочиевский целую неделю, которую он не звонил мне. Я пока не догадывался, почему им нужен именно такой человек. А если бы и догадался, то и тогда бы не ушел из кабинета. Мне нужны были деньги, любой ценой! Я не имел права уходить из жизни, не оставив им ничего. Я созрел даже для того, чтобы убивать…

«Фольксваген», который шел следом, уже несколько раз просигналил. В чем там дело? Ведь, по «договоренности», они делают вид, что меня не знают. А я делаю вид, что не замечаю их наблюдения. Но они сигналят мне, явно требуя остановиться. И тут позвонил мой мобильный телефон.

— Остановитесь, Вейдеманис, — говорит кто-то из моих преследователей, — у нас к вам важный разговор…

Я отключаю телефон и мягко торможу через пятьдесят метров. Мы стоим в сплошном сером тумане. Темно-зеленый «Фольксваген-Пассат» подъезжает ко мне вплотную.

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 6 апреля

Утром позвонила Галя Сиренко. Зная, что телефон может прослушиваться, она была немногословна.

— Я все узнала. Его убили, выманив из квартиры, когда он был без охраны. Приеду, расскажу подробности.

Он не любил вставать рано утром. В его «вольной» профессии эксперта самым ценным была возможность читать по ночам любимых авторов, а потом отсыпаться. Он был ярко выраженной «совой» и привык к подобному образу жизни.

Обычно он спал до одиннадцати-двенадцати. Но на этот раз поднялся в десять, чтобы побриться, привести себя в порядок и в одиннадцать часов принять женщину.

Она приехала в половине двенадцатого. На ней был темный тяжелый плащ. Сняв его, она оказалась в темно-зеленом платье, довольно прилично сидевшем на ее несколько тяжеловатой фигуре. Дронго с удовольствием отметил ее нерабочий наряд, приглашая в комнату. За чашкой кофе Галина рассказала подробности вчерашнего убийства Филиппа Артемьева.

— Кто-то позвонил ему в восемь вечера. Жена утверждала, что разговор был коротким. Очевидно, Артемьеву сообщили, что к нему должен зайти посыльный от его знакомого и передать ему какой-то пакет. Через десять минут после звонка Артемьев предупредил жену, что сейчас вернется, и вышел на лестничную клетку.

Его уже ждали. Два выстрела в грудь, третий, контрольный, в голову. Соседи и жена ничего не слышали. Еще минут через десять она забеспокоилась, на улице холодно, а он, как оказалось, не взял с собой шапку. Несчастная женщина выглянула на лестничную клетку, увидела убитого мужа, и ей стало плохо. Потом вызвали милицию. Вот, собственно, и все.

— В его подъезде есть код?

— Есть. Но он, очевидно, сам сообщил комбинацию своему знакомому.

Позвонившему он явно полностью доверял, если решился выйти из своей квартиры без охраны и даже в тапочках.

— Вы так думаете? — спросил Дронго.

— Разумеется. Если бы он не верил этому человеку, то не вел бы себя так опрометчиво. А вы думаете как-то иначе?

— Тут есть вопросы, — нахмурился Дронго. — Конечно, это его близкий знакомый. Но смотрите, как странно он себя повел. Во-первых, не сказал жене, кто ему звонил. Во-вторых, решил встретить этого человека на лестничной клетке.

Если он ему доверял, почему не впустил в дом? Почему нужно было выходить в домашних тапочках на лестничную клетку, не проще ли впустить знакомого человека в квартиру? Отсюда вывод — он не хотел, чтобы гость входил в его жилище. Значит ли это, что он ему не доверял? Думаю, нет. Скорее не хотел, чтобы жена увидела гостя. Отсюда следует вывод: жена его знала. Итак, убийцу или пособника убийцы нужно искать среди тех знакомых Артемьевых, которых могли знать оба супруга.

— Здорово, — усмехнулась Галина, — а я-то хвасталась своей догадливостью, мол, поняла, почему Артемьев вышел на лестничную клетку.

— Ну и правильно делали. Он бы к незнакомцу не стал выходить. Это тоже важный факт. Теперь нужно установить, кто именно ему звонил и почему решили так внезапно убрать его.

— Всеволод Борисович взял дело под личный контроль, — уточнила Галина.

— Вы же знаете, что всеми убийствами занимается прокуратура. Он позвонил в городскую прокуратуру и потребовал данные по этому делу.

— Пусть и дальше держит нас в курсе дела, — попросил Дронго. — Вы можете сообщить мне что-нибудь о другом объекте нашего внимания?

— Не очень много, — призналась она. — Руководитель службы безопасности полковник Кочиевский восемнадцать лет работал в военной разведке. В девяносто втором вышел на пенсию. В девяносто шестом стал руководителем службы безопасности. Женат. Двое детей. Есть внук. Вот, собственно, и все.

— Интересно, — пробормотал Дронго, — значит, он работал в ГРУ?

— Да, в аппарате ГРУ. Но нам не удалось установить за такое короткое время, мог ли он общаться с Труфиловым, — пояснила Галина, глядя ему в глаза.

— Я вам ничего не говорил про Труфилова, — нахмурился Дронго.

— Верно. Но все сотрудники его группы знают, что для Романенко главное — это найти Дмитрия Труфилова до того, как берлинский суд вынесет решение по делу Чиряева. Он главный свидетель обвинения. Без него все наши доказательства будут неубедительны. И тогда развалится все дело.

— Вы знаете гораздо больше, чем я предполагал, — пробормотал Дронго, — хотя это действительно был секрет Полишинеля. Значит, вы считаете, что Кочиевский и Труфилов никогда не встречались друг с другом?

— Этого мы не сумели узнать, — смутилась Галина. — У меня было слишком мало времени. Если вы дадите мне хотя бы два дня, я постараюсь все выяснить.

— Каким образом? Проникните в архивы ГРУ? Они умеют хранить свои секреты. В отличие от разгромленного КГБ, в архивы которого лезли все, кому не лень, и где сменился добрый десяток начальников, военная разведка так просто свои секреты не открывала. Непросто узнать, встречались ли Кочиевский с Труфиловым, а если и встречались, то при каких обстоятельствах.

— Я попробую, — упрямо сказала женщина, глядя ему в глаза.

— Пробуйте, — улыбнулся Дронго, — сегодня шестое число. Я жду вас через два дня. Восьмого апреля в двенадцать. Сорок восемь часов вам хватит?

— Можно мне закурить? — вдруг спросила Галина, оглядываясь в поисках пепельницы.

— Можно, — кивнул он, — сейчас принесу пепельницу. Она, кажется, на кухне.

Вернулся он с пустой коробкой спичек.

— Не нашел пепельницу, — усмехнулся Дронго. — Так вам действительно хватит двух дней?

— Постараюсь успеть, — ответила Галина, — хотя… — она чуть запнулась, — может, вы дадите мне еще один день? — вдруг спросила она улыбаясь.

— Идет, — согласился он, — тогда встретимся девятого в двенадцать.

Честно говоря, я могу не вернуться восьмого, и мне будет перед вами неудобно.

Пусть будет девятое, мне так даже удобнее.

— Не вернуться? — не поняла женщина.

— Меня не будет два дня в городе, — пояснил Дронго, — я прилечу только восьмого числа вечером.

— У вас важные дела? — спросила она.

— Не очень, — улыбнулся Дронго, — скорее личные.

Она удивленно взглянула на него. Стряхнула пепел в коробок.

— Вся Москва знает, что вы женоненавистник и холостяк, — с явным вызовом сказала Галина. — Или вы решили изменить свои принципы?

— Решил, — подтвердил Дронго, все еще улыбаясь, — по-моему, я тоже имею право на личную жизнь. Тем более что вы сами просите у меня три дня.

— Вы, наверное, шутите?

— Нет. Все объясняется довольно просто. У меня завтра день рождения. Я улечу из Москвы в свой родной город, чтобы встретить его с родителями. И если все будет нормально, ночью перелечу в другой город, чтобы встретиться на следующий день еще с одним человеком. А восьмого вечером я вернусь в Москву.

— Этот человек женщина? — спросила Галина, потушив сигарету. Он обратил внимание, что вместо вчерашней обуви на ней были довольно дорогие итальянские сапожки. Дронго едва заметно улыбнулся.

— Надеюсь, вы не ревнуете?

— Ревную, — неожиданно произнесла Галина, вставая. — О вас так много говорят. Достаточно раз побеседовать с вами, чтобы подпасть под ваше обаяние.

Честно говоря, не думала, что со мной может такое произойти. Но мне нравится в вас многое — как вы держитесь, как разговариваете со мной, как ведете себя под пулями. Вы как-то серьезны и бесшабашны одновременно. Это редкое качество.

Она повернулась и пошла к двери. Потом остановилась.

— У вас будут еще какие-нибудь задания? — спросила бесстрастным голосом.

— Будьте осторожны, — мягко попросил Дронго.

— Хорошо, — сказала она, кивая ему на прощание и снимая с вешалки свой тяжелый кожаный плащ, — но вы так и не ответили на мой вопрос.

— Какой? — Он помнил ее вопрос, но почему-то медлил с ответом.

— Вы летите на встречу с женщиной? — Очевидно, профессия выработала в ней умение задавать прямые вопросы, И получать прямые ответы.

— Да, — ответил Дронго. — Да, на встречу с любимой женщиной.

Она хотела что-то сказать еще, но передумала. Только тихо произнесла:

— Я бы хотела на нее посмотреть, если, конечно, вы говорите серьезно.

— В таких вопросах я не люблю врать, — уже менее уверенно добавил он.

— Спасибо, — грустно улыбнулась она, выходя на лестничную площадку, — я думаю, что она красивая…

Дверь мягко закрылась за Галиной. Он постоял минуту у двери, затем пошел к телефону, который в этот момент снова зазвонил. Это был Захар Лукин.

— Я все узнал, — сообщил он, — квартиру она купила несколько месяцев назад. И телефон тогда перевела на свое имя. Очевидно, ей помогли с покупкой, она заплатила за свою трехкомнатную квартиру девяносто тысяч долларов. Я сумел подключиться к компьютерной сети фирмы по торговле недвижимостью, которая занималась сделками с квартирой Жучковой. У нее все чисто, но деньги поступали частично из агентства Артемьева. Видимо, она у него на содержании.

— Понятно, — пробормотал Дронго, — необходимо сегодня же навестить эту Алевтину Жучкову. Когда ты можешь за мной заехать?

— Когда скажете, — бодро отрапортовал молодой человек.

— Тогда давай прямо сейчас. У подобных дамочек еще раннее утро, они пока еще нежатся в постели.

Одеваясь, он взглянул на себя в зеркало. Выпуклый большой лоб, темные глаза, упрямые тонкие губы. «Что они во мне находят?» — с некоторым недоумением подумал Дронго. Может, действительно самое сексуальное у мужчины — это голова, как говорила одна его знакомая. Просто их привлекают его аналитические фокусы.

Хотя, судя по Алевтине Жучковой и ей подобным, женщин весьма прельщает и содержимое кошелька выбранного ими мужчины. И это куда существеннее и его внешности, и всех вместе взятых внутренних качеств.

Надев плащ, он вышел из квартиры. Часы показывали уже половину первого.

Еще через несколько минут он сел в автомобиль Захара, чтобы навестить бывшую пассию убитого Артемьева.

 

НАЧАЛО

 

Амстердам. 13 апреля

Я не стал выходить из машины. Следил, как из «Фольксвагена», затормозившего следом за моим автомобилем, движется в мою сторону Широкомордый.

Мертвец сидит за рулем, похоже, полностью безучастный. Может, он действительно мертвец и его оживили как зомби, чтобы он принял участие в погоне за мной? Вот какая чушь лезет в голову. Я усмехаюсь, глядя на подходящего Широкомордого.

— Что у вас произошло? — в лоб спрашивает этот тип. Он не здоровается, не спрашивает, знакомы ли мы. Все эти ненужные формальности кажутся ему излишними. Ему важно знать лишь одно — что случилось?

— Я думал, это вы мне расскажете, — ответил я, также не здороваясь. Он обошел мой автомобиль спереди, жестом показал, чтобы я открыл ему переднюю дверь. — плюхнулся рядом на сиденье. В салоне сразу запахло его дешевым одеколоном. В сочетании с запахом его грузного тела это просто невыносимо. Я невольно закашлялся.

— Что у вас случилось в Хайзене? — спросил снова Широкомордый.

— А вы разве не видели?

Мне все еще не хотелось верить, что рядом с нами присутствует еще и некто третий. Во всяком случае, на дороге его нет, это очевидно. Наши два автомобиля одиноко стоят в сером тумане, опустившемся на автобан. В такую погоду трудно следить за автомобилем.

— Мы видели, как вы пригнулись, потом нагнулись. Мы поняли, что там что-то произошло. Я даже подумал, что вы собираетесь драться. Он не захотел с вами разговаривать?

— Боюсь, что он уже ни с кем не будет разговаривать, — пробормотал я, глядя перед собой. Мне не хотелось даже смотреть на Широкомордого.

— Почему?

— Его убили.

Широкомордый дернулся. Нет, он не испугался. Для него человеческая жизнь, кроме его собственной, ничего не стоит. Он удивился:

— Вы его убили?

— У меня нет оружия, и я не убийца. Его застрелили у меня на глазах.

— Вы видели его убийцу? — Я просто чувствую, как шевелятся мозги у этого типа, словно тяжелые камни перекатываются по невспаханному полю.

— Нет. Стреляли из соседнего дома. Мне кажется, убийца знал о нашей встрече. Когда я приехал на место, он не успел выстрелить. А когда я выходил, Кребберс неосторожно подставился. И тогда его застрелили.

— Почему вы не вошли в дом?

— Он упал на пол и непроизвольно захлопнул дверь. А вы хотели бы, чтобы я взломал дверь и привлек всех соседей к убитому Кребберсу? Учитывая, что все знали о его прошлом, а мое прошлое тоже нетрудно установить, мне могли присудить пожизненное заключение за убийство бывшего агента советской разведки.

Кстати, заодно со мной могли арестовать и вас обоих. Вас прельщает такая перспектива? — спросил я у Широкомордого ледяным голосом, глядя прямо в его глаза, почти лишенные ресниц.

Он долго соображал. Затем изрек:

— Так вы думаете, это случайность? Стреляли в вас, а попали в него?..

— Я стоял почти на пороге дома. В тот момент, когда я повернулся и шел к машине, убийца дважды выстрелил. Буквально за секунду он успел сделать два выстрела. Два точных выстрела — в сердце и в легкое. Кребберс умер через несколько секунд. Вы думаете, что убийца случайно попал два раза в Кребберса? Я стоял у его дома секунд двадцать. За это время нормальный стрелок мог сделать из меня ситечко. Похоже, у него был однозначный приказ — убрать Кребберса и не трогать меня. Значит, я им зачем-то нужен, — сказал я, по-прежнему отвернувшись от Широкомордого. Помолчав, добавил:

— Как, кстати, и вам тоже.

Мой собеседник снова умолк. Но, так и не придумав ответа, кивнул мне головой и вышел из автомобиля. Уже хлопнув дверцей, он наклонился ко мне и решился на вопрос:

— И что думаете делать?

— Уеду сегодня вечером в Антверпен, — сказал я. Потом, словно бы передумал на ходу, уточнил:

— Нет, завтра утром. Да, я уеду в Антверпен завтра утром. Но, по-моему, вы не должны меня об этом спрашивать. И вообще, насколько я понял, нам не стоит общаться впрямую.

Вскинув голову, он пошагал к своему автомобилю. Через несколько секунд дверца «Фольксвагена» хлопнула, машина сорвалась с места и исчезла в тумане.

Глядя вдаль, я думал, что моя будущая жизнь столь же непредсказуема, как этот туман. Сколько мне осталось жить? Три месяца, четыре, пять? Может быть, лучше всего сейчас закрыть глаза и направить машину к обрыву, за которым — пустота забвения? И я не буду мучиться, кричать от боли, сходить с ума от страха. Но что тогда будет с мамой, с Илзе? Как они выживут, кто позаботится о них? Каждый день моего пребывания в этом «путешествии» дает лишние деньги для моей семьи.

Значит, я обязан держаться до последнего. До тех пор, пока убийца, третий из компании, не получит приказ убрать меня. Или такой приказ получат мои знакомые — Широкомордый и его напарник. Значит, я могу ждать выстрела с любой стороны.

«Идеальная мишень» для любого из них. Остановка за приказом. Но до этого часа мои близкие будут получать деньги. Такая договоренность была у нас с Кочиевским.

Я останавливаю машину у телефона и выхожу, чтобы позвонить. Своим мобильником я принципиально не пользуюсь. А подслушать все телефоны на бельгийских дорогах не сможет даже Интерпол. Я набираю наш московский номер.

Трубку сразу берет мама. Я узнаю ее голос.

— Здравствуй, мама, — радостно говорю я, сдерживая кашель, — как у вас дела?

— Все хорошо. У нас все в порядке. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Где Илзе?

— Уже ушла в школу. Она все время о тебе спрашивает.

— Скажи, что я ее люблю. Очень люблю. До свидания.

— Ты еще позвонишь? — спрашивает меня мать.

— Конечно. — Я кладу трубку и возвращаюсь к машине.

И долго кашляю перед тем, как сесть за руль. Тогда, в Москве, полковник Кочиевский принял меня в своем огромном кабинете. Я был выше его на целую голову, но сразу почувствовал его внутреннюю силу. Даже превосходство. Есть такие люди, чья энергетика сразу чувствуется. Он пригласил меня сесть за стол.

Затем сел напротив меня, поднял темную кожаную папку, открыл ее и начал ровным голосом читать:

— Эдгар Вейдеманис, бывший подполковник бывшего ПГУ КГБ СССР. Родился в сорок девятом году в сибирском селе Старые Галки. Учился… Женился…

Развелся… Родители… Дочь… Мне читать про ваши служебные операции, — спросил он, — или вы мне поверите, что я получил ваше полное досье?

У этого типа было действительно почти полное досье на меня. Мне говорили, что в КГБ после девяносто первого года многие ценные документы оказывались в руках мафии или зарубежных спецслужб, но я не думал, что утечка столь впечатляюща.

— Не нужно, — прервал я полковника, — вы достаточно меня удивили своим знанием. Зачем вы меня вызвали, полковник?

— Мне кажется, это вы настаивали на встрече, — напомнил Кочиевский. — Вы ведь сейчас остались без работы. И сдается, не так давно даже продали свой автомобиль?

Он знал обо мне все. И даже больше, чем я мог себе представить. Я смотрел на него и молчал. В таких случаях лучше молчать, чтобы не совершить ошибку.

— Мне сдается, — повторил полковник, — вы точно знали, на что идете.

Кажется, вы обо всем договорились с Кузьминым.

— Не обо всем. Он советовал мне обратиться к вам.

— Но вы ведь не отказывались применить свои прошлые знания на пользу некоторых людей. За крупный гонорар, разумеется.

— Не отказывался. — Он знал, что ситуация загнала меня в угол. Он знал, что я не могу отказаться ни от чего, и этим пользовался. Но я все еще не догадывался, что именно они мне готовят.

— Нам нужен именно такой человек, как вы, — повторил полковник, — вы тот самый идеальный случай, который мы давно искали.

Интересно, почему я идеальный случай? Если учесть, что я хорошо стреляю, то это не редкость. Подобных стрелков в Москве сотни. Можно даже отыскать чемпионов по стрельбе. Если он намекает на мое прошлое, то тоже непонятно. Отставных Офицеров КГБ, МВД и армии сейчас по всей стране даже не десятки, а сотни тысяч. Среди них есть люди, имеющие боевой опыт. Есть тысячи офицеров, прошедших не только уже полузабытый Афганистан, но и Приднестровье, Карабах, Чечню, Абхазию. Но полковник сказал, что именно я «идеальный случай», который они давно искали. И это меня заинтриговало.

— Чем и кому я могу быть полезен?

— Сначала я должен быть уверен, что вы согласитесь. Скажите, на какой гонорар вы рассчитывали, придя ко мне?

— Не знаю, — я действительно этого не знал, — думаю, что тысяч десять или пятнадцать, — тогда для меня это были огромные деньги.

Он нехорошо усмехнулся. Щеточка усов у него под носом при этом хищно изогнулась, и он стал похож на злобного тролля.

— И на сколько «операций» вы рассчитывали? Уже в этот момент я обязан был догадаться, что он знает все. И понять, почему я «идеальный объект». Но я был слишком занят своими мыслями. И своей болезнью. В таком состоянии трудно требовать от человека особой проницательности.

— Вы хотели сказать: на сколько меня хватит? — пробормотал я, совершая ошибку. И в этот момент он вдруг сказал:

— А если действительно не хватит?

— Что вы хотите сказать? — спросил я и закашлялся. Проклятая болезнь дала о себе знать. Именно в эту секунду. Он с интересом следил за мной. Да, да, именно с интересом. Не с жалостью, не с любопытством. В его глазах был неподдельный интерес. Так смотрят на вертящуюся юлу, считая обороты и ожидая, когда наконец она свалится.

— Вы больны, Вейдеманис, — безжалостно произнес Кочиевский, — вы серьезно больны, подполковник.

Отпираться не имело смысла. Я подумал, что он откажется со мной работать. В конце концов, если он сумел достать мое досье, то узнать о моей болезни легче легкого. Мои посещения онкологического центра не великий секрет.

Да и мой кашель говорит о многом.

— Я болен, но это не имеет значения, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я могу выполнить любое ваше задание.

— Не сомневаюсь. — Если бы он в этот момент улыбнулся, я бы встал и вышел из кабинета. Но он смотрел на меня очень серьезно. И вновь повторил:

— Не нужно скрывать очевидного, Вейдеманис. Вы больны. — Я сделал резкое движение, чтобы встать, и именно в этот момент услышал:

— Но поэтому я и захотел с вами встретиться. У меня есть к вам весьма перспективное предложение.

Я остался как пригвожденный сидеть на своем стуле. Вспоминая потом наш разговор, я понял, что мою волю подточили не столько его слова, сколько самочувствие и моя неустроенная жизнь.

— Нам нужны именно вы, — продолжал тем временем Кочиевский, глядя мне в глаза, — вы и только вы, Эдгар Вейдеманис.

— Что же вы от меня хотите? — Если этот тип, думал я, знает о моей болезни, то почему так настойчиво стремится меня заполучить? Или он думает, что обреченный на смерть киллер будет более ловким убийцей, чем его здоровый «коллега»? Или же он поручит мне дело, на которое и годится только смертник. В таком случае я попрошу у него гораздо большую сумму. За мою жизнь он заплатит большие деньги. Даже если мне осталось жить на этом свете всего несколько месяцев. Полковник терпеливо ждет, пока я откашляюсь.

— Не скрою, нам нужен специалист, профессионал, который мог бы обеспечить нормальное развитие операции, и вместе с тем мы должны иметь гарантию нашей безопасности. Чтобы подобная операция никогда и нигде не могла быть разглашена. Ваша болезнь — лучшая гарантия нашей безопасности. Даже если вам удастся уйти от наших людей, вы не… одним словом, вы не дождетесь суда.

Уже во время следствия, которое могут провести по вашим свидетельствам, ваше здоровье не позволит вам участвовать в процессе. Мы говорили с вашим лечащим врачом. У вас нет шансов, — безжалостно закончил полковник.

Я сидел и слушал, будто речь шла о постороннем человеке. А что еще можно делать в такой ситуации? Только сидеть и слушать.

— Мы хотим с вами работать, — продолжал Кочиевский. — Вы уже знаете, что я бывший полковник военной разведки и умею просчитывать некоторые варианты.

Если вы согласитесь на операцию, которую мы вам предложим, ваша семья получит деньги. Большие деньги. И за каждый день операции, которую вы будете проводить, ваша семья будет получать дополнительные суммы. Все зависит от того, насколько долго вы продержитесь и как далеко сможете продвинуться.

— Сколько денег я получу? — это единственное, что меня интересовало.

— Если согласитесь с нами сотрудничать, то сразу пятьдесят тысяч долларов, — сказал он, глядя мне в глаза. Я дрогнул. Мне показалось, что я ослышался. Такая сумма — пятьдесят тысяч долларов!

— За каждый день операции будете получать еще по тысяче долларов, — продолжал он как змей-искуситель, наблюдая за моей реакцией. — Если все пройдет нормально и операция будет завершена так, как мы планируем, то вы получите еще пятьдесят тысяч по завершении, — добил он меня окончательно.

Пятьдесят тысяч долларов сразу! Да за такие деньги я сделаю для него все, что он прикажет. Я отдам свою кровь до последней капли, разрешу разрезать меня на куски, использовать как донора, как живой материал для опытов. Он, видимо, почувствовал мое состояние — на его лице появилась удовлетворенная улыбка. Он понял, что я принимаю все его условия.

— А теперь я расскажу вам о ходе операции, — сказал Кочиевский как о деле решенном.

И действительно, я сдался ему с потрохами, готовый выполнить все. Все, даже не задумываясь о своих принципах. Правильно говорят, что у голодных нет принципов.

Я все время думаю об этом. Вот уже сколько дней. Почему я так легко сдался? Мог ли я отказаться от денег и остаться честным и порядочным человеком?

Но тогда бы я, кичась своей неподкупностью, обрек на нищету собственную мать и дочь. Порядочно ли оставаться честным за счет своих близких, которым некому помочь в этой жизни? И не является ли грех гордыни самым тяжким из грехов?

С другой стороны, может, это и есть искушение дьявола. Ведь так легко оправдать собственную слабость заботой о близких. И где та золотая середина, найдя которую можно жить в полном ладу со своей совестью и не обделять людей, зависящих от тебя? Я не знаю ответов на эти вопросы. Я вообще, кажется, ничего теперь не понимаю в жизни. Дожив почти до пятидесяти лет, я все еще не могу для себя решить подобные дилеммы. Что более нравственно: умереть честным человеком и оставить голодными своих беспомощных родных или пойти на сделку с подонками, понимая, что обеспечиваешь нормальную жизнь своим близким? Какой выбор сделали бы вы? Были герои, отрекавшиеся от себя и своих семей, были титаны, возносившиеся к богам силой своего духа и мужества. Но я не титан и не герой. Я всего лишь конформист, заурядный приспособленец.

Когда нужно было делать карьеру, я вступил в комсомол. Когда нужно было выбирать место работы, я пошел в КГБ. Даже когда нужно было жениться, я выбрал Вилму, хотя уже тогда понимал, что легкой семейной жизни у меня не будет. Я всегда шел по пути наименьшего сопротивления, плыл по течению. И в конце своей жизни снова получил право выбора — нелегкого выбора. Улыбчивые взяточники, наживающиеся на человеческом горе, милые расхитители, торгующие своей Родиной, добродушные подлецы, устраивающие свою карьеру на костях друзей, очаровательные мерзавцы, готовые пролить чужую кровь ради собственного благополучия, респектабельные негодяи, готовые отречься от своего Бога, родины, любимых, от собственных идеалов ради достижения своих целей, я всех вас понимал в этот момент. Всех, без исключения. Понимал ваши трудности, хотя и презирал вас.

Отныне и до самого своего последнего вздоха я так же буду презирать и самого себя. Согласившись на сделку с дьяволом, коим предстал передо мной полковник Кочиевский, я присоединился ко всем вам, мерзавцы и подлецы. И теперь уж никакие оправдания не смогут изменить этого факта. Жить с ощущением собственной подлости, возможно, самое худшее из наказаний, когда-либо придуманных для человека.

— Итак, — еще раз повторил Кочиевский, уверенный в моем согласии и преданности, — я изложу детали нашего плана.

Я впервые за время нашего разговора облегченно вздохнул. Мне теперь было все равно, что он скажет. Я гарантировал своей девочке хотя бы безбедное будущее.

 

ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО НАЧАЛА

 

Москва. 6 апреля

— Может, ее нет дома? — пробормотал Лукин, когда они подъехали по нужному им адресу. — Все-таки уже второй час дня.

— Она дома, — уверенно ответил Дронго, — вот увидишь.

Он достал свой мобильный телефон и, узнав у Захара номер, набрал квартиру Жучковой. Трубку взяли тут же.

— Извините, пожалуйста, я говорю по просьбе Филиппа Григорьевича. Он извинялся, что вчера не смог приехать, и просил передать вам небольшую посылочку от него. Как войти к вам в дом?

— У нас шифр, — обрадовалась Алевтина, — наберите сначала буквы Н и С, а потом цифры: один, пять, девять, и дверь откроется.

От радости, что Артемьев прислал ей подарок, она забыла о всякой осторожности. Дронго верно рассчитал реакцию девицы. Она рассудила, что никто из посторонних не мог знать о ее вчерашнем разговоре с Артемьевым. Поэтому и посылку вполне мог прислать Филипп Григорьевич. Итак, Дронго рассчитывал узнать у Алевтины о возможных связях Артемьева с Кочиевским. Похоже, план удавался, но это было и достаточно рискованно, ведь в квартире Жучковой в любую секунду могли появиться сотрудники прокуратуры, которые так или иначе выйдут на любовницу убитого директора частного агентства.

Дронго попросил Лукина остаться на улице, чтобы в случае появления людей из прокуратуры тот дал знать по мобильному телефону. Поднявшись на третий этаж, позвонил в дверь. Через несколько секунд за дверью послышались торопливые шаги. Даже не заглянув в «глазок», она открыла — так не терпелось девушке получить подарок от своего дружка. И почти сразу кто-то вошел в квартиру, оттолкнул ее в коридор и закрыл дверь.

Она испугалась, очень испугалась. Хотела закричать, позвать на помощь, но не решилась и на это. Высокий, довольно плотный мужчина обернулся к ней, и она тихо спросила:

— Что вам нужно?

Дронго был удивлен не меньше ее. В таких случаях женщины начинают кричать, метаться, звать на помощь. Алевтина была явно испугана, но вела себя не совсем обычно.

— Вы смелая женщина, — начал Дронго. — Другая бы в вашем положении либо орала, либо потеряла сознание от ужаса.

— Я не теряю сознания при виде незнакомых мужчин, — нагловато ответила хозяйка, — так что вам нужно?

— Мне нужно с вами поговорить.

— Так бы сразу и сказали. Надеюсь, вы не грабитель?

— А разве я похож на грабителя?

— Нет, — криво усмехнулась она, — поэтому я и не закричала. Когда вы вошли и оттолкнули меня в коридор, я почувствовала запах вашего парфюма. Это «Фаренгейт», верно?

— Да, — удивился Дронго, — у вас тонкое обоняние.

— Ничего потрясающего. У меня был друг, испанец, который любил этот запах. Поэтому я сразу узнаю его. Это ведь очень дорогой парфюм. Я сразу поняла, что вы не грабитель. Да и по одежде видно, на домушника вы никак не похожи.

— Вы меня просто потрясли, — засмеялся Дронго, — никогда не думал, что мой одеколон может успокоить женщину.

— Будь это «Шипр»… — Она туже перевязала свой розовый банный халат и тряхнула распущенными по плечам каштановыми волосами. Полные чувственные губы были ярко накрашены, карие глаза в обрамлении длинных ресниц смотрели вызывающе. — Проходите в комнату, — пригласила хозяйка.

Дронго снял плащ, повесил его на вешалку, после чего прошел в гостиную.

Алевтина показала ему на глубокое кресло, сама села напротив, закинув ногу на ногу. Из-под коротенького халата вызывающе виднелись ее красивые ноги.

— Так что вам, собственно, нужно? — повторила она, почувствовав себя хозяйкой положения.

— Вы недавно сюда переехали? — задал он свой первый вопрос.

— Это допрос? — спросила она, усмехаясь.

— Нет. Это даже не вопрос. Скорее утверждение. Вы переехали сюда достаточно недавно. И с деньгами вам помог Филипп Григорьевич. Так?

— Так, — улыбнулась она, — ну и что? Кому какое дело, кто мне помогал?

Это ведь мое личное дело. Вы только это хотели узнать? — Не только. — Его, кажется, нервировали ее обнаженные ноги. У Артемьева был хороший вкус. Он прикупил лучший образец породистой самки — точеные лодыжки, молодое, упругое тело, высокая грудь, приятное лицо. С одним лишь недостатком — у нее был вызывающе похотливый взгляд и нагловатый смех. Это отталкивало от нее.

— Вам еще что-нибудь от меня нужно? — спросила Алевтина.

— Да. Вы по паспорту Алевтина, а как вас называют подруги? — вдруг спросил он.

— Аля, — изумленно ответила она.

— Валютная проститутка, — ударил он наотмашь и посмотрел ей прямо в глаза. И она дрогнула.

— Ах ты, «мусор», — скривила губы, — мент поганый. Как я сразу тебя не раскусила.

— Думаешь, я твой участковый? — усмехнулся Дронго.

— Нет, — она оглядела его с головы до ног. Она знала приблизительную стоимость его ботинок. Заметила блеснувшую пряжку на ремне. Нет, такой тип не мог быть обычным офицером милиции. Даже старшим офицером. Он для этого слишком элегантен.

— Ты из ФСБ? — спросила она и, не дожидаясь ответа, покачала головой.

Нет, этот не был похож на сыскаря, даже из контрразведки. — Может, ты адвокат? — догадалась наконец она.

— Не голова, а компьютер, — хмыкнул Дронго. — Давно с Артемьевым дружишь?

— А ты кто такой, чтобы я тебе отвечала?

— Его друг. Близкий знакомый. И давай без хамства. У меня всего несколько вопросов. Получу ответ и уйду.

— Вот еще. Ничего я тебе не скажу, — разозлилась Алевтина, поднимаясь из кресла. — Убирайся-ка отсюда! Сейчас позвоню Филиппу Григорьевичу, он мигом пришлет своих ребят. Они тебя быстро из кресла вытряхнут.

Жучкова схватила лежавший на столе мобильный телефон и начала быстро набирать номер, опасаясь, что незваный гость сейчас отнимет у нее телефон.

— Не звони, — спокойно сказал Дронго, — и отключи телефон. Иначе через несколько минут здесь будут сотрудники прокуратуры и милиции.

— Это почему? — не поняла Алевтина.

— Он убит, — спокойно пояснил Дронго. — Его убили вчера вечером.

У нее дернулась рука. Она посмотрела на телефон — номер уже был набран, осталось послать подтверждающий сигнал. Алевтина машинально подняла палец и аннулировала набор. На ее лице появилось растерянное выражение.

— Как это… убит?

— Его убили вчера вечером, — повторил Дронго, — можешь позвонить в агентство, и тебе подтвердят, что я сказал правду.

Она задумчиво смотрела на него. Но звонить не стала.

— Значит, его убили, — медленно проговорила Алевтина. Она даже не притворялась — ни намека на огорчение. Она была скорее удивлена. — Кто ты такой? — спросила она через несколько секунд. — Я такого знакомого у Филиппа Григорьевича не знаю.

— Сколько он тебе платил?

— Иди ты…

— Я тебя спрашиваю.

— У нас любовь была, — с вызовом сказала она, — я ему нравилась.

— А он тебе? И жениться обещал, — поддел Дронго.

Она хищно улыбнулась. Потом взяла телефон и набрала номер. Взглянула на спокойно сидевшего в кресле Дронго и громко спросила:

— Сергунчик, это я. Ты не знаешь, что там у Филиппа Григорьевича случилось?

— Убили его, Аля, — прозвучало с того конца провода, — вчера вечером убили. И не звони мне больше. — Телефон дал отбой.

Женщина взглянула на сидевшего в кресле Дронго, положила телефон на стол.

— Нет, — сказала она, — жениться на мне он не обещал. Квартиру купить обещал и купил. А жениться не обещал. На кой х… мне такой муж нужен. — Теперь, после его смерти, она могла говорить все, что думала об этом борове.

Каждый раз, когда он залезал на нее, она с отвращением вдыхала вонь из его рта.

— Ты просто бесподобная дрянь, — усмехнулся Дронго, — циничная и бессовестная.

— Ага. А ты ангел божий, — с издевкой сказала Алевтина. — Пришел сюда меня наставлять на путь истинный. Ты такая же дрянь, как и я. Хочешь докажу?

Она вдруг резко распахнула на себе халат, а под халатом — ничего. Жест эффектный, громкий, как пощечина. Но Дронго даже не отвернулся. У нее действительно было очень красивое тело. Он только сейчас понял, насколько она молода, не больше двадцати трех — двадцати четырех лет.

— Вот видишь, — с удовольствием сказала Аля, — нравится? А ты меня еще совестишь. Никакой ты не ангел.

— Нравится, — спокойно подтвердил он, — только ты лучше закройся, а то простудишься.

— Боишься? — Она знала, что ее тело производит впечатление, и умело пользовалась этим.

— И боюсь тоже, — честно признался Дронго, — я нормальный мужчина, поэтому и боюсь. Красивое у тебя тело.

Она улыбнулась, снова облизывая языком губы. Незнакомец был в ее вкусе — спокойный, не мельтешит, не дергается. Такие типы бывают изощренными любовниками. Но иногда и садистами. Хотя ей нравилось, когда ее немного мучили в постели. Мужчина имеет право проявить свою силу. От Артемьева подобных фантазий не дождешься. Он был скучен, предпочитая всем формам секса — оральный.

Иногда он собирался с силами и пытался сотворить нечто, но каждый раз это были лишь жалкие потуги на мужскую состоятельность. Сказывался и возраст. Она еще раз улыбнулась Дронго.

— Красивое, — повторила она с вызовом.

— Конечно, — невозмутимо поддержал он. — Я вот смотрю и пытаюсь определить, сколько стоит. Наверно, по две сотни за ночь брала? Или больше?

— Ну ты и сволочь. — Она вскочила, запахнула халат и заорала:

— Убирайся!

— Не кричи, — поморщился Дронго, — сначала ты ответишь на несколько моих вопросов. Это в твоих интересах.

— Почему я должна тебе верить?

— Во-первых, сегодня вечером у тебя будут гости, и тебе еще предстоит подготовиться к их приему. Они ведь наверняка приедут с ордером на обыск, и тебе нужно вывезти все ценные вещи.

— Нет у меня ценных вещей, — торопливо сказала Аля.

— Есть. И наверняка не только твои, но и его, может даже, он держал у тебя немного своих денег, — уверенно сказал Дронго.

— Не держал, огрызнулась она, плюхаясь в кресло.

— И во-вторых, — невозмутимо продолжал Дронго, — к тебе могут прийти его убийцы. А они с тобой разговаривать долго не станут. И телом твоим красивым любоваться тоже не будут. Они тебя удавят или зарежут, смотря что им больше понравится. И твое красивое тело отправят в городской морг…

— Хватит! — взвизгнула она. — Развел тут философию. Чего ты хочешь?

Скажи, наконец, зачем пришел? Пугать меня явился? Только ты учти, что я пуганая. И не таких видала.

— Никто тебя не пугает, — возразил Дронго. — Я не хочу даже мешать твоим сборам… Так вот, ты не слышала фамилию Кочиевский? Может, в разговоре с тобой Филипп Григорьевич упоминал ее? Или же вы встречались с этим человеком?

— Нет, не слышала. И ни с кем мы не встречались. Он вообще не любил показывать меня своим Друзьям, ревновал сильно. Ему все казалось, что я могу изменять с его друзьями. Опасался, что они меня перекупят.

— И ты не изменяла? — иронично спросил Дронго.

— Не твое собачье дело, — сузила она глаза. — Еще вопросы есть?

— Есть. Он единственный владелец агентства или у него были компаньоны?

— Был один. Толстый такой, вальяжный. Я его несколько раз видела. Он с охраной приезжал. Джип за ним следовал постоянно.

— Как звали, не помнишь?

— Нет, не помню. Отчество у него было такое смешное — Иннокентьевич. А как звали, не помню. И фамилию не помню. Филипп Григорьевич фамилии не говорил.

А я не спрашивала. Зачем мне его секреты? Но он все же не был компаньоном. Нет, не компаньоном. Они не на равных говорили. Скорее тот себя как владелец вел, как хозяин. Я таких сразу чую. Знаешь, приходишь в компанию и видишь — пять мужиков сидит. И все чин чинарем. Только один ведет себя как хозяин, баб себе лучших выбирает, первый нас уводит в свою комнату. Значит, он здесь главный.

Может, и не платит, а за него его «шестерка» платит. Но он все равно главный. Я так поняла, что Артемьев меня содержал, а этот тип — его агентство. У нас в жизни все так устроено. Все кого-то содержат. Только я телом торгую, а они своей совестью. И еще неизвестно, кто честнее из нас.

— Ты, Аля, философ, — добродушно заметил Дронго, — давай теперь последний вопрос. Вспомни, ты слышала когда-нибудь такую фамилию — Труфилов?

— Трефилов? — переспросила она.

— Труфилов, — повторил он, — может, случайно когда-то слышала.

— Нет, — наморщила она лоб, — нет, никогда не слышала.

— Ну ладно, — он поднялся наконец, — Спасибо тебе за все. Толковый ты человек, Аля. С тобой приятно было иметь дело.

— Может, останешься? — усмехнулась она. — Я теперь женщина свободная. С тобой и бесплатно поиграть могу. Ты ведь мужчина обеспеченный. Я по твоим ботинкам вижу, что не бедный.

— Спасибо, — поблагодарил он, — времени нет. Меня здесь видеть не должны. Я тебе телефон оставлю моего помощника. Зовут его Захар. Если тебе помощь моя понадобится, только позвони.

— Ты на меня не обижайся, — сказала она, когда он вышел в коридор, чтобы надеть плащ, — я иногда не в себе бываю. А тут такой мужик погиб. Я ведь на него очень рассчитывала. Он мне машину обещал купить.

— Ничего. Другой купит. Ты женщина молодая, красивая. — Он открыл входную дверь.

— Будь здоров, — кивнула на прощание Аля, — скажи хоть, как тебя зовут?

— Дронго, — ответил он, выходя на лестничную площадку.

— Кликуха такая? — усмехнулась она. — Никогда не слышала.

— Ну и хорошо, что не слышала, — засмеялся он, входя в лифт. — И не говори никому о нашем разговоре. Это в твоих интересах, Аля.

Он вошел в кабину. Створки захлопнулись. Она пожала плечами, закрыла дверь. Подумала немного. И подошла к телефону, набирая уже знакомый номер.

— Сергунчик, — сказала Аля, — я теперь женщина свободная. Ты мне машину срочно пришли. Нужно барахло к подружке перевезти. На всякий случай.